Перейти грань

Роберт Стоун

Аннотация

   Разочарованному в жизни Оуэну Брауну, бывшему солдату, а ныне торговому агенту, предоставляется случай кардинально изменить жизнь. Он соглашается принять участие в кругосветной одиночной гонке на яхте. Вначале полный энтузиазма, он вскоре понимает, что совершил ошибку.




Роберт Стоун
Перейти грань

   Автору хочется поблагодарить Американскую академию за предоставленную ему возможность – в виде стипендии Страусса Ливингза – прослушать курс гуманитарных наук и литературы, во время которого и был написан этот роман. Многие поддерживали меня словом и делом, когда я работал над ним, но прежде всего это относится к Брюсу Кирби и Питеру Дэвису.

   В основу одного из эпизодов этой книги полошены реальные события, имевшие место во время кругосветной гонки, проводившейся в середине 60-х годов. Однако роман не является их документальным отображением, а представляет собой плод художественного вымысла, посвященного сегодняшнему дню.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

   Такой теплой зимы не было уже целое столетие. Люди мрачно шутили насчет озонового слоя и парникового эффекта. Превратности погоды создавали ощущение безвременья, а год, лишенный одного из своих сезонов, казался ущербным. Все это вселяло смутное беспокойство.

   Когда в конце февраля совсем уже по-апрельски запахло весной, Браун решил перегнать судно в Аннаполис. На рассвете в последнюю среду февраля мост Верразано остался у него за кормой. Завидев впереди по курсу мыс Сэнди Хук, он заглушил вспомогательный двигатель и поднял грот-парус с кливером. День занимался сырой и пасмурный. Порывы слабого бриза лишь изредка чуть вспенивали рябь на поверхности Нижней бухты. Миновав маяк Скотланд, он развернул парусник и направил его к первому пункту маршрута, в двадцати милях восточнее мыса Мэй.

   Судно, которое вел Браун, представляло собой сорокапятифутовый шлюп самой крупной и последней модели, серийно выпускавшейся корпорацией «Алтан Марин». Он много писал о «сорокапятке», но ходить ему на ней не доводилось. Взяться за перегон его подтолкнула погода, да еще какое-то смутное ощущение вины.

   После полудня ветер набрал силу, но оставался все таким же теплым. Видимость составляла несколько миль. Дальше горизонт закрывала слабая дымка. Клочки тумана, которые приносил с собой бриз, не мешали обозревать берег. Погода навевала скуку, но была вполне сносной.

   По-зимнему ранние сумерки застали его врасплох. Он включил ходовые огни и, устроившись с биноклем на сходном трапе, долго всматривался в едва различимую линию слияния моря с небом. Других судов в поле зрения не было.

   Ограничившись в тот вечер банкой манстрона и крекерами, он прибрал в камбузе и присел послушать метеосводку. Прогноз был благоприятным. Локатор в радиусе тридцати миль фиксировал только суда, направляющиеся из гавани в пролив Амброуз. Но он все же решил провести первую ночь на палубе в рубке, где и пристроился на сиденье за штурвалом, предварительно включив радиолокационную систему предупреждения и обвязавшись штормовым леером. В арктическом костюме было слишком жарко. Он снял куртку и пристроил ее к люку у себя за спиной как подушку. За всю ночь бриз ни разу не изменил направления, а волнение было все таким же слабым. Он шел правым бортом к побережью до самого рассвета.

   Когда утро уже было в разгаре, небо очистилось и задул холодный норд-ост, временами достигавший двадцати узлов. Ход у парусника, благодаря подвесному рулю лопатообразной формы и глубокому плавниковому килю, был великолепный. Браун спустился вниз и перевел будильник на два часа вперед. Когда он проснулся, направление уже переменилось. Ему пришлось подняться и отдать риф на гроте.

   Через несколько часов Брауну стало казаться, что парусник, так резво бежавший всю ночь, теперь сбавил ход, хотя ветер оставался таким же свежим. Нос судна все сильнее зарывался в волны, которые были теперь заметно слабее, чем утром. И тут, спустившись в каюту, чтобы выпить кофе, он увидел воду, которая уже покрыла дорогой ковер на полу.

   – Дьявольщина! – вырвалось у него.

   Чуть позже причина стала ясна. Она была простой и тревожной. Осушительный насос, вместо того чтобы откачивать воду, гнал ее из-за борта в трюм. Включив автоматический режим, Браун занялся насосом, но сделать ничего не смог. Не причисляя себя к самым искушенным морякам, он, тем не менее, был уверен, что это не удалось бы и никому другому. Насос не имел ни перекрывных вентилей, ни забортной заглушки, чтобы остановить подачу воды. И никакое аварийное оборудование здесь не помогло бы.

   «Ни за понюшку табаку», – мелькнуло у него в голове. Стотысячная яхта во всем своем великолепии стала заложницей какой-то пластмассовой трубы.

   После некоторых экспериментов за штурвалом Брауну удалось найти курс, при котором он мог удерживать выходное отверстие насоса над водой. Но надежды на то, чтобы добраться до Аннаполиса, не было никакой. При таком плавании для этого потребовалось бы несколько дней, да и на благоприятную погоду рассчитывать не приходилось.

   Связавшись по радиотелефону с офисом, он нашел своего отраслевого управляющего Росса в его обычном заторможенном состоянии.

   – Наверное, опять в Южной Корее напортачили, – предположил Росс. – Придется исправлять.

   – Ты разве не рад, что мне удалось это обнаружить? – спросил он Росса и тут же подумал, что его слова звучат жалобно.

   – Безусловно, – заверил его Росс. – Хорошо, что именно так все вышло. Но ты же не будешь распространяться об этом?

   Ближайшее предприятие фирмы «Алтан Марин», где судно можно было поставить в док, находилось на побережье Нью-Джерси. Он вышел на палубу, убрал паруса и, запустив двигатель, взял курс на юго-запад.

   На пути к берегу Браун позвонил жене.

   – Ты уверен, что это не опасно? – спросила она.

   – Я слежу, – успокоил он жену, пообещав еще связаться с ней часов в девять.

   В бухту Стоун прибыл до наступления темноты. Сообщив местному дилеру о неисправности насоса, он принялся собирать свои пожитки. Когда со сборами было покончено, он закрыл судно на замок и отправился в мотель на шоссе 121. Переговорив из номера с брокером в Аннаполисе, он позвонил жене.

   – Я на берегу, – сообщил он ей. – Вот так.

   – Что они будут делать с этим? – спросила она.

   – Не знаю. Придется как-то выкручиваться.

   – Базз и Тедди будут огорчены, – заметила Энн. Ей было известно, что в Аннаполисе он собирался навестить двух своих однокашников.

   – Я все равно заскочу туда. Мне необходимо увидеться с ребятами.

   – Знаешь, что? – спросила она, когда он уже собирался положить трубку. По ее беззаботно-веселому, чуть фальшивому голосу он догадался, что она прикладывалась к бутылке. – Вчера курс упал на семьдесят пунктов.

   – Везде все валится, – заметил Браун, решив пока не беспокоиться на этот счет.

   В ту ночь, засыпая в мотеле, мимо которого с шумом проносились воскресные потоки транспорта, он все еще ощущал нарушенный ход нового судна. Так же, как нос его парусника в волны, он зарывался в какие-то сны, которые потом так и не смог вспомнить. Утром он взял такси до авиастанции ВМС в Лейкхурсте, откуда с оказией долетел до Патаксента.

   Базз Уорд встретил его у ангара.

   – Веселенькая у тебя жизнь.

   – Я не ходил под парусом целую вечность, – признался Браун. – Это, наверное, погода действует на меня.

   Погода и в самом деле стояла необычная. На кустах кизила в зимнем лесу набухали почки. Пока они ехали, Браун рассказал Уорду о паруснике.

   – Все стало разваливаться на ходу, – заключил он.

   – Да. – Баз сочувственно вздохнул. – Я понимаю тебя, дружище.

   Уорды жили в старом особняке на окраине Северна. Мэри Уорд, занимавшаяся благотворительной деятельностью в местном приходе, уехала в Виргинию на сбор активистов движения.

   Всю вторую половину дня Базз Уорд и Оуэн Браун прохаживались по училищу. Базз преподавал здесь английский и имел звание коммандера. С верхней палубы учебного корабля они смотрели, как группы гардемаринов отрабатывают упражнения на макетах различных боевых кораблей, сооруженных на реке. Брауну показалось, что третьим членом в каждой группе была женщина.

   – Детки «синих воротничков». – Базз махнул рукой. – Парни такие, что, как говорится, пороха не выдумают. Девицы же наоборот.

   – И на что это похоже?

   – На еще одну разновидность пытки, – усмехнулся Уорд. – Они или идут вперед, или умирают.

   – Как всегда.

   – Мы пытаемся таким образом встряхнуть их. Кроме того, у нас лучшие в стране чернокожие.

   Два из морских трофеев, выставленных в музее училища, были завоеваны Брауном в бытность гардемарином, и Базз не преминул провести его мимо них.

   – Sic transit gloria mundi[1], – бросил Браун, похлопав по стеклу стенда.

   – Аминь, – подхватил Базз.

   Ненастоящая весна и прогулка по коридорам училища наполнили сердце Брауна смутными надеждами. Они с Уордом молча прошагали мимо церкви, из-под сводов которой оба вышли в один яркий июньский день женатыми. Это было в 1968 году, и флот участвовал в войне. Они и сейчас жили с теми женщинами, с которыми обвенчались тогда.

   В конце дня Браун на машине Уордов съездил в представительство фирмы «Алтан Марин» в Уолдорфе и с облегчением обнаружил, что оно закрыто. Когда он вернулся в Аннаполис, Уорд уже потчевал бурбоном их бывшего однокашника Федорова, который приехал в город на конференцию славистов, проходившую в колледже Сент-Джон, через дорогу от училища.

   Единственный сын раскулаченного крестьянина Федоров был русским из западного Массачусетса. Два года назад он до срока ушел в отставку и стал преподавать в небольшом католическом колледже в Пенсильвании. Высокого роста, с покатыми плечами, он чем-то напоминал священника в своем темном, плохо скроенном костюме. Сейчас он казался изрядно подвыпившим.

   – Брат Браун! – воскликнул он. Лицо его пылало. Оуэн взял банку пива из холодильника и прикоснулся ею к стакану Федорова.

   – Будьте здоровы! – провозгласил Федоров. Браун приподнял банку, приветствуя его.

   – Привет, Тедди.

   Федоров всегда выделялся среди них своей невоенной внешностью, а теперь, когда годы брали свое, он и вовсе расплылся. На его круглом открытом лице блуждало незнакомое выражение то ли лукавства, то ли растерянности. «Последствия пьянства», – подумал Браун.

   – Будьте здоровы! – повторил Федоров, который всегда употреблял русские выражения, когда пил.

   – Старина Тедди нагрузился. – Базз Уорд озабоченно взглянул на Брауна.

   Уорд родился в семье военного в Кентукки и был летчиком-истребителем, пока не сделал следующего шага в своей карьере.

   Ресторан, куда они отправились поужинать, находился в отреставрированном здании колониальной эпохи, рядом с местным Капитолием. Столик для них был накрыт в нише у витринного окна, выходившего на Камберланд-стрит.

   Горели свечи, в воздухе носились ароматы специй, слух услаждала музыка Вивальди. Вино привело Федорова в состояние нездорового возбуждения, и он поглядывал на своих друзей поверх очков с каким-то хитроватым прищуром. Большую часть своей сознательной жизни он провел, сидя в кабинете и изучая советский военно-морской флот.

   – Двадцать лет, – проговорил он, – в следующем июне. Вы можете поверить?

   – Запросто. – Уорд рассмеялся, довольный своим ответом.

   – Я не могу, – произнес Браун. Друзья молча посмотрели на него.

   – Да, не могу. Извините, но это невозможно.

   – Тем не менее это так, – сказал Уорд.

   – Расскажи ему, – нетерпеливо потребовал Федоров. – Расскажи Оуэну о своих планах.

   И тогда Уорд поведал Брауну о том, что он бросает службу на флоте ради религии. Сразу после его отставки они с женой переезжают в Северную Каролину, где Базз будет посещать духовную семинарию.

   – Уму непостижимо, – отреагировал Браун, хотя, в общем-то, не очень удивился решению Уорда. – А как же твое очередное звание?

   – Я могу получить его по выходе в отставку. Браун недоверчиво покачал головой.

   – Ты должен был стать флагманским офицером, Базз. Мы рассчитывали на тебя.

   – Двадцати лет вполне достаточно, – возразил Уорд. – Дети выросли. Разводиться с Мэри я не собираюсь. Мне нужно немного любви в жизни.

   Каждый из них побывал во Вьетнаме и участвовал в боевых действиях. У всех троих карьера морского офицера оказалась разрушенной событиями этой войны. Судьба Уорда была самой героической и сложной. Начинал он как один из выдающихся летчиков палубного истребителя F-14. Во время двадцать шестого боевого вылета ему пришлось катапультироваться над мостом «Челюсти дракона», после чего он пять лет провел в плену.

   Федоров с угрюмым видом раскачивался на стуле, скрестив руки на груди.

   – Все, что угодно, только бы остановить часы. Что-нибудь экстраординарное. Такое, чтобы прервать течение времени.

   – Верно, дружище. – Уорд застенчиво улыбнулся. – Ты попал в самую точку, приятель.

   – Все хотят быть счастливыми, – сообщил им Федоров. – Они несчастны оттого, что стали несчастливыми. Это Америка. Помните, кто бросал в нас дерьмо? – Он оглядел зал, как будто мог обнаружить в нем кого-то из участников антивоенных демонстраций. В ресторане сидело лишь несколько престарелых туристов. – Где они теперь? Тоже несчастны, бедные детки. Ладно, пошли они в… Они получили свое.

   – Блестящий анализ. – Уорд повернулся к Брауну. – Вы не находите, доктор?

   – Я не знаю, – сказал Браун. – Мне надо подумать над этим.

   «Наши судьбы связаны общей иронией», – думал Браун. Ни один из них не пришел на флот по своему собственному желанию. Каждого склонил к морской карьере кто-то другой. В случае с Уордом сыграла роль семейная традиция. Брауна и Федорова привели в училище амбиции родителей-иммигрантов. Закончи они школу хотя бы на год-два позднее, они смогли бы сделать выбор самостоятельно. Он и его друзья были последними папенькиными сынками своего времени.

   – Наши враги поставлены в тупик, – провозгласил Федоров, – это хорошая новость. Плохая новость? И мы тоже. – Он поднял стакан с вином. – Будьте здоровы.

   Уорд и Браун тоже подняли свои стаканы, впрочем, они уже давно перешли на содовую.

   В конце концов они вернулись в дом у реки. Браун решил остаться на ночь, закончить утром свои дела в Уолдорфе и после обеда поездом отправиться домой.

   В гостиной Уорд налил Федорову небольшой стаканчик вина, который тот принял без каких-либо возражений. Для них с Брауном он приготовил кофе. Браун вспомнил флотскую привычку своего друга потреблять кофе в любое время в больших количествах.

   – Может быть, остаться на флоте надо было мне, – объявил он Баззу Уорду, – вместо тебя. Иногда я жалею, что ушел.

   – Я всегда так думал, Оуэн. Ты должен был остаться вместо меня. Но ты сделал большие деньги на своем лодочном бизнесе. На флоте тебе черта с два удалось бы такое.

   Браун тряхнул головой.

   – Это всегда риск. Никогда не знаешь, каким будет следующий сезон. В любом случае меня никогда не интересовали сами деньги.

   Федоров, который, казалось, погрузился в сон, вдруг встрепенулся.

   – Ты бы лучше помолчал об этом, Оуэн. Не то окажешься в карцере.

   – Никого из нас не интересовали деньги, – убежденно произнес Уорд. – И это правда.

   – Абсолютная, – подтвердил Федоров. – Блитц был прав в отношении нас.

   Федоров имел в виду старшекурсника по фамилии Биттнер, который терроризировал их первое время учебы. Биттнер принял их троицу за педерастов и, не ограничившись злыми шутками, натравил на них училищную комиссию, следившую за нравственностью. Все это сильно потрясло Брауна и Уорда, которые не только не были гомосексуалистами, но знали о сексе меньше любого гардемарина. Федоров был на грани самоубийства. Однако беда их сплотила. Биттнер же сам оказался скрытым педерастом, и его изгнали со службы. Впрочем, в отношении Федорова он был прав.

   – Ну что же, я ушел, – сказал Браун, – а вы, ребятки, остались. По крайней мере, одно решение уже позади.

   – Ты еще увидишь, что такое гражданская жизнь, Базз, – предупредил Уорда Федоров. – Это ужасно! Людям приходится за все платить!

   – Кстати, – поинтересовался Браун, – вы зафиксировали вчерашние котировки на рынке?

   Оба уставились на него непонимающими глазами.

   – О Боже, вы что, не понимаете, о чем я говорю?

   – О курсе акций? – догадался Федоров.

   – Ладно, забудем об этом, – усмехнулся Браун. – Не обращайте внимания.

   – Героическая эпоха буржуазии закончилась, – провозгласил военно-морской советолог Федоров.

   Уорд помог ему добраться до лестницы.

   – То же самое случилось и с «холодной войной», Тедди, – вслед ему заметил Браун. – Мы все оказались не у дел.

   Федоров поднимался по лестнице как слепой, держась одной рукой за перила, другую выставив перед собой.

   – На свалке истории, – с жаром произнес он.

   Уорд шел сзади, готовый в любую минуту подхватить его.

   На следующий день, сидя в поезде, Браун смотрел, как за окном вагона, мелькая, словно искры быстротекущего времени, пробегали освещенные уличными фонарями трущобы Филадельфии. Мысль о двадцати прошедших годах угнетала его. В полумраке убогого вечернего поезда он чувствовал, что приближается к какому-то новому измерению, где ему придется прожить такую жизнь, которую он изберет себе сам.

   С тех пор как было принято решение перегнать «сорокапятку», он с нетерпением ждал этого похода под парусом и встречи с Уордом и Федоровым. Домой же он возвращался недовольный и разочарованный. Преследовавшее его беспокойство было вызвано отнюдь не только просчетами в конструкции новейшего парусника «Алтан» и ситуацией на рынке ценных бумаг. Вновь ожили старые обиды и горести. Душа восставала против того мира, который так несправедливо обошелся с ним и его старыми друзьями.

   В годы учебы их души, затерявшиеся среди монументального уродства Банкрофт-Холла, нашли друг друга, чтобы больше не расставаться. Они были еретиками и паяцами, диссидентами и почитателями Томаса Вулфа и Хемингуэя. В атмосфере военно-технического училища, где из всех искусств признавались только музыка военного оркестра и блеск начищенных ботинок, они хранили в душе, как любил говаривать Федоров, «высокую поэзию» и оставались наивными романтиками. Поддерживая друг друга, они дошли до конца и были произведены в офицеры. Уорд был офицером от природы, при всей своей начитанности. Браун отличался атлетизмом и, будучи сыном образцового слуги, преуспевал в качестве младшего командира. Федоров помогал друзьям в математике. Они же отбили охоту у желающих преследовать Тедди и неизменно помогали ему отличиться на субботних смотрах.

   Их жажда развлечений так и осталась нереализованной за пределами училища. Как ни тянуло Брауна и его друзей к более крепким напиткам и сумасшедшей музыке, молодой гражданской Америке не удалось в 1968 году заполучить в свои объятия ни одного из них. Курсанты в то время были заняты тем, что счищали плевки со своих форменных фуражек.

   После выпуска все они отправились во Вьетнам и убедились, что Америка не способна одержать там победу. На расстоянии моряки зачастую не могли со всей очевидностью наблюдать эту неспособность, но Браун и его друзья работали почти в эпицентре событий. Каждый из них выполнил свой долг, но преуспел только Уорд. На какое-то время.

   В бледно-желтом свете Пенн-Стейшн на пути Брауна то и дело появлялись бродяги и бездомные «Интересно, что они видят, когда смотрят на меня? – думал он. – Хорошо одетого добропорядочного человека? Врага, но слишком крупного и еще достаточно молодого, чтобы не стать их добычей?» Наблюдая за обстановкой, он пришел к выводу, что и здесь он чужой. Отсюда летним утром 1964-го он уезжал в училище. То было радостное событие.

   Поднимаясь на эскалаторе, он обнаружил, что раздумывает над тем, каким в утро своего отъезда он мог бы представить себя через двадцать лет. Этот образ должен был быть романтическим, но с налетом послевоенного модернизма. Его героический характер наверняка был сдобрен стоицизмом и облагорожен некоторой отстраненностью. Будучи восторженным поклонником Хемингуэя, он должен был видеть себя достаточно разочарованным и уставшим от жизни. Но в то утро у него вряд ли было хоть малейшее представление о том, чем чревато подобное мироощущение. Свое грядущее отношение к миру он должен был представлять всего лишь как пропуск в высшее сословие со всеми присущими ему радостями жизни. Не удивительно, что все обернулось иначе. Ведь даже Хемингуэй так и не вкусил этих радостей до конца своей жизни.

   Наверху он обнаружил еще одно скопление бездельников. Надев на всякий случай очки, он уверенно и благополучно миновал их нестройные шеренги. «И, конечно же, боевые действия», – продолжал размышлять Браун. Он должен был представлять себя через двадцать лет вспоминающим былые бои. Они должны были видеться ему на манер тех, что нашли отражение в кинофильме «Победа на море».

   В пустом переходе, выводившем к Седьмой авеню, он вспомнил Пенн-Стейшн такой, какой он впервые увидел ее в детстве. Тогда он даже пытался обхватить руками массивные колонны, подавлявшие своим величием все живое вокруг. Они все еще стояли, когда он в первый раз отправлялся в Аннаполис. Исчезнувший солнечный свет вновь заструился в его памяти сильными потоками и волнами, льющимися с небес через необъятные окна вокзала.

   Прислушиваясь к своим шагам, эхом отдающимся в ночи, он посмотрел через плечо. В стороне, по Седьмой авеню, шествовала с угрожающим видом растрепанная толпа подростков, вывалившихся из концертного зала. Браун повернул за угол к стоянке пригородных автобусов и, дождавшись своего, отправился домой.

   Его старый и слишком большой дом, напоминавший нечто среднее между особняком и трущобой, находился в непрестижном дальнем пригороде. Звук открываемых замков разбудил жену. Когда он вошел в спальню, она улыбнулась и протянула к нему руки. На деревянном подносе рядом с ее кроватью он увидел пустую бутылку из-под белого вина, стакан и кувшин с водой.

   – О-о, ты в приподнятом настроении, не так ли?

   Она засмеялась.

   – Да, я весь день писала. И слушала музыку, и ждала тебя.

   – Неплохо. – Он присел на край ее кровати. – А у меня эти два дня были ужасными. То лодка, то курс акций.

   – Росс говорит, что они смогут справиться с этим, – сказала Энн.

   – Ты говорила с ним?

   – Я звонила, чтобы высказать ему все, что я думаю. Ведь ты же мог пойти ко дну.

   – Бедный он, бедный, – заметил Браун.

   – Наверное, я нагнала на него страху. Он подумал, что я звоню, чтобы написать об этом в журнал.

   – Росс вообще боится тебя, – засмеялся Браун. – Ты слишком утонченная леди для него.

   Им овладело вдруг неистовое желание, подобное тому, которое испытывает измученный жаждой путник, завидев рядом источник. Он удивил их обоих своей страстью.

   – О, мой дорогой, – выдохнула она.

   Потом он лежал и прислушивался к завываниям полицейских сирен на шоссе за болотом. И чувствовал, что готов примириться со всеми невзгодами, как со своими собственными, так и с мировыми.

2

   В вестибюле отеля играл местный маримба-бэнд, когда Стрикланд спустился туда, чтобы расплатиться со своей бригадой. Братья по фамилии Серрано, работавшие у него операторами, как полагал Стрикланд, получали плату еще и от правительства за то, что докладывали о его деятельности. Братья распрощались с ним с официальной серьезностью. Стрикланд заплатил им в долларах. Направляясь на садовую террасу, он услышал, как один из них передразнивает его заикание. Оборачиваться он не стал.

   Перед входом на террасу он задержался на несколько мгновений, чтобы поглядеть, как вечернее солнце скрывается за горами. У бассейна он заметил своего коллегу Бьяджио, который размахивал обеими руками, подзывая его к себе, словно руководил посадкой самолета на авианосец. Он подошел к столику Бьяджио и сел.

   – А-а, – пропел он, – Бьяджио. – Ему нравилось произносить эту фамилию.

   Его приятель Бьяджио был несколько возбужден. Обычно он пребывал в состоянии апатии, так что казалось, каждый жест ему дается с трудом.

   – Я влюблен, – сообщил он Стрикланду.

   – Ты н… н… не знаешь, что такое любовь, Бьяджио.

   – Ха, – усмехнулся Бьяджио, – это ты не знаешь.

   Стрикланд покачал головой, словно пытаясь скрыть отвращение.

   – Тебе что, надо вонзать свое жало во все, что бы ни попалось на твоем пути? Ты прямо как ненасытный комар.

   Флегматичный швейцарский журналист всем своим видом выражал оскорбленное достоинство.

   – Жизнь возрождается на новых основах, – объяснял он Стрикланду. – В воздухе – оживление. Новые начинания. Одно это заставляет сердце размягчаться…

   – А сосиску подниматься, – продолжил Стрикланд и поискал взглядом официанта. Ни одного из них поблизости не было. – И кто эта счастливая леди, интересно?

   – Да ты знаешь ее, Стрикланд. Ее зовут Шарлотта. Шарлотта… как-то там еще.

   – Ну конечно, знаю, – подтвердил Стрикланд. – Шарлотта Как-то там еще. Маленькая венгерочка, промышлявшая в роли домработницы в Штатах.

   Бьяджио пожал плечами и мечтательно вздохнул.

   – У нее такие чистые глаза.

   – Правда? Никогда не замечал. – Стрикланд встал, чтобы пройти к бару за пивом. В баре было кубинское «сервеза», по десять долларов за банку.

   – Ты разве не знаешь, – объяснял он Бьяджио, – что чистоглазая Шарлоттка не вылазит из постели госминистра?

   – Они друзья, – уверенно произнес Бьяджио.

   Стрикланд покатился со смеху. Смех у него был громкий, похожий на автоматные очереди. Стрикланд знал, что раздражает многих, и находил в этом удовольствие.

   – Они друзья! – радостно выкрикивал он. – Они друзья!

   Бьяджио попытался его урезонить:

   – Ты переполнен злобой. Своим темпераментом ты напоминаешь «контрас».

   – Они больше не заслуживают моего внимания. – Стрикланд сделался серьезным.

   – Нет, ты сродни «контрас».

   – Ну уж дудки, – бросил Стрикланд. – Я человек «левых». Подожди, вот выйдет мой фильм, и ты увидишь.

   – Он готов?

   – Нет, черт возьми. Его еще должны обкорнать. Но я отснял все, что хотел. Так что я «наснимался», как мы говорили во Вьетнаме, по самые уши.

   – Стрикланд, – проникновенно произнес Бьяджио, – я вынужден позаимствовать твой джип на завтра. Вместе с твоим шофером. Повезу Шарлотту на фронт.

   Стрикланд опять разразился взрывами хохота. Бьяджио поморщился. Маримба-бэнд больше не играл, и вызывающий смех Стрикланда привлекал внимание сидевших за соседними столиками.

   – Лично я, – заявил Бьяджио, – не разделяю навязчивого стремления всюду выискивать абсурдность. Поднимать на смех честный импульс, который…

   – Не седлай своего конька, Бьяджио. Что ты имел в виду, когда говорил про фронт?

   Бьяджио смутился.

   – Я собирался… собирался поехать в Ратон. – Увидев, что Стрикланд опять готов покатиться со смеху, он умоляюще поднял руку. – Пожалуйста, только не смейся.

   – В Ратоне стоит штаб бригады, – сказал Стрикланд. – Еще там есть армейский аэродром. Если Ратон представляется тебе фронтом, то тогда мне понятно, как тебе удалось пройти через столько войн. За п… полсотни долларов я, пожалуй, дам тебе джип. Правда, вести его тебе придется самому, потому что я уже рассчитал шофера.

   Бьяджио шлепнул себя по лбу.

   – Ты же знаешь, что я не вожу машину.

   – Тогда лети. Или посади за руль Шарлотту. Только напомни ей про мины.

   Внимание Стрикланда привлек карман на бледно-желтой рубахе Бьяджио. Ловким стремительным движением он выхватил из него толстую карточку. Швейцарец не успел ничего заметить.

   – Коммунистическая партия Италии, – прочел он на карточке. – Полагаю, ты всюду размахиваешь этой бумажкой, когда ходишь по городу.

   – А почему бы и нет? – спросил Бьяджио. – Если она моя.

   Стрикланд бросил карточку на стол.

   – Лучше всего, когда тебя считают масоном, – заметил Бьяджио, пряча карточку. – Масоны всем заправляют в этой революции. Они подлинные руководители.

   Когда снова заиграл оркестр, на террасе появилась группа американцев. Их комбинезоны и очки в металлической оправе были как бы знаком интернационализма. Среди них Стрикланд заметил высокую молодую брюнетку с коричневой от загара кожей. На шее у нее был повязан галстук цветов национального молодежного движения. Мужчины проводили ее пристальными взглядами.

   – Ты знаешь, кто это такая, Бьяджио? Это запасная куколка Гарсиа-Ленза. Она дублерша Шарлотты.

   – Чепуха, – отмахнулся Бьяджио.

   – Ты не веришь мне?

   – Как всегда, это не больше чем слухи, – надменно произнес Бьяджио и отвел взгляд.

   – Мне известны сердечные тайны, Бьяджио. Стрикланд прошел к бару, чтобы взять еще пива. Вернувшись к столику Бьяджио, он обнаружил на своем стуле юную Шарлотту и, игнорируя просительный взгляд Бьяджио, пристроился к ним со своим пивом.

   – Это Стрикланд, – коротко бросил Бьяджио своей спутнице. Молодая дама, встречавшая Стрикланда в поле, бросила на него настороженный взгляд. Он ответил ей искренней и обаятельной улыбкой.

   – Привет, Шарлотта. А что это у тебя на шее?

   У Шарлотты был повязан такой же красно-черный галстук, как у молодой американки, устроившейся через несколько столиков от них. Она залилась очаровательным румянцем, когда Стрикланд демонстрировал галстук Бьяджио.

   – Я ношу это, – объяснила она, – из чувства солидарности.

   – Из чувства солидарности, – повторил Стрикланд. – А как можно достать? Мне бы тоже хотелось иметь такой. Где ты взяла его?

   Его искренний восторг придал ей смелости.

   – Я брала интервью у компаньеро Гарсиа Ленза, – произнесла она с едва скрываемой гордостью. – И он дал мне галстук.

   – Без дураков? – простодушно спросил Стрикланд. – Эй, ты был прав насчет ее глаз, Бьяджио.

   – Нам надо идти, – заторопился Бьяджио. – Будь добр, дай мне ключи от джипа. А также документы на него. – Вынув свой бумажник, он обнаружил, что денег в нем нет, и принялся искать их в потайных карманах.

   – Не надо так спешить, – удержал его Стрикланд. – Я слышал, ты была домработницей, Шарлотта. Прежде чем оказалась здесь. Это так?

   – Да, – ответила Шарлотта. – В Штатах.

   – И каково это было? – спросил ее Стрикланд. Молодая женщина развеселилась.

   – Это было в Сэддл-Ривер, в Нью-Джерси, – сказала она. – Они там такие консерваторы, что я их шокировала.

   – Да что ты говоришь?

   – И Никсон живет там, – сообщила Шарлотта. – Да, в Сэддл-Ривер, вы знаете?

   – Нет! – воскликнул Стрикланд. – Неужели? – Он дотронулся до ее руки на столе. – Сидите на месте, ребята. – И, встав из-за стола, отступил на шаг и сделал картинный жест руками. – Не уходите.

   – Стрикланд! – завопил вслед ему Бьяджио. – А джип!

   Стрикланд подошел к столу, за которым расположилась группа американцев, и обратился к темноволосой девице с красной повязкой.

   – Извините меня, пожалуйста, – мягко проговорил он, склоняясь над ней. – Позвольте мне представить вас одной п… посетительнице.

   Заметив его дефект речи, женщина прониклась сочувствием. Стрикланд растянул свою улыбку настолько, чтобы ослепить ею всех сидящих за столом молодых американцев.

   – Я знаю, кто вы, – насмешливо произнесла молодая женщина, – но не думаю, чтобы вы знали меня.

   Вставая из-за стола, чтобы последовать за ним, она сообщила, что ее зовут Рейчел Миллер.

   – А-а, – воскликнул он. – Ракель!

   – Не Ракель, – поправила она, – а Рейчел.

   Хотя вокруг столика было только три стула, Стрикланд настоял, чтобы она села, сам же, стоя перед молодыми женщинами, переводил взгляд с одной на другую.

   – Шарлотта, познакомься, это Рейчел. Рейчел, Шарлотта.

   Увидев на Шарлотте ее знак отличия, Рейчел, несмотря на свой загар, заметно побледнела. Шарлотта продолжала пребывать в веселом расположении духа.

   – А это Бьяджио. – Стрикланд указывал на своего друга. – Ветеран вьетнамской войны. Французский ли он шпион, швейцарский жулик или итальянский коммунист – этого никто не знает.

   – Не поняла? – Рейчел насторожилась.

   – Мы с Бьяджио изучаем молодежное движение под покровительством министра Гарсиа Ленза, – объяснил Стрикланд. – Берем интервью у иностранных членов этого движения. Почетных членов, таких, как вы. Нас интересует, есть ли что-то общее в их опыте.

   Шарлотта старалась сохранить добродушное выражение на лице, но оно слегка вытянулось, а глаза смотрели непонимающе. Рейчел же уставилась на Стрикланда с холодной яростью.

   – Что это за песня? – беззаботно спросил ни о чем не подозревающий Бьяджио, заслышав далекое пение, доносившееся откуда-то с улицы.

   – Это революционная песня, – пояснил Стрикланд. – Она называется «Безупречный учитель все может».

   Губы Шарлотты двигались в беззвучном переводе.

   – Мне любопытно, – продолжал Стрикланд, – по какому принципу набираются в это движение иностранцы, подобные вам. Вы читаете его труды? Он показывал вам шалаш, в котором он якобы живет?

   – До чего вы хотите докопаться? – спросила Рейчел. Шарлотта, похоже, впала в сон, не закрывая глаз.

   – До самой сути, – пояснил Стрикланд, – когда становится видна разница между тем, что люди говорят и что они делают.

   Бьяджио пожал плечами и покачал головой, словно беседовал с самим собой.

   – Может быть, нам не следует судить столь сурово, – заметил Стрикланд. – Мужик почти семьдесят лет был святошей. Теперь он наверстывает упущенное.

   – Отчего это вы такой смелый? – в упор спросила его Рейчел. – Кого на самом деле вы представляете здесь?

   – Какая вам разница? – в свою очередь поинтересовался Стрикланд. – Вы же всего лишь туристка. – И, повернувшись к Бьяджио, добавил: – В следующем году старый котяра будет выдавать им майки. Что будет написано на этих майках, Бьяджио?

   – «Но пасаран!» – предположил Бьяджио и захихикал. Рейчел вобрала побольше воздуха, медленно встала и ретировалась к своему столику. Стрикланд сел на ее место.

   – Какого дьявола, – ровным тоном проговорил он и бросил Бьяджио ключи от джипа. – Развлекайтесь. – Затем наклонился вперед и заговорил с Шарлоттой так громко, словно у нее были проблемы со слухом: – И ты тоже, либхен. Но смотри, веди машину осторожно.

   – Ты плохой элемент, Стрикланд, – сказал Бьяджио, когда ключи перекочевали в его карман. – Троцкист и кальвинист.

   – Гуд бай, Бьяджио. – Он опять повысил голос. – Чао, Шарлотта! Не наскочи с моим приятелем на какую-нибудь мину.

   – Хорошо, – упавшим голосом ответила Шарлотта.

   – Забудь о нем, – втолковывал Бьяджио, уводя ее с террасы. – Он не сможет причинить тебе вреда.

   Стрикланд повернулся и смотрел на Рейчел, сидевшую через несколько столиков от него. Галстук она сняла, вид у нее был заплаканный. Молча уставившись в стол, она больше не принимала участия в беседе. Через какое-то время она встала и направилась в вестибюль. Стрикланд перехватил ее уже там.

   – Что еще? – спросила она его.

   – Я хочу, чтобы вы пошли со мной.

   – Вы, наверное, спятили, – отрезала она.

   – Вполне возможно.

   Не двигаясь с места, она прошипела:

   – Оставьте меня в покое.

   – Пойдем со мной!

   Она уставилась на него.

   – Пойдем, – повторил он и засмеялся. – Не раздумывай, а делай, что тебе говорят. Пошли!

   Она часто заморгала и, похоже, готова была последовать за ним.

   – Зачем вы так поступили со мной только что, господин Стрикланд?

   – Потому что Гарсиа Ленз лицемер. Вот почему.

   – Нет, – сказала она. – Я вам не верю.

   – Да неужели? – спросил он. – А чему же тут не верить?

   – Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

   Когда она попыталась пройти, он загородил ей дорогу.

   – Я буду кричать!

   – Над тобой лишь посмеются, – сказал он.

   – Проклятый ублюдок, – не сдержалась она. – Я все о вас знаю.

   – Что это значит, Рейчел?

   – Мне известно о том, что произошло во Вьетнаме. Есть репортеры, которые были там вместе с вами.

   Он усмехнулся, но от нее не ускользнула мелькнувшая на его лице тень.

   – Всем известно, что там вытворяли солдаты.

   – Если бы ты на самом деле знала хотя бы половину, – вздохнул Стрикланд, – то давно бы уже лишилась сна.

   – Вот уж чего не хватало. Меня этим больше не испугаешь.

   – Гарсиа Ленз не запомнит даже твоего имени, Рейчел. Мне известно, кто ты, и я догадываюсь, чем ты здесь занимаешься.

   Глаза у Рейчел заблестели, она попыталась что-то сказать, но сорвалась и прижалась лицом к рельефной поверхности стены.

   – Откуда вы можете знать обо мне? – спросила она.

   – Это моя профессия. Быть проницательным. Понимаешь?

   – Я не знаю, что я понимаю, – ответила Рейчел.

   – Я расскажу тебе обо всем этом, – пообещал Стрикланд. – Мою версию.

   – Вашу версию? – нетерпеливо спросила она упавшим тоном. – Вашу версию чего?

   – Окружающего мира, – ответил он. – И того, что в нем происходит. Вы можете потратить так всю жизнь, наблюдая революции. Вы должны понимать, как надо правильно смотреть на них.

   Импресарио, полицейские осведомители и миссионеры вытянули в их стороны носы, когда они проходили по вестибюлю.

   – С тех пор как я попала сюда, я все время взвинчена, – пожаловалась Рейчел. – Какое-то время я даже была больна.

   – Эй, – воскликнул Стрикланд, – я тоже. Больна? Ну, скажу я вам!

   Когда он вел ее через вестибюль, настроение у него упало.

   Он нажал кнопку, чтобы вызвать лифт, и увидел, что Рейчел хмуро взглянула на него и сделала шаг назад. Ему захотелось приободрить ее.

   – Откуда ты, Рейчел?

   Она молча посмотрела на него и покачала головой.

   – Я хотел сказать, что примерно представляю, откуда ты, – поспешил заверить он ее. – Ты училась в какой-то частной школе. Вероятно, ездила в молодежные лагеря. Пикники с экзотическими яствами из разных стран.

   Рейчел поднесла два пальца к брови, как будто у нее болела голова.

   – Народные танцы, – фантазировал Стрикланд, – межрасовые спевки. Я… прав?

   Рейчел прислонилась спиной к стене за лифтами и стала медленно сползать вниз.

   – Эй, – сказал ей Стрикланд, – сохраняй спокойствие.

   – Мне надо идти, – ответила она. – Я должна постирать свои прогулочные шорты. Гуд бай.

   Она сидела на полу возле гигантского алоэ, между двумя дверями лифтов. Лифтами могли управлять сами пассажиры, но в каждом из них ездил лифтер. Стрикланд слышал, что все они служили информаторами при прежнем режиме и при нынешних властях занимались тем же самым. Один из них в свое время получил от Стрикланда щедрые чаевые и сейчас был рад видеть своего благодетеля. Двери лифта были раскрыты, но Стрикланд не стал входить. Лифтер выглянул и обнаружил на полу Рейчел. Его вопросительный взгляд перебежал на Стрикланда.

   – Подозреваю, что зашел слишком далеко, – объяснил Стрикланд служащему, хотя ни один из них не признавался в своем знании английского. – Мне кажется, я упустил свой шанс.

   Он вошел в лифт. В сущности, это был последний день его пребывания в стране. Он должен был возвращаться в Нью-Йорк, чтобы начать работу над фильмом о миллионере, участвующем в парусных гонках.

   – Andale[2], – сказал он служителю. – Arriba[3]. Это было почти все, что он знал по-испански. Когда вестибюль с молчаливыми взглядами остался за закрытыми дверями, он почувствовал большое облегчение.

   На полпути к этажу Стрикланда лифтер обернулся и заулыбался. Но, увидев перед собой мрачное и озабоченное лицо пассажира, тут же посерьезнел.

   – Я работаю в службе правды, – поведал Стрикланд старику, – что не приветствуется нигде. Понимаешь, о чем я говорю?

   Видя, что настроение у его пассажира улучшается, лифтер улыбнулся и наклонил голову. Стрикланд вложил в его руку десятидолларовую купюру.

   – Нет, ты не понимаешь, – сказал он.

3

   Под едва забрезжившим небом, глубоко вдыхая кисловатый йодистый морской воздух и высоко вздымая бедра, Браун отрабатывал дистанцию вдоль побережья. Он бежал с трехдюймовыми тяжестями на запястьях, разминая и разрабатывая бугры мышц на плечах и разгоняя кровь в затекших ногах. В трех милях по берегу на огромной трубе электростанции вспыхивал красный огонь маяка. Фонари над цепным забором по периметру электростанции обозначали половину его пути. Подставляя лицо ветру, он пытался заставить свои мысли работать в унисон с ритмом дыхания.

   Больше всего в жизни он сожалел о том, что оставил флот, сознавая, однако, что это всего лишь необходимая расплата за его рациональное решение, не более чем ностальгия или своего рода роскошь, как и всякое другое сожаление. Там он не стал бы богатым. Браун повернул голову, чтобы ощутить на лице свежее дуновение бриза, и, поймав взглядом четкое очертание Лонг-Айленда, ускорил бег. Свет фонарей впереди померк, а затем вспыхнул вновь, когда в лучах восходящего солнца промелькнула туча.

   Продолжая бег, Браун почувствовал в груди переполняющее его ожидание чего-то. Оно больше не умещалось в нем и, выплеснувшись наружу, заполнило новый день от моря до небес. Оказавшись возле электростанции, он побежал вдоль ее забора. Его грубые квадраты и уродливые металлоконструкции за ним создавали ощущение несвободы и вызывали ярость. Он развернулся и побежал назад.

   «Чего ты ждешь?» – шептал он, выбиваясь из сил на мягком песке и безуспешно стараясь убежать от поселившегося в нем ожидания.

   В замусоренном тупике, которым заканчивалась его улица, он перешел на шаг и попытался утихомирить свои мысли. Прошло какое-то время, и испытанные им терзания стали представляться иллюзорными. «Бег способствует игре воображения, тем более что наступило очередное воскресенье», – решил он и трусцой направился к табачному киоску за газетой. С газетой под мышкой он поспешил домой, приветствуя по пути редких прохожих, каждый из которых задерживал шаг, чтобы посмотреть ему вслед. Дом все еще был погружен в сон. Бросив «Санди таймс» на кухонный стол, он подошел к лестнице и прокричал наверх, где спали его жена и дочь: – Вставайте, люди! Оладьи!

   Замесил тесто, покрошил туда несколько яблок, купленных у Гранни Смита.

   – Просыпайтесь, просыпайтесь! – кричал он. Когда никто так и не появился, он взбежал по лестнице к комнате дочери и постучал в дверь. В школе у Мэгги был длинный уик-энд, но ему не удавалось пока провести с ней даже несколько часов.

   – Мэг! Вставай, руки поднимай! Труба зовет, мой юный друг!

   Не услышав ответа, он приготовился вновь атаковать дверь. Но истошный визг дочери заставил его руку замереть в воздухе.

   – К чертовой матери! – кричала она. – Убирайся отсюда! Оставь меня в покое!

   – Послушай… – начал было Браун. Он был удивлен и обижен. Слова давались ему с трудом. – Слушай, Мэгги.

   – Оставь меня! – девчонка была почти в истерике. – Оставь! Меня! В покое! Оставь меня в дерьмовом покое!

   Ей было хорошо известно, что Браун не выносил, когда она употребляет такие слова.

   – Открой дверь, Маргарет, – потребовал он и попытался сделать это сам, но дверь была заперта изнутри. Он дергал ручку, возмущаясь абсурдностью своего положения и вполне сознавая ее.

   – Не разговаривай со мной на таком языке! – Гнев малолетней дочери ожесточил его. Он сжал губы в отчаянии.

   Мэгги перешла на жалобное завывание:

   – Пожалуйста! Уходи, пожалуйста.

   – Нет, я не уйду. И разговаривать с дверью я тоже не буду.

   Дверь большой спальни отворилась, и в холл вышла Энн в накинутом на плечи шерстяном халате.

   – Оуэн, оставь ее. – Она подошла и взяла его за руку, все еще храня в себе нежность их прошлой ночи. – У Мэгги своего рода социальный кризис. Мне кажется, у нее неприятности из-за мальчиков. – Удерживая руки Оуэна в своих, она увела его от комнаты Мэгги.

   – Мне жаль, – сказал Браун. – Но это не оправдание. Ты слышала, как она говорила?

   – Пожалуйста, оставь ее, Оуэн. Я уверена, что она извинится. У бедняжки сейчас такое состояние.

   – Бог с ней, – пробормотал он. – Я просто не знал, что она научилась таким словам.

   – О, они все ими владеют. Она прибегает к ним, чтобы вырасти в твоих глазах.

   Браун покорно шел за женой.

   – Послушай, прими-ка душ, – предложила Энн. – Я приготовлю оладьи, а ты остынь под душем. Нельзя, чтобы у тебя было испорчено утро.

   Браун врачевал под душем свои пострадавшие представления о пристойности и старался унять беспокойство по поводу своей единственной дочери, чье пребывание в джунглях молодой Америки наполняло его ужасом. «Сейчас трудно воспитывать детей, – думал он, – почти так же трудно, как это было в конце шестидесятых и все семидесятые годы». Браун возлагал на дочь большие надежды, и Мэгги росла исключительно послушным и воспитанным ребенком, гораздо больше настроенным на родителей, чем на своих сверстников. Все это, похоже, начало меняться, и женская гимназия в Новой Англии, куда они определили ее за огромную плату, ничего не могла поделать с этим. Это была гимназия, где училась ее мать, но Браун отпускал туда дочь с большой неохотой. Теперь ему начинало казаться, что там подобрались девочки непристойного поведения, от которых просто хотели избавиться родители. Наркотики там были более распространены, чем в бесплатных школах. Он старался не думать об этом. Для него была невыносимой мысль о страданиях дочери, находящейся на таком этапе своей жизни, когда у человека еще недостаточно ума, чтобы оградить себя от них.

   Браун и Энн ели оладьи одни. Мэгги так и не вышла из своей комнаты.

   – Мне следовало бы покатать ее на яхте, – предположил Браун.

   – Но ведь лодка у тебя на Статене.

   – Что ж, мы могли бы поехать туда.

   – Вряд ли тебе хочется заниматься этим сегодня.

   Браун не был настроен на морскую прогулку под парусом. Но ему не давало покоя чувство вины перед дочерью за то, что ее отдали в интернат и оставили там без родительской заботы.

   – Сейчас у меня действительно нет настроения. Мне надо было взять ее в осенний поход.

   – Ты думаешь? – не согласилась Энн. – Мне кажется, что у нее другое на уме.

   Делать Брауну в этот день было нечего. Энн отправилась работать к себе в кабинет, который он оборудовал для нее. Она заканчивала статью в морской журнал. Мэгги тайком выбралась из комнаты и скрылась из дома. Сразу после полудня Браун надел плащ и собрался отправиться в офис. Проходя мимо, постучал к Энн.

   – Тебе следовало бы сходить этим утром в церковь, – сказал он жене, – и молить Бога не понижать курс акций.

   Они вместе посмеялись.

4

   В такси по дороге из Ла-Гуардиа Стрикланд не мог избавиться от ощущения, что за ним следят. Еще в баре аэропорта Майами он заметил, что за ним наблюдает мужчина, севший в их самолет в Белизе. После Майами он перебрался в первый класс, но и здесь обнаружил того же самого длинного метиса – тот расположился в кресле через проход. Когда такси въезжало на мост Триборо, Стрикланд приметил «форд-фалкон», который прямо перед ним выехал с Гранд-Паркуэй. За рулем сидел темноволосый мужчина в солнцезащитных очках. Второй рядом с ним был как две капли воды похож на первого. Пока они ехали через мост, Стрикланд не спускал с них глаз, думая при этом, во всем полушарии вряд ли найдется зрелище более зловещее, чем являла собой эта пара крупных латиносов в «форде-фалконе». При виде них хотелось начать причитать. Когда «форд» проходил мимо них, чтобы съехать с федерального проезда на Сто шестнадцатую улицу, он отвернулся.

   По дороге в деловую часть города Стрикланд бросил взгляд на шофера, которого звали, если верить означенному в лицензии на перевозку, Кязим Шокру. У него была совершенно лысая голова, островерхая, как снаряд, а в свирепых глазах полыхало пламя фанатизма или наркомании, а может, просто безумия.

   – Ну ч… что, Кязим? – поинтересовался Стрикланд. – Нравится тебе Нью-Йорк?

   Кязим Шокру уставился на него в зеркало с нескрываемой злостью.

   – Нет? – Они свернули с Сорок восьмой улицы и углубились в джунгли центра. Стрикланд уже жалел, что завел этот разговор. – Тогда где же тебе нравится?

   Шофер игнорировал его вопрос. Стрикланд обитал в Хеллз-Китчен, западнее Девятой авеню. Он вышел на углу, достал из багажника свой чемодан и расплатился с Кязимом. На дороге к нему подошел оборванец с пластмассовым стаканом в руке. Стрикланд хотел было бочком пройти мимо, но передумал и, вернувшись, наполнил его стакан мелкими монетами, которые надавали ему на сдачу в Центральной Америке.

   Миновав входную металлическую дверь, он прислонился к аляповато-зеленой стене первого пролета и вызвал лифт. Неизменный лифтер, колумбиец Архимедео, при виде Стрикланда отступил назад, изобразив на лице крайнюю степень удивления.

   – Эй, где это вы пропадали?

   – В Атлантик-Сити, – сообщил Стрикланд.

   – Да уж. – Архимедео уступил ему дорогу. – Я знаю, где вы были.

   Стрикланд занимал в доме половину восьмого этажа, на котором когда-то располагалась фабрика музыкальных инструментов. У него были здесь оборудованы две монтажные комнаты и небольшой офис. Просторное чердачное помещение и было, собственно, жильем.

   Из-за дверей его мастерской доносились звуки радио. Когда он постучал, к двери кто-то подошел и стал прислушиваться.

   – Да, пожалуйста? – раздался наконец гнусавый голос, в котором явственно звучали нотки наглости.

   – Это я, Херси. Открывай.

   Загремел замок «медеко» с задвижкой, и перед Стрикландом предстал кланяющийся и потирающий руки Херси. Это был похожий на школьника неуклюжий и хлипкий юнец, которого Стрикланд взял себе в помощники.

   – Добро пожаловать, мистер, – кривляясь, произнес Херси. Ему доставляло удовольствие изображать чудаковатого лаборанта из фильма ужасов. Впрочем, он вполне годился на эту роль.

   – Что происходит? – спросил Стрикланд. – Пленка пришла вся?

   – Думаю, вся. Сто восемьдесят роликов. На тридцать часов.

   – Ты проявил ее?

   – Ну конечно.

   – Хорошо, – одобрил Стрикланд.

   Он прошел на свой чердак, принял душ и переоделся, слушая одновременно сообщения, оставленные ему на автоответчике. Сплошная скукотища, у него не было настроения заниматься сейчас телефонными разговорами.

   Вернувшись в монтажную, он застал Херси работающим за «стинбеком» под столь обожаемую молодежью современную музыку, от которой его бросало в дрожь.

   – Выруби, Херси. Я хочу посмотреть, что я наработал.

   – Момент истины, – провозгласил Херси и, подскочив, принял карикатурную позу лакейской услужливости.

   – Правильно, истины, – подтвердил Стрикланд. Они уселись и стали смотреть отдельные куски хроники из документального фильма, снятого Стрикландом в Центральной Америке. Это были сцены политических сборищ, проводимых правящей партией, религиозных процессий и отправки добровольцев на уборку урожая. Были моменты, когда камера внимательно приглядывалась к трупам людей. Были виды, заснятые из дверцы летящего вертолета, догоняющего свою тень над саванной, и это чем-то напоминало Вьетнам. Фламинго, тысячами взлетающие над озером в горах, и доколумбовые руины, мрачные, таящие в себе смерть. Были также разного рода интервью.

   – Господи Иисусе! – вырвалось у Херси, когда он смотрел на американского дипломата, пытавшегося объяснить происходящее. – Вы раскалываете их, как орехи.

   – Я лишь подвожу их к этому, а раскалываются они сами, – усмехнулся Стрикланд. – Вот что я делаю.

   На экране перед ними был брат премьер-министра, который говорил более чем странные вещи, пытаясь объяснять то, чего нельзя было объяснить камере.

   Херси приглушенно хихикнул.

   – Он что, не знает, что его снимают?

   – Знает, конечно. Но в то же время как бы и не знает. Примерно через час Стрикланд нажал кнопку выключателя.

   – Я смогу взять почти все, – обратился он к Херси. – Тут есть пикантный аромат настоящей вещи. За дело! – хлопнул он в ладоши.

   – Я склоняю перед вами голову, мастер, – отозвался Херси.

   Стрикланд подумал, как часто он и Херси оказывались настроенными на одну и ту же волну. Несносный до ужаса, Херси, однако, был поразительно одаренным профессионалом. Он мог редактировать, работать с камерой или писать звук и одновременно терпеть присутствие Стрикланда. Хозяин не мог нарадоваться на своего помощника.

   – Они и без того одиозные фигуры, – восторгался Херси, – а перед камерой просто из кожи лезут, чтобы продемонстрировать это. Как вам удается такое?

   – А ты не понимаешь, да? Ты что, действительно думаешь, что это я заставляю их казаться такими гадкими на экране? Как раз наоборот. Они сами охотно вываливают себя в дерьме, да так, что мне даже приходится отмывать их.

   Умерив пыл, Херси снял очки и протер их.

   – Тут совсем непросто отличить хороших людей от плохих.

   – А вот это буду решать я. Когда научишься монтировать, наступит твоя очередь.

   – Правда?

   Собираясь уходить, Херси надел пиджак поверх своей черной футболки с восходящим солнцем на груди. Для солидности в переднем кармане он носил три шариковые ручки. Стригся он, как правило, в «Асторе» и предпочитал костюмы из миланской ткани.

   – Как насчет этого Хайлана? – спросил он, направляясь к выходу. Хайлан был яхтсменом, о котором они собирались делать следующий фильм. Стрикланд уже назначил встречу с ним.

   – Трудно сказать, – ответил Стрикланд. – С одной стороны, он наш патрон, а с другой, у него жестокое и примитивное лицо.

   Смех Херси эхом прокатился за дверью.

   Оставшись в монтажной, Стрикланд принялся просматривать еще один ролик, пропуская какие-то кадры и внимательно вглядываясь в другие. Сцены с птицами производили особое впечатление. Взлетающие фламинго, ласточки на кактусах, голуби и грифы на пальмах – он потерял счет пленке, изведенной на пернатых. Перед глазами возникали мифические и геральдические видения. Губы сами собой шептали: «Палома». Птицы были своеобразным символом страны.

   Самыми непостижимыми были кадры с мертвецами. Трупы в фильме приковывали внимание не только потому, что они являлись наглядными свидетельствами драмы и насилия. Стрикланд задумался над тем, что мертвые всегда кажутся смирившимися со своей судьбой. Где бы ни настигла их смерть и как бы далеко ни зашел процесс разложения, их вид действует чуть ли не утешительно, как бы показывая, что если они смогли принять это со смирением, то тебе это тоже будет по силам.

   Он поднялся в свое логово, достал марихуану и соорудил самокрутку. Потягивая кисловатый дурман, еще раз прогнал пленку, которую смотрел вместе с Херси. Интервью поразили его. Люди были лишены всякой осмотрительности. Он сидел за аппаратом, обхватив себя за плечи, и сотрясался от смеха. А воображение уже накладывало на экран тени мелькающих в беспорядке птиц, которые будут комментарием к лепету и неразберихе в стане людей. Предстоящая работа воодушевляла Стрикланда. «Какая работенка у тебя впереди, старина», – с удовольствием говорил он себе.

   Поздно вечером, докуривая в кровати остатки марихуаны прошлогоднего урожая, он решил позвонить Памеле Коэстер, провинциальной субретке, которая удачно снялась три года назад в нашумевшем документальном фильме Стрикланда о жизни низов нью-йоркского общества. Время от времени он приглашал ее для различных услуг, и их отношения постепенно сделались постоянными.

   – Привет, Памела, – сказал он, когда на другом конце раздался ее голос. – Старый дружок вернулся.

   – Эй, старый дружок! – оживленно воскликнула Памела. – Когда приехал?

   – Только что, – ответил Стрикланд. – Сегодня.

   – Только что, – удивилась Памела, – и уже звонишь мне. Какой ты умница.

   – Так что подгребай ко мне. И прихвати что-нибудь.

   – Часа в два, может быть, в три, так пойдет? Правда, я не смогу остаться надолго. Мы посмотрим что-нибудь?

   – Мы побеседуем, как обычно. Ты не могла бы чуть раньше?

   – Угу-у, – задумчиво протянула Памела. – Мне, право, неудобно, и, пожалуйста, не сочти за вредность, но я вынуждена спросить номер твоей кредитной карточки. Ужасно, правда?

   – Ради Бога, – пробормотал Стрикланд и, вынув кредитную карточку, продиктовал ей номер.

   Через несколько часов, когда он уже видел во сне птиц, снизу позвонили и ему пришлось спуститься, чтобы открыть входную дверь.

   – Эй, ты не меняешься, – заявила ему Памела. Она повернулась и, подав знак, отпустила такси, на котором приехала. – Позвонил сразу, как только вернулся.

   На ней были черный берет, кожаная куртка с меховым воротником и дорогие ковбойские сапоги, расшитые затейливым узором. Берет, в сочетании с большими очками в оправе и кожаным портфелем в руках, придавал ей пристойный вид представительницы мира высокого искусства. В фильме Стрикланда она имела огромный успех благодаря своей необычной внешности, довольно хорошо поставленной речи и непохожести на привычный образ проститутки, сложившийся в кинематографе. «Изнанка жизни» – так он назвал фильм.

   Пока они поднимались на лифте, Стрикланд спросил, что у нее нового.

   – Я была дома. В Коннектикуте. Наблюдала, как мой отец готовится к смерти.

   – Да-а? – не сдержал удивления Стрикланд – И что же он делает?

   – Растит цветы, пишет письма в городской кладбищенский комитет.

   – Ну надо же, какой молодчина!

   – Ну, а ты был в Южной Америке, да? И как там? Все так же танцуют и промышляют кокаином?

   – Птицы там великолепные.

   Ей понравилась фраза, и она повторила ее.

   – «Птицы там великолепные!» Ты витаешь в небесах, Стрикланд. Эй, мне правда неудобно из-за карточки, – добавила она. – Я должна была успокоить Людмилу.

   Людмила, русская иммигрантка, владела туристическим бюро, где работала Памела. Бюро для нее было ступенькой наверх. Во времена, когда снимался фильм Стрикланда, ею вертел один отвратительный тип по имени Джуниор, которого все считали недостойным ее.

   – Как там Джуниор? – спросил Стрикланд. – Я хочу знать все об этом.

   – Правда? Хорошо. – Она засмеялась, радуясь возможности потешиться, и протянула Стрикланду пакетик с двумя унциями слежавшейся в ее портфеле марихуаны. Затем извинилась и прошла в ванную. Он мог представить, как ее пальцы шарят там в его шкафчике с лекарствами. Когда она вернулась, они прошли в кабинет Стрикланда. За его столом находилось огромное круглое окно с фирменным гербом музыкального фабриканта. Такое же окно было и в спальне. Над крышами Клинтона и Челси они могли видеть башни Всемирного торгового центра и даже несколько слабо мерцающих звезд на зимнем небе. Стрикланд закурил сигарету с марихуаной и включил магнитофон.

   – Джуниор – конченый тип, – произнесла Памела. Перед магнитофоном ее охватило какое-то дикое возбуждение. – Он – параноик. Ему кажется, что, с тех пор как он снялся в твоем фильме, судьба отвернулась от него. Во всем этом он винит тебя.

   – Но это же смешно, – удивился Стрикланд.

   – Он часть моего прошлого. Теперь он все время твердит мне: «В тебе нет ни капли благодарности». – Она задержала дыхание на вдохе. – А я и соглашаюсь: «Правильно. К тебе – ни капли». Так что с ним, похоже, все кончено.

   – Бедный Джуниор.

   – Я слышала, что он курит крэк и подцепил какую-то заразу. То ли сифилис, то ли спид, как говорят его сучки. Во всяком случае, им это не нравится.

   – Очень хорошо, Памела.

   – Он хуже паршивого ниггера. Ему крышка. – Голос ее взвизгнул, а рука резко рубанула воздух, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба с Джуниором. – Да-а! Он стал кучей дерьма! Наконец-то мы выбрались из-под него! – кричала Памела. И вдруг, выйдя из роли на полуслове, спросила: – Ну как?

   Стрикланд аплодировал, беззвучно сводя ладони.

   – Чудесно, – одобрил он вполне серьезно. – Жаль, что этого нет в моем фильме.

   – Ты, Стрикланд, – по-детски протянула она, – всегда пялишься на меня. Я чувствую это задом.

   – Знаешь, что я вижу? – Стрикланд пропустил «зад» мимо ушей. – Я вижу, какие зеленые и холодные у тебя глаза.

   – Не говори так. – Она закрыла глаза рукой.

   «Как хищная рыба», – подумал он. Работа с ней была опасной, но он держал ситуацию под контролем.

   – Как насчет того, чтобы я снял тебя на пленку, Памела?

   – Нет, – захныкала она. – Хватит.

   – Всего лишь видеокамерой.

   – Что это будет? – жалобно спросила она. – Взгляд на проститутку? Нет! Хватит!

   – Понимаешь, в чем дело, Памела. Из-за всех этих наркотиков, которыми ты пичкаешь себя без разбора, в голове у тебя невообразимая каша. Я хочу опять снять тебя в фильме, старушка.

   Она вновь надула губы.

   – Нет.

   – Может быть, мне надо запугать тебя? Может быть, мне называть тебя сукой?

   Памела стиснула зубы и затрясла головой.

   – Может, мне следует сказать: «Погнали, сука!» Заорать на тебя. Может быть, тогда мы сможем работать.

   Она отвернулась.

   – Связать тебя, что ли? Ты ведь любишь подобные штучки.

   Она счастливо, как ребенок, заулыбалась, от страданий не осталось следа. Ему все же удалось развеселить ее.

   – Стрикланд! – в ее голосе уже чувствовалась нежность. – Рон, черт тебя побери!

   – Ты пойми, я предлагаю тебе картину, которая будет полностью твоей. Мне хочется смешать в фильме все жанры и приемы. И все будет о тебе. Назову фильм «Памела». Не находишь, что это было бы здорово?

   – Я не верю.

   – Ах! – воскликнул Стрикланд. – Тогда ты глубоко ошибаешься. Потому что я никогда не шучу по поводу своих замыслов.

   – Правда?

   – Памела, как мне убедить тебя?

   – Послушай, Рон, – она вдруг переменила тему. – Мне, правда, жаль, что я взяла с тебя деньги. Ты даже представить не можешь, с какими ужасными людьми мне приходится иметь дело.

   – Я никогда не против того, чтобы заплатить за разговор, – заверил ее Стрикланд. – Я не плачу только за секс.

   Она поджала губы и состроила скорбную мину.

   – Тебе не нравится секс, Рон?

   – Ну что ты! – засмеялся Стрикланд. – Секс есть секс.

   Она опять отправилась в ванную. Пока она чем-то там занималась, Стрикланд рылся в своих запасах, стараясь найти что-нибудь такое, что могло бы поразить ее воображение. В нижнем ящике шкафа с бумагами ему попалась древняя запись радиобеседы, в которой он принимал участие еще будучи ребенком. Чтобы раздобыть эту вещь, ему пришлось немало попотеть в позапрошлом году. «Жаль до чертиков, но все же запущу», – подумал он и, сдув пыль, поставил бобину на магнитофон.

   Памела вышла из ванной с румянцем на лице и повлажневшими губами.

   – Мне надо идти, – объявила было она, но тут же навострила ушки. – Эй, что это, Стрикланд?

   Они слушали мягкий говор покойной матери Стрикланда, рассказывавшей о том, как она заботится об образовании молодого поколения. В репликах ведущего слышался стародавний сельский акцент и угадывалась давно исчезнувшая манера разговора, со скрытыми интонациями и переходами. Стрикланд услышал свой собственный детский голосок.

   Памела слушала, раскрыв рот.

   – Что это? – живо спросила она.

   – Это надо долго объяснять, – заметил он.

   «Я хочу поблагодарить всех здешних л… л… людей за помощь нам», – произнес детский голос Стрикланда.

   – Кто это, Рон?

   – Это старое радио, Памела. Голос принадлежит мне. Женщина – моя покойная мать.

   – Что? – вырвалось у нее.

   Он вдруг устал от этой затеи. На самом деле идея была не такой уж блестящей. Только идиот мог предположить в ней подходящую слушательницу. Он остановил запись.

   – Она была сделана в старой студии чуть севернее Нью-Амстердама, – устало пояснил он. – Всего в к… к… квартале отсюда. Мы с матерью были нищими и побирались на улицах. Это было «Шоу Макса Льюиса». Люди звонили во время передачи и предлагали нам кто доллар, кто пару.

   Она смотрела на него с отвисшей челюстью.

   – Что мне еще сказать тебе? Все это происходило, когда тебя еще не было на свете.

   – Но это же потрясающе, Стрикланд. Ты и твоя мама, да?

   – Я и моя мама.

   – Это так прелестно. Вы двое на радио. Кто бы мог подумать, что у тебя была мать?

   – Знаешь, Памела, – сказал Стрикланд, – есть такая старая театральная поговорка: легче умереть, чем сыграть комедию.

   Она уставилась на него.

   – Это угроза! – Она, похоже, была довольна. – Ты угрожаешь мне.

   – Чепуха.

   – Я не боюсь тебя, ты знаешь.

   – Да, я знаю.

   – Ты правда намерен сделать картину, где буду только я?

   – Да, – подтвердил он, запасаясь терпением. – Это будет мое следующее детище.

   – Где буду только я? Дальние планы? Крупные планы? И ничего, кроме меня?

   – Они назовут ее «Памела».

   – Это звучит авангардистски.

   Стрикланд скромно пожал плечами.

   – Я не знаю, – колебалась она. – Я не знаю, что делать. Можно, я посмотрю свои фрагменты?

   – Я думал, что тебе н… н… надо идти.

   – Ну пожалуйста, – взмолилась она, и ему не оставалось ничего другого, как поставить подборку отходов от монтажа «Изнанки жизни», созданную специально для ее созерцания. Он оставил ее в кабинете наблюдать себя на «стинбеке».

   Вернувшись на свой жилой чердак, он сбросил ботинки и рухнул в кровать. Из монтажной, где Памела смотрела себя в фильме, доносились визги и возгласы, перемежаемые громкими стонами, которые, достигнув пика, переходили в сплошное завывание.

   «Интересно, – думал Стрикланд, – а можно ли вообще сделать еще одну документальную картину на одной Памеле». Ему всегда хотелось попробовать снять такой фильм – об одном человеке. «С ней, – подумал он, – это будет нелегко. Как продраться сквозь эти полчища слов с жестами и обнаружить блестящего зверька внутри? Как вытащить его, оглушенного и дрожащего, на свет Божий? Но зато какой бесценный урок получит мир, взглянув на то, что таит в себе лишенный воздуха внутренний мир всего лишь одной конкретной проститутки. Это будет похлеще, чем ваши фильмы о кладбищах для любимых кошек. Не Меньшим будет смущение при виде того, что кишит в ее черепной коробке. Тени этого лягут на ее приятное лицо и станут видны всем».

   Но его могут обвинить в том, что он повторяется. «Опять проститутки». Ведь чаще всего они не понимают того, что смотрят.

   Тяжелые раздумья Стрикланда уступили место такой же тяжелой дреме. Вскоре он очнулся и увидел в своем жилище Памелу. Она стояла у окна, приблизив лицо к стеклу. В небе над Нью-Йорком занимался рассвет. В слабом утреннем сиянии на ее лице трепетало по-детски чистое выражение. «Она стоит там, – подумал он, – и смотрит на мир так, словно надеется, что утренний свет спасет ее». Игра света и тени на ее лице делала его еще более преисполненным надежды и ожидания. Зрелище было захватывающим, и он подумал о том, как бы пригвоздить его в кадре.

   Памела обернулась и поймала его взгляд.

   – Посмотри, – попросила она, – это рассвет. Нельзя ли немного музыки?

   Он посмотрел на нее и промолчал.

   – Мне холодно, – пожаловалась она – Можно я сяду на кровать?

   – Нет, – ответил он. – И тебе вовсе не холодно.

   – Ох, – вздохнула она, – какая же ты крыса, Стрикланд.

   Перед ним вновь было испещренное прожилками лицо наркоманки с той самой отрешенной, мерзкой и деревянной улыбкой во весь рот. Но сквозь него все равно проглядывало подлинное отчаяние. Проститутка утром, с вожделением взирающая на постель.

   – Ты крыса, Рон. – Она играла в игрушки. – Неужели ты не подойдешь и не возьмешь меня за руку?

   – Памела, куколка, что ты хочешь от меня?

   – Я хочу, чтобы кто-нибудь взял меня за руку, – объявила она.

   «Нет сомнений, что ей этого хочется», – подумал он. Глаза ее зияли пустотой, и вся она казалась печальной и потерянной в своей беззащитности. Таким уж для нее было это время суток.

   – Дай мне отдохнуть, – попросил он.

5

   Браун провел вторую половину воскресного дня на работе, за чтением, среди привычного беспорядка своего кабинета. Он был вторым лицом в местном отделении брокерской компании и его главным сочинителем; все, что требовалось фирме в прозе от рекламных буклетов до писем с требованием уплаты долга, выходило из-под пера Брауна. Он писал тексты к рекламным видеороликам, и сам снимался в них. Он также представлял фирму на выставках и морских салонах по всей стране. Ему платили более высокую зарплату, чем другим брокерам, правда, он получал меньше комиссионных. Тем не менее Брауна не оставляло беспокойство: он опасался, что в один прекрасный день руководство компании сочтет его услуги излишними.

   Сейчас он читал книгу капитана Джона Вуда «К истокам Оксуса» 1920 года издания, впервые увидевшую свет в Лондоне еще в 1875 году. Он был полностью поглощен ею.

   Ранним утром следующего дня его автомобиль был первым на стоянке представительства «Алтан» недалеко от Зунда. В витрине демонстрационного зала была выставлена до блеска надраенная шестидесятифутовая моторная яхта. Браун открыл своим ключом входную дверь офиса и прошел к себе в кабинет.

   Управляющий отделением Росс должен был появиться только к полудню, и Брауну пришлось заняться его делами. Вскоре он проводил переговоры между владельцем и потенциальным покупателем пятидесятифутового яла. Часам к одиннадцати звонки прекратились. Затем позвонил владелец яла и снизил цену на двадцать тысяч.

   – Но почему? – спросил Браун. – Вы уже сбросили целую двадцатку. Вам надо остановиться. Я уверен, что он согласится на такую цену.

   – Сдается мне, что вы не понимаете. – В голосе мужчины чувствовалось странное возбуждение и слышались какие-то нервные нотки. – В таком разе и не надо ничего понимать. Просто перегоните ему проклятую посудину и все. Заметано?

   Браун был задет. Еще один желторотый делец с вульгарным жаргоном желает прослыть пиратом в соленом мире больших лодок. Это всегда вызывало у него отвращение. Он позвонил в офис покупателя, но коммутатор был занят и продолжал оставаться в таком состоянии все время ленча.

   В час позвонил Росс и попросил сходить вместо него на деловую встречу с клиентом, которая у него была назначена в Сити-Айленд. Браун, естественно, согласился. Он записал кое-что из того, что ему было продиктовано по телефону, собрал необходимые бумаги и приготовился ехать. Когда он уже надевал куртку, до него вдруг дошло, что на рынке происходит что-то неладное. Но наблюдавшийся в пятницу взлет был настолько убедительным, что он вновь предпочел не беспокоиться на этот счет.

   Оуэн позвонил своему агенту в валютную брокерскую компанию. Коммутатор и там был занят. В коридоре ему попался один из молодых брокеров Дейв Джерниган, круглолицый блондин с вечно смущенной улыбкой.

   Жена Джернигана была биржевым маклером. Как-то они с Энн обедали с Джерниганами, и Дейв продемонстрировал им своего прелестного четырехлетнего сынишку, который мило шепелявил и оглушительно хохотал. И его папа смущенно спрашивал у Браунов: «Что делать с ребенком, у которого такой ужасный смех?»

   Возвращаясь домой, Брауны шутили по поводу уроков смеха, академий смеха, французских гувернеров, обучающих приличному смеху. Но смех и в самом деле показался Брауну ужасным. «Дух эпохи», – заметил он тогда.

   – Какие новости на рынке? – спросил Браун своего молодого приятеля.

   – А вы не знаете? – удивился Джерниган. – Это было интересное утро.

   – Пошел вниз?

   – Без всяких сомнений. Черта осталась позади.

   – Это довольно странно.

   Улыбка Джернигана только подчеркивала серьезность положения, Он был бледен, и ему явно было трудно дышать. Он ответил не сразу:

   – Да. Это как-то необычно.

   На причале в Сити-Айленд клиента Росса не оказалось. Стоял теплый солнечный зимний день. Среди швартовочных буев плавала пара лебедей, перепачканных мазутом. Браун мерил шагами настил перед зданием морского клуба в течение часа. Клиент так и не появился. Купив у торговца на улице хот-дог, он поехал в свой офис, включив в машине радиоприемник. В новостях сообщили о падении индекса Доу на пятьдесят пунктов.

   В офисе он застал одного лишь Джернигана, говорившего по телефону. Положив трубку, он заглянул в кабинет Брауна.

   – Звонила ваша жена.

   – Просила передать что-нибудь?

   Джерниган отрицательно покачал головой.

   – Все разошлись по домам. Мы отключили коммутатор.

   Браун вновь позвонил своему брокеру, но линия была по-прежнему занята.

   Этим вечером Браун должен был принять участие в семинаре на тему «Все о продажах и качестве товаров». Он отправился туда, не заезжая домой, но оказалось, что первая лекция отменена. Браун и молодой бородач из Шотландии оказались единственными, кто появился здесь. На пару с шотландцем он пошел выпить кофе.

   Молодого человека звали Огилви, и он работал на компанию «Пепсико», которая направила его в надежде перенять кое-какие методы для обеспечения качества своей продукции. Лицо Огилви полыхало гневом и, похоже, не только из-за падения курса на рынке и отмены лекции.

   – Все это спек-уляция, – жаловался он, когда они сидели за стойкой «Формика» и пили кофе без кофеина. Его голос надломился на слове, как будто это была какая-то богопротивная ересь. – И абсолютно непродуктивная.

   Всеобщее смятение и возбуждение вызывали у Брауна какое-то нездоровое веселье. Ему было смешно слушать шотландское хныканье Огилви.

   – Может быть, – подсказал он молодому человеку, – героическая эпоха буржуазии закончилась.

   Это замечание еще более омрачило шотландца.

   – Вы что, социалист?

   – Нет, – засмеялся Браун, – просто шучу.

   Огилви изучающе посмотрел на него.

   – Ну и ублюдки же они! – Его гнев не проходил. – Сами не хотят работать и не хотят, чтобы работал ты. Они презирают тех, кто занят производительным трудом.

   – Как торговец, я не могу не согласиться с вами.

   – Сам я инженер по образованию, – сообщил Огилви.

   Браун поразмышлял над ответом, но промолчал. Уходя, он испытывал чувство облегчения. По дороге домой его мысли больше занимал этот короткий безрезультатный разговор, чем страхи, связанные с паникой на рынке. «Героическая эпоха буржуазии закончена, – думал он, – а вместе с ней пришел конец и социализму».

   Когда он пришел домой, его жена и дочь смотрели вечерний выпуск экономических новостей.

   – Что нового? – спросил он.

   Энн повернула к нему лицо, и он увидел, что жена расстроена. Она лишь пожала плечами и не стала вдаваться в подробности в присутствии Мэгги.

   – Рынок в ужасном состоянии. У них даже нет до сих пор точных цифр.

   – Правда, – возбужденно добавила Мэгги. – Акции полностью обесценены.

   Он засмеялся, но умолк, вспомнив, что формально они с Мэгги в ссоре.

   – Иди заканчивай свои уроки, – велела Энн дочери. – Тебе завтра отправляться ранним поездом.

   Когда он готовил себе сандвич с поджаренной ветчиной и сыром, ему вспомнилось, как Мэгги, еще совсем малышка, с гордостью сооружала ему такой сандвич по своей книге для маленьких хозяек и громко называла его croque-monsieur.

   Он присел за кухонный стол, чтобы поесть. Энн вошла неслышно и прислонилась к перегородке.

   – Мэгги меня беспокоит, – ответил он на ее внимательный взгляд.

   – Конечно. – Энн согласно кивнула. – У нее сейчас такой трудный возраст. И ты много значишь в ее жизни.

   – Надеюсь, она извинится до своего отъезда, – устало произнес он.

   – Она написала тебе записку. И очень переживает вашу ссору.

   – Наша Мэгги… – тихо проговорил он, убирая со стола. – Она больше, чем жизнь.

   Составив тарелки в раковину, Браун обернулся и увидел, что жена стоит на прежнем месте, крепко сжав губы, и крутит на пальце обручальное кольцо.

   – Ты чем-то расстроена, Энн.

   Она натянуто улыбнулась и безвольно уронила руки. – Это всего лишь деньги, верно?

   – Верно, – подтвердил он.

   – Завтра нам начнут звонить.

   В течение нескольких лет она приобретала надежные акции через своего брата и получала прибыль там, где другие оказывались в убытке. Браун высоко ценил ее деловые качества. Но сейчас его беспокоили не цифры.

   – «Черный понедельник» ничему не научил нас. Это мое упущение.

   Помолчав, она заговорила о главном, что ее волновало:

   – Я не стану забирать Мэгги из школы. Если будет необходимо, я обращусь к отцу.

   – Может быть, и не дойдет до этого.

   – Думаешь, не дойдет?

   – Мы пережили кризис восемьдесят седьмого, – напомнил он. – И пережили бы его легче, если бы не паниковали. Поживем – увидим.

   Она налила себе стакан вина.

   – Ты хочешь сказать, что предупреждал меня? – спросила она.

   – Я не собираюсь ничего говорить. Ни слова.

   – Это скажет отец.

   – Пусть он говорит все, что хочет. Скажи ему, что это была моя идея. Он не может думать обо мне хуже, чем думает.

   – Не такого уж он плохого мнения о тебе. Он считает, что ты хороший кормилец.

   – Честно говоря, Энни, мне совершенно наплевать на то, что он считает.

   Она стояла в дверях кухни, прижавшись лбом к косяку. Он подошел к ней и попытался заставить ее посмотреть на него. Она повернула к нему покрасневшее от выпитого вина лицо и закрыла глаза.

   – Мне так стыдно. Я чувствую себя такой глупой.

   – Мы же договорились, не так ли? Что это всего-навсего деньги.

   Брауна поражала собственная беззаботность. Неизвестно почему, он начисто был лишен ощущений, которые испытывают те, кто проигрался на бирже.

   – Наш проигрыш может оказаться очень крупным. – Она пыталась объяснить ему, что же произошло. – Нам придется срочно выплатить деньги. Мы будем вынуждены взять кредит и сократить расходы.

   – Давай отложим это до завтрашнего утра, – предложил он легко. – На сегодня с меня достаточно.

   – Больше никогда в жизни, – торжественно произнесла Энн. – Я клянусь.

   – Забудь об этом, Энни, это позади. Мы начнем сначала.

   Вернувшись на кухню, он налил ей еще вина, плеснул немного и себе. Обычно он не пил спиртного.

   – Расслабься, Энни, и не печалься. – Он прикоснулся к ее стакану.

   У нее хлынули слезы из глаз. Он тронул ее плечо и вдруг понял, что она хочет остаться одна. Он поставил свой стакан и вышел из кухни.

   На ночном столике в их спальне лежала смешная открытка серии «Давай дружить», из тех, что продаются в каждом магазине канцелярских товаров. Два маленьких человекоподобных существа катили на драндулете в сторону заката. В центре стояла надпись: «Друзья навсегда!», а ниже рукой Мэгги написано: «Папе, с любовью и извинениями». К открытке прилагалась красная роза. «Несколько отвлеченное послание», – подумал Оуэн.

   Он подошел к комнате дочери и постучал в дверь. Звучавшая запись «Мегадет» оборвалась, и дверь открылась.

   – Едва ли кто-то еще посылает мне теперь цветы, – он шагнул за порог. – Итак, мы опять друзья?

   Мэгги отводила взгляд и больше не пыталась быть дерзким ребенком.

   – Да, – прошептала она.

   Слегка поддразнивая ее, он пытался заглянуть ей в глаза. Она же по-прежнему избегала смотреть на него и едва сдерживала слезы. Он прижал ее к себе и почувствовал, как она превратилась в каменную статую. «Дочь короля Мидаса, – пришло ему в голову, – только без позолоты».

   – В следующем месяце, – он улыбнулся и отпустил ее, – мы сходим в плавание. Как ты смотришь на это?

   Она кивнула в полном замешательстве.

   – Во всяком случае, мы еще увидимся утром. – Он закрыл дверь, и через секунду у Мэгги снова зазвучала «Мегадет».

   В большой спальне он немного посидел перед телевизором. По бесплатному телеканалу показывали документальный фильм о Кубе. Сама по себе Куба представала в нем весьма привлекательной. В идеале она казалась тем местом, где утробный эгоизм не ставился во главу угла. Люди там могли прожить свою жизнь во имя чего-то большего, чем просто их собственная персона. Судя по фильму и бедность и покорность там ценятся так же высоко, как послушание в католическом пансионе.

   Он все еще смотрел этот фильм, когда Энн поднялась наверх.

   – Разве недостаточно неприятностей? – Она была раздражена. – Неужели в довершение ко всему я должна еще смотреть на Фиделя Кастро?

   – А не отправиться ли нам жить на Кубу, Энни? Если наши потери столь невыносимы. Конечно, ты не сможешь играть там на бирже.

   – Это не смешно. – Она не приняла шутки. – Я пыталась найти выход из положения, поскольку это моя вина. Не издевайся надо мной, пожалуйста.

   – Прости. – Он нажал кнопку дистанционного управления и выключил телевизор. – Я весь день занимался с клиентами и совершенно измочален.

   Она присела на край кровати и рассматривала себя в зеркале.

   – И что они говорят? Твои клиенты?

   Он слабо улыбнулся.

   – Мои клиенты купаются в роскоши и могут позволить себе покрасоваться под напором обстоятельств.

   – И я тоже могу себе позволить. – Энн продолжала глядеть в зеркало.

   – Я говорил тебе, что Базз Уорд уходит в отставку?

   – Нет.

   – Он собирается стать священником.

   – У него получится – Она не удивилась. – Он просто создан для этого.

   И в эту ночь Браун не мог уснуть. Рассвет застал его сидящим рядом со своей спящей женой. Книга «К истокам Оксуса» лежала раскрытой у него на коленях, но в голове почему-то крутился тот документальный фильм о Кубе. По улице медленно прокатил автомобиль, оглашая ее включенной на полную мощность заезженной записью.

   Фильм ничем не отличался от множества других, раздражавших Брауна своим левым уклоном. Но отраженная в нем мечта об идеальной стране, которая могла бы приютить человека и одновременно наполнить смыслом его существование, увлекала его. Может быть, потому, что собственная страна, похоже, подвела его в этом отношении. Мысль, что такое место может где-то существовать, согревала. Пусть это даже приют врага. Хотя он, конечно же, понимал: на самом деле такого места на земле нет.

   «Война никогда не будет начата, потому что враг оказался мнимым, – думал он уже сквозь дрему, – все альтернативы были ложными. И это не так уж плохо».

   Но что-то все же было утрачено. Что до него, он устал жить для себя и тех, кто был его продолжением. Такое существование становилось невозможным. Пустым и невозможным. Ему хотелось большего.

   Базз Уорд сказал: «Мне нужно немного любви в жизни». «Из Уорда, – подумал Браун, – получится хороший священник. Как из всякого достойного человека, который хочет проникнуть в тайны души. А что же со мной?» Это был как раз тот вопрос, от которого он старался уйти. На мгновение он ощутил себя стоящим у края кромешной тьмы, прислушивающимся к ветру и внимающим безмолвию. Остаться в таком месте у него не хватило бы смелости.

   Он вспомнил, как ходил, чувствуя себя странником, по пустынному вокзалу. И на какое-то мгновение ощутил себя странником сейчас, в своем собственном доме, в своей собственной постели, рядом со своей собственной женщиной. Вот только у него не было свободы, которой обладает каждый странник. Там, где кончалась тьма, ему грезилась свобода. Там начинались светлые просторы. Там – победа. За это стоило воевать. И такую войну никто не счел бы неправедной. Только она могла облегчить бремя существования и дать возможность свободно вздохнуть. Без этого вся его жизнь была бы только шагом к тому, чего ему не дано увидеть.

6

   Непродолжительный сон Стрикланда прервал телефонный звонок. Сквозь серые тучи на Манхэттен падали косые лучи утреннего солнца. Памела, навестившая его прошлой ночью, ушла.

   Он взял трубку и, сказав: «Подождите на линии», поспешил к дверям студии, чтобы закрыть их на дополнительную задвижку. Возвращаясь в спальню, он огляделся, гадая, не стянула ли что-нибудь его ночная гостья. Вчера он слишком устал, чтобы проводить ее до выхода. Памела в основном усвоила, что в отношении его имущества надо сдерживать свои вездесущие пальчики. Но однажды он все же поймал ее с шеститысячным телевиком в руках.

   – Да, – сказал Стрикланд звонившему. Он стоял в высоком окне, натягивая штаны и щурясь от солнца. Трубка приветствовала его звонким молодым голосом.

   – С вами будет говорить миссис Маннинг из «Хайлан».

   – Прекрасно. – Стрикланд сел на кровать и потянулся за сигаретой и своим досье в скоросшивателе «Ролодекс».

   – Господин Стрикланд, – произнес голос, принадлежавший женщине постарше, – это миссис Маннинг из «Хайлан».

   Люди из «Хайлан» имели склонность преподносить свои фамилии как приставку к названию фирмы. Такая манера вызывала в памяти туманные долины и кельтскую геральдику.

   – Как поживаете, миссис Маннинг?

   – Просто великолепно. Вы будете у нас сегодня?

   – Да, мэм. У меня же назначена встреча.

   – Сам господин Хайлан не сможет участвовать в ней, – сообщила ему миссис Маннинг. – Но мы подготовили программу.

   Стрикланд решил не принимать это известие близко к сердцу, но оно, тем не менее, стало причиной его первого заикания за день.

   – Но, мэм, – начал он и запнулся на следующем предложении. – Я… я вернулся на неделю раньше, чтобы встретиться с господином Хайланом. Мы договорились об этом несколько месяцев назад.

   – Все будет хорошо, – заверила его миссис Маннинг. – Мы все отдадим в ваши руки.

   Необычное обещание заинтриговало его. Он ждал, что она скажет дальше.

   – Мы покажем вам «Царство теней», – кокетливо продолжила она. – Мы устроим вам целую экскурсию. Вы сможете посмотреть пленки. Алло, господин Стрикланд?

   – Да, мадам.

   – Не сомневайтесь, – заверила она. – Вы неплохо проведете время.

   – Я и так неплохо провожу время, – сообщил он ей, прежде чем положить трубку.

   Стрикланд держал свой автомобиль на втором уровне причального сооружения на Гудзоне. Такая стоянка в центре города обходилась ему почти даром, к тому же была удобной и безопасной. Он ездил на «порше» 1963 года. Корпус уже разъедала ржавчина, но темная кожаная обивка салона была весьма элегантной, а двигатель заработал, как прусский солдат, после первого поворота ключа, так что Стрикланд даже удовлетворенно присвистнул.

   У турникета при выезде на Двенадцатую авеню он заплатил за стоянку нечесаному молодому испанцу карибского происхождения.

   – Я ищу складское помещение, – обратился к нему Стрикланд. – Я бы хотел поговорить об аренде не слишком большой площади.

   Стрикланд хотел арендовать помещение у той же портовой администрации, в чьем ведении находилась стоянка, он чувствовал, что здесь умеют оберегать собственность от всяких посягательств. Испанец дал ему карточку с номером телефона.

   Направляясь вдоль реки, вверх по ее течению, он думал о Мэтью Хайлане, молодом и богатом искателе приключений, нанявшем его снять фильм о своем очередном вояже. Стрикланд собрал целое досье на Хайлана: статьи из «Форчун», восхитительные профили в изданиях по парусному спорту, умопомрачительная реклама из еженедельников, язвительные анекдоты из светских журналов. В свои сорок четыре Хайлан был сказочно богат. Унаследовав бостонский похоронный бизнес, стоивший не меньше двух миллионов, он прибрал к рукам на северном побережье неимоверно разросшуюся индустрию развлечений. Не оставил он без своего влияния и торговлю недвижимостью. Хайлан производил впечатление тщеславного и наглого миллионера в самом вульгарном понимании этого слова. Холост, экстравагантен в одежде и, очевидно, гетеросексуален. Ему нравилось играть роли. Особенно его привлекал образ «морского волка». В собранных материалах не содержалось ничего, что поразило бы воображение Стрикланда Хайлан из «Хайлана» был похож на многих других.

   Внешность Хайлана была характерной Тяжелый подбородок, часто выпячиваемый карикатуристами Плотоядные глаза навыкате Крупный рот гурмана и выпивохи. Впрочем, Стрикланд не имел пока возможности наблюдать это лицо в движении.

   Он добрался до штаб-квартиры «Хайлан» за полчаса с небольшим. Она занимала старинное поместье со странным названием «Царство теней», расположенное на правом берегу реки, напротив холма Платтсвег, напоминающего по форме сахарную голову Центральная усадьба – огромный дом с многочисленными резными подпорками и украшениями – была построена в середине девятнадцатого века по эксцентричному проекту разочарованной матроны, которая извела все нечестно нажитое состояние своего мужа на возведение этого монстра. Концы крыши резко загибались кверху, напоминая молельню викингов. Леди-основательница назвала поместье «Царством теней» из-за того, что окружающие его холмы преграждали путь солнечному свету и отбрасывали разнообразные причудливые тени, которые она любила наблюдать. Пространство над рекой, однако, было залито ярким светом и открывало грандиозный вид вверх и вниз по Гудзону.

   Старинное здание имело, однако, вполне современную приемную с деревянными панелями и охранником за круглым столом. Стоило Стрикланду войти и назваться, как к нему тут же поспешила миссис Маннинг, симпатичная и довольно колоритная женщина лет сорока, несомненно принадлежащая к высшему обществу.

   – Господин Стрикланд! – воскликнула она. – Я Джойс Маннинг. Добро пожаловать в «Хайлан».

   – Благодарю вас, мэм, – скромно произнес Стрикланд.

   – Очень жаль, что у Мэтти так все получилось. Встреча с вами доставила бы ему огромное удовольствие. Ведь он большой поклонник вашего выдающегося таланта.

   – Да, – согласился Стрикланд. – Очень жаль.

   – Он просто не смог. Сейчас такая неразбериха вокруг.

   – А что так?

   – Совещания. Приезды и отъезды. Всевозможные экскурсии.

   Стрикланд вежливо улыбнулся.

   Джойс Маннинг проводила его к человеку, чья фамилия – Торн – часто мелькала в серьезных публикациях о «Хайлан». По слухам, вице-президент корпорации Гарри Торн, круто проявивший себя в бостонских войнах за строительные подряды, был ментором и компаньоном Хайлана. Журналисты любили противопоставлять зловещую манеру Торна простецкой словоохотливости его молодого приятеля.

   Торн, энергичный шестидесятилетний мужчина неприятной наружности, принял Стрикланда в кабинете Мэтью Хайлана. На его лице нельзя было заметить ничего, кроме функционально необходимого в данный момент. Нетерпеливый косой взгляд, безгубая псевдоулыбка и нескрываемая скука в глазах. «Выдающийся головорез», – решил Стрикланд. Белоснежная рубаха и костюм Торна, хотя и великолепного покроя, больше подошли бы покойнику.

   – Как делишки? – с едва заметной усмешкой спросил он. Его голос напоминал крик чаек над Индийской верфью. По этой манере Стрикланд без труда узнал в нем человека, для которого документальные фильмы значили не больше, чем сувенирные салфетки или воздушные шарики. У таких на уме совершенно другие вещи. «Кроме того, – подумал Стрикланд, – Торн выглядит явно уставшим и раздраженным, словно наша встреча доставляет ему особое беспокойство». Стрикланд предпочел не обижаться.

   – Лучше не бывает, сэр. А как у вас?

   Джойс Маннинг поспешила вмешаться в разговор, чтобы разрядить напряжение.

   – Гарри, – решительно заявила она, – вы должны позволить господину Стрикланду полюбоваться видом из кабинета Мэтти. Возможно, он захочет использовать его.

   Торн уставился на нее.

   – Использовать?

   Она засмеялась.

   – В фильме, Гарри.

   Торн поджал губы и отступил в сторону. Обойдя его, Стрикланд стал осматривать кабинет, огромный, с высоченными потолками. Раньше здесь, очевидно, был зал для торжественных приемов. Из окон открывался великолепный вид на реку, по стенам висели удачно подобранные акварели, полы из ценных пород дерева покрывали ковры, сотканные индейцами навахо. На светлых полках вдоль каждой стены размещались фотографии великолепных яхт и образцы гончарного искусства Акома.

   Рабочий стол, сдвинутый в сторону, стоял сиротливо, словно боялся оскорбить своим видом богатую обстановку кабинета. Маленький, изготовленный из неопределенных сортов дерева, захламленный и жалкий, он мог бы принадлежать какому-нибудь мелкому чиновнику или бухгалтеру. Возле него у Стрикланда сложилось самое первое четкое представление о «Хайлан корпорейшн» как о нездоровом и безрадостном заведении, заброшенном своим хозяином. Дела в нем, должно быть, шли из рук вон плохо. Он стал обходить кабинет, прикидывая, как его лучше запечатлеть на пленке.

   – У вас еще не было возможности посмотреть фильмы господина Стрикланда? – спросила Джойс у Гарри Торна. – Не показать ли вам что-нибудь?

   Гарри, с раздражением наблюдавший, как Стрикланд расхаживает по кабинету, отказался от предложения. Стрикланд повернулся к нему.

   – Очень плохо, господин Торн, что отсутствует ваш мистер Хайлан. Это было бы полезно и конструктивно для дела, если вы понимаете, что я имею в виду. Мне бы очень хотелось поговорить с… с…

   Торн равнодушно наблюдал, как Стрикланд бьется над тем, чтобы закончить фразу.

   – Нам бы тоже очень хотелось поговорить с ним, – сказал наконец Торн. – Но у него и для нас совершенно нет времени сегодня. – Он повернулся к Джойс Маннинг. – Не так ли, Джойс?

   У секретарши вырвался легкий смешок.

   – Раз уж я здесь, – улыбнулся и Стрикланд, – хотелось бы знать, что вы можете предложить мне.

   – Как насчет ленча? – спросила Джойс Маннинг. Торн посмотрел на часы.

   – Я обойдусь без ленча, – продолжая улыбаться, ответил Стрикланд. – Я здесь, чтобы работать.

   – Покажите ему лодочное хозяйство, – посоветовал Торн. – Покажите яхту. И скажите, чтобы ко мне зашел Ливингстон.

   Стрикланд и Джойс Маннинг вышли в приемную. Здесь, за дверями кабинета, безмолвно толпилась дюжина богато одетых мужчин и женщин с угрюмыми, напыщенными лицами. «Размеры корпорации могли бы представлять интерес, – подумал Стрикланд, оглядывая ожидающих. – Десять мужчин, две женщины…»

   Направляясь за миссис Маннинг к эллингу на реке, он смотрел, как по обширным лужайкам кочевали тени скользивших по небу туч, столь милые сердцу основательницы поместья.

   А в главном здании Гарри Торн смотрел, как в кабинет Мэтью Хайлана входили служащие корпорации. Ливингстон, его правая рука, стоял рядом – краснолицый, потный и настолько же переполненный жизнелюбием, насколько Торн – желчью.

   – Подравняйтесь, – распорядился Торн.

   На некоторых лицах мелькнули печальные улыбки.

   – Что за куча зомбированных истуканов? – Торн обвел взглядом собравшихся. – А, Ливингстон?

   Ливингстон вздохнул.

   – Мы исходим из следующего, – провозгласил Торн, когда они выстроились в шеренгу. – Все мы здесь экзистенциалисты. Мы идем вперед. – Он вытянул руну, изогнув ее в запястье, словно форвард в футболе, показывающий, что он владеет мячом. – Мы мобильны. Мы находимся в движении. Мы идем к цели.

   Присутствующие несколько оживились. Раздались жидкие аплодисменты.

   – Как вы скоро убедитесь, – продолжал Гарри, – я проинформировал прессу о том, что мы активно занимаемся бизнесом и рассчитываем, что положение стабилизируется. О том же самом я проинформирую и правление. Завтра.

   При упоминании о правлении тишина в кабинете стала гробовой.

   – Вопросы? – спросил Гарри.

   Вопросы, похоже, витали в воздухе, но ни один из них не прозвучал вслух.

   – Мы рассчитываем на поддержку со стороны правления, – ответил Гарри на эти витающие в воздухе вопросы. – Нас убедили, что мы получим поддержку правления. Еще вопросы?

   – Где Мэтти? – спросил какой-то шутник, изменив свой голос. Некоторые обернулись, чтобы посмотреть, кто это.

   – Где-нибудь на солнышке, – не задержался с ответом Гарри. – С потаскухой. – И тут же добавил: – Я прошу прощения у женщин. Следствие возраста. Извините.

   Послышались нервные смешки, едва сдерживаемое шикание, глухой ропот.

   – Какова официальная версия? – спросила молодая служащая.

   – Частные семейные обстоятельства. – Торн старался тщательно выговаривать слова. – Личные дела, не представляющие интереса для общественности.

   Торн сделал паузу и вновь обратился к служащим.

   – Я понимаю вашу озабоченность. Уверен, что вы обеспокоены не меньше меня. Первое, что волнует меня – прошу прощения за резкость, – это уголовная ответственность. Второе: насколько платежеспособны наши структуры? Кто может сообщить мне что-нибудь такое, чего я не знаю? – Он обвел взглядом кабинет. – Никто? Хорошо. Тогда всех вас ждет ленч в столовой. Всех, кроме юридического отдела. Если хотите сорвать куш на бирже, мой вам совет: покупайте акции «Хайлан». Цена на них явно занижена.

   Последовали вымученные улыбки и смешки. Люди повалили из кабинета, и в нем остались только Торн, Ливингстон и два адвоката.

   – Как все выглядит? – поинтересовался у них Торн.

   – Мэтти исчез, тут все ясно, – ответил один. – Он не посылает почтовых открыток.

   – А как насчет грязной игры? Что, если кто-то из его… – начал было Ливингстон.

   – Забудь об этом, – оборвал его Торн.

   – Но почему, Гарри?

   – Потому что. Он не из тех.

   Они замолчали.

   – Я разговаривал со своей дочерью, она слышала, что в южном районе Нью-Йорка работают над обвинительным актом, – сообщил второй адвокат. – Она поняла так, что в нем фигурирует только Мэтти.

   – Только Мэтти? – уточнил Торн. – Не сомневаюсь, что этот мелкий мерзавец будет в восторге от перспективы пойти под суд перед самыми выборами.

   – Так она мне сказала, Гарри.

   – Строительные группировки на юге попадают под колпак. – Торн был конкретен. – Мне почему-то кажется, что здесь мы сможем избежать такой участи. Но мне кажется также, что мы будем проходить по их делу там, и я не знаю, кого они пришпилят. Может быть, группу «Хиллсборо» как таковую; может быть, Мэтти; может быть, всех нас как корпорацию.

   – В цифрах «Хиллсборо» невозможно разобраться, – заметил второй адвокат.

   У Гарри мгновенно улучшилось настроение, и он рассмеялся.

   – Это уж точно. Но, так или иначе, дело окажется в федеральном суде в Уинстон-Салеме. Хотелось бы выйти оттуда чистыми.

   – Самая большая проблема – банк, – предупредил адвокат. – Это второй округ в Коннектикуте. Они выжмут все соки из этого банка.

   – Банк, – злобно произнес Торн. Все выжидающе молчали.

   – Что ж, давайте сообща подготовим пакет о несостоятельности «Хиллсборо» – предложил Торн. – Посмотрим, сможем ли мы разбить несколько сердец.

   Он видел, что остальные продолжают смотреть на него выжидательно.

   – Ну что я могу сказать вам? – бросил он. – Ему полюбилась игра. Он стал жертвой своих возможностей. Такое случается. И на старуху бывает проруха, как говорят на Саффолк-Даунс. Саффолк-Даунс – это ипподром, – пояснил он. – В Бостоне.

   – Интересно, где он сейчас, – задумчиво произнес первый адвокат.

   – Я же вам говорил, – взорвался Гарри. – Где-то на солнышке с потаскухой. И я готов отрубить свою ногу, если это не так.

   – Наверное, на своей яхте, – предположил тот, который говорил о цифрах «Хиллсборо»

   – Что ты имеешь в виду? – спросил Гарри – Все его яхты на месте. На реке. И его большая гонка, мы ее оплачиваем, она тоже не отменена. Вы знаете, что это был за мужик – тот, которого приводила сюда Джойс? Это как раз тот олух, которого он нанял, чтобы снять фильм об этой гонке.

   – Мэтти придется нести серьезную ответственность за это, – сообщил второй адвокат.

   Торн повернулся к нему.

   – Серьезную? Вы видите, что он несет ее всю, адвокат. Всю, полностью.

   Адвокаты ушли. Ливингстон с Торном стояли у окна и смотрели на реку.

   – Ты что, даешь добро на съемку этого фильма? – спросил Ливингстон.

   – Я не хочу отменять ни один из проектов Мэтью Хайлана до тех пор, пока не буду вынужден. Сохранить видимость нормального положения вещей – самое главное. Придет время, и мы рассчитаем этого киношника.

   – Если хочешь знать мое мнение, – сказал Ливингстон, – нам следовало бы сровнять этот эллинг с землей. Думаю, ты так и поступишь, когда все закончится.

   – Зачем же нам ровнять его с землей? – не соглашался Торн. – Мы откроем там турецкие бани.

   В шикарно оборудованном клубном помещении эллинга Стрикланд сидел в кожаном кресле, пока Джойс Маннинг заказывала для него кофе у стюарда-филиппинца.

   – Вы ходите под парусом? – поинтересовалась она.

   – Нет. Но я умею грести.

   Джойс листала журналы по парусному спорту, а Стрикланд пил кофе и обозревал развешенные всюду фотографии, запечатлевшие Хайлана в различные торжественные моменты его жизни. Вот он шкипер времен международного кубка, неизменно за штурвалом, в любую погоду, с крепко стиснутыми губами, орлиным взором – весь рожденный побеждать. На многих снимках был представлен его экипаж, пышущий здоровьем и весельем, демонстрирующий условными жестами и знаками воодушевление и дух состязательности, без которых не обходится ни одна регата.

   – Могу ли я использовать что-нибудь из этого? – Стрикланд обвел рукой фотовыставку.

   – Безусловно.

   Потом они просматривали видеозаписи участия Хайлана в «ток-шоу», телевизионных интервью для новостей и встречах со служащими корпорации – поклонниками его спортивного таланта. Вопреки тому, что читал о нем Стрикланд, Хайлан при ближайшем рассмотрении казался вспыльчивым, косноязычным и самодовольным.

   – Ни одна из этих записей не отражает его таким, каков он на самом деле, – заверила его Джойс.

   Они просмотрели еще многочисленные домашние фильмы о его морских походах – вздымающиеся палубы, нависающие громады волн, паруса, готовые лопнуть под напором ветра.

   – О'кей, – произнес наконец Стрикланд. – Я п… получил представление.

   Она провела его вдоль речного причала, где стояло несколько лодок под брезентом, и через сам эллинг, в котором пустовали два частично закрытых слипа. Здесь пахло смолой и застоявшейся речной водой. Их шаги гулко отдавались под сводами. На стенах плясали размытые тени.

   – Что, если он не победит? – спросил Стрикланд.

   – Он рассчитывает на победу, – уверенно произнесла Джойс. И тут же добавила: – Но мне кажется, что он устроит все так, чтобы оказаться единственным претендентом.

   Назад они шли по лужайкам.

   – Единственный претендент, – вслух размышлял Стрикланд. – Хайлан против самого себя.

   – Человек против морской стихии, – поправила Джойс. – Будьте же серьезны.

   Стрикланд подумал, что было бы занятно получше узнать Джойс Маннинг.

   Выезжая на шоссе, Стрикланд обернулся и посмотрел сверху на оставшуюся в долине штаб-квартиру «Хайлан». Спускались сумерки, и за ее небьющимися окнами зажигались огни. Последний луч солнца догорал среди голых деревьев на вершине Платтсвега. В огромном зеркале реки отражалось вечернее небо.

   Отсюда это нелепое строение с его башенками казалось каким-то измученным и покинутым. Переполнявшее его отчаяние ощущалось почти физически. Стрикланд подумал, что его формы отразили несчастье тех, кто его создавал: жулика-финансиста и его леди. Все было перегруженным, преувеличенным, выпяченным и смешным.

   Это место не знало покоя. Они похоронили здесь двоих детей.

   Собираясь уже отвести взгляд, он заметил колонну автомобилей, скопившихся перед светофором на углу дороги № 9 в ожидании возможности повернуть на север и ехать прочь из города. За рулем одного из них сидела Джойс Маннинг. Заметив его, она опустила стекло.

   – Разве не здорово? – выкрикнула она. – Усадьба отнесена к историческим памятникам.

   «Как такое могло случиться?» – подумал Стрикланд.

   – Как вам нравится вид? – продолжала кричать Джойс, включая передачу. – Собираетесь воспользоваться им?

   – Вид действительно «веселенький», – ответил Стрикланд.

7

   Направляясь к воротам за утренней «Таймс», Энн обнаружила, что выпавший позавчера снег бесследно исчез с лужайки. Еще не рассвело, но было тепло, и в воздухе пахло весной. Она взяла газету и на секунду засмотрелась на первые всполохи света, пробивавшиеся над Зундом.

   Вернувшись на кухню, она услышала, как Оуэн ходит наверху, насвистывая что-то немелодичное. Это означало, что он чем-то обеспокоен и не находит себе места. Бывали дни, когда он, движимый какой-то скрытой энергией, часами работал дома над гранками и справочниками, настолько погружаясь в свои занятия, что пробиться к нему она не могла. В иные дни он не находил никаких занятий, кроме чтения и музыки. Иногда он быстро и неожиданно засыпал в кресле – значит, провел бессонную ночь.

   За долгие зимние недели Энн убедилась, что ее муж так и не освоился в их доме. После стольких лет это было более чем странно. Он чувствовал себя как-то неловко, словно все время находился не в своей комнате и это вынуждало его постоянно извиняться.

   Первая полоса «Таймс» была целиком посвящена интриге в Белом доме и убийству ребенка. Она решила, что читать такое, по крайней мере, этим утром, выше ее сил. Мир добрых чувств и утонченных вкусов, открывшийся на страницах светской хроники, показался ей давно несуществующим.

   – Оуэн, – позвала она. – Тебе приготовить что-нибудь?

   – Нет, спасибо, – отказался он.

   – Но ты же будешь завтракать?

   – Конечно.

   Ей надо было собираться, чтобы успеть к восьмичасовому поезду на Гранд-Сентрал, – ее работа требовала присутствия в Манхэттене по меньшей мере три раза в неделю. Направляясь к выходу, она увидела мужа сгорбившимся за кухонным столом над чашкой черного кофе и не смогла заставить себя просто пройти мимо.

   – Собираешься в офис? – спросила она.

   В его взгляде было столько одиночества, что ей захотелось заплакать. Времени не оставалось.

   – О, черт, – сказала она. – Я должна идти!

   – Иди. – В знак приветствия он поднял сжатую в кулак руку. – Иди, иди.

   – Оуэн! – вырвалось у нее. – Встряхнись, старина.

   Он вновь посмотрел на нее и, встав из-за стола, прикоснулся рукой к ее щеке.

   В поезде ее одолевало беспокойство из-за денег. Дома она заставляла себя не касаться этой темы, но постоянно думала о проигрыше. Им удалось погасить часть задолженности по акциям за счет некоторых пенсионных счетов и удачных вкладов. Дом на Стидманз-Айленд они тоже пока сохранили, выплатив очередной взнос. Но долг оставался большим.

   Одним из призраков, преследующих фирму «Алтан Марин», было положение ее материнской компании «Хайлан корпорейшн», которая оказалась в тисках кредиторов. Ее колоритный и загадочный генеральный директор Мэтью Хайлан не появлялся перед журналистами. Дочерняя «Алтан» пока держалась на плаву за счет комиссионных от кое-каких совершенных в панике продаж. Большинство же судовладельцев могли позволить себе подождать с продажей до весны. Некоторых агентов по продаже фирма уволила. Рекламному сочинителю Оуэну опасаться за свое положение пока не приходилось. Тем не менее, пробиваясь сквозь толпу под ярко освещенными сводами вокзала, Энн решила позвонить отцу.

   Большинство сотрудников журнала «Андервэй» работало на дому, поэтому редакция обычно пустовала. В эту среду она обнаружила в ней только пожилого редактора Джона Мегауана и молодую женщину из «Келли герл», подменявшую их постоянную секретаршу, которая отправилась в плавание по Калифорнийскому заливу.

   – Вы опять на работе? – удивился старый Мегауан. – Надеюсь, не будете просить прибавку к зарплате.

   – У нас в доме небольшой ремонт. – Собрав все свои душевные силы, она выдавила слабую улыбку. На самом же деле ее гнало из дома то мрачное настроение, в котором пребывал Оуэн.

   – Как ваш муж? – спросил Мегауан. «Старческая проницательность», – подумала Энн. – Все еще в «Алтан»?

   – Да, все еще.

   Часть утреннего времени она провела, вычитывая рекламный раздел журнала, а затем принялась за статью. В ней она пыталась рассказать о переходе, который они с Оуэном совершили несколько лет назад между мысом Соболя и островом Каменистой пустыни. Это было жуткое путешествие. Они попали в туман и заштилили на пути ярмутского парома. Подбежав к борту, они слушали, как огромное судно, издававшее в ночи предупреждающие гудки, надвигалось все ближе и ближе, пока его освещенные галереи не проплыли мимо, едва не задев их, и растворились во мраке, словно в дурном сне. В те времена, насколько она помнила, совместное плавание им удавалось. В конце концов она бросила статью. Светлый мотив любви, который она замышляла вплести в ткань рассказа, в это утро ей не давался.

   Когда наступило время ленча, она вышла, чтобы купить коробочку йогурта. По-весеннему ласковый день поманил ее к реке, увлекая вниз по улицам Гринвич-Виллидж, где прошло ее детство. Пока она не пошла в школу, их семья жила здесь в трехэтажном домике из красного кирпича на Бедфорд-стрит.

   Прежде чем вернуться в редакцию, она прошла несколько кварталов по Вест-стрит, и ярко сиявшее над водой солнце окончательно закружило ей голову. В начале Мортон-стрит, прислонившись к стене пакгауза, стояла пара видавших виды проституток, но толпы людей, решивших воспользоваться хорошей погодой и отправиться перекусить, делали ее прогулку по набережной вполне безопасной. К тому же Энн не хотела чувствовать себя чужой на улицах своего детства. Еще за несколько десятков лет до того как ее отец приобрел здесь дом, кое-кто из их семьи уже бегал с багром по пирсам Виллидж.

   Вернувшись в редакцию, она почувствовала, что свежий воздух улицы взбодрил ее, и решила не откладывать больше звонок отцу. То, что у него надо было просить денег, – а именно к этому все и сводилось – заставляло ее испытывать стыд и беспокойство. Вновь оттягивая этот момент, она попыталась продолжить работу над статьей о переходе к мысу Соболя. И только когда часы показывали уже больше четырех, она набрала номер. Основным ее доводом будет учеба Маргарет, решила она про себя.

   Трубку взяла Антуанетта Ламаттина, неизменный личный секретарь отца еще с тех пор, когда Энн была ребенком.

   – Энн, милочка, – проворковала Антуанетта. – Он будет так рад услышать тебя!

   Она не звонила отцу уже несколько месяцев, а со времени их последней встречи прошло больше года.

   – Ты попала в переделку, – сообщил ей отец, когда их соединили.

   – Могло быть хуже.

   – Почему ты не дала мне пройтись по твоим счетам?

   Загородившись рукой от яркого света, она уставилась в свой стол.

   – Ты же знаешь, мне никогда не нравилось это.

   – Ты не звонишь, – переменил он тему. – Я совсем не вижу малышку. – Он любил так называть Мэгги.

   – Ну как ты можешь винить меня, отец? Я же не хочу, чтобы на корабле вспыхнул бунт. Послушай, меня тревожит учеба Мэгги. Бесплатные школы у нас оставляют желать лучшего.

   В трубке раздался его ехидный, самодовольный смешок.

   – Ты думаешь, я допущу, чтобы малышка пошла в бесплатную школу?

   Она уже кипела от бессильной ярости, но промолчала в ответ.

   – Я хочу, чтобы ты приехала ко мне, – решительно заявил он.

   Помолчав немного, она согласилась.

   – Хорошо. Скоро приеду.

   – Я хочу кое-что сказать тебе, Энни. И ты можешь передать это ему. – Отец всегда избегал произносить имя Оуэна. – Мэтти Хайлан скоро будет сидеть на раскаленной сковороде. Его корпорация попала в переплет.

   – Да, – сказала она. – До нас доходили слухи.

   – Вам следует быть готовыми ко всяким неожиданностям.

   – Оуэн работает в компаниях Хайлана уже долгое время, отец. Ты же знаешь, как он к этому относится.

   – Конечно, конечно, – оборвал он ее. – Я больше не могу оставаться на линии. Приезжай на ленч.

   После разговора с отцом она почувствовала себя совсем скверно. К тому же в коридоре за дверями ее кабинета стоял старый Мегауан и, как она предполагала, слышал конец разговора.

   – Дает ли знать о себе ваш отец? – спросил он.

   – Да, – ответила она. – Я как раз разговаривала с ним. Только что.

   Старикан немного помолчал.

   – Передайте ему мои наилучшие пожелания.

   Тревога, стыд и раздражение захлестнули ее и едва не вырвались наружу.

   – Он не относится к числу наших читателей, господин Мегауан, – бросила она ему вслед. – И к числу яхтсменов тоже. – Но Он уже не слышал ее.

   Она выключила свой текстовый процессор, привела в порядок стол и задумалась о том, как прошел этот день у Оуэна. Уже в пальто она подошла к окну и долго смотрела, как на крыши нижнего Бродвея опускаются сумерки. Было жаль, что день прошел и уже не манил на воздух и не пьянил своей не по сезону ласковой погодой. Неожиданно она почувствовала, что меньше всего хочет оказаться сейчас в своем доме. Выпить – вот чего ей хотелось сейчас. «Всего одну-две рюмки, – подумала она, – только чтобы притупить остроту грани между светлым днем и печальным вечером».

   Молодая секретарша уже ушла домой. Мегауан все еще топтался в своем кабинете.

   – Господин М., – обратилась она к нему, – не доставит ли вам удовольствие выпить со мной?

   Она знала, что это на самом деле доставит ему удовольствие. Его очень интересует состояние «Алтан Марин» и ее довольно знаменитый отец. Ей хотелось пойти в какое-нибудь оживленное и приятное место, но очень не хотелось сидеть за столиком одной и отваживать желающих присоединиться. Мегауан, конечно, не сахар, но он не без юмора и его морские рассказы иногда забавляют.

   – Ох, Боже мой, – воскликнул он. – Да, конечно. – Но, выпалив все это, он, похоже, пришел в замешательство. Взяв со стола свой еженедельник, он стал перелистывать его.

   – Может быть, в другой раз, – сказала она.

   – Да, – с готовностью согласился он. – Когда закончим номер, отпразднуем это событие у Франсес. – В таверне «У Франсес» Мегауана однажды чуть в клочья не разнесло взрывом бомбы, подложенной пуэрториканскими националистами, но он продолжал предпочитать это место.

   – Завтра надо к врачу, так что молюсь и соблюдаю пост.

   – Ах, – вздохнула Энн, – какая жалость.

   Она доехала на метро до Пятьдесят девятой улицы, а дальше отправилась пешком. Через улицу, напротив Музея современного искусства, находился небольшой отель, где они с Оуэном иногда останавливались, когда бывали в городе. Там был небольшой, но приятный бар, а в нем, насколько ей помнилось, довольно хороший мартини, рюмочку которого она могла бы пропустить в одиночестве.

   Метрдотель усадил ее за столик у окна. В соседнем помещении пианист наигрывал «Пришлите клоунов». Пригубив мартини, она поморщилась: привычка к крепким напиткам была утрачена. Какое-то время она сидела, попивая мартини и глядя в окно на спешивших мимо горожан. За соседним столиком четверо мужчин в дорогих костюмах беседовали на испанском, характерном для европейцев. Пожилой господин в темных очках и сопровождавшая его дама средних лет в мехах медленно прошли мимо, направляясь в ресторан.

   Они были там в прошлое Рождество с Оуэном и Мэгги, когда приезжали в театр посмотреть «Отверженных». Тогда еще Мэгги ухитрилась заказать себе виски. Те праздники прошли не самым лучшим образом. Мэгги и Оуэн ссорились по всякому поводу. Вскоре после Рождества Мэгги отправилась в Нью-Йорк на концерт «Грэйтфул Дид» в Гардене и осталась ночевать у друзей, сообщив об этом домой только после трех часов ночи. То было легкомысленно и эгоистично с ее стороны. Оуэн наотрез отказался не придавать этому случаю значения и превратил его в главное событие сезона.

   Покончив с первым мартини, Энн заказала второй. Не отрывая взгляда от окна, она чувствовала, что испанец за соседним столиком не сводит с нее глаз. Когда она в упор посмотрела на него колючим взглядом, он скромно отвел глаза, вызвав тем самым ее благодарное расположение к себе.

   Энн знала, что ее внешность производит впечатление, она с самой ранней молодости привыкла к тому, что при ее появлении у окружающих меняется настроение. Когда она расплатилась и поднялась со своего места, мужчина вновь смотрел на нее. Восхищенные взгляды ее волновали. «А если это так, – думала она, – то пора побеспокоиться о себе». Весной ей будет сорок, хотя многие ее знакомые были бы удивлены, услышав это.

   По Пятой авеню она шла, охваченная смятением и каким-то смутным ожиданием. Рокфеллеровский центр и Сент-Патрик, мимо которых лежал ее путь, были накрепко связаны с воспоминаниями детства.

   На платформе, ведущей к поезду, она купила бутылочку виски с содовой и, понимая, что это не здорово, прикладывалась к ней по дороге домой, поглядывая на мелькавшие в тумане придорожные огни и потемневшие остатки позавчерашнего снега.

   Когда она пришла домой, Оуэн спал в ее кабинете, устроившись в рабочем кресле и положив ноги на стоящий рядом диван. Возле кресла лежали три книги и атлас «Нэшнл джиографик». Она подняла их. Одной из книг был «Белый бушлат» Мелвилла.

   Она постояла над ним, разглядывая тонкое лицо мужа. На столе лежали технические характеристики серийной яхты под названием «Сороковка Алтана», кое-какие иллюстрации и макет рекламного проспекта. В пишущей машинке был заложен лист бумаги с начатым текстом.

   «С каждым изделием фирмы «Алтан» покупатели становятся обладателями великолепных образцов инженерного искусства, дизайна и мастерства судостроительной промышленности. Марка «Алтан» сама по себе является знаком качества…»

   Он редко приносил рекламную работу домой, но, когда это случалось, Энн всегда ощущала неловкость от того, что ему приходится заниматься таким пустяковым делом. Мелькнула горькая мысль о том, что его жизнь с ней проходит впустую. Она не стала будить его.

   Энн поднялась наверх. Она чувствовала себя вывалявшейся в грязи и опустошенной. «Алкоголь бесполезен, – думала она, – если он способен лишь немного потешить нездоровое самолюбие». Опьянеть она никогда не боялась – еще в школе ей ничего не стоило перепить любого ирландца. Переодевшись в джинсы, она опять спустилась вниз и включила на кухне радио. Звучавшая «Зима» Вивальди кружила голову. Она выпила таблетку аспирина и решила позвонить в местный китайский ресторанчик, чтобы сделать заказ на дом.

   Оуэн всегда писал лучше, чем она. Энн знала это так же твердо, как и то, что она всегда была лучшим, чем он, моряком. Иначе, как абсурдом, нельзя было назвать то, что ему приходилось заполнять пустые места в аляповатых брошюрах. Очерки и эссе, которые давались ей с таким трудом, выходили из-под его пера с необычайной легкостью. Ему нравился литературный труд, и всегда не хватало на него времени. У нее все писания получаются тривиальными, а у него, что бы он ни писал, все было глубоко и как-то элегантно.

   В холодильнике стояла почти полная бутылка мерса, которую она открыла несколько дней назад. Она раздумывала, не выпить ли ей еще немного и пораньше отправиться спать. Иначе вся эта мешанина не даст ей уснуть.

   Что до нее, ей нравится убеждать людей, и она с удовольствием занялась бы составлением рекламных проспектов, организацией презентаций, а может быть, даже и сделок. Идея активного продвижения продукции и превращения ее в наличность была ей близка. Но в мир судоторговли она никогда не сможет пробиться – женщинам это не дозволено. А вот косвенным образом – с помощью ловкости, хитрости и тайком – это другое дело.

   Энн выпила вина и отдалась фантазиям на тему, как могла бы создать мужу возможности для творчества. Он стал бы писать путевые очерки, которые были бы лучше, чем у других, и отличались талантливостью и юмором. Вместе они смогут плыть куда захотят.

   Если бы было возможно. Она пыталась проворачивать дела через своего брата и его друзей на бирже акций, но вот как все это плохо кончилось.

   Иногда Энн задумывалась о том, чем могло бы обернуться с коммерческой точки зрения привлечение женщин в такие области, как мореплавание, обучение, видеобизнес. Оуэн терпеть не мог показываться на публике. Вскоре ему придется участвовать в салоне по распродаже судов. Это будут сплошные стенания и жалобы. А вот она бы, несомненно, чувствовала себя там как рыба в воде. Если бы только у нее появилась такая возможность!

   Немного погодя Оуэн проснулся и появился на кухне, потирая глаза. По радио звучал Бах.

   – У тебя все в порядке? – спросила она.

   Он пожал плечами. Они прослушали сводку новостей и прогноз погоды. На следующий день обещали такую же весеннюю погоду.

   – Мне надо было разбудить тебя. Ты не будешь спать ночью.

   Он улыбнулся в ответ на ее заботу.

   – Со мной все в порядке, Энни. А как у тебя?

   – Я была в Нью-Йорке и вдруг скисла. Да так, что пришлось заглянуть в бар.

   – В одиночестве?

   – Я не нашла никого, кто составил бы мне компанию.

   – Это должен был сделать я.

   – Ты не подходишь. Ты ведь не пьешь. – Она помолчала. – К тому же тебе надо было работать над брошюрами.

   – Да, – согласился Оуэн.

   «Раньше дамы посещали «Шрафт», чтобы пригубить стаканчик. Интересно, куда это подевалось? Разве у меня нет друзей? – спрашивала она себя. – Может быть, я не похожа на других женщин?»

   Они заказали по телефону обед и потом ели на кухне, приглушив радио. Энн выпила еще стакан вина.

   – Ты завтра идешь на работу?

   – Я не знаю. – Он, похоже, задумался над этим. – В такие дни приходится опасаться за себя, могут начаться увольнения.

   – Им нужен кто-то, кто может писать, – сказала Энн.

   – Я бы не прочь взять отпуск дня на два в ближайшее время. Мы могли бы сбежать на остров.

   – Ах, – вздохнула она, – остров.

   Вскоре после девяти, совершенно измученная, она отправилась спать. Оуэн оставался внизу и слушал джаз 30-х годов, это всегда доставляло ему удовольствие.

   Какое-то время она лежала без сна, ее не покидала тревога, в голове шумело. Мелодии джаза накатывали на нее, словно из далекого прошлого. Они не оставили ее, и, когда она наконец уснула, они поплыли наивными синкопами по темным водам ее сновидений, наполняя их ощущениями утраты. Во сне она понимала, что эти синкопы вовсе и не наивные. Это звучала музыка Оуэна, пронизанная тоской по ускользающей мечте.

8

   Оуэн Браун встречал Мэтти Хайлана, своего главного работодателя, всего дважды. В обоих случаях его хлопали по плечу, а потом церемонно подхватывали под руку. Он не мог бы сказать, что эти встречи были сердечными. За все время службы он ни разу не получал приглашения в знаменитое «Царство теней» – штаб-квартиру корпорации на Гудзоне. Поэтому он был удивлен, когда однажды утром Росс отправил его туда, чтобы провести оценку нескольких яхт Хайлана. Сам босс, по слухам, находился в Европе, где готовился к одиночным гонкам на парусниках. Бизнес отнюдь не процветал. Хотя рынок стабилизировался, доходы «Алтан Марин» не возросли. Оживление, охватившее другие фирмы, словно обходило ее стороной.

   Росс, застенчивый человек, ненамного моложе Брауна, носил очки в стальной оправе. Каждую фразу он произносил с какой-то болезненной гримасой, отчего выглядел еще более неуверенным и старше своих лет.

   – Я делаю тебе доброе дело, – говорил ему Росс. – Тебе надо знать тех, кто обретается там.

   После поездки на юг настроение Брауна испортилось. Даже во сне он не находил покоя. Сны часто пугали его своей схожестью с явью. Иногда в них мелькали сцены войны. Бывало, что вдруг зазвучавшая музыка или полузабытые поэтические строчки вызывали в нем какие-то причудливые и сентиментальные фантазии, с явной религиозной окраской. И все неизбежно кончалось раздражением, бессонницей и страхом. Его сенсуальная жизнь металась между двумя крайностями – периоды холодности сменялись порывами страстного желания. Вызов в «Царство теней» прерывал один из его лучших дней. Он сочинял рекламный проспект на новую яхту под названием «Сороковка Алтана». Говорили, что она создана на базе той, на которой Хайлан выйдет в море в этом году. Браун сам убедился в ее высоких мореходных качествах и от души превозносил ее в рекламном сочинении.

   – Я поеду, – наконец согласился он. – Хотя не думаю, что это доставит мне удовольствие.

   По обледеневшим дорогам Браун обогнул хребет Таконик и в Пикскилле пересек реку. Она была свинцово-серой, а деревья на ее крутых берегах все еще стояли по-зимнему голыми. Было слышно, как на плацу в Вест-Пойнте играет военный оркестр. На спуске он увидел «Царство теней», и его поразила громада старой усадьбы. Сам он рос в большом поместье, но все же не в таком замысловатом и грандиозном. Открывшийся вид наполнил его грустью, к которой примешивались надежда и гордость.


   В своем кабинете Гарри Торн коротал время за разговором с Ливингстоном. Они ждали Джо Даффи, представителя фирмы по связям с общественностью, работающего в данный момент на Хайлана.

   – Мне кажется, я напишу книгу, – говорил Торн.

   – О чем? – спросил Ливингстон. – О себе или о Мэтти?

   – О Мэтти. Но не о том, что хотелось бы видеть ему, а о том, что такое Мэтью Хайлан на самом деле. Вот это будет вещь, зачитаешься.

   Ливингстон тяжело вздохнул.

   – Я знаю его с тех времен, когда он под стол пешком ходил, – продолжал Торн. – Я обучил его своей науке. Что же случилось? Он ошарашил меня.

   – Всем все понятно, – пытался успокоить его Ливингстон. – Уж поверь мне.

   – Проклятая бульварная пресса… – начал Торн и задохнулся от злости.

   – Все знают, что это такое – Мэтти, – заверил его Ливингстон. – Они скажут: Гарри любил парнишку.

   – Я был дураком.

   – Все скажут одно и то же, Гарри. Что ты человек слова. Что твое слово дороже золота.

   – Знаешь, о чем я думаю? – спросил Гарри. – Я думаю, что многие из них предпочли бы, чтобы я выпал из окна сорок четвертого этажа. Как Сэм Спенсер.

   Приехал Даффи, краснолицый, с выпирающим животом тип в клетчатом английском спортивном пиджаке, и они с мрачным видом стали слушать его упражнения в жанре оправдательной прозы. Ливингстон как-то сказал Гарри, что Даффи гораздо хитрее, чем представляется. Словесный поток Даффи прервала Джойс Маннинг, которая сообщила, что приехал Оуэн Браун, чтобы взглянуть на яхты.

   – Это парень с верфи «Алтан», – напомнил Торну Ливингстон. – Будет проводить оценку.

   Торн не обратил на сообщение ни малейшего внимания.

   – Гонка Мэтти станет важным штрихом вашего общественного имиджа, – втолковывал Даффи. – Ее отмена ничего, кроме неприятностей, не принесет. Я хочу сказать, что вам все равно придется все оплатить. Неужели нельзя ничего поделать с этими лодками?

   – А что вам, гуманитарию, вообще известно о парусниках? – поинтересовался Ливингстон.

   – Их приводит в движение ветер, – ответил Даффи. – Позвольте мне поговорить с этим парнем.

   Выбравшись в приемную, где царствовала Джойс Маннинг, Даффи увидел Брауна, мерявшего шагами коридор.

   – Настоящий моряк, вы не находите? – спросил он у секретарши, которая располагала к доверительному общению. – Обветренный, с квадратным подбородком.

   – Да, – поддержала она. – Просто прелесть!

   Даффи представился Брауну, и вскоре они уже направлялись по лужайке к реке. Браун сообщил, что составляет рекламные проспекты для «Алтан» и снимается в фирменных видеороликах. Полуденное солнце начинало припекать.

   – Вам нравится ходить под парусом?

   – Пожалуй, больше всего на свете, – признался Браун.

   В гулком эллинге Браун показывал Даффи пришвартованные здесь яхты.

   – Это ял «Конкордия», – указал он на красивую лодку. – Корпус из красного дерева, построена в конце 30-х годов. Бронзовые фитинги и лебедки. Сконструирована человеком по фамилии Хант. Лучший образец в своем классе.

   – Ого! – вырвалось у Даффи. Они двинулись дальше.

   – «Тайана тридцать семь», – пояснял Браун. – Построена по чертежам Роберта Перри. Палуба из тика. Конструкция традиционная.

   Они осмотрели лодки Райта, яхты Ньюпорта, Дикерсона, Фарра. В конце стояли три лодки, построенные на верфях «Алтан»

   – Здесь лодок больше чем на два миллиона долларов, – подытожил Браун и прошел к серийным образцам в конец ряда. – В следующем году мы спускаем на воду новую гоночную яхту «Алтан сорок» Загляденье. Конструкция – изящнее не бывает.

   – Я слышал, – откликнулся Даффи. – Та, на которой ваш босс будет участвовать в гонке. – Он окинул Брауна оценивающим взглядом. – Давайте зайдем в кабинет на минутку, Оуэн. Я хочу, чтобы вы встретились кое с кем.

   После того как Даффи представил его Торну и Ливингстону, все прошли в кабинет Хайлана. Сюда же была приглашена и Джойс Маннинг.

   – Так будет ли продаваться новая лодка Мэтти? – спросил Брауна Ливингстон. – Даже в неблагоприятном году?

   – Если ответить одним словом, то да, – сказал Браун. – Сорок футов по корпусу и тридцать шесть по ватерлинии? Мы оценим ее в полторы сотни. Это будет великолепная яхта. Я смогу продать ее, без всяких сомнений.

   – Оуэн делает рекламные видео, – информировал их Даффи.

   – Мы посмотрим их, – предложил Ливингстон. – Принесите какой-нибудь, – попросил он Джойс.

   – Насколько я понимаю, вы учились в Аннаполисе. – У Гарри Торна это не прозвучало вопросом.

   – Выпуск шестьдесят восьмого, – ответил Браун.

   – Шестьдесят восьмого, – задумчиво повторил Торн – Какие времена. Я тоже служил на флоте. Во время войны на крейсере «Нортгемптон»

   – Оуэн – бывалый моряк, – сообщил Даффи. – Ходит под парусом в одиночку, как Хайлан.

   – Это верно? – спросил Торн.

   В одиночку Браун ходил лишь однажды – от Вест Палм-Бич до Нью-Берна в Северной Каролине.

   – Да. – Браун не стал вдаваться в подробности. – Приходилось иногда.

   – Чем уж так хороша эта яхта? – поинтересовался Торн.

   – Она крепкая, – быстро ответил Браун. – И красивая. – Подумав, он добавил: – Тут есть чем гордиться. Она стоит своих денег. Присутствующие смотрели на него без улыбки.

   – Вы знаете, – объяснил общий интерес Ливингстон, – мистер Хайлан намерен в одиночку обойти вокруг света на прототипе этой яхты.

   – Почему бы нет? – нисколько не удивился Браун. Когда Браун ушел, Торн, Ливингстон и Даффи вышли прогуляться вдоль реки. Покрытая гравием дорожка вела через старый яблоневый сад. На деревьях уже набухали почки. Собирался дождь.

   – Я никогда не бывал здесь раньше, – сказал Торн. – Тут все дышит покоем.

   – Как всюду у Мэтти, – откликнулся Даффи.

   – Как всюду у Мэтти, – повторил Торн. – Так значит, здесь нам не должно думаться о грозных обвинениях и предстоящих повестках. Для этого больше подходит бетонный двор Форт-Ли.

   – Бог с вами, босс.

   – А как насчет нашего молодого друга? – спросил Торн.

   – Он не так уж молод, – уточнил Даффи. – У него за плечами Вьетнам.

   Торн кивнул.

   – Если мы профукаем «Алтан Марин», – заметил он, – надо будет подыскать ему место.

   – Ты уже положил на него глаз, – усмехнулся Ливингстон. – Вечно ты влюбляешься с первого взгляда.

   – Такой уж я есть. – Гарри пожал плечами. – На дворе почти что весна, а я романтик.


   Браун был уже на полпути к своему офису, как вдруг, повинуясь внезапному порыву, свернул на шоссе и поехал домой, чтобы переодеться. Энн была в городе. Стоя под душем, он вспоминал дни, проведенные в море между Флоридой и мысом Страха, и видел перед собой фантастические картины одиночных плаваний. Тот его длительный переход в одиночестве по голубой воде был для него настоящей радостью, несмотря на морскую болезнь и галлюцинации.

   Переодевшись, он позвонил в ремонтный док «Алтан» на северном побережье острова Статен в Нью-Брайтоне, где стояла его собственная яхта. К телефону подошел плотник, польский эмигрант, нанятый компанией на работу прошлым летом.

   – Это Браун из рекламного отдела «Алтан», – сказал ему Браун. – Не могли бы вы спустить на воду «Парсифаль-II»? Я хочу выйти в море.

   Поляк, если Браун его правильно понял, заверил, что все будет сделано. Через несколько минут Браун уже был в пути.

   Около четырех он добрался до дока в Нью-Брайтоне. Припарковав машину возле цепного ограждения, он пошел к конторе. По пути увидел одного из поляков, приколачивавшего лист жести на крыше сарая. В конторе сидел дюжий рыжеволосый мужик, в котором он признал одного из старейших работников фирмы.

   – Я хочу выйти на своей яхте в море, – объяснил Браун. – Я звонил несколько часов назад.

   – Мне ничего не известно об этом, – ответил здоровяк, – Мы закрываемся. – Он говорил с ярко выраженным восточным акцентом, за которым угадывался сварливый характер.

   – Послушайте, мне нужно всего лишь поставить паруса. От вас требуется только выдать мне парусные кисы.

   Из сарая появился и вошел в контору болезненного вида человек с вытянутым лицом и длинным тонким носом.

   – Сезон еще не открылся, парень.

   «У этих двоих, – подумал Браун, – на лбу написано: «Ничего нельзя поделать». В последнее время подобное отношение ко всему распространилось буквально везде, отравляя жизнь и подтачивая страну, словно метастазы».

   – Послушайте, – он решил не отступать. – Я позвонил сегодня после полудня и попросил вас спустить мою лодку на воду. Мне сказали, что все будет сделано.

   – А я вам говорю, – взвился рыжеволосый, – что мы закрываемся.

   И тут через раскрытую дверь конторы он увидел свой катамаран. Он стоял на подъемнике в конце дока. Мачта и такелаж на нем были установлены.

   – Вот те раз! – воскликнул он. – Вон она, эта чертова лодка. Парусные кисы я могу взять и сам. Как насчет того, чтобы помочь мне с подъемником?

   Парочка смотрела на него с откровенным недоброжелательством. Тут он понял, что говорит с ними в повышенном тоне. Браун считал себя исключительно, даже слишком вежливым человеком. Но в сегодняшнем мире не выживешь с хорошими манерами. Взглянув на мужчин, он понял, что они вот-вот взорвутся от распиравшей их злости.

   – Что-нибудь не так? – спросил кто-то третий, Повернувшись, Браун увидел в дверях плотного мужчину с суровыми чертами лица. Его седые волосы слегка вились, подбородок покрывала темная щетина. Он был в пальто из верблюжьей шерсти и в твидовой шотландской шляпе. Браун уже где-то видел его, но не мог припомнить где именно.

   – Может быть, вы сможете помочь мне? – обратился он к вошедшему.

   Браун поймал себя на том, что заговорил безапелляционным тоном своего отца.

   – Господин Браун, не так ли? – Мужчина шагнул вперед и протянул руку. – Я Пат Фэй. Мы встречались в Ньюпорт-Бич в прошлом году.

   – Верно, – подтвердил Браун со смущенной улыбкой, хотя так и не вспомнил его. – Понимаете, я прошу, чтобы мне помогли спустить яхту. Но, похоже, наступает конец рабочего времени.

   Мужчина смотрел на него с улыбкой, не лишенной дружеского расположения.

   – Да?

   – Я хотел вывести ее на час или около того, чтобы проверить исправность.

   – Тогда вам придется на ночь пришвартовать ее у причала.

   – Ничего, я замкну ее, – сказал ему Браун и заметил, как Фэй переглянулся с одним из мастеров.

   – О'кей. Вы, ребята, идите домой, я сам помогу ему.

   – Если вы остаетесь, – откликнулся тот, что с восточным акцентом, – тогда и мы не пойдем.

   Фэй снял шляпу и пальто и положил их на стол.

   – Мне очень жаль, что я причиняю вам беспокойство. Я думал, что яхта будет на воде к моему приезду. – Брауну почудилось что-то зловещее в поведении Фэя.

   – Никаких проблем, – с живостью в голосе отозвался Фэй и повернулся к плотникам. – Это господин Браун, ребята. Один из наших торговых агентов. – Браун не стал поправлять его. Затем Фэй представил плотников. Одного звали Кроуфорд, другого Фанелли. Браун кивнул, не поднимая глаз. Терпеливое участие Фэя начинало действовать ему на нервы.

   – Мы знаем его, – заметил Кроуфорд. – Он держит здесь свою лодку.

   – Правильно, – присоединил свой голос Фанелли.

   – Видите, господин Браун, – заключил Фэй, – они знают вас.

   Они с Фэем пошли в док. Кроуфорд и Фанелли потащились за ними. Вечерний воздух был наэлектризован всеобщим раздражением.

   Когда катамаран оказался на воде, Кроуфорд отпер сарай и впустил Брауна за парусами.

   – Вам, наверное, невдомек, кто такой Фэй, – сказал Кроуфорд, когда Браун доставал из рундука паруса. – Всего лишь главный конструктор этой фирмы.

   В этот момент Браун вспомнил наконец свою встречу с Фэем в Калифорнии. Тогда тот был отставным флотским офицером, пришедшим на работу в «Алтан».

   – Тем более признателен ему за помощь, – сказал он Кроуфорду. – И вам тоже.

   Все трое стояли вокруг, пока он готовился к выходу. Они смотрели, как он подхватил мотор и поднимал его на кронштейны. От этих усилий он лишился дыхания и вспотел, а когда забрался на яхту, то увидел, что Фэй разделся и стоит в одной рубашке, а по ней расплывается огромное масляное пятно.

   – Проверьте свои ходовые огни, – крикнул ему Фэй. Фанелли отвязал кормовой линь и с отвращением швырнул его в воду.

   – Еще раз спасибо! – крикнул Браун.

   После нескольких рывков мотор завелся, и, развернув яхту, он направил ее в сумеречные тени бухты Аппер. «Наконец-то я в море, хоть и со свернутыми парусами», – подумал Браун. И тут же посмеялся над абсурдностью своего импульсивного поступка. Сопротивление мастера только подстегнуло его желание и заставило добиваться своего. Не будь его, он наверняка бы передумал. Теперь же он удалялся от острова Статен, не имея абсолютно никакой конкретной цели.

   Какое-то время он шел на огни Манхэттена, огибая риф Роббенса и оставляя маяк Кэти по левому борту. Огни города напомнили ему о лете после первого года учебы. Их корабль вошел на парах в бухту и бросил якорь на Гудзоне. Оказавшись в городе, курсанты встретили менее радушный прием, чем ожидали. Тем летом он влюбился в Энн.

   Заслышав гул работающего дизеля, он обернулся и увидел, что на добрых десяти узлах сзади на него надвигается лихтер. Судно заложило вираж и прошло мимо по правому борту. Бородач в рубке удивленно посмотрел на него. Браун усмехнулся, представил, какое, должно быть, странное зрелище он являет собой для проходящих судов. Бабочка в луже солярки, экологический бандит в лодке с биологическими минами. Он помахал шкиперу, и тот, высунув руку из иллюминатора рубки, сделал ему условный знак – оберег от дурного глаза.

   Посередине бухты он развернулся кормой к огням и к статуе Свободы. Прижимаясь к набережной Байонн, обогнул конический буй и прошел под освещенным свесом нормы громадного контейнеровоза, стоявшего на якоре. Три филиппинца из команды курили, свесившись над поручнями, и молча смотрели на него. Он резким движением крутанул штурвал и направился в Килл Ван Кулл. Впереди, по фарватеру, держал путь буксир «Моран», направляясь налегке в Порт-Ньюарк. Браун пристроился вслед за ним и, когда тот вильнул в бухту Ньюарк, прибавил скорости и устремился к проливу Артур Килл, который притягивал его своими огнями. Проходя мимо острова Пролл, он увидел, как в воздух взмыла ночная цапля и поплыла над нефтехранилищем на побережье Джерси.

   Беззвездная ночь лишь слегка подсвечивалась огнями порта. Поверхность воды пестрела отблесками его красных и белых фонарей. Из Фреш Киллз тянуло зловонием свалки. Улыбнувшись, Браун нырнул в салон и поставил кассету в магнитофон. В душном ночном воздухе зазвучал голос Расса Коламбо: «Я не смог сомкнуть глаз прошлой ночью». С орущим на полную мощность магнитофоном он медленно прошел мимо острова Мидоу. На побережье Джерси его прожектор выхватил из тьмы крысу, бегущую вдоль мазутной кромки воды. Затем еще одну. Он поежился от задувшего с наступлением темноты холодного ветра.

   Впереди были огни моста, протянувшегося через Килл. Когда впереди показались чернеющие в ночи очертания свалки брошенных судов на берегу острова Статен, он повернул к нему и заглушил мотор.

   В тихой заводи Килла, окруженные со всех сторон фонарями, словно детские игрушки на тюремном дворе, были рассыпаны деревянные буксиры и паромы. Некоторые лежали полузатонувшими и увязшими в иле, их трубы и паровые машины ржавели рядом на мелководье. Другие были свалены друг на друга громадными кучами, высившимися над водой. Браун знал это место. Это была собственность его тестя Джека Кэмбла. Деревянные суденышки, которые гнили здесь, залитые светом прожекторов и окруженные забором из колючей проволоки под током, когда-то усердно, как хорошие рабочие лошадки, трудились в этой гавани.

   Тесть Брауна, закончивший когда-то Йельский университет, возглавлял группы портовых головорезов – выходцев из Ирландии и Ньюфаундленда. Каждая группа еще с прошлого века контролировала определенные части портового бассейна. Обогатившись на контрабандных перевозках и торговле спиртным, а также нажившись на доставке оружия во время двух мировых войн, семейство Кэмблов скупило огромное количество недвижимости и прибрежных участков земли по всей бухте.

   Левый поплавок «Парсифаля» зацепил лист корпуса развалившегося буксира. Раздался пронзительный скрежет фибергласа по металлу, заглушивший мелодичное пение Расса Коламбо. Борт буксира высоко выступал над водой, и Браун смог ступить на него.

   Он обнес линем кнехт на полубаке буксира и закрепился. По корпусу, покрытому хлопьями ржавчины, добрался до рубки и присел, чтобы осмотреться. Где-то на берегу залаяла собака.

   Наваленные слева от него корпуса судов отбрасывали причудливые тени. Напряженные прогибы и кривизна их форм в сочетании с полнейшим спокойствием морской глади наводили на мысль о какой-то внезапно настигшей их чудовищной катастрофе. На другой стороне Килла в темноту уходили шарообразные емкости для горючего, подстанции и линии электропередачи. «Кладбище отслуживших кораблей» – так было обозначено это место на картах.

   Через неделю после их свадьбы Энн шутки ради привезла его сюда.

   – Вот, что достанется мне в наследство, – объявила она. – Это наше семейное богатство.

   – Что ж, – подхватил он. – Это следует запечатлеть.

   Они сфотографировали тогда ее брата Айдана в его гоночной лодке среди корпусов брошенных кораблей. Браун удивлялся тому, как прочно засел тот день в его памяти. Смешно, что он вновь оказался здесь. Кассета с Коламбо закончилась. На топкую заводь стали накатывать мазутные волны прилива.

   В памяти возникали обрывки истории, связанной с этим местом. Тысячи иммигрантов нашли свою смерть здесь, в лачугах, зимой, вдали от родных мест. Здесь царили одиночество, насилие и тяжкий труд. Брауну показалось, что в очертаниях кораблей проглядывало что-то знакомое. Но что? Он не мог осознать. Сторожевой пес на берегу все лаял, и казалось, что этот лай он будет слышать всегда.

9

   Когда и через несколько недель от Хайлана не поступило никаких известий, Стрикланд задумался. Других заказов у него не было, и Он коротал время за монтажем своей центральноамериканской хроники.

   Однажды они с Херси двенадцать часов подряд соединяли фрагменты с волонтерами-интернационалистами, отправившимся на юг помогать революционерам. Из всех интернационалистов Стрикланду особенно полюбились двое.

   Один – выходец из Оклахомы – высоченного роста кладбищенский священник методистской церкви, с гнусавым голосом и прыгающим кадыком. В фаворитках у него была Шарлотта – веснушчатая, с выступающими вперед зубами. Та самая, подружка Бьяджио, когда-то служившая домработницей в Сэддл-Ривер. Рот Шарлотты был постоянно растянут в широкой улыбке, а голова качалась из стороны в сторону, когда она говорила перед камерой. Чтобы различать фрагменты, они с Херси некоторым интернационалистам присвоили клички. Этого оклахомца прозвали «Гомером», а Шарлотта у них проходила как «Дочь полка», сокращенно «ДП». Она была настолько активной и глупой, что Стрикланд едва сдерживался, чтобы не перемежать ее оживленную болтовню видами трупов, раненых и покалеченных попугаев. Херси передразнивал ее на ломаном немецком:

   – На взводе! Я есть на взводе! Она есть на взводе! Мы есть на взводе!

   – Насчет Сэддл-Ривер все правильно, – подтвердил Стрикланд. – Эта мелкая потаскушка пропустила через себя всю сандинистскую армию. Она свихнулась на футболках. У нее их не меньше пятисот. И на каждой свой лозунг. И каждая выдана за отдельный акт ее ударного труда.

   – Вы есть на взводе! – выкрикнул Херси. Он скалил зубы в безумной усмешке, таращил глаза и мотал головой из стороны в сторону. В конце концов Стрикланду пришлось отправить его домой.

   Позднее он позвонил Памеле, и она вскоре заявилась с пакетом салата из корейского ресторана на углу. Они принялись обсуждать проект Хайлана.

   – Могу поклясться, – Стрикланд говорил вполне серьезно, – что все это сплошная фальшивка, инсценировка специально для Хайлана.

   Памела ела капусту руками и смеялась.

   – Ты противный, Стрикланд. Как ты можешь так думать. Я хочу сказать, что эти люди такие чистые!

   – Да-а?

   – Да, мне приходилось плавать, и я знаю все о яхтсменах.

   На следующий день Стрикланда пригласила к себе Фрея Блюм – его компаньонка и менеджер. Ее офис располагался на четвертом этаже здания «Брилл», в пяти минутах ходьбы от его студии.

   Когда он появился в кабинете, Фрея, высокая симпатичная женщина на несколько лет старше него, вышла из-за стола и поцеловала его. Ее пепельные волосы были коротко подстрижены и уложены в модную прическу. Он глядел на нее с одобрением.

   – Ты, как всегда, прекрасна. Фрея приложила руку к сердцу.

   – Неужели? Ты мне льстишь. Как это мило с твоей стороны. – Она явно кокетничала.

   Много лет назад они были любовниками. Практически все привлекательные женщины, которых знал Стрикланд, побывали в его постели.

   – Все подписано, – сообщила Фрея. – Хайлан, очевидно, со своей лодкой где-то в Финляндии. Ты можешь отправиться туда?

   – О Господи, – вздохнул Стрикланд. – Так неожиданно. Я уж думал, что они забыли об этом.

   Фрея пожала плечами.

   – Так вот, они не забыли. Бывал в Финляндии?

   – Никогда.

   – Прелестная страна. Леса и небо, озера и море.

   – Я еще должен взглянуть на этого парня, Фрея. Он не хочет уделить мне ни секунды своего времени.

   Она положила перед ним контракт.

   – Ты получил больше. Ты получил его подпись.

   Стрикланд взглянул на последнюю страницу. Там, под именем Мэтью Хайлана, было действительно что-то нацарапано.

   – Я еще даже не закончил монтировать свою никарагуанскую вещь.

   – Ты лентяй, – заявила Фрея.

   – Думаешь?

   – Да. Очень талантливый, но и очень ленивый. – Она окинула его нежным взглядом.

   – У меня два вопроса, – начал сдаваться Стрикланд. – Первый: как насчет денег? И второй: будут ли они принимать окончательный вариант?

   – Мы должны представить смету. Тут не возникнет никаких проблем, мне удалось разведать, что до миллиона они возражать не будут.

   – А если им не понравится то, что они увидят?

   – Они не платят тебе гонорар. Поэтому не вправе давить.

   – Это оговорено в контракте?

   – Нет, но он составлен именно в таком духе.

   – О… о… очень великодушно. – Стрикланд вдруг начал заикаться. – Очень беспечно. Но если они все-таки не будут удовлетворены?

   – Ты хочешь сказать, если Хайлан и его компания окажутся ослами? – Фрея засмеялась.

   – Да. Что-то в этом роде.

   – Но Хайлану ты нравишься. Ему понравилась «Изнанка жизни», а от «LZ[4] Браво» он просто в восторге.

   Фильм «LZ Браво» Стрикланд снимал во Вьетнаме. Во время съемок у него были неприятности, и, несмотря на то, что именно в этой работе было несколько его лучших находок, он не любил вспоминать о фильме. Он подошел к окну и стал наблюдать за утренним движением на Бродвее. Там внизу тот тип, которому он отдал все свои латиноамериканские монеты, пытался выпросить милостыню у грека, продававшего хот-доги. Торговец оскалился. Мимо них прошли две сестры милосердия в вязаных свитерах и сари.

   – Убедиться в этом я смогу, только когда встречусь с этим парнем. – Он обернулся к Фрее. – Съемку на море будет делать сам Хайлан. И тут уж никуда не денешься. Придется полностью положиться на него.

   – С этим будет полный порядок, – заверила Фрея.

   – Да, – согласился Стрикланд. – Если он тот, за кого я его принимаю, то все должно быть в порядке.

   Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

   – Думаю, что ты можешь рассчитывать на него. Я встречалась с ним Он молодой и шустрый.

   – Слышал, – отозвался Стрикланд. – Тщеславный и много о себе мнящий Мне нравятся такие.

   Фрея осуждающе покачала головой, но взгляд ее был полон нежности.

   – Для меня важны и те, кто сидит на берегу, – добавил он, – Пресмыкающиеся из штаб-квартиры.

   – Он не стесняется, этот парень. – Фрея имела в виду Стрикланда. – Ты не делаешь секретов из своих планов.

   – Какие там еще секреты! – махнул рукой Стрикланд.

   Вечером он достал свой «олимпус» и отправился с Памелой в город. Они начали с выпивки в «Львиной голове», а затем продолжили у «Франса». Лучшие дни этого клуба близ Хьюстон-стрит в нижнем Ист-Сайде миновали, теперь за вход в него брали всего семь долларов, но Памела потянула Стрикланда именно сюда, потому что здесь можно было купить кокаин по оптовой цене. Он согласился, поскольку вход вместе с кокаином обходился здесь дешевле, чем просто обед в одном из фешенебельных французских ресторанов, которые обожала Памела.

   Они спустились в подвал, где рядом с танцевальной площадкой был небольшой бар.

   Памела отоварилась у лохматого бармена, выходца с Мартиники, и ее потянуло танцевать.

   – Иди и танцуй. – Стрикланд подтолкнул ее к площадке. – Там ты обойдешься без меня.

   Этим вечером выступала довольно приличная группа из Лос-Анджелеса «Малонаселенный Вавилон», которая вернула сюда часть бывших завсегдатаев «Франс» Памела исполняла свой сольный танец, и Стрикланд достал камеру. Он для того и пришел сюда, чтобы посмотреть на танцующую Памелу. После нескольких мелодий она ретировалась в туалет, чтобы вскоре появиться оттуда заново родившейся на свет. Теперь у нее появился партнер – корреспондент мелкого французского журнала с плешью на макушке, но с волосами до плеч. Впрочем, она почти не обращала на него внимания.

   Стрикланд не мог отвести глаз от Памелы, когда она вновь оказалась на площадке. Танцевала она великолепно, с грациозностью дикого животного и в слегка эксцентричной манере. Партнеру-французу было далеко до нее. Танец превращал падшую и униженную в процветающую звезду из мира куртизанок. Все беды и обиды остались позади, хотя было видно, что силы уже начинали покидать ее.

   Прихлебывая пиво, Стрикланд наблюдал за Памелой. На ее вытянутом и заостренном лице с огромными зелеными глазами все явственнее проступало выражение обреченности. И страха. Страха перед неизвестностью, усмешкой сумасшедшего, неожиданным одиночеством. Настороженный взгляд выдавал в ней натуру слабую, надломленную и несчастную. В одинаковой степени она могла быть и величайшей преступницей, и жертвой величайшего преступления. Заглядывая в будущее, Стрикланд представлял себе кровавое убийство, вырывающееся из окон пламя, Тауэр…

   «Малонаселенный Вавилон» продолжал усердствовать. Танцоры заламывали руки и извивались, как могли. Это был канун уик-энда, и на площадке толпилось довольно много народу: несколько негров, знающих толк в танцах; несколько похожих на Херси студентов и группа белых – выходцев из Англии, явно пребывающих «на дне». Эти выставляли в танце свою похоть и порочность. Стрикланд отметил, что они почему-то всегда были лучшими танцорами на площадках. Отблески света плясали на их угловатых лицах.

   Улучив момент, Стрикланд щелкнул камерой. Как и другие белые в этом заведении, Памела считала, что ее уловки никому не заметны. «Но я-то вижу», – думал Стрикланд. И он действительно видел, но находил в этом мало утешения для себя.

   «Что из того, – спрашивал он себя, вглядываясь в лица через объектив, – что я вижу и понимаю так много? Что моя камера никогда не лжет? Если я такой проницательный, то почему я не становлюсь богаче, талантливее, мудрее?»

   Мало что было ему неведомо о роде человеческом, его болячках и жалких помыслах. Но он не умел и не хотел наслаждаться этим. «Надо уметь получать удовольствие от своего понимания, – думал он. – А без этого твое понимание превращается в твою же пытку».

   Происходившее во «Франс» этой ночью напоминало светопреставление, разыгранное дьяволом на обломках людских судеб. Он вскинул камеру и снова поймал объективом танцующих. «Ужасное приспособление, – крутилось в мозгу, – оно никогда не лжет».

   И тут вдруг кто-то вырвал камеру из его рук. Повернувшись, он увидел перед собой костлявого вышибалу с обритой наголо головой. В ухе у него болталась серьга.

   – Мы не собираемся никого предупреждать, – объяснил громила.

   – Не прикасайся своими грязными пальцами к линзам, – предупредил Стрикланд.

   К вышибале поспешил присоединиться лохматый бармен.

   – Никаких снимков здесь, сеньор.

   Стрикланд отступил назад и выставил вперед раскрытые ладони, словно находился под прицелом пистолета. Эту позу он принимал в любом уголке земли, когда ему что-то угрожало.

   Из-за плеча вышибалы он увидел, как к ним бросилась хозяйка клуба Билли Байлисс. Билли была небольшого роста, а цвет ее лица напоминал лимонную норку – результат неумеренного употребления грима. Одетая в красный охотничий жилет и длинную узкую юбку, она приближалась мелкими злыми шажками.

   – Ой! – закричала Билли, тяжело дыша и хлопая опухшими глазами. В своей суетливости она была похожа на толстую наставницу, вырядившуюся для участия в скучной комедии на школьной сцене. Левая рука у нее была на перевязи.

   – Люди реагируют на камеру, как быки на красную тряпку, дорогой, – обратилась она к Стрикланду.

   Стрикланд впервые заметил у нее шрам, который проходил по щеке, исчезал в складках двойного подбородка и вновь появлялся на шее. Вспышки фонарей над танцевальной площадкой время от времени выхватывали его из темноты.

   – Как насчет того, чтобы твои ребята вернули мне камеру? – Стрикланд кивнул в сторону вышибал.

   – А ты не делай этого, паршивый ублюдок, – выкрикнул юнец, державший его «олимпус».

   – Не принимай близко к сердцу, ладно, Рон? – сказала ему Билли. – Эти парнишки слишком молоды, чтобы знать, кто ты такой.

   Стрикланд познакомился с Билли Байлисс несколько лет назад, когда делал «Изнанку жизни». При виде него с камерой в руках Билли, должно быть, вспомнила свои лучшие времена, и у нее испортилось настроение. Лучшие времена для нее и ее заведения давно уже канули в лету.

   – Они не хотят смотреть музейные фильмы. – Она была полна иронии.

   – Так скажи им, чтобы отдали мою к… к… – Стрикланд запнулся, а Билли Байлисс с удовольствием наблюдала за его отчаянными попытками закончить фразу. Ее толстое лицо расплывалось в ехидной улыбке.

   – Верни ему камеру, Леон. – Она повернулась к вышибале.

   Тут Памела наконец заметила стычку и как тигрица ринулась к месту событий.

   – Как ты смеешь называть его ублюдком? – выкрикнула она. – Когда он всего-навсего величайший создатель фильмов нашего времени.

   – Конечно, величайший, – проворковала улыбающаяся Билли.

   Леон сунул камеру в руки Стрикланду.

   – Если хочешь бывать здесь, – сладко улыбаясь, произнесла Билли, – милости просим, приходи. Но не приноси сюда камеру, милый. – Она махнула рукой в сторону Памелы, не удостоив ее взглядом. – И не приводи с собой ее, ладно?

   В такси Стрикланд сказал Памеле, что собирается в Финляндию. Эта новость, похоже, расстроила ее. Когда они поднялись в студию, она все еще продолжала дуться. Наконец она сказала:

   – Ох, Ронни, я так хочу поехать в Финляндию.

   – Не называй меня Ронни.

   – Стрикланд, – быстро поправилась она. – Мы могли бы чертовски весело провести там время.

   Она растянулась на его кровати. Стрикланд в другой комнате составлял список аппаратуры, которую необходимо было взять с собой.

   – Тебе не понравится в Финляндии, Памела.

   – Ну уж нет, обязательно понравится, – ответила она. – Я обожаю эту страну.

   – Чепуха, – отмахнулся он.

   Вернувшись в спальню, он увидел, что глаза ее полны слез, а губы гневно поджаты.

   – Не глупи. Тебе нечего делать в такой стране, как Финляндия, – втолковывал он ей. – Ты будешь чувствовать себя там… неловко.

   – Не буду, – упорствовала она.

   – Ладно. – Он присел рядом. – Ты хочешь съездить на острова, не так ли? Мауи? Аруба? Ты хочешь услышать шум моря и ощутить солнце на своих золотых волосах, верно? Поэтому забудь о Финляндии.

   – Пожалуйста, – канючила она, – пожалуйста, ну пожалуйста.

   – О'кей, – остановил ее Стрикланд. – Только если ты сумеешь поехать даром.

   Предложение ее нисколько не обрадовало.

   – Ты же знаешь, что я не могу позволить себе этого, – произнесла она с горечью. – Как я могу разъезжать даром?

   – Памела. – Терпение Стрикланда было на исходе. – Я не могу посадить тебя на свою кредитную карточку, чтобы ты тикала на ней, как какой-нибудь сумасшедший счетчик в такси. Тем более что на самом деле тебе не хочется в Финляндию.

   – Нет, хочется, – не отступала она. – И ты можешь оплатить все расходы. Если ты собираешься делать фильм обо мне, почему бы не начать его с Финляндии?

   Стрикланд пожалел, что эта ее хорошо сыгранная ярость не попадет на пленку. Он вдруг развеселился и сделался снисходительным.

   – Послушай, крошка: – Он сел на кровать рядом с ней и взял ее за руку. – Тебе же не хочется ехать в Финляндию. Это страна белых ночей. Там стаями бродят волки. Люди сходят с ума от холода и темноты.

   Она зажмурила глаза и сжала руки в кулаки.

   – Я буду просто в восторге от нее! – выкрикнула она. – Потому что там все так дико и интересно!

   – Об этом не может быть речи! – Момент его снисходительности прошел.

   Памела разразилась плачем. Спустив ноги с постели, она медленно сползла на пол и, свернувшись калачиком, рыдала так, как будто у нее вот-вот разорвется сердце. Стрикланд лег на живот, дотянулся до нее и стал гладить по голове. Но смотрел он при этом в окно, туда, где горели огни ночного города.

   – Ну хватит, хватит, – нежно приговаривал он. – Ты же понимаешь, что Финляндия здесь ни при чем.

   Памела жалобно застонала.

   – Это твоя жизнь, Памела. Она у тебя в полном беспорядке. В ней нет стержня.

   – Я знаю, – прошептала она.

   – Когда ты заглядываешь в глубь своей души, что ты видишь там?

   – Я не знаю.

   Вдумавшись в то, что она сказала, он содрогнулся.

   – Вглядись, Памела. Что там?

   «Детское неприятие, – подумал он. – Третий мир ума, переполненный пресмыкающимися и лихорадкой». С теми, кто знал, как смотреть, ему почти удавалось зафиксировать этот мир на пленке.

   – Там нет ничего, – упорствовала она. – Только я. Когда она перестала плакать, он позволил ей втянуть «дорожку» порошка и посадил в такси. Отъезжая, она повернула к нему свое бледное миловидное лицо и смотрела через заднее стекло автомобиля. Пока он был рядом, она ничего не сказала водителю, так что он понятия не имел, куда она направляется.

   Поднявшись к себе, Стрикланд сел за «стинбек» и уставился в его темный монитор. Он безо всяких сожалений остался в одиночестве. Только так он и мог делать дело, а когда он был занят им, никакого одиночества не существовало. Он погружался в тишину, где только и могло разыграться его воображение Толпа, птицы, смятение – все это оставалось во внешнем мире, где у него не было серьезных привязанностей. В том отравленном воздухе слова были для него камнями преткновения, здесь же они вытанцовывались с необычайной легкостью. Там были те, кто доверял ему по причине его заикания, словно считая это гарантией честности, а были и поглупее первых, относившиеся к нему снисходительно, как к недоумку. Его дефект, похоже, поощрял в людях хвастовство и нескромность. Он обратил на это внимание еще в детстве.

   Но приходилось признать, что все эти недели после возвращения из Центральной Америки он временами испытывал какую-то неуверенность. Она возникала неизвестно откуда, заставляя сомневаться в отснятом материале и настороженно относиться к странному предложению Хайлана. Пожалуй, с самого детства он не испытывал этого отвратительного дрожания поджилок, этого трепета правой руки, всегда такой твердой. Но как знакомо и мгновенно узнаваемо было это чувство, несмотря на миновавшее время. Он полагал, что его не избежал никто. Наверное, еще и потому, что со временем ты узнаешь чересчур много…

   Неожиданно ему захотелось услышать запись той радиобеседы, в которой он участвовал вместе с матерью в пятидесятых годах. Он взял бобину и перевернул ее. Сейчас он недоумевал: что заставило его дать послушать ее Памеле? Что он хотел доказать?

   Стрикланд отложил бобину в сторону и, захватив из холодильника банку пива, подошел к огромному круглому окну, чтобы выкурить сигарету. «Предложение Хайлана не такая уж плохая штука», – решил он. Оно позволит центральноамериканскому материалу отлежаться, а затем уж он примется не спеша монтировать его. Да, предложение это было просто интересным. И люди, связанные с ним, были такие же, как все другие. Странники. Лунатики.

   Двумя днями позднее Стрикланд получил удостоверение сотрудника пресс-службы Хайлана и набор аккредитивов туристического агентства. Остаток дня у него ушел на то, чтобы отправить самолетом аппаратуру. Сам он улетал на следующий день. Когда его такси по дороге в аэропорт проезжало мимо «Цветущего луга», он увидел обломки старой «Всемирной ярмарки». Собственно, он часто их видел, но никогда они не наводили его на размышления.

   Стрикланд предполагал, что в 1939 году мать работала здесь на одном из аттракционов, где-то за Аллеей пикников. Он припоминал, как в течение многих лет она кляла мэра Ла-Гуардиа, который запретил аттракцион. Вспоминалась ему также живописная открытка, воткнутая за зеркало, должно быть, в их древнем «виллисе», довоенном чудо-трейлере. Они ездили на нем, когда он был маленьким. Открытка изображала достопримечательности ярмарки: аттракционы «Трайлон» и «Перисфера».

   Многие годы спустя, уже обосновавшись в Нью-Йорке и избрав его объектом своих съемок, он познакомился с историей ярмарки 1939 года. Война разразилась, когда она была в самом разгаре. Одна за другой страны, чьи павильоны стояли вдоль главной аллеи, оказывались оккупированными или вообще прекращали свое существование. А «Трайлон» и «Перисфера», эти символы прогресса, в конце концов были превращены в металлолом и переплавлены в пушки. Вопреки здравому смыслу этот факт вызывал в нем смутное удовлетворение, которое имело какое-то отношение к ярости его матери. Стрикланд умел обнаруживать и фиксировать свои подсознательные реакции, но не слишком высоко их ценил. В них было не больше смысла, чем в чьих-то других, просто, в отличие от большинства, он не испытывал соблазна отрицать их. Двое собственное дерьмо, – думал он, – и тут никуда не деться, разве что попробовать извлечь из него пользу».

   Его такси – это разнесенный в клочья мир ярмарки 1964-го. Хромированная отделка ободрана до последнего дюйма. Обшивка лохмотьями болтается вокруг стоек. Тут постарался Вьетнам. Очевидно, ярмаркам не везет – ни в жизни, ни в бизнесе.

   «Когда-нибудь, – подумал он, – я сделаю фильм о ярмарках и призраках, оставшихся после них. Как заиграют эти старые фотографии с ярмарок, которые он ни разу еще не пускал в ход, да и звучавшая тогда музыка веселит душу. Никто не сможет обвинить его в том, что он повторяется. Когда такси прибыло к зданию финской авиакомпании, он все еще был погружен в эти раздумья.

   Ступив в зону регистрации первого класса, он почувствовал, что ему не хочется расставаться с мечтами о фильме, так непохожем на другие. Те, которые еще не созданы, всегда видятся такими светлыми. Но в душе он чувствовал, что этого фильма никогда не будет, что ему не придется показать старые ярмарки или идущего на нерест лосося, погибающие тропические леса, или пиктограммы Охибуэя, или что-либо другое из того, что заслуживало внимания и иногда занимало его мысли. На самом деле Стрикланда больше всего на свете интересовало человеческое существо. Люди были главным объектом его внимания. И ничто иное.

10

   – У вас академическое кольцо. – Женщина за стойкой напротив смотрела на руку Брауна. Это была стройная брюнетка в джинсах и кроссовках. Ее экспозиция была посвящена запатентованному астронавигационному прибору для северного полушария.

   Браун покрутил на пальце свое кольцо – такие носили выпускники академии.

   – Да. Выпуск шестьдесят восьмого года.

   Шел первый день работы «Морского салона», открывшегося в Нью-Йорке на территории арсенала 42-го полка. Посетителей было немного, и Браун весь день сидел возле экрана, время от времени появляясь на нем, чтобы превознести до небес достоинства судов «Алтан». Ему уже порядком надоело слушать собственный голос.

   – Мой бывший муж тоже окончил академию. Его зовут Чарли Брадуорт. Не приходилось встречаться?

   – Никогда.

   – Теперь он в Грин-Ков-Спрингс. Это там, где старые корабли превращают в бритвенные лезвия.

   – Слышал о таком месте, – кивнул Браун.

   – Нам пришлось также побывать на Гуаме. – Женщина оказалась словоохотливой.

   Над ними нависали своими корпусами две яхты, сработанные на верфях «Алтан». Одна – «Хайлан сорок пять», не была безупречной, как Браун убедился на собственном опыте. О второй яхте – «Сороковке Алтана» – он был очень высокого мнения. Появляясь на экране, он без устали демонстрировал свое пристрастие к «Сороковке Алтана». На стенде рядом с ней сообщалось, что эта яхта – серийный образец той, на которой Мэтти Хайлан пойдет вокруг света. Тут же на фотографии красовался и сам Мэтти.

   – Мне нравится ваш ролик, – продолжала беседу стройная брюнетка. – Он меня прямо-таки пьянит.

   Браун не был уверен, что правильно ее расслышал в гудящей атмосфере салона.

   – Ничего хорошего, – буркнул он, стараясь быть вежливым.

   – Знаете какое-нибудь средство от этого?

   – Нет. Я не пью.

   Женщина засмеялась.

   – А как насчет того, чтобы приглядеть за моей витриной?

   Браун согласился, и она, продолжая смеяться, удалилась.

   День подходил к концу, посетителей становилось меньше. Женщина все не возвращалась к своей астронавигации. У Брауна была с собой книга по истории военного флота, и он коротал время, читая о Трафальгаре. Нельсон и Коллингвуд атаковали франко-испанскую эскадру двумя отдельными колоннами, взламывая ее линейную оборону.

   Прошло уже больше часа, с тех пор как женщина оставила на него свою витрину. Браун решил принять таблетку аспирина и отправился искать фонтанчик с питьевой водой.

   Он миновал крыло, где демонстрировались моторные лодки и толкалось гораздо больше посетителей, чем в павильоне парусных судов. Здесь разгуливали дородные матроны в шкиперских фуражках. Их сопровождали спутники, украшенные затейливыми татуировками. Сверкали обводами крейсерские лодки с надстройками, лоснились глянцем сигарообразные суда. Интерьеры моделей блестели хромом и пестрели леопардовыми обивками. От всего этого у Брауна кружилась голова. Добравшись до бежевого занавеса, отделявшего демонстрационную секцию от подсобной, он проскользнул за него и оказался в полумраке, где до самого потолка были навалены ящики и коробки. За ними на разбитом бетонном полу стояли два бронетранспортера с опознавательными знаками Национальной гвардии Нью-Йорка. Рядом был искомый фонтанчик. Когда он направился к нему, из-за ящиков ему почудился сладострастный стон. Приглядевшись, он заметил за рядом коробок плешивую голову мужчины. На полу из-за них торчала женская ступня с загорелой лодыжкой, в кроссовке. Похоже, здесь занимались сексом. Запив таблетку, он почувствовал злость и отвращение. На обратном пути он обошел это место стороной.

   Женщина вернулась к своей экспозиции, когда Браун уже минут пятнадцать сидел на своем месте. Судя по ее удовлетворенному виду, она вполне могла быть той, которая упражнялась там, среди нагромождения коробок. Браун был наслышан о сексе, которым занимались во время салонов, походя, но ему никогда не приходилось видеть ничего подобного.

   Незадолго до шести появился Пат Фэй – конструктор «Алтана», который помогал Брауну на острове Статен. Он остановился перед стендом, рекламировавшим «Сороковку Алтана» вкупе с Мэтти Хайланом.

   – Его уже можно снять. – Фэй указывал на портрет Мэтти – Похоже, конструктор недавно прикладывался к бутылке.

   – Почему? – удивился Браун.

   Фэй протянул ему «Нью-Йорк пост» раскрытую на третьей странице. Заголовок над трехколонником вопрошал: «Где Мэтти?»

   Браун присел на металлический стул возле стола с кучей рекламных проспектов «Алтан», чтобы прочесть статью. Суть ее сводилась к тому, что перед лицом банкротства и нарастающего скандала Мэтью Хайлан, баловень судьбы и флагман коммерции, вынужден был скрыться.

   – Они могут проводить эту гонку, – сказал Фэй, – но Мэтти участвовать в ней не будет.

   – Интересно. – Браун возвратил Фэю газету. – Но что это означает для нас?

   Фэй пожал плечами и ушел.

   Браун еще какое-то время сидел у стола, размышляя над последствиями исчезновения Хайлана. Неожиданно в голове у него мелькнула мысль о собственном участии в гонке. На добровольной основе. Если нельзя пойти на яхте, которую Хайлан готовил в Финляндии, он мог бы отправиться на серийной модели, вот этой, что стоит сейчас перед ним. Он был уверен, что на ней сможет совершить такой переход. Тут же за столом, воспользовавшись попавшимися под руку карандашом и желтой линованной бумагой, он принялся сочинять письмо Гарри Торну.

   Закончив писать, он спрятал письмо в карман и только тогда заметил, что женщина, рекламировавшая звездоискатели, все еще торчит у своей витрины. Она сидела, подвернув под себя ногу, и, как показалось Брауну, выжидательно смотрела на него.

   – Мэтти исчез, – сообщила она. – Каков, а?

   – Отправился в более подходящие края. – Браун оставался спокойным.

   – Полагаю, он не будет участвовать в гонке.

   – И это очень жаль. – Браун принялся собирать свои бумаги. Посетителей оставалось совсем немного. – Яхта у него очень хорошая.

   – Если бы я была на месте Мэтти, – рассуждала женщина, – я бы исчезла во время гонки, пропала бы в море.

   – Наверное, он не мог больше ждать, – предположил Браун.

   Брюнетка бросила на него взгляд, полный нежной снисходительности. Ему показалось, что у нее что-то на уме.

   – Или заставила бы их головы поболеть. Я бы не отправилась вокруг земли, а лишь заверила бы их в этом. Сама же окопалась бы где-нибудь на Сент-Бартс, и пусть другие пересекут финиш первыми. Мэтти смог бы провернуть такое.

   – Думаю, что теперь уже это невозможно.

   Браун пожелал ей всего доброго и отправился домой.

11

   В Хельсинки для Стрикланда никаких распоряжений оставлено не было. Ни в одном из приличных отелей Хайлан не значился. Поскольку был уик-энд, он позвонил Джойс Маннинг домой и оставил ей сообщение на автоответчике. Ответ не приходил. В воскресенье он встретился с местным кинематографистом и звукооператором. Их встреча происходила в нескольких кварталах от отеля Стрикланда, в заведении под названием «О'Малли». В подтверждение серьезности своих намерений каждый заказал только содовую.

   Финнов звали Холгер и Пентьи. Последнее время они занимались натурными съемками во Флориде для телевизионного триллера, читали «Верайети» и были прекрасно осведомлены о положении дел в кинематографе. Стрикланд объяснял, что ему нужно от них. Он был само обаяние и без конца запинался. Они терпеливо переносили его заикание. Убедившись в их доброжелательности, он успокоился. Все расслабились и перешли на пиво, заказав у ирландки за стойкой светлый «Харп». Ее звали Маэве. По словам Холгера, она состояла в какой-то марксистско-ленинской партии.

   Остаток вечера они провели, обсуждая живопись. Пентьи преклонялся перед Рассом Майером, и любимым его шедевром у маэстро была «Ловкая бабенка». Холгер, более рассудительный из двоих, ценил у того только «Врата рая». Расставаясь, Стрикланд просил их ждать его завтра вечером в Сариола, куда он намеревался отправиться поутру, чтобы встретиться с администрацией судостроительной верфи.

   На следующий день после завтрака он связался по телефону с верфью. Человек, с которым он говорил, был вежлив, но сверхосторожен. Все это показалось Стрикланду очень странным.

   Утро было в разгаре, когда он погрузил свое снаряжение в арендованный «сааб» и направился по автобану в Сариола.

   Город расположился среди душистых дубрав на побережье Финского залива. Он был древним, с шведским замком в центре, булыжными мостовыми и широко разбросанными деревянными постройками, чем-то напоминающими чеховскую Россию. Воздух был чистым и сухим, а небо над головой таким голубым, какое бывает в июне в Калифорнии. Темные леса вокруг города уже стряхивали с себя зимний сон, но в рощах и в тени все еще было неожиданно холодно.

   В своем новом отеле с отделкой из пластика пастельных тонов Стрикланд облачился в одежду, которая, как он надеялся, могла показаться уместной людям морской профессии: высокие ботинки, брюки цвета хаки и толстый свитер, какой носили военные моряки. Вскинув на плечо сумку с камерой, он пешком отправился на судостроительный завод. Не пройдя и мили, почувствовал, что от солнца и хвойного воздуха у него кружится голова, режет в глазах, а нос и лоб быстро краснеют.

   Когда показался завод компании «Лепится», он свернул с шоссе на грунтовую дорогу. Птицы над ним подняли невообразимый гомон, словно возвещали о его появлении. Он вышел на прибрежный луг, где находилась верфь «Лепится», и увидел троих поджидавших его мужчин. За ними на колодках стояла свежеклеенная яхта с эротически выгнутым транцем и килем, по форме напоминающим плавник акулы. Рядом он заметил светловолосого пожилого человека с короткой и плотной фигурой и глазами цвета дикого винограда. Подойдя, он представился.

   – Стрикланд. Приехал снимать фильм.

   – Лепится, – мягко проговорил пожилой и после некоторых колебаний протянул руку.

   – Лодка эта? – кивнул Стрикланд в сторону сиявшего на своем насесте создания.

   Лепится кивнул.

   – Я пытаюсь найти господина Хайлана, – пояснил Стрикланд, – но он словно сквозь землю провалился.

   В глазах пожилого на широкоскулом лице замерцало полярное сияние подозрения.

   – Я надеялся у вас получить какую-то информацию. Давайте пройдем в помещение.

   Кабинет Лепится находился на втором этаже бывшей усадьбы фермера, сработанной из одного только дерева.

   Акустика ее покрытых лаком помещений была не хуже церковной. В кабинете стоял дубовый стол, висело несколько старых фотографий, охвативших чуть ли не всю историю развития парусного спорта, и красовалась целая вереница моделей яхт, сконструированных хозяином. Стрикланд сел за стол с другой стороны от него.

   – Расскажите мне, что вы собираетесь делать, – начал с вопроса Лепится.

   Стрикланд объяснил, что «Хайлан корпорейшн» заказала документальный фильм, для съемок которого он и прибыл сюда.

   – Следует ли понимать это так, – спросил его старый Лепится, – что вам за него заплачено?

   – Мне была выплачена предварительная сумма и предоставлены средства для оплаты расходов.

   – И вы не имеете понятия, куда делся наш господин Хайлан?

   – Никакого, – ответил Стрикланд. – Я не знал, что его здесь нет.

   – Скажите, пожалуйста, когда вы видели его в последний раз?

   Стрикланд не смог начать с первого раза.

   – Я… Я никогда не встречался с ним. Раз уж вы заговорили об этом.

   – Хо, – мрачно произнес старый финн. С секунду они молча смотрели друг на друга. – Мне повезло больше, чем вам. Я видел его в Лондоне два месяца назад. Но вам заплатили, а мне нет. Так что тут вам повезло больше, чем мне.

   – Как вы думаете, что происходит?

   – Не сочтите меня невоспитанным, – Лепится наклонился к нему, – но мне это тоже очень интересно, а вы как раз оттуда. Что думаете вы?

   – Если честно, – Стрикланд пожал плечами, – то я не знаю даже, что и думать.

   Старый Лепится протянул ему номер «Файнэншл таймс». В статье на первой полосе говорилось о растущей озабоченности в связи с исчезновением молодого магната. Со ссылкой на слухи сообщалось, что целый ряд больших жюри в США также интересуется его местопребыванием. Стрикланд не стал вникать в подробности. Он понимал, что придется принимать какое-то решение.

   – Что он говорил? Когда вы встречались с ним в Лондоне.

   Лепится изогнул густую бровь.

   – Одни только чудесные вещи.

   Стрикланд скрестил руки на груди и смотрел в пол. Если отказаться от всего прямо сейчас, то это не будет стоить ему ни гроша. Но он не любил бросать уже начатое. К тому же он чувствовал, что фильм этот может стать для него более интересным, чем был задуман. Такая вероятность существовала всегда. К тому же трагедии притягательны. «Может быть, – подумал он, – стоит снимать, пока деньги капают, а там будет видно».

   – А что с яхтой?

   – Она оплачена лишь наполовину, – ответил Лепится.

   – Тогда, – встрепенулся Стрикланд, – он не сможет участвовать в гонке?

   – Он украл нашу конструкцию. – Тон финна сделался официальным. – Вот что я думаю.

   – Расскажите мне об этом. – Стрикланд почуял «материал». – И позвольте записать на пленку.

   Старый Лепится отрицательно покачал головой.

   – Нам придется обратиться в суд в Америке. А суды там странные. Мне нечего сказать.

   Стрикланд понял, что тут ничего не выйдет. В конце концов он уговорил финна разрешить ему снять яхту и его офис во второй половине следующего дня. Стены офиса украшали фотографии, на которых Лепится был запечатлен молодым матросом на палубе одного из судов, возивших в Северную Европу пшеницу из Австралии перед Второй мировой войной. Это был один из последних четырехмачтовых парусников, совершавших коммерческие перевозки.

   Когда Стрикланд возвращался в город, мимо него пронеслась на мотоцикле молодая женщина вся в коже.

   В отеле он заказал разговор с Даффи и, спустившись вниз, прошел на главную площадь города. Хозяин одного из кафе выставил столики на улицу – было уже достаточно тепло, чтобы высидеть на воздухе в толстом свитере. Солнце низко висело над Финским заливом.

   Он потягивал лимонад, когда дверь соседнего заведения отворилась и из нее появилась та самая облаченная в кожу мотоциклистка, которая обогнала его по дороге в город. В одной руке у нее была здоровенная глиняная кружка пива, а в другой сосиска, которую она пыталась есть на ходу. Увидев Стрикланда, она чуть не подавилась.

   – Вы господин Хайлан?

   – Боюсь, что нет, – вежливо ответил Стрикланд и встал со своего места. – Не хотите ли присесть?

   Молодая женщина плюхнулась на стул и ткнула в его сторону сосиской:

   – Мне бы хотелось задать несколько вопросов, но вначале я должна покончить с этим.

   Стрикланд едва удержался, чтобы не спросить, а не отвернуться ли ему. Он стоял рядом, сохраняя приятное выражение лица, пока она уничтожала свою копченую сосиску, запивая ее большими глотками пива. Женщину звали Мэри Хейм. Она была журналисткой, как сразу же заподозрил Стрикланд.

   – А господин Хайлан? – потребовала она. – Где он?

   – Никто не знает. Ни в Америке, ни здесь.

   – Но это же странно, – настаивала Мэри.

   – Да, странно. Он пропал.

   Стрикланд вдруг обнаружил, что молодой репортер просто очаровательна. Длинные темные волосы, очень бледное, чуть полноватое лицо, огромные очки в роговой оправе, с линзами, не менее толстыми, чем февральский лед на Ладожском озере, – все в ней располагало.

   – Но ведь всем интересно. – Она требовательно глядела на Стрикланда темно-синими, фантастически прекрасными глазами. – Исчезает американский миллионер.

   – Я понимаю, – кивнул Стрикланд. – Американский миллионер – заметная фигура в современном мире.

   Ночь Стрикланд провел с Мэри. Так получилось, она рассказывала ему о своих приключениях в Африке, где работала в рамках программы иностранной помощи, о своей первой поездке в Париж, когда в одном летнем кафе она съела четырнадцать пирожных подряд. Поинтересовалась, не знает ли он человека по имени Чарлз Буковски.

   Утром позвонила Джойс Маннинг.

   – У нас изменились планы, Рон. Возвращайтесь как можно скорее.

   – Где Хайлан? – спросил он.

   – Извините, но это не телефонный разговор. Возвращайтесь. О'кей?

   – Завтра, – пообещал он. – Если управлюсь за сегодня.

   – Как можно скорее, – повторила Джойс.

   Днем он нанял самолет и, совершив облет верфи Лепится, заснял ее с воздуха. Мэри была с ним. На прощание она подарила ему свою фотографию: она на Евангелической станции миссионеров на берегу Окаванго. Стрикланд нашел, что снимок потрясающий. Мэри, изможденная, бледная, стоя под терновым деревом, взирала на превратности «третьего мира». В ее синих глазах пылал тихий и неумолимый гнев лютеранского Бога, его полное неприятие пороков, его яростная нетерпимость к греховности низших созданий. Вернувшись в Нью-Йорк, он пришпилил фотографию к доске информации, рядом со своими снимками голодающего скота, птиц и убитых.

12

   Однажды они отправились в Стонингтон, откуда ходил паром на остров Стидман. День выдался теплый, как и ожидалось, хотя пасмурный и дождливый. Энн пребывала в хорошем расположении духа, в состоянии легкого похмелья. Оуэн ехал молча.

   На пароме они сидели над редукторной, с подветренной стороны, укрываясь от моросившего дождя. Был сильный туман, и каждые три минуты паром подавал сигнальный гудок.

   Много лет назад, когда мир был другим, они встретились на этом острове. Она – адвокат в парусном лагере, он – инструктор. Это было летом, и паром играл немаловажную роль в их романе. Бывало так, что, только оказавшись на нем, они могли побыть наедине друг с другом. В те летние дни на палубе играл оркестр, и кто хотел, мог потанцевать. Она учила его новомодным танцам. Остальное время, пока паром добирался до берега, они целовались и обнимались, сидя на таком же кормовом редукторе слева по борту.

   Сейчас они тоже сидели рядом, но не касаясь друг друга. Она незаметно взглянула на мужа, занятого чтением утренней газеты. Он молчал, не проявляя никаких знаков внимания, и ей казалось, что все эти напоминания о старой любви смущают его. Мелькнула мысль, что вот, прямо на ее глазах, умирает под серым дождем лишенный очарования и таинственности их выдохшийся роман.

   Их загородный дом был образчиком эклектики, напоминавшей о викторианской эпохе. Он стоял на обрывистом берегу в окружении низкорослых сосен. Рядом гремели на ветру ажурные решетки старой беседки.

   Едва переступив порог, они принялись обживаться. Браун открыл заклеенные на зиму окна на наветренной стороне и развел огонь в камине. Энн открыла воду, включила газ и поставила на плиту кофе.

   – О Боже, – вздохнул Оуэн, – в этом доме еще так многое надо приводить в порядок.

   – Ради всего святого, Оуэн, оставь это, иначе я начну жалеть, что мы приехали сюда. Ты же собирался поработать с проспектами, не так ли?

   – Собирался.

   – Ты не можешь заниматься всем сразу. – Она обошла стол, за которым они сидели, и положила руку ему на плечо. – Почему бы тебе не закончить с проспектами и не присоединиться ко мне позже?

   Ее прикосновение словно вывело его из оцепенения.

   – Хорошая идея. – Он погладил ее руку и начал раскладывать свои бумаги на обеденном столе. Энн надела дождевик и пошла прогуляться к обрыву.

   Дождь прекратился, и на смену ему надвигался густой туман. Шагая по песчаной тропинке в зарослях восковницы и диких роз, она не могла видеть ни океана, шумевшего далеко внизу, ни всего того, что было впереди. На затянутом дымкой мысу в полумиле от дома она стала собирать букет из зимних цветов и трав. Ей казалось, что в душе у нее тоже туман. С новой силой нахлынули старые вопросы, от которых раньше удавалось отмахиваться. Что я такое? И что я чувствую?

   Смятение в ее душе росло, усиливаемое непривычной обстановкой и странной погодой до головокружения. Она боялась двинуться с места. Но ее пугало другое падение, куда более глубокое и страшное, чем просто с высоты утеса над морем…

   Все утро Энн бродила в тумане. Вернувшись в дом, она приготовила несколько тостов и взяла местную газету. В ней сообщалось о предполагаемом отравлении кошек, о фильме, снимавшемся в городе по соседству, и о предлагавшейся поправке к муниципальному закону, регулирующему продажу спиртного. Была также перепечатка статьи об исчезновении Мэтью Хайлана и неминуемом крахе его корпорации. Энн не стала ее читать: За развитием этих событий она следила по публикациям в «Уолл-стрит джорнал» и «Таймс».

   Через час, когда она сидела в гостиной, уютно устроившись в кресле, и читала роман «Середина марта», Оуэн встал из-за стола и направился к двери. Она отложила книгу и пошла за ним.

   – Оуэн?

   Он посмотрел на нее невидящим взглядом и стал надевать свою непромокаемую куртку.

   – Ты закончил? Куда ты идешь? Я думала, что мы побудем вместе.

   Он покачал головой.

   – Я не закончил. Мне надо прогуляться и подумать.

   – Что уж тут думать, когда пишешь подобную чушь. – Она не смогла сдержаться.

   – Это моя работа. – В его ответе не чувствовалось никакого раздражения. Но в Энн самой его накопилось больше, чем она подозревала.

   – Извини. Мне обидно, что это отнимает у тебя столько времени. Я хотела прогуляться с тобой до темноты.

   – Я скоро вернусь. – Он помахал ей рукой. – До темноты.

   В гостиной она раскрыла свою портативную «смит-корону» и принялась за статью об их переходе к мысу Соболя. Около трех часов позвонили из штаб-квартиры «Хайлан». С Оуэном хотел говорить Гарри Торн. Энн попросила секретаршу перезвонить позднее.

   Темнота наступила, а Браун все еще не вернулся. Походив немного из конца в конец комнаты, она вышла из дома, чтобы принести поленьев для камина. Огонь заполыхал с новой силой. Она еще походила по гостиной, и в конце концов ноги привели ее в подвал, где ржавела старая плита и хранились запасы вина. Выбор пал на «Риойа» 1978 года, скорее всего потому, что в голове мелькнула смутная идея приготовить бифштекс. Вскоре бутылка была откупорена и стакан наполнен. Она устроилась у камина, поставив бутылку поближе к себе. Читать не хотелось. В памяти постоянно возникал паром, и невозможно было не думать о прошлом.

   Извечно голубой океан. Погасшее лето, утраченная любовь, ушедшая юность и умолкнувший смех. Земля миновавшего согласия. Она знала: что-то важное было потеряно, но Оуэн, похоже, об этом не подозревает.

   – О, проклятье! – вырвалось у нее. – Пропади все пропадом!

   Неизбежные слезы. Наполовину опорожненная бутылка у ног. Почувствовав стыд и нелепость своего поведения, она отнесла вино на кухню, хотела было вылить его в раковину, но передумала и поставила бутылку на полку над тостером.

   Энн поднялась в спальню для гостей и включила обитавший там черно-белый телевизор. Доктор Ч.Эверетт читал тихую проповедь, из которой она не поняла ни слова. В душе было больше злости, чем беспокойства, пока она сидела на старинной кровати, привалившись спиной к подушкам, прислоненным к латунным прутьям ее спинки. Услышав скрип кухонной двери, она спустилась вниз. Оуэн стоял на кухне и разглядывал туман за окном.

   – Почему ты пришел так поздно? Я ведь ждала тебя. – Она не смогла усмирить свой гнев. – Я прождала тебя всю вторую половину дня.

   Его взгляд не выражал ничего.

   – В чем дело? – допытывалась она. – Что происходит? Что с тобой случилось?

   – Извини, – наконец ответил он. Но это было совсем не то, что она хотела услышать.

   – Почему тебя не было так долго? – Она не отступалась. – Ведь ты знал, что я жду тебя.

   Она взяла со стола полотенце, намочила его и приложила к лицу. Теперь уже не имело значения, что он видит ее плачущей. Когда зазвонил телефон, она демонстративно сложила руки на груди и отвернулась.

   – Это тебя. Они уже звонили.

   Он смотрел на телефон и чего-то ждал.

   – Ради Бога, – не выдержала она, – возьми же наконец трубку.

   Она ушла в гостиную, села за машинку и тупо уставилась в текст статьи.

   Слова, которые он произносил, было трудно разобрать, но по его голосу она поняла, что он впал в состояние, в котором обычно находился, когда выступал перед публикой как рекламный агент. Разговор продолжался уже несколько минут, и она услышала в его тоне давно забытые нотки едва сдерживаемого возбуждения и таинственности. Они возвращали ее в прошлое – именно таким был его голос в их первые годы, и это почему-то упорно напоминало ей о войне. Когда он появился на пороге гостиной, она шагнула ему навстречу.

   – Они хотят, чтобы я принял участие в одиночной гонке на яхте Хайлана, – сообщил Оуэн.

   Она промолчала.

   – Что ты думаешь об этом, Энни?

   – У тебя нет опыта, – наконец отозвалась она.

   – Мне трудно отрицать это, – засмеялся он. В его голосе звучали те же нотки. – Да я и не собираюсь отрицать.

   Ее охватила паника.

   – Ты никогда не ходил в одиночку!

   – Почему же, ходил. К мысу Страха.

   – И у тебя были галлюцинации. Ты говорил, что тебе мерещилось всякое.

   – Всем мерещится. Это как в лесу.

   – Хватит тебе, Оуэн. – Она сказала это так, будто речь шла о каком-то пустяке. – Надо смотреть на вещи реально.

   Он неожиданно разозлился.

   – Нереально как раз вот это! – выкрикнул он. – Все это! – Он широко развел руки, словно хотел охватить и их двоих, и комнату, где они находились, и даже то, что располагалось за ее пределами.

   Страх пронзил ее и разбежался по телу болезненной дрожью.

   – Что ты имеешь в виду, Оуэн? Нас? Ты имеешь в виду меня?

   – Нет, нет. – Он быстро замотал головой. – Ты неправильно поняла. Все дело во мне. Иногда мне кажется, что я живу какой-то не своей, не той жизнью.

   – Не той жизнью, – мрачно повторила она. – Я не понимаю.

   – Я хочу сказать, что так и не сделал того, что должен был сделать еще многие годы назад. Где-то не там повернул.

   – Хочешь вина? – вдруг спросила она.

   Оуэн удивленно посмотрел на нее, улыбнулся и отрицательно покачал головой. Когда Энн направилась в кухню, он последовал за ней.

   – Иногда все мои чувства и ощущения представляются мне совершенно чужими. Все мои взлеты и падения словно не имеют ко мне никакого отношения. Это не моя жизнь.

   «Не его жизнь? – подумала Энн. – Неужели это так?»

   – И вот мне представляется шанс обрести себя. – Он поднял кулаки, словно сжимая воображаемый штурвал. – Преодолеть это.

   Энн пила вино и смотрела на его руки. Она не слышала его. От вина становилось немного легче.

   – Тебе не дает покоя война, – заключила она.

   – Не смеши меня, – потеплевшим, но каким-то покровительственным голосом произнес Оуэн. Она чувствовала, как он удаляется от нее, явно не пуская ее в круг своих желаний, и это приводило ее в ужас.

   – Мне не хотелось бы напоминать тебе, Оуэн, но ведь это я вывела тебя в море.

   Он подумал, что она шутит.

   – Бедная старушка Энни. Ты набралась, да? У тебя немного помутилось в голове.

   – Возможно. Но у тебя есть обязанности в этой жизни. – Она тут же осознала всю нелепость этих слов.

   – Это как раз путь, чтобы исполнить их.

   – Нет, это не тот путь.

   – Тот. Это способ возмещения долгов. Хороший и честный.

   Она отставила стакан в сторону, подошла и положила голову ему на плечо.

   – Ты уверен, Оуэн? Ты действительно уверен?

   – Если одним словом, то да. Абсолютно уверен.

   В Энн все восстало против его слов, и она отстранилась от мужа.

   – Но это нечестно. Это сумасшествие.

   – Ты ошибаешься, – возразил он. – Это хороший способ.

   – Ты будешь один.

   – А почему бы и нет?

   – Оуэн, я не хочу, чтобы ты участвовал в этой гонке. У тебя действительно нет опыта. – Но, произнося это, она знала, что он уже все решил для себя и что только ее воля стояла у него на пути. Она была уверена, что смогла бы удержать его, если бы осмелилась. Но не пришлось бы после жалеть всю оставшуюся жизнь.

   – Эти люди Хайлана ничего не понимают в парусном спорте, – все-таки настаивала она, – иначе они бы никогда не предложили это тебе, а нашли кого-нибудь поопытней.

   – Ты права, – весело согласился он. – Но они все же предложили это мне. И я пойду.

   Вид у нее, вероятно, был совершенно несчастный. Ему стало жаль ее.

   – Я надеюсь убедить тебя, – как можно спокойнее произнес он. – Если мне это не удастся, то я не пойду.

   – Нет. Так нечестно.

   – Почему? – засмеялся он.

   – Потому что ты убежден и убедишь меня.

   – Совершенно верно! – радостно воскликнул он. – Я верующий.

   У нее слегка заплетались ноги, когда они вместе поднимались наверх. Он уложил ее в постель и выключил свет.

   – Не могу представить себе, как все это будет, – не успокаивалась она.

   – Для тебя или для меня?

   – Для нас обоих.

   – В худшем случае, – заметил он, – как на войне.

   – Мы были молодыми во время войны.

   – Мы и сейчас молодые, Энни.

   Она покачала головой.

   – Знаешь, какое это может иметь значение? – Он был явно воодушевлен. – Это сделает нам имя, Энни. Мы можем стать чем-то совершенно иным, чем то, что мы сейчас.

   – А что плохого в том, какие мы сейчас?

   – Ты шутишь? – встрепенулся он. – Неужели тебя устраивает существующее положение вещей?

   – Нет, не устраивает.

   – Ну вот, – в его голосе звучало недоверие, – наконец-то я заставил тебя признаться.

   – Я хочу сказать, что меня не устраивает, что ты недоволен. А вообще я не знаю, что и сказать. Ну вдруг ты погибнешь там?

   – С таким настроением нельзя жить.

   Она не нашла, что ответить, и, перевернувшись на живот, положила голову на руки, пытаясь унять охватившую ее дрожь.

   – Помнишь? – спросил он. – Помнишь, как все было?

   Энни попыталась вспомнить, какой ей представлялась жизнь во время войны. То, что возникало в памяти из того времени, казалось ей искаженным и даже безнравственным. Те трудности и лишения, которые они тогда испытывали вместе с постоянным чувством тревоги, частично стерлись из памяти, а то, что от них осталось, давно вошло в плоть и кровь и стало частью их самих. И сейчас, как ни странно, ей вспоминался берег в Паттайа; коктейли «май тай» в Халекулани; ночь, полная любви, в военно-морском отеле «Вайкики бич». А на рассвете его шепот: «Как быстро проходит ночь с любимой». Они были совсем молодыми. Ей припомнилась прелесть юности с ее ощущением собственного всесилия, гордым приятием чести, долга и риска. Наперекор всему они утверждали жизнь каждым ударом своего сердца.

   В глубине сознания, затуманенного алкоголем, она понимала его тоску по жизни и юности. «Ради этого, – думала она, – он способен на многое такое, чего люди, подобные ее отцу, никогда не смогут понять». Она всегда считала, что у него немало скрытых достоинств. Какая-то частичка ее всегда будет оставаться его тайной поклонницей. Этим вечером она увидела на его лице надежду, которая делала его прекрасным. И ей тоже захотелось быть верующей.

13

   Спустя неделю неуклюжий и краснолицый журналист Даффи, специалист по формированию общественного мнения, прибыл к ним в дом над Зундом. Энн удивилась, увидев перед собой человека столь заурядной внешности. Устроившись на диване с чашкой кофе, он принялся философствовать.

   – Везет некоторым, – рассуждал он. – Они могут позволить себе оказаться в центре внимания, не прилагая для этого никаких усилий.

   Оуэн и Энн переглянулись. Даффи обращался к Энн так, как будто они были давними коллегами. Он разглагольствовал об Оуэне, словно того здесь не было вовсе.

   – Смотрю я на Оуэна и думаю: ну прямо Линдберг! Доходит, что я имею в виду?

   Энн усмехнулась. Сравнение несколько смутило ее. В кругах, где она воспитывалась, это был кумир. Энн Морроу Линдберг, любимый автор ее матери.

   Даффи несколько приуныл.

   – Вы не находите?

   Оуэн что-то тихо пробормотал. Даффи продолжал настаивать:

   – Вы понимаете, о чем я говорю? Обаятельный, но серьезный. Серьезный, но простой. Доходит?

   Даффи. ушел, прихватив с собой их семейный альбом с фотографиями, чтобы полистать для вдохновения.

   – О Боже, – выдохнул Браун, когда тот удалился, – какой круглый идиот!

   – Тебе не кажется, что там все такие?

   – Напомни мне, чтобы я позвонил завтра Торну. Им придется прислать ко мне кого-нибудь другого.

   На следующий день Оуэн забыл о своем намерении позвонить Торну, а Энн не стала напоминать ему. По ней, так мог сойти и Даффи.

   В следующую пятницу саутчестерский яхт-клуб устраивал коктейль, на котором прессе должны были представить участников гонки. За час до его начала у Браунов появился Даффи в клетчатой кепке из твида.

   – Спаси, Боже, всех живущих здесь! – завопил он и проскользнул внутрь. Энн приготовила кофе. Публицист сидел за кухонным столом и сыпал сахар в чашку. Лицо его горело нездоровым румянцем.

   – Вам будут задавать кучу вопросов о Хайлане, – предупредил он Брауна. – Переадресуйте их мне. И тогда мы, возможно, справимся с этим. – Затем он переключился на Энн: – Вам знакомы остальные парни?

   Она поняла, что Даффи спрашивает ее о трех других участниках, которых клубу удалось привлечь к гонке, – Деннисе, Керуае и Фоулере.

   – Я знакома со всеми. Оуэн знает Фоулера. Он брокер из Виргинии-Бич.

   – Да, я хорошо знаю его. Он последний из устричных пиратов.

   – Правда? – недоверчиво воскликнул Даффи.

   Браун допил кофе.

   – Правда. Пора отправляться.

   По дороге Даффи потчевал их бородатыми историями из старых газет. День стоял пасмурный и теплый, поверхность Зунда отливала сероватой голубизной. На другом берегу висело размытое зарево.

   Даффи еще сообщил, что он работал когда-то в «Нью-Йорк джорнэл американ», приказавшем долго жить; что у него имелась жена, страдающая какой-то хронической болезнью; что на прошлой неделе он возил ее в поместье Боскобель на Гудзоне и прогулка удалась на славу. На середине каменной лестницы, ведущей к центральному входу в клуб, он обернулся и с трудом перевел дыхание:

   – Вам двоим надо держаться вместе. Мы хотим, чтобы Энн попала на фотографии.

   Саутчестерский клуб занимал огромный деревянный особняк в стиле поздней английской готики, стоявший на отвесном берегу в окружении древних и потрепанных ветром кленов. В окнах горели свечи.

   Войдя, они обнаружили настоящее столпотворение. Бары были заполнены, воздух пропитался запахами виски, парфюмерии и кожи. Оуэн и Энн последовали за Даффи через кубковый зал, до отказа забитый гостями. В дверях клубной библиотеки стоял высокий мужчина с серебристой шкиперской бородкой и, похоже, ждал их появления. Даффи попытался представить их, но бородач не обратил на него внимания.

   – Браун, не так ли? – спросил он у Оуэна. – Я капитан Риггз-Бауэн, секретарь клуба.

   Браун пожал протянутую руку. Появился пожилой человек в синем блейзере, который был представлен как мистер Уитни, командор клуба. Репортеры начали забрасывать Брауна вопросами, но тут вмешался Даффи.

   – Если у вас есть вопросы по поводу господина Мэтью Хайлана, – прокричал он что было мочи, – позвольте мне ответить на них. Господин Браун не располагает интересующей вас информацией.

   Около двух десятков репортеров устремились за ним в соседний зал. Риггз-Бауэн, насторожившийся при появлении Энн, провел Браунов в глубину библиотеки, где их ждали трое других участников гонки. Они сидели, лениво развалясь в капитанских креслах вокруг дубового стола, на котором стояла огромная ваза с нарциссами. При появлении Браунов все встали.

   Ян Деннис, краснолицый застенчивый австралиец, приехал в Штаты рекламировать книгу с описаниями своих приключений во время шестидесятисемидневного дрейфа на резиновом плотике. Правда, об этом произведении никто не слышал от него ни слова.

   Патрик Керуай, добродушный школьный наставник из Бретона, тоже пописывал книги, причем самолично, наполняя их мистическими образами, рожденными, видимо, во время длительного пребывания в море.

   Третий, виргинец Престон Фоулер, имел репутацию темной личности. От его фальшивой улыбки пробирала дрожь.

   – Как идет бизнес? – спросил он Брауна.

   – С большим напрягом, – ответил Браун. – Если говорить о рынке.

   – И куда же подевался ваш босс? – не отставал Фоулер. – Дает о себе знать?

   – Нет.

   – Я не знал, что вы одиночник, мой мальчик, – заявил Фоулер и подмигнул Энн. У него была бульдожья физиономия с приплюснутым и вздернутым носом. – Когда же это вы научились?

   – Я хожу в одиночку уже многие годы, – заверил его Браун.

   – Вот уж чего не знал! – удивился Фоулер.

   – Вот так-то, – бросил в его сторону Браун. – Пара походов к Бермудам. И к Азорам. Пара трансатлантических переходов. – В этот момент Энн пнула его по лодыжке.

   Фоулер засмеялся.

   – Прятали свой товар под прилавком, да, Оуэн? А еще считаетесь торговцем.

   – В торговле крутишься, Престон, – не смутился Браун. – Под парусом отдыхаешь.

   Риггз-Бауэн стал выпроваживать их в кубковый зал, где их должны были фотографировать для прессы. По дороге Энн стиснула его руку.

   – Как ты мог нести такое? – возмущенно прошептала она. – Я никогда не слышала, чтобы ты говорил неправду.

   – Я сам не понимаю, как это вышло. Но в тот момент мне захотелось сказать именно так.

   Она с тревогой посмотрела вокруг.

   – Боже милостивый, неужели и дальше все будет так?

   – Думаю, именно так и будет.

14

   Стрикланд настороженно продвигался в толпе загулявших морских волков, заранее заготовив улыбку для каждого из них. Собираясь сюда, он не нашел ничего лучшего, как замаскироваться под яхтсмена, надев голубую штормовку и высокие ботинки. Но оказалось, что большинство прибывших на коктейль предпочли темные костюмы.

   Внимание Стрикланда привлекли юноши и девицы с роскошным загаром и в смокингах. Они, как видно, выполняли на этом сборе роль обслуги. Все как один источали здоровье и процветание, выделяясь округлостью щек и белизной зубов. Эти клубные дети произвели на него сильное впечатление. Он не мог отвести глаз от их безмятежных лиц, которые были для него словно открывавшейся другой планетой.

   Посреди библиотеки три бородатых парня в полосатом джерси наигрывали джиги и матросские танцы на банджо и боцманских свистках. Стрикланд устремился в бар, где блондинка кинулась к нему, чтобы принять заказ.

   – Вы занимаетесь парусным спортом? – спросил он у девушки, пока та готовила ему водку с содовой. У нее были большие добродушные карие глаза.

   – Да, я преподаю в парусной школе во время летних каникул. – Она изобразила на лице подобие улыбки. – Но сегодня все мы заняты обслуживанием.

   – Вы еще с… слишком…

   Она вежливо ждала, когда он справится с заиканием.

   – Вы еще слишком молоды, чтобы смешивать напитки, – выдавил он.

   В ее глазах мелькнул испуг.

   – Я шучу, – успокоил он девушку.

   Пока Стрикланд расправлялся со своей порцией водки, к стойке подошел высокий мужчина приятной наружности в костюме от «Брукс бразерз». Его тонное, почти юношеское лицо являло контраст с преждевременно поседевшими волосами. Глаза светились мягким светом. Он заказал вино и кока-колу.

   – Эй, мистер Браун, – весело прощебетала юная барменша, – кока для вас?

   Мужчина лишь слегка улыбнулся. Еще одна девица в смокинге, как две капли воды похожая на хозяйку бара, подскочила к стойке, чтобы взглянуть на Брауна.

   – Вы готовитесь к гонке? – полюбопытствовала девица.

   – Вы правы, – подтвердил Браун.

   – Да-а? – удивленно протянула девица. – Тем хуже для вас.

   Нахальство подруги сильно развеселило барменшу. Обе захохотали. Браун взглянул на них с грустной улыбкой и пошел в зал, унося свои напитки. Девица выкрикнула ему вдогонку:

   – Эй, мистер Браун! Вы счастливчик! – но ее слышали только Стрикланд да подружка.

   – Понравился? – спросил Стрикланд.

   – Угу. – Барменша кокетливо вздернула плечико, и обе девицы захихикали. Затем ее подружка вернулась в зал, и Стрикланд спросил:

   – Думаете, он победит?

   – Без всяких сомнений.

   – Почему?

   – Ну, – она продолжала кокетничать, – хотя бы потому, что он нравится мне.

   – Потому что он счастливчик?

   – Вот именно, – подтвердила она.

   – Вы хотите сказать, – уточнил Стрикланд, – что находите его привлекательным?

   Улыбка сбежала с лица девушки.

   – Как бы вы посмотрели на то, чтобы сняться в фильме? – переменил тему Стрикланд. – В фильме об этой гонке.

   Она посмотрела на него с грустью и не ответила.

   – Как вас зовут?

   Девица сглотнула и под его пристальным взглядом продекламировала свое имя:

   – Кэрол Кассиди.

   – Готовьтесь, Кэрол Кассиди, – возвестил Стрикланд. – Этим летом будут съемки, так что я еще вернусь и мы поговорим более обстоятельно, о'кей?

   Девушка кивнула.

   – А теперь скажите мне, кто здесь командует всем этим?

   – Капитан Риггз-Бауэн, как мне кажется.

   – И который из них он?

   К стойке подошел репортер с пластиковой карточкой прессы на шнурке вокруг шеи. Кэрол Кассиди принялась выполнять заказ репортера, одновременно обводя взглядом зал.

   – Я не вижу его. Но вы его узнаете. Он англичанин и весь такой видный.

   Бродя по залу, Стрикланд пожалел, что не взял с собой камеру. Теперь придется запечатлевать дух этого места внутренним зрением и постараться удержать его там. Хотя наверняка таких сцен еще предстоит немало.

   Яхтсмены-одиночки собрались в центре кубкового зала. Вокруг них суетились фоторепортеры. Среди всеобщего гомона Стрикланд уловил хорошо отработанные, четкие британские интонации. Вскоре этот голос вывел его на человека, который, по его предположению, был капитаном Риггз-Бауэном. Он беседовал с двумя очаровательными дамами. Стрикланд остановился рядом и ждал, пока дамы ретируются.

   – Извините меня, капитан.

   Риггз-Бауэн обратил к нему свой надменный взор. Светло-голубые глаза по форме напоминали устриц. Темные круги под ними делали его похожим на великомученика. «Надо будет как-нибудь снять его для фильма», – подумал Стрикланд.

   – Кто п… победит?

   – Будет гонка, увидим.

   – У кого больше шансов?

   Риггз-Бауэн обшарил Стрикланда глазами в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь установить его личность. Таких опознавательных знаков на Стрикланде не было.

   – Пресса?

   – Средства массовой информации. Если точнее. Так как?

   – Трудно сказать. Даже невозможно, – уточнил Риггз-Бауэн.

   – Все одинаково хороши?

   – Не обязательно. Они не наши питомцы, знаете ли.

   Если у них есть спонсоры, они получают право участвовать.

   – Как насчет Брауна? Что вы думаете о нем?

   – Прекрасный парень. Насколько мне известно. Стрикланд посмотрел на позирующих яхтсменов.

   – А кто те двое с ним?

   – Его жена, – ответил Риггз-Бауэн, – и его пресс-агент.

   – Неужели?

   Риггз-Бауэн вернулся к привычному покровительственному тону.

   – В том, что у них свои пресс-агенты, нет ничего необычного, знаете ли. Иногда у них бывают даже литературные агенты. Так сегодня обстоят дела.

   – У него миловидная жена, – заметил Стрикланд. – И глаза, как у поэта.

   Зрачки капитана слегка сузились, и он одарил собеседника едва заметной улыбкой.

15

   Стрикланд представился Браунам по телефону. Они договорились, что он прибудет к ним на остров Стидман в конце недели.

   Он появился ранним утром в субботу и привез с собой видеозаписи двух своих фильмов: «Изнанка жизни» – о нью-йоркской проститутке по имени Памела Коэстер и «Малыш Сото», в котором были показаны утро, день и боевая ночь клубного боксера из Риверсайда в Калифорнии. Пока Брауны смотрели его работы, он обследовал дом и прилегающие к нему территории. Изучая книжные полки, он обнаружил на них главным образом морские повести и романы, либо описания путешествий.

   За ленчем Стрикланд говорил мало. Он был суеверен и воздерживался от обсуждения своих замыслов, по крайней мере, на ранней их стадии.

   За кофе на террасе Брауны попытались немного разговорить его, принявшись обсуждать его фильмы.

   – Я никогда не думал, – сказал Оуэн, – что люди, подобные этим вашим героям, могут быть такими симпатичными.

   – Действительно! – поддержала его Энн. – Они такие смешные! За них невольно начинаешь переживать.

   – О, спасибо. – Стрикланд так и не разговорился. – Они просто люди.

   Он привез с собой фотокамеру «олимпус» и сделал массу снимков, чтобы потом развесить изображения Браунов у себя на стенах. Но не только для этого. Ему было нужно, чтобы Брауны привыкли к нему с камерой в руках. Каждый раз, когда Энн оборачивалась, она обнаруживала его в такой позиции, которая позволяла ему видеть все, что находилось у нее за спиной.

   Набравшись смелости, она спросила его:

   – Вы всегда заикались?

   На его лице мелькнула светлая снисходительная улыбка.

   – С одиннадцати лет. В шестом классе у нас был парнишка, который заикался. Я передразнивал его ради смеха. Мне говорили: «Смотри, пристанет». Так оно и случилось.

   – Да что вы! – вскрикнула Энн. – Неужели такое бывает?

   – Иначе я бы давно избавился от своего недостатка, не так ли?

   – Я не знаю. – Она уже жалела о своем любопытстве.

   Он сделал еще множество снимков Оуэна за работой в кабинете. Энн дала ему на время семейные фотографии. Незадолго до обеда он сообщил, что возвращается в Нью-Йорк. Оуэн наверху принимал душ. Энн открыла бутылку вина.

   – Ну как же так… – Она, похоже, огорчилась. – Я думала, вы пообедаете с нами.

   Но он не мог бы точно сказать, была ли она действительно разочарована его отъездом. Во всяком случае, Энн не проявила желания немедленно избавиться от него. Оуэн Браун спустился вниз в купальном халате. Сложен он был великолепно: длинные ноги, широкие плечи, тонкая талия. Он, несомненно, заботился о своей спортивной форме.

   – А не было ли у вас фильма о войне во Вьетнаме?

   Стрикланд быстро кивнул.

   – Как он назывался?

   – «LZ Браво», – ответил Стрикланд.

   – Я не видел его, – сообщил Браун, – но слышать приходилось.

   – И что вы слышали?

   Браун смутился.

   – Честно говоря, не помню. Помню только, что слышал.

   – Когда-нибудь я покажу его вам, – пообещал Стрикланд.

   – Оуэн был там, – сказала Энн.

   – Да, – кивнул Стрикланд, – мне это известно.

   В аэропорт Стрикланда повезла Энн. Перед этим она выпила три стакана вина и. теперь, стиснув зубы, следила за желтой осевой линией.

   – Так зачем он делает это? – спросил ее Стрикланд. Она засмеялась и вскинула голову. «Гордится своим мужем, – подумал Стрикланд. – Это надо будет снять на пленку».

   – Вы не знаете почему?

   – Я не занимаюсь парусным спортом, – сообщил Стрикланд.

   – Представьте, какое испытываешь чувство, когда прокладываешь свой путь через весь океан, через весь мир, полагаясь только на себя и на свою выдержку.

   – Думаю, что я могу понять это чувство. – Стрикланд незаметно взглянул на нее и увидел, как светятся ее глаза и в каком она находится упоении от собственных слов. – Вы бы и сами пошли на это, не так ли?

   – Кто, я? – переспросила она. – Я плаваю только в кресле.

   – Так вы одобряете его шаг?

   Ее торжествующая улыбка несколько потускнела.

   – О да, – поспешно ответила она.

   – Ради кого он идет на это? – поинтересовался Стрикланд. – Ради вас или всего остального мира?

   Энн смотрела вперед на дорогу и слегка покачивала головой, словно не понимала или не слышала вопроса.

   Она подрулила к сборно-металлическому сооружению, служившему аэровокзалом на острове. При расставании Стрикланд попытался объяснить ей свой метод.

   – Я должен нащупать основополагающие вопросы в начале работы над фильмом, такие, которые бы срабатывали, понимаете? Эти вопросы я буду задавать себе и другим. Надеюсь, вам ясно, что я имею в виду…

   На следующий день он возился со своей центральноамериканской лентой, а Херси поручил проявить пленку, отснятую на острове Стидман. В поисках названия фильма он листал двухтомник Пабло Неруды с двумя параллельными текстами на английском и испанском. Он уже знал, что фильм, в процессе работы над ним, будет приобретать леволиберальную окраску. Тогда ссылки на этого поэта будут оправданны. Несколько доморощенных истин порадуют ту маленькую группку восприимчивых спортсменов, которых он считал своей основной аудиторией.

   Херси положил на стол Стрикланда только что отпечатанные фотографии с острова Стидман.

   – Эй, Рон! – воскликнул Херси. – Эти похожи на приличных людей.

   Стрикланд взял фотографию Энн Браун на лужайке и присмотрелся к ней.

   – Что ты имеешь в виду, Херси?

   – Ну, я хотел сказать, что они не похожи на те отбросы, которые обычно попадают в наш объектив.

   Быстро перебирая фотографии, Стрикланд чувствовал, как в нем просыпается знакомая жажда работы над материалом.

   – Полагайся на меня, – сказал он Херси.

   Около десяти вечера приехала Памела, уже простившая Стрикланду то, что он не взял ее в Финляндию. Когда она вошла, он лежал в своем кабинете на диване с сигаретой марихуаны. Фотографии Браунов с острова Стидман он приколол на своей доске информации рядом со снимком Мэри в Африке и фронтовой серией из Центральной Америки. Памела сразу ринулась к ним и пришла в неописуемый восторг.

   – Вот это да! Это похоже на ячейку общества, правда? Мамочка, папочка и деточка. Черт возьми, хотелось бы мне, чтобы моя семья была похожа на эту. – Она взяла снимок с доски и устроилась рядом со Стрикландом. – О мой Бог! У нее юбка хаки. И узенький поясок из шотландки. И маленькая черная блузка-безрукавка. Я просто в отпаде.

   – Ты знаешь, что они сказали о тебе, Памела? – Он откашлялся, чтобы воспроизвести голос Брауна: – «Я н-никогда не знал, что люди, подобные этим, могут быть столь симпатичными».

   – Не может быть! – выкрикнула Памела. Она пришла в сильное и приятное волнение.

   – Они выписывают «Американский зритель», – добавил Стрикланд. Но это уже не дошло до ушей Памелы, ибо она отправилась к столу за другими фотографиями и принялась перебирать их.

   – Ты только посмотри! Волосы у нее начинают серебриться. Раньше времени, верно? И она ничего не делает с этим. – У Памелы вырвался восторженный вздох. – Какого она роста?

   – Повыше меня. Почти такого же, как он, а у него все шесть футов[5] с лишним. – Он взял фотографию из ее рук. – Они похожи друг на друга, ты видишь? У нее даже подбородок кажется тяжеловатым.

   – Она тебе нравится? – Памела посмотрела ему в глаза и провела кончиком языка по верхней губе.

   Стрикланд пожал плечами.

   – Я не знаю. Когда я смотрю на нее, мне представляется стодвадцатипятифунтовый торт, в котором по фунту всего, что хочешь. Конечно, я бы не отказался от такого торта.

   – Спустись на землю, – не вытерпела Памела. – У нее есть прекрасный и сексуально привлекательный принц, какой мне только снится.

   – Он еще и герой. Странник.

   – Ох, Ронни, какое веселое время у тебя впереди.

   – Я тоже считаю, что время у меня будет веселое, – согласился Стрикланд, – но не называй меня Ронни, пожалуйста.

   – Не могу ли я встретиться с ними, Рон?

   – А почему бы нет? Как-нибудь обязательно устроим.

   Он взял у Памелы фотографии и стал разглядывать их. Памела, внимательно наблюдавшая за ним, опять вздрогнула.

   – Что с тобой?

   – Я не знаю, – ответила она.

   – Взгляни, какой у нее роскошный зад, – с гордостью произнес Стрикланд.

   – Он у нее derrière poire, – заявила Памела.

   – Да? И что это значит?

   – Это значит, «в форме груши».

   – Да-а? Это хорошо или плохо?

   – Думаю, что во Франции он бы понравился. Я подцепила это выражение у француза.

   – И о ком же он говорил? О тебе?

   – Да нет, он имел в виду Ким Бэссинджер. Актрису.

   Но все это интересовало Стрикланда гораздо меньше, чем оказавшаяся перед ним фотография. Оуэн, Энн и их дочь Мэгги были сняты настолько театрально и в такой многозначительной манере, что трудно было поверить, что это не монтаж. Они стояли на фоне штормового горизонта, обращенные к темно-серому океану. Их серые брюки и свитера были тех же оттенков, что море и небо. Троица стойко и смело встречала надвигающийся шторм. Похожие друг на друга внешне, Энн Браун и ее дочь на фотографии одинаково одухотворенно и как-то пророчески улыбались. Браун стоял между своими женщинами и грозной стихией.

   – Иисус, – подытожил Стрикланд.

   – Мне так нравится девочка, – умилялась Памела, – что даже хочется лизнуть.

   – О Боже, – тихо проговорил Стрикланд, – я, кажется, ухватил здесь что-то. Не дай мне это упустить. И, если я справлюсь, тут будет что-то.

   Памела размахивала воображаемым флагом.

   – Давай, Рон! Вперед!

16

   Тихим весенним днем Стрикланд сидел за ленчем с капитаном Риггз-Бауэном в манхэттенском клубе среди живописного нагромождения книг, старинных картин и древних скульптур. Приятный ветерок шевелил кружево длинных штор. В качестве аперитива Риггз-Бауэн предпочитал воду «эвиан».

   – Вы удачно подметили в отношении Брауна. – Капитан одобрительно глядел на Стрикланда. – Ваша фраза о «глазах поэта» доставила мне истинное наслаждение.

   – Благодарю, – скромно произнес Стрикланд. – А что думают о нем в Саутчестере? О Брауне, я имею в виду.

   – Они ничего не думают, насколько мне известно. Коммерческие интересы – это часть сегодняшней жизни, не так ли? – Ответ капитана прозвучал высокопарно.

   – Это вы о Брауне? Коммерческие интересы? – Стрикланд искренне удивился.

   – Так ведь он занимается торговлей.

   Насколько было известно Стрикланду, капитан Риггз-Бауэн уже дважды пристраивался в уютные гавани, женясь на богатых американках. Он заметил у него два платочка: один – в нагрудном кармашке, второй – за обшлагом рукава.

   – Но в составе Саутчестерского к-клуба есть немало таких, кого можно назвать торговцами.

   Капитан стал утрачивать свою невозмутимость.

   – Не заблуждайтесь на этот счет, пожалуйста. Мы в Новом Свете. Не важно, чем люди зарабатывают себе на жизнь и работают ли они вообще, если вы понимаете, что я имею в виду. Коммерция – это склад ума.

   Стрикланд понимающе кивнул:

   – Склонность?

   – Вот именно. На самом деле, я имею в виду Мэтью Хайлана. И мистера Гарри Торна. – Он придал лицу простодушное выражение и, пародируя нью-йоркский выговор Торна, произнес:

   – Поглядите-ка!

   Стрикланд с улыбкой наблюдал за ним.

   – Гарри Торн сейчас постоянно с нами, – продолжал капитан.

   – Действительно?

   – В общем, да. Он открыл нас. Открыл для себя мир парусного спорта.

   – В самом деле?

   – О да. И его энергия приносит нам большую пользу.

   – Он, очевидно, из тех, кто любит побеждать, – заметил Стрикланд.

   Капитан Риггз-Бауэн хотел что-то сказать, но в последний момент явно передумал. Молодой официант-ирландец унес их бокалы. На ленч Стрикланд заказал бифштекс по-солсберийски. Капитан выбрал филе из конины.

   – Клубный деликатес со времен войны, – пояснил он. – Напоминает мне о годах, проведенных во Франции.

   – Как вы думаете, у Брауна мощная поддержка?

   – Понятия не имею, – сказал Риггз-Бауэн.

   – Вам не кажется привлекательным то, что его родители были англичанами?

   Теперь заикаться начал капитан. Его охватило легкое смущение.

   – О да, я и забыл. Они были прислугой. Там, на острове. Конечно же.

   – О чем это вы? Какой прислугой? На каком острове?

   – На Лонг-Айленде. В одном из домов. Я же, – вдруг сообщил он Стрикланду, – гражданин США. Вот уже двадцать лет.

   – Кого вы хотели бы видеть победителем?

   – Мне все равно, кто победит. Совершенно. Мы хотим только одного – чтобы гонка удалась на славу.

   – А как относятся к Брауну коммерческие круги?

   Капитан пропустил вопрос Стрикланда мимо ушей, сделав вид, что не понял его.

   Через некоторое время он возобновил разговор.

   – Вы читаете пресс-релизы «Хайлан»?

   – Они полны дифирамбов.

   – Это бред собачий, а не пресс-релизы, – отрезал капитан. – Сплошное очковтирательство.

   – Почему?

   – Видите ли, – продолжал Риггз-Бауэн, – это все манера Торна обращать свои поражения в победы. Или пытаться сделать так, используя клуб.

   – А разве Хайлан не член клуба?

   – Член. К сожалению.

   – А как бы вы отнеслись к предложению дать интервью перед камерой?

   – С удовольствием, – не раздумывая ответил капитан.

   Стрикланд совершенно не ожидал такой готовности, но не подал виду.

   – Мне хотелось бы, чтобы вы высказали все то, что говорите сейчас.

   – В самом деле? То, что я рассказываю вам?

   – Вы рассказываете интересные вещи. – Стрикланд постарался, чтобы его голос прозвучал проникновенно. – Вы очень проницательны в ваших суждениях о Торне и корпорации «Хайлан».

   – Как хорошо, – обрадовался Риггз-Бауэн, – что вы так думаете. То есть я должен буду сказать все это перед вашей камерой?

   – Совершенно верно, – подтвердил Стрикланд. – Этим будет задан тон всему фильму.

   – О, как хорошо, – повторил Риггз-Бауэн. – Но этого не будет. – Он добродушно посмеивался, словно радуясь удовольствию, полученному от вина, и своего клуба, и вида на Центральный парк.

   – Вы могли бы задать уникальный тон всему, – не сдавался Стрикланд.

   Капитан, не обращая внимания на его слова, купался в собственном блеске.

   – У клуба захватывающая история. Он один из старейших по обе стороны океана. О да, мистер Стрикланд. Нам есть что рассказать. Ха-ха, да. Но комментарии по поводу гонки? Ее нынешних участников? Нет уж, увольте.

   Стрикланд почувствовал приступ нарастающей злости. Он решил про себя, что, даже если ему не удастся использовать эти фиглярские комментарии Риггз-Бауэна по поводу гонки, он все равно заставит капитана появиться в кадре. И потом пожалеть об этом.

   – Что бы вы ни захотели рассказать, – внешне он оставался совершенно спокоен, – устроит нас самым прекрасным образом.

   – Мы всегда готовы служить средствам массовой информации, когда это возможно, – заметил Риггз-Бауэн. – Мы любим сиять. Но осторожно.

   – Что ж, будем считать, что сегодня мы обсуждаем один только ф… ф…

   – Фон, – произнес за него капитан, словно радуясь возможности быть полезным. – Я понимаю. – Он разлил остатки вина. – Ну а фон таков: Хайлан был неплохим яхтсменом. Он был ненадежным мелким ирландским негодяем. Из Пибоди, или Согаса, или еще откуда-то. Но при всем том – неплохим яхтсменом. Заказал у финнов яхту по высшему классу, но так и не рассчитался за нее.

   – Думаю, что мне известно все это, – подытожил Стрикланд.

   – Вам все это известно. Теперь вот Торн, который разбирается в яхтах как свинья в апельсинах, но которому втемяшилась в голову победа. Итак, он одаривает нас личностью по фамилии Браун, о котором никто никогда не слышал, который никогда нигде не выступал и не был членом клуба, словом, подсовывает нам одного из своих торговцев. При этом замысел у них следующий: они берут свою так называемую новую серийную лодку «Сороковка Алтан» или что-то в этом роде и побеждают на ней.

   – И вы считаете, что это невозможно?

   – Я бы на вашем месте, Стрикланд, заглянул в эту яхту.

   – А как насчет Брауна?

   Риггз-Бауэн от души рассмеялся.

   – Но, Стрикланд, вам же все известно о Брауне. Вы же сами сказали. У него глаза поэта.

   – В нем что-то есть, только это трудно выразить словами. – Стрикланд надеялся подбить капитана на разговор. – Если вы считаете его неподготовленным, то почему допускаете к участию в гонке?

   – Видите ли, если у них есть необходимая финансовая поддержка, то они становятся участниками автоматически. И потом, – он вопросительно уставился на Стрикланда, – что значит «неподготовленный»? Чэй Блайт не мог отличить паруса от простыни, когда отправлялся на свой первый «Золотой глобус». Теперь новички запросто ходят в кругосветку. И прессе это нравится. Так что, если он победит, я первый пожму ему руку. И даже перед вашими камерами.

   – Вы не верите в то, что он может победить?

   – Это определяется в море, с благословения Божьего. Очковтирательство там не проходит. И он, конечно же, может отказаться.

   – Следует ли ему отказаться? – с улыбкой спросил Стрикланд.

   – Я бы отказался. – Риггз-Бауэн был категоричен. И тут его взгляд поплыл в сторону, а на лице возникло выражение неописуемого блаженства. Одними губами он передал кому-то свое приветствие и нетерпеливо потребовал счет. Стрикланд проследил за его взглядом и увидел в выставочном зале симпатичную даму неопределенного возраста, стоявшую перед офортами с нерешительно приподнятой в знак приветствия рукой.

   – Я бы отказался, – повторил капитан, протягивая официанту подписанный счет. – Тем более на серийной яхте Хайлана. – Он встал, показывая, что ленч закончен.

   – Что, если он все же победит? – спросил Стрикланд.

   – Тогда мы порадуемся за него. А у вас будет фильм со счастливым концом. В котором буду и я, надеюсь. От лица нашего клуба. Тогда я буду говорить о гонке, вот увидите. И все мы заживем припеваючи.

   Капитан повернулся и пружинистым шагом направился в выставочный зал.

   – Дорогая леди, – проникновенным голосом пропел он ожидавшей его женщине, – ну разве не ужасный был ленч? А как наши друзья из «Городской лиги»?

   Стрикланд, не дослушав долетавших до него излияний, покинул клуб. Шагая через парк, залитый ярким весенним солнцем, он задумался о личности капитана. Риггз-Бауэн, несомненно, изворотливый, высокомерный, подлый и самоуверенный политик. «Мой предмет», – решил Стрикланд. Но для фильма ему ничего пока не удалось заполучить.

   На его пути оказалась детская площадка «Мама-гусыня», и он не раздумывая направился к ней. Однажды он набрел здесь на любопытную няню, и теперь, движимый этим воспоминанием, захотел взглянуть на гуляющих здесь нянь и молодых мам, еще не вполне понимая, зачем это нужно ему.

   У недействующего фонтана пожилая дама бросала крошки голубям. Когда Стрикланд проходил мимо, с качелей соскочил малец и что есть мочи понесся к фонтану, распугивая птиц. Когда стая уселась, малыш вспугнул ее вновь, и теперь птицы взлетели и пошли по кругу над площадкой. Чувство, которое испытывал Стрикланд от их полета и порхания крыльев над головой, нельзя было выразить словами. «В этом есть какая-то несказанная правда», – думал он. Центральная Америка. Впервые за последнее время он вновь ощутил в себе способность взяться за монтаж фильма.

17

   Он назвал яхту «Нона» в честь лодки своего отца. Его же отец назвал так свою лодку в честь шлюпа, который вывела в Ирландское море Хилари Беллок. После «Ноны» отец приобрел шхуну на двадцать четыре фута и ничтоже сумняшеся окрестил ее «Дон Жуан». Это была та самая шхуна, которая подвела Шелли в заливе Спезиа. У Шелли она была гончей, раздетой донага, чтобы выжать всю скорость. Он и его команда погибли во время преследования, еще до того как их взяли на абордаж. В тот раз лодка не смогла проявить свои великолепные ходовые качества, ибо ее паруса ловили лишь жалкое подобие западного ветра. Отец Брауна, когда был в ударе, мог часами читать по памяти длинные куски из Ветхого завета. Но шхуну Шелли, как предполагал Браун, он знал еще лучше, чем библейские стихи.

   Как только началось лето, он стал проводить ночи на верфи острова Статен, ночуя в одном из уже отстроенных отсеков «Ноны». Он хотел испытать ее жилое пространство и привыкнуть к нему. Каждый вечер в глухом конце улицы, выходившем на обрывистый берег, собирались подростки и пили пиво, а иногда покуривали марихуану. Браун лежал на своей походной койке и слушал их непристойно дикий смех, разносящийся над бухтой. Поздно ночью появлялись курильщики кокаина и принимались гоготать и завывать, словно какие-нибудь ночные создания в джунглях. Он не привык находиться среди людского смеха. Иногда он включал радио, чтобы заглушить эти звуки. Некоторое время спустя ему стало доставлять удовольствие одинокое пребывание в ночи на окраине города с его вечным разноголосьем. Это была своего рода подготовка к новой и таинственной жизни.

   Из музыки Браун всегда предпочитал джазовые мелодии и блюзы довоенной поры. Он отыскал станцию, которая передавала их несколько раз в неделю, и иногда всю ночь напролет слушал Расса Коламбо, Бадди Боуэна или Бесси Смит. Он даже начал записывать программы радиопередач, стараясь не пропустить ничего, что могло бы усладить его слух. Иная музыка вызывала у него воспоминания о детстве, родном доме, об отце. Отец любил Вагнера и Элгара, чье имя неизменно произносил с его полным дворянским титулом.

   Днем «Нону» затаскивали на подставки для переоборудования. Работы велись под небрежным руководством Фанелли или Кроуфорда. Отношения Брауна с этими двумя установились корректные, но с примесью какой-то неловкости. Они всячески давали понять, что не забыли его неурочный вояж по Киллу. А он был с ними то неуверенно застенчив, то назойливо придирался к каждой мелочи. Он понимал свою непоследовательность, но ничего не мог с собой поделать.

   Несмотря на трения, Браун проводил на верфи все больше времени. Особенно ему нравилось бывать здесь ночами. Глядя из рубки «Ноны» на огни Манхэттена по другую сторону гавани, он уносился мыслями в прошлое, когда он был ребенком. С тех давних пор горизонт утратил что-то из своего прежнего очарования. Выросшие здесь грубые квадратные сооружения закрывали своими светящимися контурами часть величественно высившихся башен. Но он помнил, как стоял на палубе статенского парома, держась за руку отца, и разглядывал остроконечные вершины Уолл-стрит, светившиеся в воздухе, словно шпили соборов.

   Скорее всего, это было летом, в выходной день отца, значит, в среду. И отец был слегка навеселе.

   – Американская мечта, сын, – повторял он.

   Казалось, он смеялся и плакал одновременно, так, во всяком случае, звучал его голос. Отец не любил статую Свободы: она не имела отношения к тем, кто прибыл сюда, как он сам, не по своей воле, не как первые переселенцы. По этой же причине ему не нравились фильмы Чарли Чаплина. Чаплин был единственным из всего английского, на защиту чего он не становился грудью.

   Готовясь к выходу в море, Браун занялся самонаблюдением. Он заметил переменчивость своих настроений. Но как бы то ни было его внутренний барометр постоянно стремился к отметке «ясно», даже в самые трудные моменты, когда он предчувствовал свое полное одиночество перед лицом стихии. Но все равно это было лучше, чем прошедшая зима, с ее оцепенением и отчаянием.

   С дочерью, после ее возвращения домой на каникулы, они теперь уживались вполне мирно. Браун также обнаружил, что после недолгих разлук с Энн он находит все больше удовольствия в общении с ней, а супружеское ложе привлекает его ожиданием новой радости. Предстоящий вояж все чаще вызывал в нем эмоциональный подъем, а с ним вспыхивало желание. Браун стал даже мистифицировать эти вспышки: в том, как часто и долго они с Энн любили друг друга, он пытался прочесть будущее…

   Однажды на верфи он разговорился со столяром, который сооружал шкафчик и полки в одной из кают «Ноны». Кто-то из клиентов «Алтан Марин» рекомендовал его как высокого профессионала, и он полностью оправдывал эту характеристику. Браун был им очень доволен. Его добротная и искусно выполненная работа по дереву придавала «Ноне» вид прочного и надежного судна, что было немаловажно для морального состояния во время плавания. Столяра звали Джордж Долвин. Он носил очки в металлической оправе и старомодный зеленый козырек над глазами; седеющие волосы были забраны сзади в серый конский хвост. Он любил слушать музыку, его приемник был всегда настроен на волну музыкальной станции.

   В тот день Браун принес с собой больше тысячи долларов, чтобы частично расплатиться с ним. Он обычно получал деньги без всякой ведомости, так как наниматели доверяли ему на слово.

   – Я весьма доволен тем, что вы делаете, – сказал ему Браун, отсчитывая купюры. Долвин положил деньги на дно своего ящика с инструментом. Обычно он все делал молча, однако на сей раз, видимо, был настроен поговорить.

   – Я рад, что мои поделки отправятся вокруг шарика. Потом вы сможете засвидетельствовать мне, как они вели себя.

   – У вас есть своя лодка? – Браун тоже был не прочь поговорить: этот мастер был ему интересен.

   – Была, красавица, – ответил Долвин, – да сплыла к властям.

   Браун предположил, что эта конфискация как-то связана с контрабандой наркотиков, и не стал больше задавать вопросы. Однако Долвин разоткровенничался.

   – Федералы забрали ее за неуплату налогов. После войны во Вьетнаме.

   – Понятно. – Браун неопределенно кивнул.

   – Я построил ее в Ярмуте, это в Новой Шотландии. Я туда перебрался, когда пришла повестка в армию, а работать продолжал на того же подрядчика. Женился. Выстроил ее своими руками всю – от киля до рубки, в семьдесят седьмом перегнал ее в Кейп-Анн. Кто-то, должно быть, выдал меня или что-то в этом роде. Бывшая жена, наверное. Сам я попал под амнистию, а вот лодку ублюдки заграбастали.

   – Не повезло, – заметил Браун и, сам не зная почему, добавил: – Мне пришлось побывать там.

   Долвин быстро спросил:

   – Во Вьетнаме? Кроме шуток?

   – Никаких шуток. В течение четырех лет.

   – Наверное, повидали немало ужасного?

   Брауну послышалась растерянность в его голосе. Он пожал плечами.

   – Что вы там делали? – Долвин спросил это таким тоном, что Браун почувствовал, что их разговор может принять трудный оборот.

   – Теперь это не имеет никакого значения, не так ли? – ушел он от ответа. – Все это позади.

   – Да. – Долвин вроде бы согласился, но тут же снова задал тот же вопрос, словно хотел выведать какие-то прегрешения Брауна. – Так что же вы делали там?

   – Мне не положено распространяться на эту тему. – Браун улыбнулся. Это было правдой, хотя та электроника, с которой он имел дело там, сейчас уже не представляла собой секрета.

   Долвин обрабатывал наждачной бумагой кромку выдвижного ящика.

   – Ну не смешно ли? Вы занимаетесь там работенкой, о которой нельзя даже говорить, а амнистировать почему-то должны меня и лодку должны забирать у меня.

   – Я не занимался там ничем предосудительным, – сказал Браун. – Просто эта работа была секретной.

   – И вам не надо было убивать людей?

   – Там шла война.

   – И деньги в карманы корпораций, – заметил Долвин – И чины офицерам.

   Перед ним был типичный янки и первоклассный работник, и Браун заставил себя стерпеть его слова.

   – Насколько мне известно, – продолжал столяр, – там шла самая настоящая бойня.

   В голосе Долвина явственно звучал металлический скрежет. Тут Браун понял, почему все вокруг держались от него на расстоянии.

   – У вас неверные сведения, – без нажима возразил ему Браун.

   – Сомневаюсь, – не согласился Долвин. – И очень серьезно.

   Вид поседевшей шевелюры Долвина почему-то вывел Брауна из себя. Не зная сам зачем, он пустился в объяснения.

   – Там всегда предполагалось действовать по правилам. Существовали правила поведения в бою. Они иногда нарушались – либо в горячке боя, либо по преступным мотивам. Но правила оговаривались в каждом приказе.

   Долвин опустил свой инструмент и вскинул голову, как будто собирался запеть.

   – Правила поведения в бою, – передразнил он его с ехидной усмешкой. Брауну показалось, что Долвину удалось воспроизвести даже его интонацию. – Пря-авела поведения. Будет врать-то! Вы прямо как Никсон. Вы, наверное, до сих пор думаете, что это была благородная борьба! Ну прямо-таки Рональд Рейган! Какие там к черту правила поведения в бою!

   – Вы не знаете того, о чем говорите, – упорствовал Браун. – Вам известно о войне во Вьетнаме не больше, чем свинье о воскресенье. Вы не имеете права судить о ней.

   Долвин остолбенело молчал. А Браун спрыгнул с настила и пошел купить себе бутылочку кока-колы в автомате у конторы завода. Он пил, стоя у края причала, и, скосив взгляд через бухту, смотрел в сторону Джерси. День был жаркий, подернутый дымкой и без какого бы то ни было подобия ветерка с моря. «Никому никогда не нравилось слышать правду по поводу их мнений, – думал он. – Они ценят свои мнения очень высоко, потому что это все, чем они располагают». Брауну уже не раз приходилось высказывать этот довод, и он всякий раз убеждался, что он не нравится людям.

   Больше всего Брауну не хотелось, чтобы при спуске его судна на воду кто-то таил против него злобу. Собираясь на «Нону», он прихватил вторую бутылочку для Долвина, чтобы хоть как-то сгладить впечатление от неприятного разговора. К тому же он был отходчив и не помнил долго обид. Столяра он нашел все таким же неприступным посреди отсека «Ноны», в котором, казалось, все дышало враждой.

   – Почему бы нам не поговорить о чем-нибудь другом? – предложил Браун. Долвин неотрывно смотрел в днище трюма «Ноны». Браун пожал плечами оставил бутылочку на настиле. Его несколько смущало то, что он вспомнил о «правилах поведения в бою». На самом деле они значили не так уж много. И какое-то суеверное чувство настоятельно требовало от него загладить эту ссору, какой бы неприятной и провокационной она ни казалась ему.

   Вечер Браун провел за игрой вместе с Мэгги и ее приятелем, который остановился у них проездом на олимпиаду в Портсмуте. Они с Энн одобряли эту дружбу.

   Следующим утром он не обнаружил на верфи фургона Долвина. Взобравшись на настил, он заглянул в рубку и увидел обнаженные шпангоуты и фанеру каркаса «Ноны». Шкафчики и ящики красного дерева исчезли все до единого, не оставив и крошки опилок. Вначале Браун не поверил своим глазам. Спустившись в огромный отсек, он обнаружил свои деньги открыто лежащими на куске свернутого брезента. Там было пятьсот долларов. Под ними был чек на две тысячи, который он выписал Долвину в качестве задатка и на приобретение материалов. Он оставил деньги на месте и выбрался на причал. Здесь его ждали Кроуфорд и Фанелли, скрестив на груди руки и состроив скорбные мины.

   – Полагаю, он бросил работу, – заметил Кроуфорд. Браун окинул его долгим взглядом.

   – Похоже на то.

   И тут он понял, что Долвин вернул всю сумму сполна и половину ее украли портовые рабочие. Он был уверен в этом. Пятьсот долларов – это было ровно столько, на сколько у них хватило смелости.

   – Вы, наверное, обидели его? – стараясь показать озабоченность, спросил Фанелли. – Вы, наверное, придирались к нему, я правильно говорю?

   – Нет, – ответил Браун, – неправильно.

   – Он собрал здесь все еще вчера вечером, – добавил Кроуфорд. – Он даже привез сюда свою старуху, чтобы она помогла ему загрузить фургон.

   – Что вы теперь собираетесь делать? – равнодушно поинтересовался Фанелли.

   – Не знаю. – Браун действительно не знал, что ему делать. – Как бы вы поступили на моем месте?

   – Вот уж чего не знаю. – Фанелли пожал плечами. – Так вы поругались с ним, или что?

   – Я рассказал ему, что был во Вьетнаме. Похоже, его это сильно задело.

   На какое-то мгновение Кроуфорд с Фанелли явно растерялись.

   – Джордж Долвин, – наконец произнес Кроуфорд, – горячий малый. Говорят, что однажды он даже бросил бомбу. За что сидел потом в тюрьме. – Он повернулся к Фанелли. – Из-за чего это было? Из-за абортов?

   – Все правильно, – подтвердил Фанелли. – И про аборты, и про бомбу, и все остальное.

   – Мне кажется, что он сектант, – сообщил Кроуфорд. – Какой-нибудь адвентист Седьмого дня, или что-то в этом роде. Жена у него тоже верующая.

   – Пусть он молится, скотина, – не выдержал Браун, – чтобы лодка не оказалась поврежденной.

   Однако, когда они с Кроуфордом провели внутренний осмотр судна, выяснилось, что остов никак не пострадал.

   – Я же говорю, что малый похож на баптиста, – вновь заверил его Кроуфорд. – Или что-то в этом роде.

   – Ну что ж, начнем все с начала, – вздохнул Браун. – Может быть, я даже займусь этим сам.

   – Да? – удивился Кроуфорд. – Вы работаете по дереву? Кстати, у меня есть знакомый столяр, его зовут Каз, неплохой парень. И мог бы сделать эту работу за те же деньги.

   Браун ничего не ответил.

   Долвин забрал счета с собой, поэтому Браун не имел представления, где он брал свой материал, и поехал наугад к Сирзу, рядом с Гарден-Стейт-Паркуэй. Почти час он приценивался к столярному инструменту, но купил только комплект книжек по столярному делу. Перед самым ленчем грузовик «Федерал экспресс» доставил часть заказанного радиоэлектронного оборудования и приборов. Вся вторая половина дня ушла у него на их инвентаризацию и подготовку места для хранения. Отсеков, где он собирался разместить основные приборы, больше не существовало.

   В какой-то момент он почувствовал, что его охватывает дикая ярость. Она навалилась с такой силой, что ему стало страшно показаться людям на глаза. Он забился внутрь судна и сидел там без движения, потея в замкнутом пространстве и стараясь взять себя в руки. Но злость не проходила и, казалось, могла разорвать его на куски вместе с выдержкой, интеллектом и всем остальным. Обхватив себя за плечи руками, он сидел на последней ступеньке сходного трапа, закрыв глаза, и дрожал, пытаясь справиться с собой. Проглотить эту ярость с потрохами.

   По дороге домой в тот вечер его опять охватило беспокойство по поводу денег. Тех восьмидесяти тысяч, что гарантировал ему Торн, могло не хватить для покрытия расходов на плавание, а ужиматься он не хотел.

   Дома он разогрел обед для себя и Энн, но почему-то не смог заставить себя рассказать ей о случае с Долвином. Впрочем, он знал почему: случай этот вызвал бы у нее лишь возмущение и непонимание. А ему хотелось ее сочувствия, и он ничего не сказал ей.

   Энн покупала книги и готовила перечни. В книжных магазинах и лавках, морских музеях и библиотеках она раздобывала отчеты, метеосводки и журналы об одиночных плаваниях. Дома она без конца просматривала всё то, что необходимо было иметь на «Ноне». На работе она теребила старика Мегауана, пытаясь склонить его и журнал «Андервэй» к подготовке серии статей о плавании Оуэна. Она решила для себя, что из этого должна выйти книга, которую они напишут вместе. Кабинет, оборудованный для нее, превратился теперь в штаб по подготовке к путешествию.

   После обеда Брауны еще какое-то время оставались за столом. Энн потягивала «бордо». От ее взгляда не укрылось, что Оуэн в ярости.

   – Может быть, тебе следовало остаться с «Ноной» на ночь? – спросила она.

   – Сегодня мне нужна ты, а не «Нона». – Он вовсе не был настроен на шутливый лад.

   – Ты, наверное, забыл, Оуэн. У Мэгги сегодня вечеринка на всю ночь. Мы не сомкнем глаз среди всей этой пятнадцатилетней публики.

   Он пожал плечами.

   – Я советую тебе не высовываться, – предупредила она. – И надеюсь, что все обойдется.

   – На этот раз, – сказал ей Оуэн, – нам придется потерпеть друг друга.

   Из кухни было слышно, как Мэгги говорила по телефону. В голосе у нее звучало нетерпеливое оживление. После стольких дней в интернате ее приводила в восторг возможность собрать дома собственную компанию. Тем более что ее школьные друзья жили далеко и наведывались нечасто.

   – Она сказала то же самое Элисон Моран, – говорила в трубку Мэгги, – И еще и повторила! Эта девица кругом в проигрыше. Ну совершенно продулась! Полная невезуха!

   Энн предостерегающе вскинула брови, и они отправились наверх.

   В спальне он скинул туфли и, устроившись поверх покрывал, попытался заставить себя прочесть инструкции, прибывшие вместе с его новой аппаратурой спутниковой навигации. Энн включила телевизор. Из Центра Линкольна по специальной программе транслировали «Реквием» Верди. Она улеглась поперек кровати, положив подбородок на руки. Стакан с вином она пристроила рядом на полу. Через некоторое время музыка стала вызывать у нее беспокойство. Увидев, что Оуэн не обращает на телевизор никакого внимания, она встала и выключила его. Но звуки музыки доносились откуда-то еще.

   Энн встала, вышла в холл и прислушалась. Музыка звучала в мансарде, где Мэгги и четверо ее дружков, расположившись на матрацах вокруг старенького телевизора, покатывались со смеху. Мэгги, взяв на себя роль домашнего комика, проходилась по адресу певцов и музыкантов, чьи отталкивающие физиономии непрерывно демонстрировал экран.

   – Вы только взгляните на них! – Ехидство просто распирало Мэгги. – Они же совершенно никчемные людишки! Они собираются каждую неделю, чтобы повеселить своей музыкой только себя. Они карикатурны. Они абсурдны. Они самые настоящие неудачники. Поглядите, у них кругом невезуха!

   Такая характеристика выступающих настолько смешила дружков Мэгги, что они напоминали какой-то гогочущий клубок едва оперившихся бесенят. Не желая портить им веселье, Энн тихо сошла по ступенькам и уже снизу крикнула им:

   – Убавьте, пожалуйста, звук, дети.

   Ее вмешательство тут же вызвало гробовую тишину, отозвавшуюся эхом по всему дому.

   Сев в кровати, Оуэн отложил в сторону инструкции и смотрел, как она вошла и допивала вино.

   – Что случилось? – спросил он.

   – Ничего не случилось. Дети веселятся.

   Она села на кровать и уставилась в пол.

   – Мэгги где-то подцепила это слово «невезуха», – проговорила она.

   – Да, я уже слышал, как она щеголяла им по телефону.

   – Мне это совсем не нравится.

   – Это же всего-навсего слово, черт возьми, – сказал Браун. – Они не вкладывают в него никакого смысла.

   – Оно вульгарное и отвратительное, – возмутилась она. – Из-за него она кажется непроходимо глупой. Мне придется поговорить с ней.

   – Уж очень ты разошлась, тебе не кажется?

   – Мне в самом деле не нравится это слово.

   Оуэн беззвучно рассмеялся.

   Она бросила на него колючий взгляд.

   – Что с тобой?

   – Ничего. – И добавил: – Я знаю, почему ты не любишь его.

   – Правда? Почему?

   – Давай оставим это… – он подложил в изголовье подушку и улегся на кровати.

   – Я хочу сказать, что мне непонятно, где она нахваталась подобных словечек.

   – Они носятся в воздухе, – сказал Оуэн, – в наше время.

   – Чтобы дети отличались такой изощренностью, это так омерзительно.

   Браун приподнялся на локте. – Разве это так уж плохо, если они понимают разницу между победителями и проигравшими?

   – Я не хотела сказать, что они не должны понимать этого.

   – А я не думаю, будто детям надо внушать, что в победе есть что-то предосудительное с точки зрения нравственности. Или, напротив, что в поражении есть что-то благородное.

   – Оуэн, ты не слушаешь меня.

   – Почему же? Слушаю и думаю над тем, что скрывается за твоими словами.

   – Что за чепуха! – неожиданно вырвалось у нее. Алкоголь опять затуманил ей голову.

   Он пристально посмотрел на нее, слегка уязвленный ее тоном.

   – А не ты ли несешь чепуху, Энни? Меня волнует более глубокий смысл твоих слов. В жизни всегда есть победители и побежденные, то есть проигравшие.

   – В жизни?

   – От побежденных смердит, – настаивал он. – И дети должны знать об этом. Они должны испытывать отвращение к поражению!

   – Я предполагаю, что ты вынужден исповедовать это, – заметила Энн. – В целях подготовки.

   – Ты говоришь так, как будто все это придумал я. Но я знаю, почему это так беспокоит тебя. Рассказать тебе?

   – Конечно. Расскажи.

   – Потому что любая перспектива проиграть хоть в чем-то пугает тебя до потери рассудка. Этой навязчивой идеей страдаешь у нас ты, ты у нас зациклена на победах.

   – Ты что, действительно так думаешь? – удивилась она.

   – Да, думаю. Тебе настолько ненавистна мысль о поражении, что ты даже не можешь слышать слово «невезуха». Потому что на самом деле ты очень агрессивна и азартна.

   Какое-то время она смотрела в пол, раздумывая над услышанным. Затем легла рядом и закрыла глаза рукой.

   – Мне не нравится, – заметила она, – когда ты рассказываешь мне обо мне самой.

   – Да, – произнес он, – тебе нравится, когда все происходит наоборот.

   Даже в этот раз они не могли не любить друг друга. Ему казалось, что он не подкачал и доставил ей удовольствие. Довольный, он улыбнулся в темноте. На сердце было легко. Он видел залитый солнцем океан, лазурное небо над головой и развевающиеся флаги. Слабые уступают сильным.

   – Это и есть победа? – спросила она, смеясь. – В данном случае ты победитель?

   Он еще долго не мог заснуть. И, хотя они больше не разговаривали друг с другом, ему казалось, что она тоже лежит без сна рядом с ним.

18

   – Выдающийся домик, – сказал Херси. Они припарковались в тупике напротив, на самом верху склона, спускавшегося к дому. Перетащив аппаратуру через дорогу, Стрикланд нажал кнопку звонка на воротах.

   Дом был небольшой, явно стародавней постройки. Снаружи он был выкрашен в белый цвет, который, однако, уже утратил свою свежесть. Петли зеленых ставен покрывала ржавчина. Над парадным входом нависал балкон, поддерживаемый квадратными колоннами. Отделанный деревом фасад радовал глаз старинной ручной работой и выглядел неким диссонансом на фоне современных построек.

   – Здесь ночевал Джордж Вашингтон, – объявил Стрикланд.

   – Без дураков? – удивился Херси.

   Деревья во дворе чувствовали себя так же вольготно, как в лесу. По обеим сторонам дома высились два мощных дуба. Двор окружала металлическая ограда с острыми пиками. Рядом с передней дверью висели горшочки с анютиными глазками.

   Стрикланд обернулся и посмотрел на город, лежавший позади на склоне, спускавшемся к Зунду. Между холмом, на котором они стояли, и кромкой берега чернели крыши городской застройки и несколько скелетов отслуживших мельниц.

   Оторвав взгляд от городского пейзажа, он увидел, что к двери идет светловолосая девочка. Вид у нее был хмурый. На лице Херси блуждала карикатурная улыбка комика. По фотографиям, которые он видел, Стрикланд признал в девочке дочь Браунов Мэгги. Однако фотографии не отражали ее поразительного сходства с отцом.

   – Привет, Мэгги, – сказал Стрикланд. – Нам можно войти?

   – Дома никого нет, – ответила она.

   – Но ты же здесь, – не смутился Стрикланд. Девочка покраснела и продолжала стоять с таким же мрачным видом.

   – Мы приехали снять ваш домик для кино. Разве родители не говорили тебе, что мы приедем?

   Она отрицательно покачала головой.

   – Я не знала, что они ждут кого-то. Мама поехала на прогулку, а отец выступает в яхт-клубе в Тарритауне.

   – Что ж, мы бы засняли ваш потрясающий домик, если ты не возражаешь. И тебя заодно.

   – О нет! – простонала она и болезненно поморщилась.

   Стрикланд с Херси обошли дом и оказались на заднем дворе, покрытом толстым слоем опавшей листвы и увитом буйным плющом.

   – Эти люди чокнулись, что ли? – спросил Стрикланд у своего помощника. – Мама отправилась на прогулку. Папа в яхт-клубе. А нам что делать?

   – Высший класс, – сказал Херси. – И как мы собираемся их вздрючить?

   – Что это ты? – возмутился Стрикланд. – Тебе не нравится работать со мной?

   – Нравится, – сказал Херси. – Особенно в потемках.

   – Это уже хорошо, – одобрил Стрикланд. – Но ты упорно не хочешь понять. Мои объекты чаще всего сами вздрючивают себя. Они обретают себя через меня. Но сами. А в данном случае я настроен весьма сочувственно.

   Стрикланд больше любил работать с кинопленкой, чем снимать видеокамерой. Поэтому сухопутную часть фильма он решил снять на кинопленку, а этого моряка-одиночку снабдить на время плавания видеокамерой «бетакам» и магнитной лентой «хай банд». Потом ленту с пленкой можно будет соединить. Гуманитарии почему-то больше доверяли снятому на видеоленту.

   Вновь оказавшись перед домом у подножия холма, Стрикланд задумался о том, как ему показать в фильме захудалое окружение Браунов. Поднимаясь по улице в гору, они встретили на углу кучку чернокожих в лохмотьях. Их вполне можно было бы показать в фильме. Не лишними могли бы оказаться и покосившиеся сборно-щитовые дома с облупившейся краской, многоквартирные трущобы и новостройки. «Было бы прекрасно, – думал он, – если бы изображение возносилось по спирали и только в высшей точке достигало дома на холме, в уединенном мире которого живет занятая собой семья Браунов, состоящая из мамы, папы и их маленькой дочки». Здесь было с чем экспериментировать. На деньги Хайлана.

   Они остановились у центральных ворот, и Стрикланд уговорил девочку выйти перед камерой из дверей дома, подойти к воротам и открыть их. Торжественно, преисполненная чувства собственного достоинства, Мэгги приближалась с видом приносящей себя в жертву девственницы, которая шла открывать ворота самой судьбе. Херси снимал ее на пленку.

   В конце концов она впустила их в дом, и все прошли на кухню, потому что это была единственная комната, не заваленная снаряжением.

   – Какая великолепная кухня! – воскликнул Стрикланд, разглядывая стены из голого кирпича, на которых Энн развесила сковородки для омлета из Британии.

   – Здесь мы и торчим, – сказала Мэгги.

   – Кто торчит?

   – Ну, мы. Моя мама, мой папа и я.

   – Твоя мама, – повторил Стрикланд и, взяв у Херси камеру, навел ее на Мэгги. – Твой папа и ты. Словом, трио.

   На очаровательное личико Мэгги опять легла тень.

   – Сколько тебе лет, Мэг?

   – Пятнадцать. Странно, что вы не знаете этого. Ведь вам же известно мое имя.

   – Ах, один-ноль в твою пользу. – Стрикланд повернулся к Херси, который стоял рядом с магнитофоном «награ», и мигнул. Этот сигнал был у них отработан. Магнитофон тут же писком возвестил о своей готовности.

   – Итак, расскажи нам о своем доме. – Произнося это, Стрикланд не забыл чуть позаикаться.

   Мэгги покрылась румянцем, сглотнула слюну и стала смотреть в сторону.

   – Ну, он был построен в… 1780 году. И это был дом капитана. Владельцем его был капитан клипера, который ходил в Китай в 1785-м. Он возил туда женьшень. – Она бросила испуганный взгляд на микрофон, который подсовывал ей Херси. – А назад доставлял фарфор. И шелк.

   – А в какой школе ты учишься? – перебил Стрикланд.

   – Я учусь в «Маунт-Сент-Клэр», – заученно протарабанила девочка. – Я ученица младшего класса.

   – Это монастырь?

   – Нет, это обычная школа. Там есть несколько монахинь среди преподавателей, но большинство – вполне обычные люди. – Она в отчаянии огляделась вокруг. – А теперь не могли бы вы извинить меня? – И, не дождавшись ответа, выскочила из кухни.

   – Конечно, – ответил девочке Стрикланд, когда ее уже и след простыл.

   – Вы спугнули ее, – осудил его Херси. – У вас конфронтационная манера вести беседу.

   – Я заказываю музыку. – Стрикланд покачал головой. – Таков мой метод. Она на взводе. Так же как и ее папа. И мама тоже. – Эти простые слова он произнес с каким-то оттенком отвращения. – Связка Браунов. Она очень непрочная.

   Было слышно, как девочка взбежала наверх. Через некоторое время Стрикланд встал.

   – А вот и мама, – сообщил он Херси. – Ему было видно, как к дому подъехала Энн. Она вышла из машины и открывала боковые ворота, что вели к гаражу с задней стороны дома. Поставив машину, она направилась к парадному входу. Стрикланд вышел к ней навстречу.

   Она была в плотно облегающих бриджах цвета ржавчины, черных сапогах, спортивной рубашке с короткими рукавами и дорожной шляпе. В руках Энн держала пару желтовато-коричневых перчаток. Вид у нее был потрясающий.

   – Как вы попали сюда? – удивилась она.

   – М-Мэгги впустила нас. Вас это шокирует?

   – Не думаю. Но мы не ждали вас.

   – Я говорил вчера с вашим мужем, – объяснил Стрикланд. – Он, наверное, забыл вас предупредить.

   Энн поджала губы и передернула плечами. Стрикланд старался вспомнить их разговор в аэровокзале. «Интересно, что я сообщил ей о себе, – пытался вспомнить Стрикланд, – в самый последний момент встречи?» Сейчас, стоя перед ней на лужайке, он не думал о ста двадцатипятифунтовом торте, в котором всего поровну. Его медленно пронзала боль желания, от которой становилось трудно дышать.

   – Что он делает? – спросила Энн, кивнув в сторону Херси, который прошел на задний двор и смотрел поверх крыш города в сторону Зунда.

   – Он готовится к съемке. Знаете, выверяет перспективу.

   Она смотрела туда, где стоял Херси, а Стрикланд глазел на нее. Обернувшись к нему, она поправила ленту, которой были схвачены ее волосы на затылке, и по этому жесту он понял, что она ощутила его состояние.

   – Оуэн должен вернуться в середине дня. Если вы сможете подождать до этого времени, я приготовлю вам ленч, – предложила она.

   – Весьма признателен. Мы подождем, нам есть чем заняться. А ленч мы захватили с собой.

   Когда она направилась к двери, он окликнул ее:

   – Вы не будете переодеваться, не так ли?

   Она не поняла его вопроса.

   – Вы останетесь в этом наряде, да? Нам хотелось бы заснять вас именно такой. Это кое-что говорит о вашей жизни.

   Она задержалась на секунду возле двери, словно раздумывая, слегка улыбнулась, тряхнула головой:

   – Очень жаль, но думаю, что я переоденусь. Извините.

   – Все в порядке. – Стрикланд проследил, как она скрылась в доме, и прошел к тому месту, откуда Херси обозревал окрестности.

   – У нее великолепное тело, – объявил Херси. – Следует ли нам подчеркнуть это?

   – Она большая сладкая стерва, – произнес Стрикланд. – Давай подчеркнем это.

   – Эй, – воскликнул Херси, – сдается мне, босс, что вы втюрились.

   Поднявшись наверх, Энн обнаружила, что Мэгги, включив видеозапись рок-концерта, пытается писать письмо.

   – Он странный малый, не так ли?

   – Этот человек ужасно противный, – скривила рот Мэгги, когда Энн вошла к ней, и, схватившись рукой за живот, изобразила приступ тошноты.

   – Он задавал тебе вопросы?

   – Что-то в этом духе. Он спрашивал, где я учусь. И я рассказывала ему о доме и прочем.

   Энн стояла, сложив на груди руки и прислонившись к косяку двери в комнату дочери.

   – В этом нет ничего необычного. Но сам он странный человек, тебе не показалось?

   – Он неотесаный. И отталкивающий.

   – Интересно, почему они выбрали его? – проговорила Энн. – И что думает по этому поводу твой отец?

   В спальне ее притянуло к себе зеркало. Откровенный взгляд Стрикланда не остался незамеченным. Подбоченившись, она рассматривала свой профиль. Бриджи обтягивали ее так, что могли лопнуть. От конной прогулки оставалось ощущение скованности и усталости. Подчинившись прихоти, она взяла лошадь и проехалась по маршруту в северной части округа Фэрфилд, который помнила еще со школьных лет. Там она научилась держаться в седле.

   Сама себе она не понравилась. Вялая, слегка отяжелевшая от дневного сидения за столом и вечернего потребления вина. Присев на кровать, она вступила в борьбу с сапогами, никак не хотевшими сниматься. Когда же ей наконец удалось с ними справиться, она повалилась на бок в полном изнеможении. Не раздеваясь, она подтянула колени к подбородку и провалилась в сон.

   Позднее, выйдя из душа, она услышала голос Оуэна, доносившийся снизу из кухни. Одевалась она тщательно и долго, словно не желая покидать тихий полумрак своей спальни ради мужского общества внизу. «В то же время, – думала она, – на интервью следует поприсутствовать». Оуэн был красноречив, но порой слишком прямолинеен и совсем нерасчетлив. «Будет лучше, – решила Энн, – если я окажусь там, когда дело примет нежелательный оборот, а такое вполне может случиться».

   Прежде чем спуститься, она снова взглянула в зеркало. На этот раз она предпочла брюки, делавшие ее по-девичьи стройной, белую блузу и ожерелье из жемчуга – целомудренный и неподкупный наряд. В последний момент она решила поднять волосы и надеть висячие серьги, которые придавали ей несколько театральный вид и бросали вызов Стрикланду со всеми его камерами. В голове мелькнула мысль, что теперь ей часто придется появляться на публике. Иногда ей даже удавалось получать от этого удовольствие. В любом случае она была настроена терпеливо сносить все и быть на высоте задуманного Оуэном предприятия.

   Она обнаружила их в гостиной среди нагромождения припасов, заготовленных для плавания. Ее муж сидел в кресле у окна, залитый светом. Стрикланд развалился на диване у противоположной стены. Свет шел от софита, спрятанного за ширмой. Прием был известен ей еще с тех времен, когда она позировала подростком. Завидев ее, Стрикланд тут же встал.

   – Эй, идите сюда.

   – Увольте, я не хочу появляться в вашем фильме, – запротестовала она.

   Стрикланд умоляюще воздел руки кверху, а затем безвольно уронил их.

   – Вы не хотите сниматься в фильме? Тогда мы не поняли друг друга.

   – Я только хотела сказать, что, уж если вы снимаете Оуэна, вы должны сосредоточиться на нем.

   – Я приветствую ваши мотивы. Но позвольте мне самому беспокоиться о том, что я снимаю. Мне бы хотелось, чтобы здесь вы были вместе.

   Слегка покраснев, она села рядом с мужем. В этот момент Оуэн подмигнул ей.

   – Не позволяйте ей командовать, Рон, – предупредил он Стрикланда.

   – У вас невозможная жена, – заметил Стрикланд. – Она даже не захотела остаться в той одежде, о которой я просил ее.

   – О Боже, – вздохнул Оуэн, – вы собираетесь диктовать, как нам одеваться для съемок?

   – Конечно, – был ответ.

   Он снимал Брауна уже около часа, пытаясь ухватить суть. Это он проделывал с каждым своим персонажем и любил говорить, что все они были для него одинаковы. Браун держался абсолютно уверенно, что, разумеется, оказывало ему огромную услугу при продаже яхт провинциальным дилетантам. Но вот насколько это соответствовало его внутренней устойчивости – еще надо было разобраться. «Очевидно, – думал Стрикланд, – Браун всегда чувствовал себя самым остроумным и самым красноречивым в любом окружении. В этом нет ничего странного, если учесть, в каких кругах Браун проводит свое время».

   Эти размышления помогли ему кое-что «откопать» в Брауне и побудить того высказаться. Браун формулировал:

   – Мне кажется, что большинству из нас так и не удается узнать за всю жизнь, из чего мы сделаны. Эта страна нас слишком балует. В наше время человек может прожить всю жизнь, ни разу не испытав себя на прочность. А это стыдно.

   И еще:

   – Море – это крайняя черта. Находясь там, вы имеете элементарное: день и ночь; океан и небо; свою лодку и себя. Это ситуация, когда вы во всем от начала до конца рассчитываете только на себя.

   – Великое американское достоинство. – Стрикланд постарался склонить его к дальнейшим рассуждениям.

   – Я не стыжусь взывать к патриотизму, – заявил Браун. – Мореплавание в Америке имеет большую историю.

   – Здорово! – Стрикланд сделал ему знак величайшего одобрения, соединив большой и указательный пальцы.

   Браун продолжал:

   – Я думаю, что мы должны трудиться, чтобы сохранить в себе то, что делает нас сильными. Мне кажется, нам надо оглядываться назад, обращаться к прошлому. Давным-давно человеку приходилось бороться с силами природы. Но, побеждая их, он должен был сражаться с самим собой. И побеждать себя.

   – Это самые трудные сражения, не так ли? – проникновенно произнес Стрикланд. – Те, которые мы ведем против самих себя?

   – Несомненно, – откликнулся Браун. – И мне не стыдно одолевать себя.

   Стрикланд отметил, что в течение нескольких минут Браун несколько раз упоминал о стыде. Он объявил перерыв и отозвал Херси в другую комнату.

   – Я буду писать звук, а ты снимай. Мне надо, чтобы мамочка сидела на стуле прямо и была на взводе, усек? Надо уловить, как она реагирует на некоторые вещи. Справишься с этим?

   – Конечно, – заверил Херси.

   Когда они возвращались в гостиную, Стрикланд прихватил из столовой стул, чтобы усадить на него Энн. Она согласилась без возражений.

   – Вы победите? – спросил Стрикланд у Брауна.

   – Я полагаю, мне следует ответить «да». Я и отвечаю: да, я собираюсь одержать победу.

   Стрикланд повернулся к Энн. Херси тут же навел на нее камеру. Она сидела в напряженной позе и неестественно улыбалась. Стрикланд посмотрел на нее в упор, и их взгляды встретились.

   – Не будет ли здесь некоторой нестыковки? – забеспокоилась она.

   – Мы поработаем над переходами, – успокоил ее Стрикланд и повернулся к Брауну: – Что для вас означает победа? Как для мужчины.

   Браун рассмеялся. Вопрос, похоже, смутил его.

   – Как для мужчины? А что, черт возьми, она значит для любого мужчины вообще? Конечно, это лучше, чем поражение. – И, словно желая найти поддержку, он повернулся к Энн.

   «Скорее всего, – подумал Стрикланд, – они уже обсуждали эту тему». Энн продолжала улыбаться, изо всех сил стараясь показать, что гордится мужем.

   – А если вы получите приз, – допытывался Стрикланд, – что вы сделаете с ним?

   – О Боже! Этот вопрос заставляет меня испытывать суеверный ужас. – Браун взглянул на Энн.

   – А ты не отвечай на него, – отреагировала она.

   – Я не знаю, что я буду с ним делать, – ответил тем не менее Браун. – Не имею представления.

   – Подумайте над этим.

   Энн и Оуэн посмотрели друг на друга. Херси снимал их по очереди.

   – Если бы у меня было время, я бы написал об этом подробно. И сейчас мне хочется сказать кое о чем.

   – Валяйте, – согласился Стрикланд.

   – Мне нравится учить людей ходить под парусом. В молодости это доставляло мне истинное удовольствие.

   Стрикланд взглянул на Энн.

   – Это он обучил вас парусному делу?

   Она лишь покачала головой.

   – Энни имела уже большой опыт, когда я встретил ее. Она знала больше меня.

   Стрикланд понимающе усмехнулся.

   – Кого бы вы стали учить этому делу, Оуэн?

   – Да кого угодно. Детей, может быть. – Он перевел взгляд с камеры на жену, а затем на Стрикланда. – Это могло бы принести огромную пользу детям с комплексами, вам не кажется? Помогло бы им обрести уверенность в себе. И научило бы преодолевать себя.

   Все некоторое время молчали.

   – Итак, – подытожил Стрикланд, – в голове у вас уже сложилась кое-какая программа.

   Энн опередила мужа с ответом.

   – Нет, совершенно нет.

   – У нас есть лишь некоторые мечты, – уточнил Браун, – не более того.

   – Давайте вернемся к призу, – напомнил Стрикланд. – Сколько он составит на этот раз?

   Брауны, похоже, почувствовали себя неуютно.

   – Пятьдесят тысяч долларов, – с неохотой сообщил Браун. – Но это еще не все.

   – Расскажите подробнее, – попросил Стрикланд.

   – Есть две возможности, – начал Браун и запнулся.

   – Мне все же кажется, что вести разговор на эту тему – дурная примета, – сказала Энн и, увидев, что Херси держит ее в объективе, заволновалась: – Почему он снимает меня сейчас?

   – Не обращайте внимания, – успокоил ее Стрикланд. – Мы используем далеко не все, что снимаем. Я уже говорил, мы подчищаем переходы. – Он увидел ее полный осуждения взгляд, обращенный на мужа. – Вы не позволите мне задать ему еще один вопрос? – Он изобразил на лице нечто вроде виноватой улыбки.

   – Эй, – бросил Браун, – у вас нет необходимости спрашивать разрешения у жены. Обращайтесь прямо ко мне.

   – Не обижайтесь, – успокоил его Стрикланд. – Это из добрых побуждений.

   – Надеюсь, – парировала Энн.

   – Какое место занимают в вашей жизни деньги? – спросил Стрикланд у Брауна. – В самых общих ваших замыслах.

   – Важное. Я хочу сказать, что это честь – получить призовые деньги. И достойная цель. Я не испытываю стыда от того, что, участвуя в гонке, буду стремиться выиграть денежный приз.

   – Если бы денежного приза не было, стали бы вы участвовать в гонке?

   – Я не знаю. – Браун задумался. – Приз – это стимул. Тут не может быть сомнений. Я хочу сказать, – продолжал он с улыбкой, – что даже некоторые великие исторические путешествия были предприняты ради денег. В надежде разбогатеть в конечном итоге. Это можно сказать даже о Колумбе. И о Магеллане.

   – Эти имена, – Стрикланд обращался к Энн, – я слышал последний раз в школе.

   Она не смотрела на него.

   – Я не верю, что в таком серьезном деле, как кругосветная гонка, участвуют только из-за денег, – заметил Браун. – Деньги – это рациональная цель. Принятый символ.

   – Итан, вы не просто безнадежный романтик?

   – Я не знаю, – пожал плечами Браун. – Может быть.

   Затем зазвонил телефон, и Энн встала («С облегчением», – подумал Стрикланд), чтобы взять трубку. Через секунду она вернулась, явно довольная тем, что нашелся предлог покинуть их.

   – В «Нью-Йорк нотикал» поступили адмиралтейские карты, которые я заказывала, – сообщила она им из кухни. – Сейчас самое время забрать их.

   Стрикланд попытался было возразить, но Браун прервал его.

   – Хорошо. Забирай их, а я приготовлю обед к твоему возвращению.

   – Ладно, договорились. – Энн, одарив их холодной улыбкой, направилась к своей машине.

   Когда она возвратилась, ее удивила темнота в гостиной. Свет горел наверху, в комнате Мэгги. Оуэн сидел на кухне и читал.

   – Вот и хорошо, – сказал он, – ты вернулась. Тебе приготовить что-нибудь?

   Энн пожала плечами и достала из холодильника бутылку «шабли».

   – Не знаю почему, – проговорил Браун, – но сегодняшний день заставляет меня испытывать какое-то нехорошее чувство.

   – По поводу съемок?

   – У меня такое ощущение, что я вел себя как законченный идиот.

   – Мне так не кажется, – быстро ответила она.

   – Спасибо. – По тону чувствовалось, что она не убедила его.

   – Я думаю, что дело в нем.

   – Не знаю. Он лишь задавал вопросы. Вполне обычные вопросы.

   – Все дело в том, – пояснила свою мысль Энн, – как он их задавал.

   – Мне кажется, что я сказал несколько глупых вещей, о чем буду жалеть до конца жизни.

   – Я поговорю с ним, – предложила она.

   – Я не хочу этого. В следующий раз мне будет наука. Ты уверена, что не хочешь есть?

   Она покачала головой.

   – Ты, правда, удивил меня в одном случае, – сказала она через некоторое время.

   – Неужели?

   – В вопросе о деньгах. Ведь на самом деле они не заботят тебя. Не так ли?

   – Конечно, не заботят. Мне наплевать на них. Это уж точно.

   – Что ж, но ты так или иначе дал ему понять, что это твой мотив для участия в круизе. – На военно-морской манер они называли предстоящую гонку круизом.

   – Мне казалось, что именно так следует отвечать на этот вопрос. Что это правильный ответ.

   Она поставила свой стакан.

   – Но почему, Оуэн?

   – Полагаю, что я хотел казаться обычным парнем.

   – Но ты не являешься таковым. Ни на йоту.

   Браун засмеялся.

   – Похоже, ты относишь себя к элите. Это дурной тон.

   – Меня это не волнует, – отрезала она. – Ты не должен опошлять себя в угоду публике.

   Они сидели молча. Энн допивала свое вино. «В другое время, – думала она, – я бы еще раз попыталась убедить его в том, что он – исключительный, а я недостойна его любви». Но она понимала, что момент для этого был неподходящий. «Я дам ему письмо, – решила Энн, – чтобы он прочел его в море».

   – Я не вижу, почему бы Стрикланду выставлять меня в неприглядном свете, – произнес наконец Браун. – Если я одержу победу и стану чемпионом – это только лучше для его фильма, так ведь?

   – Я не знаю о нем ничего, – отозвалась Энн, а про себя подумала: «Он змея, этот Стрикланд». При мысли о нем перед глазами у нее возникла гадюка, тихо скользившая по ярко-зеленой траве к темному водоему. – Посмотрим, – вслух добавила она.

19

   За лето они привыкли к частым телефонным звонкам Гарри Торна. Однажды он позвонил и предложил Оуэну нанести визит некой персоне. Эта дама, как он сказал, была тренером, но и не совсем тренером, а скорее целительницей, словом, она может оказаться полезной. Браун решил принять предложение, хотя бы для того, чтобы не дразнить гусей.

   Персону звали доктор Карен Гласс. Ее офис занимал весь первый этаж серого каменного особняка, выделявшегося своим старинным обликом среди окружавших его многоэтажных жилых домов на Вест-Энд-авеню в семидесятом квартале. Когда Браун подходил к особняку, в небе над Манхэттеном собирались грозовые тучи, и, хотя было всего лишь шесть вечера, кругом горели уличные фонари, временами тускневшие в отблесках надвигающейся грозы.

   Передняя стеклянная дверь была зашторена и защищена снаружи металлической решеткой. Когда Браун позвонил, внутри зажегся свет, и по переговорному устройству ему ответил женский голос. Браун назвал себя и был допущен в вестибюль.

   Доктор Гласс, весьма привлекательная блондинка в кашемировом платье, из тех, что пользовались успехом у модниц в шестидесятых годах, встретила его в дверях своего офиса. Рядом с входом у стены стоял велосипед. Слева в темноту уходил пролет лестницы, покрытой ковром. На одной из ступенек, прислоненная к перилам, лежала детская кукла из серии «Покорители Вселенной».

   – Я вас приветствую, мистер Браун, – сказала доктор Гласс.

   Три больших окна ее окрашенного в землистые тона кабинета выходили на боковую улицу. Стены украшали многочисленные ландшафтные фотографии, индейские попоны и абстрактные картины, на которых преобладали пейзажи пустыни. Интерьер казался ненавязчивым и приглушенным, несмотря на то, что создаваемый эффект несколько разрушался светом снаружи. Как раз в тот момент, когда они устроились для беседы, сверкнула молния, ударил гром, и на землю обрушилась лавина дождя.

   – Вы любите белый шум? – спросила она его.

   – Я не знаю, что это такое.

   – Это похоже на дождь. – Она сделала жест рукой в сторону окна. – И полезно для вас.

   – О! – воскликнул Браун, увидев аппарат с наушниками, который, видимо, и должен был производить белый шум.

   – Сделайте одолжение, расслабьтесь немного, – попросила доктор Гласс.

   – Сомневаюсь, что это возможно, – возразил Браун.

   Отбрыкавшись от белого шума, он вскоре оказался втянутым в беседу о своем прошлом. Они говорили о его родителях и о жизни в поместье на Лонг-Айленд, где отец работал управляющим. Его мать была католичкой, а отец – отколовшимся членом Плимутского братства. Она хотела продолжить разговор на эту тему, но Браун уклонился. Он объяснил, что отец научил его ходить под парусом.

   Время от времени она подбрасывала ему возмутительные вопросы в расчете на то, чтобы выявить патологию. Ему удавалось находить правильные ответы. Они поговорили об академии, а затем перекинулись на войну. При этом она всячески пыталась разговорить его.

   – Я начинал офицером в управлении тактической авиацией, – отчитывался Браун, – а затем перешел в аппарат военно-морских советников.

   – Вы консультировали военных моряков?

   Браун пожал плечами.

   – И что же вы советовали им?

   – «Зарево в небе вечером – морякам делать нечего, – продекламировал Браун. – Зарево в небе утром – морян будь мудрым».

   – О, – она улыбнулась, – да вы шутник.

   – Южновьетнамский флот не рождал много героев, – пояснил Браун, – он рождал много занятных анекдотов.

   Карен Гласс продолжала хранить на лице улыбку.

   – Эти люди были с нами, мы одевали и оснащали их, чтобы они были похожи на флот. Они делали вид, что они – флот. Я не консультировал их. Я был офицером по связям с общественностью аппарата военно-морских советников во Вьетнаме.

   – Но в каких-то боях вы участвовали?

   – Я бы не назвал это боями. Просто я бывал под обстрелами.

   – Похоже ли плавание под парусом на пребывание под обстрелом?

   Он крутил на пальце свое академическое кольцо. Она бросила быстрый взгляд на его руки.

   – Это противоположные вещи.

   – Правда?

   – Плавание – это гармония. – Он даже подумал, что она запишет это. Но она не стала.

   – Зачем плавать в одиночку?

   – В одиночестве достигается совершенство. – Во всяком случае, так ему казалось.

   – А разве присутствие других людей препятствует совершенству?

   – Конечно, – заверил он, и они улыбнулись друг другу.

   – Но на это может быть совершенно иной взгляд, – возразила Карен. – Где не достигнуто совершенство, там виновато одиночество, ибо оно ущербно.

   В конце концов каждый остался при своем мнении.

   – Приходите еще, если захотите, – пригласила доктор Гласс на прощанье. – Расскажете, что у вас на сердце. Испробуете белый шум.

   Он поблагодарил ее с преувеличенной любезностью, к чему всегда был склонен, и отправился на поезд. По дороге домой непродолжительный душевный подъем сменился тяжкой депрессией. Энн встретила его на станции в автомобиле.

   Она поднялась в спальню, а он остался почитать в ее кабинете. Весь первый этаж дома был завален припасами. Всюду лежали упаковки с консервированными продуктами, пластиковые бутылки с напитками, горы белья в целлофане и баллоны с пропаном. Весь дом пропитался запахом вяленой говядины, которую Энн готовила на кухне, подсушивая полоски мяса на противнях в духовке. Местные мясники уже приветствовали ее как постоянную покупательницу, бравшую за один раз по нескольку фунтов филея, нарезанного как можно тоньше.

   Из кабинета ему было слышно, как в ванной Мэгги занимается стиркой. Он отложил свою книгу и, когда она с выстиранным бельем в руках проходила мимо, окликнул ее.

   – Как дела, Мэгги?

   – Хорошо, – коротко ответила она.

   Он спросил, не могла бы она зайти поговорить на обратном пути. Эта просьба словно озадачила ее.

   – Конечно. – Она пожала плечами в недоумении. Минут через пять Мэгги вошла в кабинет, чуть ли не крадучись, утирая рукавом нос, словно несмышленый ребенок. У нее все время обнаруживались какие-нибудь неприглядные манеры.

   – Что в твоих устах означает «хорошо»? – спросил он.

   – Не знаю. Я хотела сказать, что у меня все в порядке. И ничего больше.

   Браун почувствовал вдруг, что не находит слов, чтобы спросить то, что хотел. Сеанс у Карен Гласс сказывался – у него осталась потребность погони за откровенностью и жажды чего-то такого, что нельзя выразить словами.

   – Лето у нас выдалось сумасшедшее, я знаю, – начал он. – Все вверх тормашками. Жаль, что мы не смогли выбраться на остров. Мне так этого хотелось.

   – Все в порядке, пап.

   – Ну а как дела на работе? – На лето она поступила на подсобную работу в супермаркет на Пост-роуд. Браун не разрешил ей пойти в местный «Макдональдс», где платили больше денег. Окружение было неблагополучное и заставляло его опасаться бандитов, похитителей, буйных помешанных и тому подобного.

   – Хорошо, – коротко ответила она.

   – Мне кажется, что это более подходящий вариант, – сказал он. – Нам с мамой не приходится беспокоиться за тебя все время. Это же лучше, как ты считаешь?

   – Конечно. Думаю, что лучше.

   – Нам надо побеседовать. Как-нибудь, до твоего отъезда в школу, мы пойдем куда-то пообедать. Ты можешь сама выбрать место. Мы могли бы даже съездить в Нью-Йорк.

   – О'кей. – Мэгги была немногословной.

   – Куда же, – мрачно настаивал он, – ты хотела бы съездить?

   Мэгги проглотила слюну и стиснула губы. Неопределенное движение плечами скорее напоминало нервное передергивание. Она улыбнулась ему, но лицо ее выражало отчаяние.

   – Я не знаю.

   – Но ты же что-то предпочитаешь?

   – Мне все равно, – проговорила она. – Куда хочешь.

   Сверху раздался спасительный голос Энн:

   – Оуэн? Ты идешь?

   Они с Мэгги переглянулись, как тайные соучастники.

   – Да, – отозвался он. – Сейчас иду.

   – Не знаю, что с ней происходит, – пожаловался он Энн. – В моем присутствии на нее словно столбняк нападает. Она ведет себя тан, будто я ее враг.

   – Это пройдет у нее, Оуэн. Вот увидишь.

   – Я читал на прошлой неделе о последствиях длительного курения марихуаны: дети теряют живость и становятся пассивными. Я подумал, не в этом ли здесь дело.

   Энн рассмеялась.

   – Не в этом. Поверь мне.

   – Почему ты так уверена? Этого добра полно вокруг нее в школе.

   Энн покачала головой, забралась в постель и закрыла глаза. Через некоторое время она спросила:

   – И как у тебя прошла встреча с экстрасенсом?

   – Мне кажется, что довольно плохо.

   Она лежала на подушке и напряженно разглядывала стену в дальнем конце спальни.

   – Почему?

   – Не знаю, – торопливо ответил он. – Думаю, что я выставил себя дураком. Во всяком случае, мне так кажется.

   Он пошел в ванную чистить зубы.

   – Почему дураком? – спросила она, когда он лег в постель. – О чем она спрашивала тебя? Что ты говорил?

   – Это молодая женщина. Сеанс длился совсем недолго.

   – Я уверена, что сеанс прошел отлично.

   – Нет, – возразил он. – Я почему-то чувствовал себя скованно и иногда говорил не то. У меня было такое чувство, что я говорю неправду.

   – Оуэн, – она улыбнулась, – ты, наверное, единственный в мире человек, кого волнуют подобные вещи. – Она приподнялась на локтях. – Ты думаешь, другие требуют от себя так же много? – Страсть в ее голосе удивила их обоих. – Неужели ты думаешь, что кто-то еще, кроме тебя, придает столько значения таким вещам, как правда?

   Он засмеялся и тут же сообразил, что Энн, должно быть, опять прикладывалась к бутылке.

   – А разве нет?

   – Только не в этой стране! – выкрикнула она. – Только не в наши дни и не в наш век!

20

   По утрам Браун совершал пробежки вдоль берега, наслаждаясь свежим сухим воздухом. Лето кончалось, и с каждым днем становилось все прохладнее. Туман над Зундом поднимался, как дым. Дни становились короче.

   Их дом все больше напоминал мелочную лавку. Он был набит радиоэлектронным оборудованием, леерами и парусиной, всевозможными консервами и картами. Сильный запах вяленого мяса, с которым они продолжали экспериментировать, подбирая посол по его вкусу, пропитал все и, казалось, въелся даже в деревянные панели. Он так опротивел Брауну, что у него пропала всякая охота брать этот продукт с собой вообще.

   Энн ввела в компьютер программу, которая помогала им отслеживать готовность аппаратуры, контролировать заказы и закупки. Почти все время она проводила в офисе, заказывая нарты, изучая просьбы об интервью и предложения о спонсорстве. Для поездок между домом и верфью на острове Статен они купили подержанный «додж-фургон». Мэгги проводила последнюю неделю летних каникул на ранчо в Колорадо.

   За десять дней до пробного выхода «Ноны» в море позвонила Мэри Уорд. Они с Баззом собирались отправиться в Миннесоту, где у ее брата был рыбацкий домик, и приглашали Энн присоединиться к ним.

   – Совершенно исключено, – отказалась Энн, не раздумывая. – Я вся в делах. Работаю круглые сутки.

   – Я так и предполагала. Это Базз заставил меня позвонить.

   – Свяжись со мной после того, как Оуэн отчалит, – попросила Энн. – Вот тогда мне будет нужна компания. – И добавила: – Может быть, Оуэну как раз и следовало бы съездить с вами на несколько дней. Мне кажется, он переутомлен.

   – Мы были бы очень рады, – сразу же откликнулась Мэри. – Спроси его.

   Браун сначала решительно отказался от приглашения. А к вечеру передумал. И уже на следующий день летел в самолете местной авиалинии на север, наблюдая, как по лесу бегут тени от туч.

   В аэропорту Или его встретил Базз. Дорога привела их к узкому озеру, окруженному темными елями. Здесь они пересели в каноэ с мотором и пересекли озеро с востока на запад. Пока они плыли, наступила ночь, стало холодно. Но в домике, ожидая их, Мэри развела огонь.

   Первый их вечер прошел странно. За ужином Браун много говорил. Их упорное молчание не останавливало его, напротив, оно, казалось, усиливало его словоохотливость. Но в конце концов он насторожился. Ему показалось, что он обидел их чем-то, потом он подумал, что они не одобряют его будущую гонку и считают его хвастуном. Прежде ему всегда удавалось расслабиться в обществе Уордов, на этот раз что-то было не так. После обеда молчание стало тягостным. Базз, выпив два стакана бурбона с водой, ушел, сославшись на усталость. Они остались вдвоем с Мэри.

   Брат Мэри был кардиологом в клинике Мэйо, и его домик представлял собой обитель тонкого ценителя природы. В нем находились чучела исчезнувших птиц, бараньи шкуры, а на кофейном столике громоздились книги из серии «Жизнь животных». На каминной доске лежал огромный хариус, которого он поймал на муху в северо-западной части озера.

   Мэри сидела в кресле-качалке перед камином и вязала, не поднимая глаз. Они с Энн были ровесницами, но в волосах у Мэри уже мелькала седина, а ее некогда миниатюрная фигура заметно раздобрела. Браун незаметно наблюдал за ней, но она перехватила его взгляд и, широко улыбнувшись, тут же отвела глаза в сторону.

   – Мэри, – прервал он это странное молчание, – что происходит с нами?

   Она засмеялась, не поднимая глаз.

   – Уж не сердитесь ли вы? – допытывался он.

   С тех пор как Уорды ушли в религию, взгляды Мэри заметно полевели. И теперь, в эпоху Рейгана, она и Брауны иногда оказывались по разные стороны баррикад.

   – Оуэн, из-за чего мне сердиться? – Она засмеялась.

   – Я не знаю, – пожал плечами Браун. – Но тогда почему мы так неловко чувствуем себя?

   Она покраснела, как подросток.

   – Ты очень скован, – сказала она. – Это понятно. Энн говорила, что ты переутомился.

   – Так, значит, дело во мне?

   – Да. – Она по-прежнему не поднимала глаз. – Тебе надо отдохнуть. Для этого ты и приехал сюда.

   Браун вздохнул и отправился спать. На полке в комнате для гостей он обнаружил историю вьетнамской войны Стэнли Карноу и принялся листать ее. Он уже читал книгу прежде, но ему и сейчас не удалось от нее оторваться. Когда перед самым рассветом Уорд пришел разбудить его, он все еще читал.

   Легкий навесной мотор деревянного каноэ понес их на восток. Когда солнце поднялось, Уорд поймал щуку на незазубренный крючок. Рукой в резиновой перчатке он схватил ее за голову и снял с крючка. Рыба забилась, пытаясь освободиться, и это ей удалось. Она ушла на свободу.

   – Прелестная разбойница, – произнес вслед ей Уорд.

   Они поговорили немного о своем друге Тедди, который попал в тюрьму за то, что, напившись, стал виновником автодорожного происшествия. Трудно было представить, как он там.

   Днем возле устья ручья они поймали четырех гольцов на обед. Для ночевки они выбрали небольшой островок и поставили палатку на открытом берегу, откуда можно было видеть закат и где их не так одолевали комары. В двадцати футах от их лагеря опустился попить воды хохлатый дятел. Когда разгорелся костер, Уорд принялся за свой бурбон, а Браун взялся чистить рыбу.

   – Выпей, Оуэн, – предложил Уорд.

   – На меня не действует спиртное.

   – Выпей, черт тебя побери.

   Быстро закончив с ухой и вымыв руки, Браун сел возле костра и взял чашку с бурбоном и озерной водой, чтобы не обижать друга.

   – Мне кажется, что Мэри сердится на меня, – решил выяснить отношения Браун, выпив бурбона. – Но будь я неладен, если знаю почему.

   Уорд проворчал:

   – Сердится на тебя? Еще чего придумал! Как раз наоборот.

   Чтобы освежиться после выпитого виски, Браун плеснул в лицо водой из котелка.

   – Итак, теперь ты знаменитость, – провозгласил Уорд. – О тебе пишут в журналах. – «Спортс иллюстрейтед» опубликовал очерк о предстоящей гонке с фотографиями претендентов. – Полагаю, от женщин не будет отбоя.

   – Полагать не возбраняется, – отшутился Браун.

   – Надеюсь, у тебя хватит ума, чтобы не клюнуть на это.

   Они запекли рыбу в глине и ели ее с хрустящей картошкой, которую захватили с собой. Пообедав, вымыли посуду и забросили свои припасы на высокий сук на тот случай, если медведям взбредет в голову прийти искупаться. Виски Уорд оставил при себе.

   – Вчера вечером трудно было говорить, – произнес Браун, глядя на костер. – И не удалось расслабиться.

   – Тяжесть великих событий, – заметил Уорд. – Предстоящих великих свершений.

   – Но я вчера почти забыл об этом, выбросил из головы.

   Уорд молча кивнул. На дальнем озере прокричала какая-то птица.

   – Это переворачивает всю мою жизнь, – заявил Браун.

   – Могу себе представить.

   – Решение пришло самым любопытным образом.

   – Надо думать, – бросил Уорд.

   – Если бы я верил в провидение… – начал Оуэн и осекся. – Послушай, Базз, ко мне приходит то, чего я хотел. Такое случается нечасто.

   – Ощущаешь подъем, так?

   Брауна одолевал сон, и он привалился спиной к стволу дерева.

   – Плохое не приносит радости.

   – Тут ты прав, – согласился Уорд. – Я знаю это по себе.

   – За всю мою жизнь только Энни привлекала меня с такой же силой.

   – Оуэн, – задумчиво произнес Уорд, – мне кажется, что это хорошо, когда человек стремится к тому, чего хочет. Если только он точно знает, что ему действительно хочется этого.

   – А вот в этом-то как раз весь фокус!

   – Да, весь фокус в этом, дружище. Они смотрели на догорающий костер.

   – Иногда я не чувствую в себе уверенности, что смогу потянуть эту гонку, – вдруг признался Браун. – У меня нет такого опыта.

   – Тебе видней, – спокойно заметил Уорд.

   – Ты думаешь, я смогу?

   – Не знаю. Если сомневаешься, то, может быть, тебе не следует браться за это!

   – Теперь уже слишком поздно. – Браун засмеялся.

   – Ты не один, – напомнил Уорд. – На тебе ответственность за Энн и Мэгги.

   – Да, я знаю. – Он налил себе немного виски и, поморщившись, выпил. – Я кругом обязан, за все отвечаю. Не обращай внимания. Со мной все будет в порядке.

   – Опять набрался, – пробормотал Уорд, неуверенно вставая на ноги.

   – Подожди минутку, Базз, – попросил Браун. Уорд прислонился к стволу дерева. Браун смотрел на него через пламя костра.

   – Ты пять лет провел в тех лагерях во Вьетнаме. Как тебе удалось выжить?

   Уорд медленно сполз по стволу на землю.

   – Романтик чертов, – пробормотал он, – что ты хочешь, чтобы я рассказал тебе?

   – Расскажи, как тебе удалось это. Прежде я никогда не просил об этом.

   – Что ж. – Уорд немного подумал и серьезно объяснил: – У меня всегда была при себе палочка, чтобы чистить зубы. Думаю, что она и сыграла основную роль.

   – То, как ты выжил, помогло тебе стать таким, какой ты теперь, – настаивал Браун.

   – Что за чушь, Оуэн. Что ты хочешь сказать этим, черт возьми?

   – Ты знаешь, что я имею в виду.

   – Ты заблуждаешься.

   – В тебе и всегда было что-то такое, что вызывало восхищение. У других. У нас, у Тедди и у меня. Но оттуда ты вернулся каким-то особенным, энергичным, воспрявшим. Невероятно.

   – Тебе так представляется это?

   – Не только мне, Базз.

   – Я там лишился всего, приятель. Разве что только не жизни. Это было единственное, что придавало мне силы. Большинство людей не знают, что значит выжить.

   – Ты даже представить себе не можешь, какой дерьмовой была моя жизнь, – быстро заговорил вдруг Браун. – Какой бескрылой и гнусной. Мне просто необходимо обрести такие силы, как у тебя.

   Уорд вздохнул.

   – Оуэн, каким ты был, таким и остался. Жизнь ничему не научила тебя за двадцать лет.

   – Я сохранил надежду. Если ты это имеешь в виду.

   Уорд пристально посмотрел на него.

   – Хочешь, чтобы я раскрыл тебе тайну жизни, приятель?

   – Вот именно, пастор, хочу.

   – Дорожи своей жизнью. Какой бы дерьмовой она ни была. Дорожи своей семьей. Война кончилась, и ты жив. Дорожи жизнью во имя тех, кого нет. – Он опять поднялся на ноги. – Вот так. Надеюсь, что все это не покажется тебе таким уж бескрылым.

   Уорд собрался уходить, но Браун остановил его.

   – Базз, что мне делать? Идти мне на эту гонку или нет?

   Уорд отвел глаза.

   – Я спрашиваю тебя потому, что ты знаешь предел человеческих возможностей, настаивал Браун. – И ты знаешь меня.

   – Лучше бы ты не спрашивал меня об этом, – проговорил Уорд.

   – Каким будет твой ответ?

   – Я не буду отвечать тебе сейчас. Я могу ошибиться. Если решу, что знаю ответ, я напишу тебе.

   – Спасибо, Базз.

   – А лучше – спроси у Энн, – посоветовал Уорд. Браун покачал головой.

   – Я не задаю ей подобных вопросов. Она надеется, что я знаю себя, и не обрадуется, услышав мои цыплячьи сомнения и рассусоливания.

   – Я скажу тебе одну вещь, в которой я уверен. Твоя жена знает тебя лучше, чем тебе кажется.

   Браун рассмеялся.

   Посреди ночи его разбудил странный и жуткий звук, раздававшийся рядом. Почти мгновенно он почувствовал, что один в палатке. И тут же он услышал этот звук снова – безумный вой загнанного зверя где-то на берегу озера. Он выбрался из спального мешка, нащупал фонарик и выполз из палатки.

   От костра остались только тлеющие угли, но света луны, отражавшегося в озере, хватало, чтобы разглядеть очертания его дальнего берега. Когда звук послышался вновь, Браун понял, что это Уорд: стоя по щиколотку в озере, он тихо выл на луну.

   – Что это, черт возьми, ты делаешь? – возмутился Браун.

   – Заткнись! – яростно бросил Уорд. – Заткнись и слушай.

   Где-то совсем далеко за озером раздался вой волка, сначала одного, затем нескольких. Он доносился словно из прошлого, слабый и призрачный, как свет луны.

   – Спасибо тебе, Господи, – проговорил Базз Уорд и неуверенным шагом ступил на берег. Когда он подошел ближе, Браун увидел на его лице блаженную улыбку. – Что ты скажешь на это, мой друг?

   – Аминь? – спросил Браун.

   Следующим утром они на веслах отправились на юг.

   – Я в самом деле сожалею о том, что наговорил прошлым вечером, – начал было Браун. – Я, похоже, расклеился. Ты же знаешь, я почти не пью.

   Но его прервал заразительный хохот Уорда.

   – Ты не сказал ничего такого, что выходило бы за рамки.

   – Я не помню, что я говорил.

   – Ты высказал то, что у тебя на сердце, дружище. Со мной это можно.

   – Я потратил так много энергии на то, чтобы казаться уверенным в своем шаге… И вот – стоило только взять выходной и нарушить установившийся ритм, как тут же все затрещало по швам.

   – Я понимаю тебя, дружище.

   – Минута слабости, – оправдывался Браун. – Когда-то же должен быть дан выход накопившейся отрицательной энергии.

   – Что ж, – заметил Уорд, – в плавании тебя может поджидать и не такое, Оуэн.

   Утром Браун помогал Уордам пилить дрова на зиму для обогрева рыбацкого домика. Вначале он работал с пилой, а когда ее перехватил Уорд, стал вместе с Мэри носить поленья в дровяной сарай. Улучив момент, Мэри, стоя в дверях сарая, обратилась к нему:

   – Базз сказал, ты думаешь, что я обижена на тебя.

   – Мне так казалось. Теперь я думаю, что, наверное, ошибался.

   – Я не могла бы всерьез обижаться на тебя, Оуэн. Ты был мне таким хорошим другом.

   Он понимал, что она имеет в виду то время, когда Базз был в лагере, а он, Браун, уже возвратился в Штаты из Вьетнама. Когда она говорила ему это, он вдруг понял, что она была тогда влюблена в него, так же как и он в нее. И оба они оказались людьми с принципами.

   – Мне кажется, что мы тогда поступили правильно, – проговорил он.

   – Совершенно правильно, – согласилась Мэри. – И в большей степени это зависело от тебя. Я всегда буду благодарна тебе.

   – А я всегда буду немного жалеть, – заключил он. Она кивнула и коснулась руной его щеки. В ее взгляде было столько нежности, что у него перехватило дыхание, несмотря на то, что прошло уже двадцать лет и она не была такой красивой, как прежде.

   В аэропорту Уорды велели ему засвидетельствовать их любовь Энн.

   – Обязательно скажи, чтобы она звонила нам, – напутствовала его Мэри. – Мы всю зиму будем на востоке.

   – Знаете, – сказал Браун, – это даже поразительно, с каким оптимизмом она относится к предстоящей гонке. Мне даже кажется, что она пошла бы вместо меня.

   – Она всегда хорошо ходила под парусом, – заметила Мэри. На прощание она опять посмотрела на него такими же глазами, как утром, но на сей раз не стала дотрагиваться до его щеки.

   Направляясь к самолету, Браун увидел Уордов в окне аэровокзала и быстро поднял вверх большие пальцы, показывая, что все будет отлично. Хотя Базз Уорд улыбался и махал ему, он не повторил того же жеста в ответ.

21

   В один из дождливых дней, когда Стрикланд пытался заниматься своей центральноамериканской хроникой, из лаборатории доставили фрагменты отснятого у Браунов. Над крышами города висела сырая дымка, размывавшая очертания нижнего Манхэттена. Он сложил коробки возле своего рабочего места. В соседней комнате, где спала Памела, тихо работал радиоприемник, настроенный на волну Уи-би-эй-ай. Диктор сбивчиво зачитывал телеграфное сообщение из Шри-Ланки. В одной из частей острова вырезаны целые деревни. Трупы и случайно уцелевшие сожжены на кострах. «Таких оказалось больше сотни», – объявил диктор, едва ворочая непослушным языком.

   Стрикланд невольно представил себе эту сцену в фильме. Он как-то провел две недели в Шри-Ланке – красивейшем уголке земли. Люди там отличались смышленостью, веселым нравом и добротой. Переданное сообщение относилось к разряду таких, от которых зритель просил пощады.

   – Прекрасный денек кое для чего, – вслух произнес Стрикланд. Он чувствовал, что внутри него вот-вот вспыхнет мятеж.

   На доске информации у него были пришпилены фотографии Энн Браун. Он прошелся вдоль них и внимательно пригляделся. Тут были снимки, сделанные им у Браунов или на верфи, были и переснятые из рекламных приложений двадцатилетней давности, когда она была фотомоделью. Фигура в те времена у нее была поразительная. Все, что должно было выступать, выступало, а то, чему следовало сужаться, сужалось настолько, насколько об этом могла мечтать любая модель. Сейчас бедра у нее стали чуть шире, а талию уже нельзя было назвать осиной, но в целом ей удалось сохранить прежнюю стать. Ноги у нее были необычайно длинные, а от колен и до талии, был убежден Стрикланд, она просто само совершенство.

   Его созерцание прервал раздавшийся снизу звонок. Выглянув из окна, он увидел, что перед входом стоят Херси и его подружка Джин Мэри из школы кинематографистов. Он спустился и поднял их на лифте.

   – Как раз вовремя, – заметил он.

   – Я в восторге от вашей студии! – воскликнула Джин Мэри. – Мне не приходилось бывать здесь раньше. – Это была миниатюрная американка итальянского происхождения из Джерси. Стрикланд подозревал, что она прежде не появлялась здесь, презирая его творчество и страшась его самого.

   Когда гости устроились перед монитором, он пошел будить Памелу.

   – У нас компания.

   – Кто такие?

   – Херси и Джин Мэри. Сделай одолжение, не пытайся всучить им какую-нибудь травку. И не лапай их, пожалуйста.

   Все уселись смотреть новые эпизоды. Херси и Джин Мэри принесли с собой вино и какой-то салат из корейского ресторанчика на углу.

   – Я не понимаю, – недоумевал Херси. – Что это мы смотрим?

   На мониторе дочь Браунов, Мэгги, расхаживала у стены своего двора в Коннектикуте. Вид у нее был хмурый, руки сложены на груди, глаза опущены. Ее губы шевелились. Она что-то говорила.

   – Ей известно, что вы рядом? – спросила Памела.

   – Ей кажется, что она в одиночестве, – пояснил Стрикланд. – Она обращается к себе.

   – Скрытая камера, – проговорила Джин Мэри. – Бедный ребенок.

   Потом они увидели самого Брауна, он шел вдоль цепи, ограждающей набережную.

   – Когда же мы снимали это? – удивился Херси.

   – Я снимал один.

   – Я поняла замысел, – уверенно заявила Памела. – У них одинаковые походки.

   – Памела, – заметил Стрикланд, – не все можно понять.

   – У тебя всегда есть «нечто», которое можно понять.

   – Даже я не всегда знаю, что оно представляет собой, это «нечто».

   – Нет, ты знаешь, – настаивала она. – Ты знаешь все.

   – Но разве можно было снимать без их ведома и разрешения? – с невинным видом спросила Джин Мэри. – Так нечестно.

   – А вы что, Джин Мэри, адвокат? Я думал, вы учитесь в школе кинематографистов.

   – Учусь, – не смутилась она.

   – Тогда ответьте, почему это непозволительно мне? Пудовкин однажды живьем зажарил корову. Позволительно ли это было ему? Я хочу сказать, кто в этих случаях может быть судьей?

   – Вот это да! – воскликнул Херси. – Целую корову?

   – Это сибирский эквивалент омара. – Стрикланд оставался совершенно серьезен. – Телятина в собственном соку.

   – Я не думаю, что это правильно, – проговорила Джин Мэри.

   Теперь они видели на мониторе Брауна, погруженного в свои мысли и уставившегося отсутствующим взором на Нижнюю бухту.

   – Он похож на Ирвинга Пичела, – подметил Херси, – в «Дочери Дракулы».

   Все развеселились.

   Следующим номером программы они увидели Брауна, идущего на ощупь, как можно было предположить, по винтовой лестнице в двухэтажной квартире. Он передвигался, выставив вперед руку. Огромная бордовая штора на окне не пропускала солнечный свет.

   – Я называю это, – комментировал Стрикланд, – «Слепой Орион в поисках восходящего солнца».

   – Он не знает, что вы снимаете его на пленку?

   – Он думает, что он в темноте. Это квартира Мэтти Хайлана. Нам удалось попасть в нее, и я заменил там обычные лампочки на инфракрасные.

   – Итак, – понял Херси, – он думает, что его не видно в темноте. На самом же деле он освещен, как «Мир Диснея».

   – А что это на стенах? – поинтересовалась Памела. – Кровь?

   – Как же так получилось, что вы не взяли меня на эту съемку? – потребовал Херси ответа у своего патрона. – Что я вам, какой-нибудь недоумок с улицы?

   – Как вы ему объяснили происходящее? – спросила Джин Мэри. – Каким образом затащили туда?

   – Я сказал, что хочу поэкспериментировать. Этого оказалось достаточно. Он образованный мужчина и ценит искусство.

   – Это так неэтично, – заметила Джин Мэри. Стрикланд все еще размышлял над своей предыдущей сентенцией. И продолжил ее:

   – Этот парень из тех, кто понимает прекрасное. Он только не знает, что именно ему в нем нравится.

   – Должно же быть в вас сочувствие, – настаивала Джин Мэри чуть не плача.

   – Доброе сочувствие, да. Вообще со-чувствие – штука странная. Оно бывает разное.

   Памела вдруг начала дрожать.

   – Кто смотрел «Затерявшихся в пространстве»? – спросила она. – Они точно так же показывают там семью расистов. Любопытно показывают. И есть такая сцена. С роботом и голубым. Она происходит в пещере, где разносится эхо. Это так жутко. Кто-нибудь помнит?

   На нее никто не обратил внимания.

   – Неужели, – волновалась будущая кинематографистка Джин Мэри, – законы документалистики позволяют навязывать своему объекту односторонний контекст? Вводить его в заблуждение? Делать его слепым?

   – Джин Мэри, – удивленно произнес Стрикланд, – а я-то думал, что вы просто хорошенькая и глупенькая свинка.

   Херси успел выхватить из ее руки бутылку колы, прежде чем она смогла запустить ею в Стрикланда. Обезоруженная, она вместо этого укусила себя за большой палец.

   – Когда я снимаю людей в кино, Джин Мэри, я подхожу к этому так: они для меня город – я для них часы. Понятно?

   – Считаете себя часами? – Джин Мэри была уязвлена, – ничего, дядя, когда-нибудь кто-то отсчитает и ваше время.

22

   Как-то ранним утром, пожертвовав своей привычной пробежкой, Браун отправился на остров Статен. Восход застал его среди солончаков Бронкса и небоскребов делового центра. На верфи он воспользовался своим электронным ключом и поднялся на борт «Ноны».

   За день до этого пришло письмо от Базза Уорда. У Брауна не хватило смелости сразу прочесть его. Нераспечатанный конверт остался лежать в одном из ящиков стола. Ночью Браун несколько раз просыпался от того, что ему снилось, будто он один в море. Они с Энн собирались провести этот день за городом, и ей необходимо было оставить записку с извинениями. Ему казалось, что сейчас важнее вернуться на яхту.

   На яхте у него оказалось не так уж много дел, но здесь он явственно ощутил груз ошибок, неудач и недоделок, обнаружившихся в пробном плавании.

   Повсюду вокруг него размещались приборы и индикаторы дорогого навигационного оборудования. Даже после трехдневного плавания все это оставалось для него тайной за семью печатями. Оборудование установили на позапрошлой неделе двое бывших военно-морских инженеров-электронщиков. Как было хорошо известно Брауну, от электронщиков на флоте всегда мало проку. Они вечно витали в заоблачных высотах научной фантастики, приправленной маоизмом, неонацизмом и философией Аян Ранда. Те двое, что устанавливали на «Ноне» навигационное оборудование, тоже изъяснялись на птичьем языке компьютерщиков, да еще с уклоном в современную хиромантию.

   Строго говоря, вокруг не было никого, кто мог бы дать ему дельный технический совет. Изредка присылал инженеров компании Гарри Торн, и Браун всячески старался задержать их подольше. Кроуфорд и Фанелли, пока были в море, вели себя разумно, но он не собирался раскрывать перед ними степень своего неведения.

   К тому же Браун обнаружил, что премудрости кораблевождения вызывают у него скуку. Он привык относиться к технике как к товару, превращая ее суть в силлогизмы для еще менее сведущих, чем он сам.

   Сидя у навигационного поста «Ноны» с чашкой остывшего кофе в руках, он погрузился в невеселые размышления о том, как много ему пришлось узнать о себе с начала этой авантюры.

   Пробное плавание начиналось с веселой неразберихи. Стрикланд и его отвратительный помощничек снимали на пленку, как Энн не удавалось разбить бутылку шампанского о прочный нос «Ноны». Даффи петушился среди немногочисленной прессы, которую ему удалось привлечь. Там был какой-то юнец из «Таймс»; несколько репортеров, пописывающих на темы парусного спорта; дама из газеты, выходившей в родном городе Брауна, и фотокорреспондент из «Статен-Айленд Эдванс». В какой-то момент появилась бригада с седьмого канала теленовостей. Но она, сняв несколько эпизодов, без каких-либо интервью бесследно исчезла.

   – Они еще не научились работать с такими событиями, – объяснял Даффи.

   Но утренний ветер вселял надежду и радость. Холодный фронт врезался с северо-запада на скорости восемнадцать узлов. Браун, Кроуфорд и Фанелли взошли на борт. Стрикланд передал Брауну камеру, чтобы он мог попрактиковаться. Затем через узкий пролив они выскочили на широкий простор, и Браун, играя в кинооператора, присел на палубе, ловя в объектив струи воды вокруг носа и балки огромного моста над головой. Зрелище веселило и кружило ему голову. Он даже слышал свой отличный комментарий к отснятому в эти минуты. Потом он передал камеру Фанелли.

   Воспользовавшись конусным буем над рифом Холеры как подветренным репером, он круто обошел его и направился в пролив Амброуз. Через час они шли при умеренном волнении вдоль южного берега Лонг-Айленда. С самого начала он ни разу не сумел воспользоваться возможностями своей электроники и заподозрил, что с ней что-то не в порядке. Тем не менее ее непостижимое нутро, похоже, функционировало, выдавая на поверхность таинственные величины силы ветра, скорости яхты, магнитного склонения. Его же все время тянуло просто следить за передней шкаториной и чувствовать ветер. Что он, впрочем, и делал.

   Брауну так все это нравилось, что он даже воспламенился надеждой добиться расположения Фанелли и Кроуфорда, невольно сделавшихся его матросами. Ведь день был таким светлым, яхта такой послушной, а паруса такими наполненными! Но всякий раз, когда он хотел сделать шаг им навстречу, он наталкивался на взгляд незнакомцев, с которыми словно встретился на какой-нибудь станции метро глухой ночью. И он не знал, изменится ли это когда-нибудь вообще. Фанелли, как было условлено, вел съемку.

   Прошла ночь с ее вахтами, каждый отстоял четыре часа. Браун надеялся, что эта ночь совместных трудов хоть как-то смягчит напряженность в их отношениях, однако команда продолжала держаться от него на расстоянии. Он решил, что предпочитает Кроуфорда. Во всяком случае, Фанелли вызывал у него большую неприязнь.

   В первый день они делали добрых семь узлов в час, постоянно удерживая парус под левым галсовым углом. На второй день с самого утра им постоянно попадались мертвые зоны, где ветер то поднимался до шквального, то пропадал совсем. Браун попытался использовать свой бортовой компьютер для определения оптимального угла установки паруса, что было совсем непросто при меняющемся ветре. Оказалось, это гораздо легче делать с помощью обычных контрольных устройств и указателей. К вечеру, когда в поле зрения появились крутые берега Блок-Айленда, он практиковался в триммировании парусов из-под прозрачного колпака, установленного над рубкой на случай непогоды. Ночью они обошли маяк Северный на острове. На рассвете ветер изменился опять, задув с северо-востока, откуда поползли дождевые тучи. Они провели большую часть дня, испытывая яхту в узком проливе возле Род-Айленда. В поведении «Ноны» постоянно проявлялась одна и та же тенденция: очень быстро набирая скорость, она делалась неустойчивой при движении с острым галсом. К вечеру они шли большими галсами, стремясь пройти Рэйс во время прилива. Браун запретил всякое использование мотора.

   – Думаю, что мы проторчим здесь всю ночь как проклятые. – Фанелли говорил это Кроуфорду так, чтобы слышал Браун.

   – Делайте свое дело, мистер, – не сдержался Браун.

   Возле песчаной косы Лонг-Санд они чуть было не налетели на трос между буксиром и баржей, и это уже относилось к разряду чрезвычайных происшествий. Ходовые огни у барж всегда были слабыми. На следующее утро возле Стратфорд-Пойнт, отдавая с помощью гидроплунжера бакштаг на корме, Браун упал и ударился запястьем о планшир. От боли потемнело в глазах, а на сердце заскребли кошки. Такелаж под палубой за ночь сместился и нарушил центровку. После инцидента с фанатиком-пацифистом Брауну так и не удалось довести до конца столярные работы.

   – Хотели сдвинуть плунжер? – с ликующим злорадством спросил Фанелли. Браун чувствовал, что начинает ненавидеть его.

   Затем стал запотевать прозрачный колпак, и с этим точно ничего нельзя было поделать. Значит, в конечном итоге придется истребовать у поставщика колпак из другого более качественного материала. Даже сквозь потеки на колпаке ему было видно, как на корму заваливается разболтавшийся автоматический стабилизатор. Пытаясь закрепить его, он перелетел через ограждение и погрузился в море, словно в пучину своего позора.

   Фыркая и хватая ртом воздух, он перевернулся на спину и замахал руками, чтобы удержаться на поверхности. Это не составляло большого труда – пловцом Браун был отличным. И тут он увидел, как Фанелли снимает его, беспомощного, на пленку. Двое матросов взирали на него сверху, словно перевоплотившись от радости в ангелов Божьей кары или в освобожденных рабов, чей хозяин благополучно плавал в дерьме.

   От Норуолка «Нона» возвращалась домой на моторе. Браун оставался на палубе в военно-морской штормовке поверх мокрой одежды, не обращая внимания на холодный ветер, в котором уже не было надобности, и превозмогая боль.

   Мимо проплывали угрюмые пейзажи Нью-Йорка: тюремного вида островки Хелл-Гейта, индустриальные кварталы Куинса и наконец башни Манхэттена. С палубы «Ноны» город казался совершенно неприступным и отгородившимся от них рядами чудовищных и безобразно угловатых домов. Когда они шли к Ист-Ривер по канатной дороге на остров Рузвельта, словно какое-то насекомое над ними пролетел фуникулер. Под громадой Бруклинского моста они проползали, как карлики.

   Энн ждала их на причале верфи вместе с Даффи и Херси.

   По дороге домой на ее вопрос, как все прошло, он ответил:

   – Довольно хорошо. «Нона» очень быстрая и послушная.

   В этот вечер им предстоял обед в Нью-Йорке с Гарри Торном, Стрикландом и Даффи.

   – Я легко могу отменить его, – предложила она. – Мы перенесем это мероприятие на конец недели.

   – Хорошая идея, – согласился он.

   Он не хотел рассказывать ей о плавании. Ему казалось, что его рассказ может напугать ее.


   Браун поставил кофейную чашку в раковину камбуза и вышел на палубу, потирая перевязанное запястье. Небо над городом простиралось чистое, с запада тянуло свежим ветерком. Верфь все еще была объята воскресной тишиной. Немного погодя он сошел на берег и зашагал вдоль причальных сооружений, засунув руки в карманы ветровки. Из головы не выходило купание за бортом. «Какой ужасный шум воды в ушах моих! Какие безобразные видения смерти…» Ему было знакомо это.

   Территория верфи заканчивалась забором из колючей проволоки с воротами. Миновав их, он пошел по прибрежной улице с аккуратными частными деревянными домами. На телефонных столбах висели таблички: «Злая собака». Дверь одного из гаражей была окрашена в цвета итальянского флага. Там, где заканчивалась улица, он обошел отполированную до блеска чугунную преграду и ступил на бетонную дамбу. От воды поднимался замусоренный голый склон холма, на его вершине расположились приземистые коричневые прямоугольники городской новостройки.

   Он не встретил никого на своем пути. Пустовала и детская площадка, окруженная засыхавшими кленами. Огромная чайка сидела на детской горке, исполосованной черными каракулями. Под сломанными скамейками валялись смятые банки и осколки стекла. За новостройкой находилось кладбище, за ним – военный госпиталь, а еще дальше, через бухточку, располагалась судоверфь «Бетлегем стилл». На этой верфи Браун поднялся на борт единственного корабля в своей военной карьере – десантно-штурмового транспорта под названием «Маунт Макмурдо». Он пришел на него прямо из академии, получив временное назначение перед отправкой во Вьетнам. Свою первую вахту дежурного офицера он нес на юте, отвечая на пьяные приветствия матросов, возвращавшихся после посещения злачных мест Нью-Йорка.

   Через какое-то время Браун оказался посреди кладбища. Кое-где виднелись тронутые ржавчиной мемориальные доски ветеранов Первой мировой войны, рядом с некоторыми могилами трепетали на ветру маленькие флажки. Он проходил через это кладбище уже много раз. Большинство лежавших здесь ветеранов скончались от гриппа через много лет после Первой мировой.

   Он прислонился к стене кладбища. «Ты пал духом, ты устал?» Старая песенка. Он знал причину своего уныния. То был страх.

   «Страх, – думал он, – есть нечто такое, с чем можно справляться». Он считал, что не хуже любого другого мужчины на свете умеет подавлять в себе это мерзкое чувство и продолжать заниматься своими делами, как бы плохо они ни складывались в данный момент. Но страх имел множество проявлений. Он мог быть разной температуры и цвета, вкуса и запаха, он мог бить вас по голове или подкашивать вам ноги. Неясные, тягостные предчувствия чаще всего переходили в страх.

   «Страх смерти? – думал он. – Нет. Тогда страх боли или гнева других людей? Вряд ли». Ни змеи, ни крики кровожадной пехоты, какими неожиданными и деморализующими ни казались они в одну из темных ночей, не парализовали его душу.

   Он был не Бог весть каким моряком, да этого и не требовалось. В одиночку вокруг земли ходили и неопытные подростки. А как выглядели после этого победители? Им можно было только позавидовать. Все дело в том, что скрывается внутри. Он всю жизнь искал такой шанс и ради него шел на все, ни разу не пожалев о том, что подвергал себя риску или вступал в борьбу. Как раз наоборот, он всегда сожалел об упущенных шансах, и, если случалось уклониться от риска, он долго страдал от этого. Один серый день сменялся другим, кровь стыла в жилах, а он, так и не познав себя, растрачивал остатки молодости и сил. Но вот пришла пора действий, и он испугался. «Какое множество проявлений, – думал он, – бывает у страха».

   По бухте прошел лихтер с мотками проволоки на палубе. За его кильватерным следом глаз выхватывал статую Свободы и экзотические виды Эллис-Айленд. В памяти неожиданно всплыли беседы со Стрикландом и его интервью прямо перед камерой. Какая чушь и абсолютная бессмыслица! Он поежился. Стрикланд, должно быть, считает его круглым идиотом.

   Назад он шел через новостройки. Людям с верфи не советовали ходить здесь, но ему попались лишь несколько пьяных, да кучка чернокожих женщин среднего возраста, возвращавшихся из церкви с маленькими девочками в платьях из тафты и глазастыми мальчиками в галстуках-бабочках.

   «Словно какая-то крыса, – подумал он, – живет в твоем сердце. Нет, не крыса – ребенок, брат. Твой младший брат, непослушное дитя, немилосердно битое розгами инструкторов-сержантов и других добропорядочных наставников жизни». Но дитя это, как следует отшлепанное, вновь и вновь принимается за свое, всячески стараясь заставить тебя понять, кто же ты есть на самом деле. При этом оно упорно и настырно, а главное, со святой невинностью ябедничает тебе про тебя же самого, испытывая ужас и приходя в бешенство от своих же деяний. В ход идет детское нетерпение, увертки, отчаяние. Ах, это слюнявое, слезливое и боязливое внутреннее «я», которое держит в своих руках каждого. Современное божество.

   Разве не лепетал он перед этим киношником что-то о крупных сражениях с самим собой? Что-то подобное должно было сорваться у него с языка. Это было свойственно ему, это суть его страха. В ночных кошмарах он видел себя бессильным и малодушным. Ощущение было таким устойчивым, что его слабость и трусость во сне были более реальными для него, чем смелость, которой он обладал на самом деле, и достойное поведение наяву. «Когда ты смелый, но одновременно и напуганный, так будет всегда», – думал Браун.

   Его страх не был таким, который можно превозмочь. Он был его внутренней сутью. Обнаружив в себе по-детски слабую натуру, он будет вынужден мириться с этим до конца своих дней.

   Все это заставило его вспомнить своего отца. По-доброму. «Да, – подумал он, – теперь я вспоминаю его со светлым чувством. Несмотря ни на что он был мне другом».

23

   Выйдя из дома, Стрикланд увидел ожидавшего его Гарри Торна, который протягивал ему зонтик, приглашая укрыться от дождя. Лицо у Торна было довольное и светилось воодушевлением. «Сияет, как новый чайник», – подумал Стрикланд.

   – Мистер Стрикланд, как дела, мой добрый друг? – спросил Торн.

   Стрикланда подкупала добродушная и покровительственная манера Торна. Он пробормотал что-то нечленораздельно и позволил Торну увлечь себя к лимузину «линкольн-континенталь». Из машины проворно выскочил шофер в темных очках, демонстрируя свою бесконечную готовность стоять под дождем.

   – Расслабься, – бросил ему Торн и открыл перед Стрикландом заднюю дверцу. Промычав что-то в знак благодарности, Стрикланд сел на заднее сиденье и посмотрел на Гарри Торна. Торн вызывал у него больше затруднений с речью, чем обычно.

   – Как продвигается работа? – спросил Торн и принялся разглядывать его в ожидании ответа. Некоторым людям хватало такта не таращиться в тот момент, когда на него нападало заикание. Гарри был не из их числа.

   – Отлично, – наконец выдавил Стрикланд. – Как продвигается бизнес?

   Контрвопрос вызвал у Торна сдавленно-горькую усмешку.

   – Лучше не бывает. – Торн пристально посмотрел на Стрикланда. – Что такое, вы не верите мне?

   – Верю, конечно, – отозвался Стрикланд. – Сможете ли вы уделить мне немного времени на следующей неделе? До выхода Оуэна в море?

   Лимузин мягко, словно крадучись, катился по улицам театрального района. Торн, забыв о Стрикланде, разглядывал вечернюю толпу.

   – Позировать вам, вы хотите сказать?

   – Ну, – начал Стрикланд, – к… не обязательно позировать, а…

   – Я не хочу сниматься в вашем фильме, Рон, – прервал его Торн. – Извините, но мне кажется это неуместным.

   – Вы должны, – настаивал Стрикланд. – Мне придется убедить вас в этом.

   Торн повернулся к нему.

   – Это почему же?

   – Потому что ваше присутствие необходимо. Без него не получится сюжет.

   – Какой сюжет?

   – Потом увидите.

   – Увижу? – насмешливо переспросил Торн.

   Стрикланд поклялся про себя, что заставит Гарри Торна сидеть и смотреть на самого себя в темноте зрительного зала.

   – Ладно, – сдался Торн, – может быть, я и смогу уделить вам минут пять или десять в конце недели.

   – Пяти и даже десяти минут будет недостаточно, – возразил Стрикланд. – А вот два раза по полдня после обеда меня бы устроило.

   – Посмотрим, – кивнул Торн. Стрикланд понял, что его прямолинейность понравилась Торну. – Когда я смогу посмотреть что-нибудь из снятого?

   – Пока слишком рано. Когда Браун отправится в плавание, я займусь монтажом того, что у меня есть.

   – Хорошо, – согласился Торн. – Буду ждать с нетерпением.

   Подъехав к ресторану, шофер сопровождал их до входа, не боясь вымокнуть под дождем. Тут подавали бифштексы, стояли красные банкетки, на стенах висели картины на темы скачек, а пол был устлан опилками. Нижний зал ресторана примыкал к бару, где собралась многочисленная и крикливая компания нью-йоркских выпивох. Стрикланд увидел Брауна и его жену за столиком, стоявшим всего в нескольких шагах от шумного бара.

   – С возвращением. – Торн пожал Брауну руку, а Энн одарил церемонным поцелуем. Затем коротким жестом подозвал к себе официанта. Тут же словно из-под земли появился метрдотель. Торн отвел его в сторону, Стрикланд придвинулся ближе, чтобы лучше слышать.

   – Почему мои друзья за этим столом? – спросил Торн. Метр молча опустил голову.

   – Знаете, что они говорят об этих столиках? – спросил Торн у Стрикланда, заметив, что тот прислушивается. Он сделал жест в сторону банкеток, над которыми висели акварели с изображением бегов. – «Эти лицезреют лошадей». – Точно таким же жестом он обозначил горизонталь, пересекавшую тела посетителей бара. – «А эти лицезреют задницы». Вы ведь так говорите, да, Пол?

   – Я ужасно сожалею, господин Торн, – пролепетал метрдотель по имени Пол. Брауны, похоже, не слышали этого разговора. Пол провел всех в другое помещение, где и свет, и разговоры были приглушенными. Гарри шел между Оэуном и Энн, взяв их под руки.

   На столе тут же появилась бутылка вина, и Торн предложил, чтобы его оценила Энн.

   – Но это же чудо! – воскликнула она. – Очевидно, вам уже приходилось бывать здесь прежде? – Она бросила на Торна игривый взгляд.

   За закуской Стрикланд наблюдал, как Энн кокетничает с Гарри. В ее присутствии он становился болезненно чувствительным и подавленным. Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы не смотреть на нее все время. Застенчивость в общении с женщинами была не в его правилах. Обычно он давал им почувствовать свое внимание и предоставлял самим определять дальнейший ход событий. Браун был каким-то притихшим. Он загорел и, видимо, очень устал, и это было естественно после нескольких дней пребывания в океане. Наблюдая за ним, Стрикланд пытался определить разницу между реальным Брауном и его образом на экране.

   «На экране, – думал Стрикланд, – Браун выглядит совсем неплохо, этакий прирученный тигр». Черты у Брауна были выразительные, но, пожалуй, чересчур правильные, и от этого он производил впечатление какой-то излишней красивости, а кроткий взор говорил о мягкотелости, по крайней мере, так казалось сначала. В общем, он вызывал симпатию, но не внушал должного уважения.

   Тот Браун, который сидел сейчас перед ним, не казался таким уж покладистым. В его движениях чувствовалось раздражение, чего не могла зафиксировать камера при отсутствии перспективы. Без видимых причин на его лице временами появлялось болезненное выражение затравленности. «Что-то угнетает его», – отметил про себя Стрикланд. Такие вещи он обычно чувствовал безошибочно.

   Вино было настолько хорошим, что Стрикланд, погрузившись в свои наблюдения, почувствовал, что улыбается, Брауну, как патрон своему любимому подопечному. Он вдруг понял, почему Брауну, несмотря на его представительный вид и симпатичную жену, отвели самый плохой столик в этом заведении. Его физиономия не отвечала манхэттенским представлениям о победителе. С первого взгляда в нем можно было разглядеть натуру наивную, услужливую, хотя и непредсказуемую.

   – Молодым людям следует понимать, – говорил Гарри, обращаясь к Энн, – что частная коммерция не должна быть эгоистичной. Потому что вы не можете жить и работать только ради собственного «я», точно так же, как вы не можете жить и работать, не ставя перед собой никаких целей. Вам знакомо выражение «моральный эквивалент войны»? Его используют политики, но они не знают, что оно значит.

   Даффи подошел к ним из бара, где он, очевидно, выпивал со своими собратьями по перу. Оуэн, казалось, вот-вот заснет.

   – Вы знаете, – на весь зал провозгласил Даффи, главным образом, ради Торна, – когда я впервые увидел Оуэна, я сразу сказал: «Линдберг!» Я это сразу сказал.

   Торн прервал свой разговор с Энн, положив руку ей на плечо.

   – Даффи, неужели вы думаете, что кого-то, кроме вас, кому нет семидесяти, интересует Чарлз Линдберг? Или кому-то хотя бы известно, кто это такой?

   Произнеся это, Торн посмотрел на Энн, желая убедиться, что его слова позабавили ее. Они заказали еще бутылку того же вина.

   «Если Торн соблазнит ее, – думал Стрикланд, – придется искать способ, как отразить это в фильме». Мысль об этом не доставляла ему удовольствия, и он решил отнести ее к разряду маловероятных.

   – Я имел в виду его личность, – пояснил Даффи. – То, как в одном человеке может воплотиться все лучшее, что есть в Америке.

   В этот момент Браун («К его чести», – подумал Стрикланд), не выдержал:

   – Дайте мне передохнуть, Даффи.

   Когда Браун увидел, что все ждут продолжения, он принялся рассказывать им о пробном выходе в море. Вместе с Фанелли и Кроуфордом они прошли на «Ноне» до точки восточнее Блок-Айленд и назад, совершив таким образом трехдневный вояж. «В один из моментов похода, – сказал Браун, – я свалился за борт».

   – Где это случилось, Оуэн? – спросила Энн.

   – Возле Бриджпорта, мне кажется.

   – Где же еще? – воскликнул Гарри, и все засмеялись.

   Пока Браун рассказывал им историю пробного плавания, Стрикланд поймал себя на том, что опять наблюдает за Энн. Она пропустила уже изрядное количество вина. Но, продолжая флиртовать с Торном, она избегала глядеть на Стрикланда, так, по крайней мере, ему показалось. «Возможно, – подумал он, – это хороший признак». Он уже начинал выходить из себя, наблюдая, как Торн ее обольщает.

   – И что же она будет делать, – игриво спросил Гарри у Брауна, – пока вы будете в море?

   Энн поспешила ответить сама:

   – Я думаю, что буду читать «Войну и мир». Каждый вечер понемногу.

   – Вы д… должны читать ее оба, – пришел ей на помощь Стрикланд. – Тогда вы сможете обсудить книгу, когда он вернется. – Он улыбнулся, чтобы показать, что пошутил. Компания игнорировала его.

   После кофе Браун объявил, что это все, на что он способен по части празднования. Энн тут же встала.

   – Да, – поддержала она мужа, – мы лучше пойдем. – Стрикланду показалось, что это было сказано не без колебания и некоторого сожаления.

   – Возьмите мою машину, – предложил Гарри. – Я остаюсь в городе.

   – Спасибо, Гарри, – ответил Браун. – Мы можем подбросить кого-нибудь?

   – Можете подбросить меня, – вмешался Стрикланд. Он слегка опьянел. Ему следовало хотя бы поинтересоваться, каким путем они поедут.

   Сев в машину, они поехали к Триборо-Бридж, избрав маршрут через Хеллз-Китчен. Оуэн Браун сослался на усталость и заснул, откинувшись головой на спинку сиденья. Какое-то время Энн массировала плечи своему мужу.

   Сидя рядом с Энн почти в полной темноте, Стрикланд чувствовал, что она устала. Он жалел, что поехал и что, находясь столь близко от нее, был так далек от всего в ее жизни. Он думал, что, наверное, никогда не будет ближе к ней. При этой мысли его охватывало чувство одиночества и злости.

   Один раз, когда они остановились перед светофором на пересечении Тридцать четвертой улицы и Десятой авеню, ему удалось незаметно окинуть ее долгим взглядом. Ее блестящие шелковистые волосы были схвачены сзади лентой. Глаза светились викинговой синевой, с кельтским оттенком. Выразительное, волевое и строгое лицо удивительным образом смягчала улыбка. Броская, незаметно соединявшая в себе мужское и женское начало дорафаэлева красота, повергавшая его в смущение, с которым он не мог справиться.

   Стрикланд не понимал, как ей удалось столь сильно завладеть его воображением. Его всегда тянуло к натурам загадочным и порочным. Ни к тем, ни к другим Энн Браун не относилась. Никто и никогда не учил ее искусству лжи и притворства. Ничто конкретное в ней не взывало к его чувствам. И в то же время все в ней было желанным.

   Они поговорили немного о винах. Когда подъехали к дому Стрикланда, она вышла и проводила его до входа. Дождь прекратился.

   – Я хотела бы поговорить с вами. – Энн, произнеся это, покраснела и заколебалась. – Нам надо побеседовать при случае.

   – Конечно, – откликнулся Стрикланд. – Нам надо.

   – Я раздумывала над вашим фильмом о Вьетнаме. Вы ведь определенно не на нашей стороне, так?

   – Определенно не на нашей.

   – В фильме есть что-то очень смешное. Я имею в виду смех сквозь слезы. Вы умеете убеждать своими фильмами.

   – Да?

   – Да. Но в нашем случае вы на нашей стороне? – спросила она. – Вы не собираетесь выставить нас на посмешище?

   Он попытался ответить, но не справился с речью. Когда он все же заговорил, запинаясь на каждом без исключения согласном, это была не речь, а сплошное мычание, которое он к тому же еще и не мог остановить.

   – О, извините! – Она неожиданно рассмеялась, зажимая рот рукой, понимая, что ведет себя глупо. – Извините, ради Бога.

   – Ничего. – Стрикланд был не в обиде. – Все нормально.

   – Нам действительно надо поговорить. – Она старалась придать своему лицу серьезное выражение.

   – Несомненно, – откликнулся Стрикланд.

   Дома он налил себе виски и стоял перед круглым окном, прижавшись к стеклу лбом. Осушив стакан, набрал номер Памелы и оставил сообщение на ее автоответчике с просьбой прийти к нему. Затем налил второй стакан, набрал ее номер опять и произнес:

   – Забудь об этом.

24

   Кит Фанелли с женой Сильвией и трехлетним сынишкой Джейсоном жили в Тоттенвилле на южном берегу острова Статен. Они занимали отдельный скромный домин, покрашенный в желтый цвет, правда, фасад был отделан серебристой краской. В удобном дворике за домом стояли портативный мангал и садовый деревянный столик.

   Сильвия, как обнаружил Стрикланд, была маленькой жгучей брюнеткой, говорившей с первозданным бруклинским акцентом, который уже почти невозможно услышать в самом Бруклине. Сынишка Джейсон учился жевать резинку и говорить так, как мать.

   – Мне кажется, что он чокнутый, этот парень, – заявила Сильвия, имея в виду Брауна. – Он хочет проплыть вокруг земли? Вот уж чему не бывать! – Она повернулась к мужу, чтобы призвать его в свидетели. – Правда, милый?

   Фанелли едва заметно кивнул, не глядя в ее сторону.

   – Он помешанный, – продолжала Сильвия. – Это я вам точно говорю.

   – Почему ты не идешь в парк? – спросил у нее Фанелли.

   Стрикланд нанес визит Фанелли в один из дней, наполненных ароматами бабьего лета. Джим Кроуфорд, напарник Фанелли на верфи, тоже прибыл сюда из Джерси, где жил в собственном доме. Стрикланд привез с собой бутылку чистого шотландского виски и две упаковки сигарет. Под рубашкой он пристроил крошечный диктофон «максвелл». Оба его собеседника наотрез отказались говорить перед камерой, и он предложил им побеседовать без протокола. Оценку своих действий с точки зрения их законности Стрикланд решил отложить на потом.

   Мужчины потягивали виски и наблюдали, как Сильвия учит Джейсона жевать резинку.

   – Смотри, не глотай ее. Нет, нет, нет!

   – Эй, – не выдержал Фанелли, – Сильвия, ну сколько можно?

   – Да, – обиженно отозвалась Сильвия, – да, да. Его никогда не бывает дома, – она обращалась к Стрикланду. – А когда он появляется, мы должны отправляться на все четыре стороны.

   Когда Сильвия с малышом отправилась в парк, Стрикланд подлил всем еще выпивку.

   – Вопрос вот в чем, – обратился он к ним, – может ли тот парень победить?

   Фанелли с Кроуфордом обменялись быстрыми взглядами, и каждый из них сделал глоток.

   – Он жулик, – убежденно произнес Фанелли и взглянул на них так, будто собирался отстаивать сказанное кулаками. – Вот кто он такой.

   – Я бы не стал утверждать, что он не может победить. – Кроуфорд говорил с тем северо-восточным акцентом, который так нравился Стрикланду. Ему оставалось только уповать на то, что диктофон не подведет его.

   – Нет, – воскликнул Фанелли. – Он всего-навсего дутый артист.

   Кроуфорд пожал плечами.

   – Эй, – упорствовал Фанелли, – да брось ты. Браун? Ни в жизнь он не победит.

   – Все может быть, – стоял на своем Кроуфорд. Фанелли презрительно оттопырил губу.

   – Почему вы так считаете? – спросил Стрикланд у Кроуфорда.

   – Мне кажется, он на самом деле жаждет победить. Я хочу сказать, что ни на что другое он не согласен.

   – Черт тебя побери, приятель, – тянул свое Фанелли. – Да он же слабак.

   Кроуфорд снова пожал плечами. Фанелли повернулся к Стрикланду, взывая к его разуму.

   – Он сопляк. – Фанелли так разошелся, что даже сорвался на визг. – Этот паршивый торгаш даже торговать толком не умеет. Вот что я слышал. Я слышал, что это Гарри Торн проталкивает парня на эту гонку. А Гарри Торн сам ни ухом, ни рылом в парусном спорте. Гарри Торн начинал в стекольном бизнесе. И в итоге ни черта не разбирается ни в том и ни в этом.

   – Он похож на плохого офицера. – Кроуфорд изъяснялся спокойно. – Браун, то бишь. Ура, вперед, победим или умрем. Оказавшись под таким, не обрадуешься. Вот какая чушь собачья. Иногда такие побеждают, иногда – умирают. И тебя тащат с собой погибнуть.

   – Вы говорите так, словно имеете опыт, – предположил Стрикланд.

   – Имею, – подтвердил Кроуфорд.

   – Знаете, в чем дело? – не унимался Фанелли. – Просто им надо сделать рекламу этой лодке. Этому куску дерьма.

   – Куску дерьма? – заинтересовался Стрикланд. – Это вы о его лодке?

   – Оставь лодку в покое, – одернул приятеля Кроуфорд.

   Фанелли виновато замолчал. Сложив руки на груди, он закатил глаза и бормотал что-то про себя, всем своим видом показывая, что знает гораздо больше, чем может сказать.

   – При небольшом везении, – заметил Кроуфорд, – он может провести гонку.

   – Торн подкладывает ему свинью, – высказался Фанелли.

   – Ладно, – примирительно проговорил Кроуфорд, – они хотят продавать лодки, пусть продают. Если он победит, мы увидим его на картинках.

   Фанелли передернуло от отвращения.

   – Что касается меня, то я тоже считал его слабаком, – продолжал Кроуфорд. – Но с тех пор как мы сходили в море, я в этом не так уверен. Вообще-то с ним вечно что-то происходит. Если на палубе будет лужа, он обязательно в нее сядет. Но ему может и повезти.

   Фанелли был задет за живое и сдерживаться больше не мог.

   – Черт с тобой! Ты хочешь пари? Я ставлю.

   – Сколько? – спросил Кроуфорд.

   – Пятнадцать против одного.

   Стрикланду оставалось только радоваться, что разговор принял такой оборот.

   Кроуфорд помолчал немного.

   – Знаешь что, – проговорил он. – Держу пари, что он либо победит, либо умрет. В обоих этих случаях ты платишь мне. Если он сходит с круга или притащится последним, я плачу тебе. Ставлю десять против одного.

   Фанелли уставился в небо, словно на него напал столбняк.

   – А, чтоб ты провалился, – выкрикнул он, и они ударили по рукам. – Вы свидетель, – сказал Фанелли Стрикланду.

   – Вне всякого сомнения, – подтвердил Стрикланд.

25

   Воскресным днем, когда над верфью стояла тишина, Браун оторвался от своих занятий и увидел на причале рядом с «Ноной» специалиста по общественному мнению Даффи.

   – Подобные плавания всегда проходят плохо, – предупредил его Даффи.

   – Кто это сказал?

   – Так говорится вообще, – пояснил Даффи. – Это морская поговорка.

   – Кто говорит, что оно прошло плохо?

   – Я просто пошутил, – пошел на попятный Даффи. – Но все равно ты должен мне интервью. Энн сказала, что ты здесь.

   – Извини, – сказал Браун. – Не сегодня.

   – Но как же так, дорогой мой, ты же должен побеседовать со мной когда-нибудь. Мне же надо с чем-то работать.

   – Не сегодня, Даффи.

   – Должен сказать, Оуэн, что так не предполагалось. Мыслилось, что мы должны сделать тебе такую рекламу, какую только возможно.

   – Я знаю, – согласился Браун. – Как-нибудь я найду для этого время.

   Даффи изучающе посмотрел на него и кивнул в сторону скамейки в конце причала.

   – Давай пройдем туда, Оуэн.

   Браун прошел за ним к скамье, и они сели.

   – С тобой все в порядке? Это не для печати. Я хочу сказать, без дураков.

   – У меня все отлично.

   – Ты такой янки, приятель. Я совершенно не могу взять в толк, что у тебя на уме. Мне кажется, что этого не знает даже твоя жена. А уж кому как не ей знать.

   – На самом деле я не янки, Даффи. Мои родители были иммигрантами, как и твои.

   – Ты не шутишь? А откуда?

   – Из Англии.

   Даффи загоготал:

   – Это не иммиграция, Оуэн. Это колонизация. Я хочу сказать, что ты же вырос на северном побережье Лонг-Айленда. Ходил в фессенденскую школу. Разве этого не достаточно?

   – Я вырос в поместье Джона Иго, – пояснил Браун. – Как раз там-то я и научился ходить под парусом. Мой отец фактически был слугой. О матери я могу сказать это точно.

   – Но ты же учился в Фессендене.

   – У мистера Иго не было сыновей. Он ошибочно считал, что мой отец любил и боготворил его. Поэтому он хотел, чтобы я оказался там. Я пошел в Фессенден, чтобы не обидеть мистера Иго. В Аннаполис я пошел, чтобы не обидеть своего отца.

   – Вот как! – воскликнул Даффи.

   – Мистер Иго полагал, что его род происходит из Глостершира. Может быть, так оно и было. Во всяком случае, вся его прислуга была оттуда. Все его мастеровые, конюхи. По этой же причине он нанял и моих родителей.

   – Они живы?

   Браун покачал годовой.

   – Мой отец рос в непьющей семье и к сорока годам спился. Мать умерла совсем молодой.

   – Какими они были?

   – Маленькими, как гномы, – сказал Браун и рассмеялся, заметив удивление Даффи. – В семье матери все были особенно низкорослыми. Она хранила альбом. У ее родителей были огромные глаза и совершенно крошечные тела. В городе, где она родилась, все были такими.

   – Черт! Уже интересно. Но не думаю, что мы сможем использовать это.

   – Энни не упоминает об этом в пресс-релизе. – Браун посмотрел в сторону башен Манхэттена. – А об отце? Что я могу сказать? До некоторой степени он был типичным английским слугой.

   – Хочешь сказать, похожим на тех, что показывают в кино?

   – Слуги в кино всегда ставили меня в тупик. У них не было ничего общего с моим отцом. Отец всегда был очень остроумным и находчивым. Очень начитанным. И всегда пьяным, с тех пор как пристрастился к этому. Он пытался и меня приучить к вину, рассказывая, как надо пробовать его, как делать заказ.

   – Но ты же не пьешь?

   – Не пью, – подтвердил Браун. – Наверное, как раз поэтому.

   – Как он оказался на этой работе?

   – Я не знаю, – ответил Браун. – Он никогда не говорил мне ничего определенного. Тут был какой-то секрет. Или какой-то скандал. Кажется, какая-то кража. Его обвинили в чем-то. Когда он набирался, то начинал обычно жаловаться на несправедливость происшедшего, и мать тут же шикала на него.

   – Семейная история.

   – Верно. Как у Сайлас Марнер.

   – Сайлас Марнер тут ни при чем, – проговорил Даффи. – Это участь каждой иммигрантской семьи. Каждой без исключения, черт побери. Это участь моей семьи, вашей семьи. Кого бы я ни встретил из иммигрантов – у всех одна и та же история: на бывшей родине осталась крупная тайна, о которой американцы не должны даже подозревать. Своего рода дьявольский архив.

   – Он не считал себя иммигрантом, – заметил Браун. – Даже не употреблял этого слова.

   – Он рассказывал об Англии?

   – Он говорил: «Тебе повезло, что мы выбрались оттуда. Там все боятся друг друга. Англичанин все время шпионит за соседом с пригорка». Люди любят выгодные для себя сравнения. С чем угодно. С бревном, с проплывающей тучей. Вот и он говорил, что здесь чем умней человек, тем лучше к нему относятся, а в Англии как раз наоборот.

   – Очень жаль, что они не увидят, как ты станешь победителем, – сказал Даффи.

   Какое-то время они сидели молча. Затем Браун спросил:

   – Как ты думаешь, каким мне следует быть? Кого публика хотела бы видеть на моем месте?

   – Того, кто лучше, – ответил Даффи.

   – Лучше меня, ты имеешь в виду?

   – Лучше, чем она сама, публика.

   – Но не из таких уж героев она состоит.

   Даффи кивнул.

   – Вот поэтому ей и нужны герои, Оуэн. – Он встал и устремил взгляд на серые тучи, нависшие над болотами Джерси. – Знаешь, кто мне приходит на ум?

   – Линдберг?

   – Нет, дружище. Винс Ломбарди.

   – Великий человек. А почему именно он?

   – Ошибаешься, – проговорил Даффи. – Винс Ломбарди не был великим человеком. Винс Ломбарди чуть не погубил эту страну. Американец в первом поколении, правильно? Бывший игрок «Фордхэма». Нет, он совсем даже не великий.

   – Позволь не согласиться. Я думаю, он был выдающимся тренером и большим спортсменом. Хороший пример детям для подражания.

   – Он отвратительное чудовище, – заявил Даффи. – Он был причиной войны во Вьетнаме.

   Вернувшись тем вечером домой, Браун рассказал Энн о своей беседе с Даффи. Она рассмеялась.

   – Даффи обожает тебя, – сообщила она ему.

   – Неужели?

   – О, это несомненно, – проговорила она слегка заплетающимся языком. – Как и все мы.

26

   Тем же вечером в Хеллз-Китчен Стрикланд, Херси и Памела, понуривая травку, смотрели пленку, которую отснял Фанелли во время пробного выхода в море. На экране Браун, хватая ртом воздух, замахал руками над Зундом и поплыл на спине.

   – Что он делает в воде? – спросил Херси. – От него требовалось, чтобы он был там?

   – Я не думаю, что требуется находиться в воде, когда у тебя есть лодка.

   – Вы хотите сказать, что он как бы свалился за борт? – спросила Памела.

   – Похоже на то, – проговорил Стрикланд.

   Затем пошли кадры, в которых Браун с видом героя стоял за штурвалом. Звучавшая на этом фоне запись разговора Фанелли с Кроуфордом делала сцену чрезвычайно потешной. Херси скалил зубы. Памела была в отпаде. Она заваливалась на спину в позе лотоса, пока колени у нее не задрались в потолок. Ее хрипловатый хохот заполнил студию.

   – Значит, тебе нравится это, – заметил Стрикланд.

   – О Боже, – проговорила Памела, задыхаясь от смеха.

   – Выдающаяся стряпня, босс, – одобрил Херси.

   – Пора рассмотреть, что мы здесь имеем. – Стрикланд задумался. – Он может победить. Он может проиграть. Он может и погибнуть. Исходы могут быть самыми разными, и мы должны быть готовы отобразить любой из них.

   – Пропадет часть юмора, если он погибнет, – заметил Херси.

   Стрикланд посмотрел на него с возмущением.

   – Это почему же?

   Ухмылка у Херси растянулась до ушей.

   – Жизнь не утрачивает своего юмора, Херси, только потому, что кто-то погибает. Юмор остается и продолжается. Так же, как и сама жизнь. Но если он сподобится и в самом деле утонуть, кстати, вместе с моей бесценной «Сони бетакам», то нам придется довольствоваться этими кадрами, ну и тем, что мы отсняли на берегу.

   – Вы можете сделать из этого фильм?

   – Конечно, могу. Если он одолеет гонку, у нас будет интересная комбинация видеозаписи и кинопленки. Если он утонет, мы сделаем что-нибудь вроде «Стремящихся в море».

   – Ох, ай, – запричитал Херси на манер кельтских плакальщиков, – море, эх море, какой страшной могилой ты стало!

   Памела заплакала.

   – Я не хочу, чтобы он умер, – всхлипывала она. – Хочу, чтобы победил.

   Стрикланд повернулся к ней.

   – Правильно. Нет ничего удивительного, что тебе этого хочется.

   – А разве вы не хотите, чтобы он победил? – спросил Херси у Стрикланда. – Ведь фильм снимается ради этого.

   – Я хочу, чтобы получился фильм. И это все, чего я хочу.

   – Все равно вам следовало бы побеспокоиться на этот счет. А вы снимаете Брауна так, как будто вам наплевать, победит ли он, – упрекнул его Херси.

   Стрикланд резко выключил проектор и, вскочив на ноги, зажег верхний свет, которым почти никогда не пользовался.

   – Я ус-стал от этого! – заорал он. Ему пришлось умолкнуть и постоять немного с закрытыми глазами, прежде чем он смог продолжить. – Я чертовски устал от твоих замечаний о том, что я делаю из него какого-то придурка. Мне кажется, что это уже не смешно.

   Херси и Памела в ужасе смотрели на него.

   – Мне нужна правда об этом парне. Может быть, он и думает, что я его паршивый рекламный агент, но это не так. Есть жизнь. Есть он, этот парень, и его семья. Они рассказывают кое-что о жизни. Это как раз то, что мне нужно. И плевать я хотел на все чувства – его, ваши или чьи-то другие. Понятно?

   – Вполне, – успокоил его Херси.

   – На сегодня достаточно, – объявил Стрикланд. – Давайте прервемся. Завтра у нас много работы.

   У Памелы возникли неприятности, из-за которых она еще долго не могла появиться в своей квартире в Парамаунте. Стрикланд позволил ей расположиться в своей студии. Когда Херси ушел, а Памела перестала путаться у него под ногами, он опять запустил фильм. Браун пробирается на корму по крышкам люков, подныривает под гик. Браун на камбузе, с мрачным видом поглядывая в сторону камеры, готовит суп. Браун спит. Этот Фанелли просто нутром чуял, что и как надо снимать.

   Браун, несгибаемый, возбужденный, вглядывается в рассвет; Браун – претендент на победу, мужчина, достойный восхищения. Памела плакала по нему, но оплакивала себя. «Если Даффи хоть что-то представляет собой как профессионал, – думал Стрикланд, – то он уже должен был преподнести Брауна публике». Благородный яхтсмен выходит в море за всех обиженных и униженных, проигравших и заблудших. День за днем они, отчаявшиеся, обманутые, пожертвовавшие собой, смогут следить за ним по своим атласам – как он уносит прочь их беды и лечит их болячки солеными водами. Все они будут болеть за Брауна, слезливые хлюпики земли. Все они будут удивляться и восторгаться Брауном, бравым моряком и в доску своим воином на боевой колеснице.

   «Ты мог бы сыграть злую шутку, – сказал себе Стрикланд, – разделив человечество на сторонников Брауна и тех, которые таковыми не являются».

   «А настолько ли хорошо я знаю его, как мне это представляется? – спросил он себя. – И если знаю, то откуда?» Над этим вопросом он не осмелился даже задуматься. Он затягивался сигаретой с марихуаной, прикладывался к стакану с виски, думая об Алкионе[6], и лежал в кровати без сна до тех пор, пока все его мысли не разбежались прочь.

27

   Браун стоял во дворе своего дома и смотрел, как город внизу зажигает огни. Вдоль побережья пронесся поезд «Амтрак» с ярко освещенными вагонами. Погода стояла ясная и прохладная. В небе над Лонг-Айлендом загорелась вечерняя звезда. Завтра ему предстоял выход в море.

   Он посидел немного в беседке, увитой пожелтевшей виноградной лозой, вглядываясь в собственный дом. Его дочь в своей комнате занималась под звуки «Мегадет» Энн готовила ужин на кухне, прихлебывая вино из стакана. По радио звучала передача «У нас все находит понимание». Домашний уют, исходивший от его дома, почему-то усиливал чувство одиночества. Прежде чем войти в дом, он бросил быстрый взгляд на небо, с которым скоро надолго останется наедине.

   Впервые за много недель комнаты и холлы нижнего этажа были свободны от многочисленных припасов – все они перекочевали на борт «Ноны». Энн сидела за кухонным столом.

   – Как ты? – спросила она. Пестрый платок, который был у нее на голове, когда они загружали «Нону», лежал теперь сложенным на столе рядом с ней.

   – Немного не по себе, – признался Браун.

   В кухне повисла напряженная тишина. Он откашлялся. Они изо всех сил избегали дурных примет.

   – Я чувствую, – сказал он, – что буду ценить некоторые вещи намного больше, когда вернусь.

   – Да, – проговорила она, – это может стать началом красивой дружбы.

   Они рассмеялись.

   – Мне кажется, что это и есть жизнь, когда все в твоих руках, – высказался Браун, но дальше ему почему-то не удалось развить свою мысль.

   Несколько месяцев подряд они говорили о том, как проведут последний вечер перед выходом в море. И вот он наступил, этот вечер. К ужину у них были бифштекс и салат. Аппетитом никто не отличался. Мэгги взяла сандвич в свою комнату, объяснив, что ей надо дочитать книгу из школьной программы. Ее отпустили домой по специальному разрешению, чтобы она могла проводить отца, отбывающего в долгое плавание.

   После ужина он решил подняться, к ней. Его преследовала мысль, что он не все сказал жене и дочери, что должен сказать что-то еще, но он ощущал какую-то отстраненность от жены и дочери, Оуэн вдруг почувствовал себя чужим в собственном доме. Окружающий мир приобретал для него какую-то любопытную новизну, она будоражила и в то же время угнетала его.

   Он постучал в дверь Мэгги и вошел. Она сидела у окна в окружении чучел животных и смотрела в темноту. Ее сандвич с тунцом лежал нетронутым на тарелке, поставленной прямо на кровать. Рядом валялась книга, которую она якобы спешила прочесть. Книга называлась «Мост Сан-Луис-Рэй».

   – Боже мой, Мэгги, – с шутливым испугом обратился он к ней, – ты хочешь, чтобы у тебя в постели поселился тунец?

   Она подскочила и поставила тарелку с сандвичем на ночной столик.

   – Извини, папа.

   – Послушай, мой юный друг… – ему хотелось прикоснуться к ней, но он почему-то не решался. – Это у нас еще не прощание, мы увидимся завтра. Но завтрашний день будет суматошным.

   Она сидела на краешке кровати и смотрела в пол.

   – Мне надо, чтобы ты обещала мне кое-что, – сказал Браун. – Помогай матери, как только можешь. Избегай неприятностей и прилежно учись. Я надеюсь на тебя.

   Она кивнула и, откашлявшись, произнесла:

   – Я не думаю, что смогу прийти на причал. Мне еще надо так много прочитать. Я встану очень поздно.

   Как ни странно, но ему и не хотелось, чтобы она приходила. Он знал, что так будет легче им обоим. Тем не менее он чувствовал, что обязан попытаться переубедить ее.

   – Но ты же приехала домой для того, чтобы проводить меня.

   Она бросила на него затравленный взгляд.

   – Ну хорошо, ты права, – произнес он. – Так что будь умницей.

   Она испуганно улыбнулась и тут же схватилась за книгу, чтобы избежать возможной сцены. Ее физическое сходство с ним всегда оставалось для него неразрешимой загадкой. «Когда-нибудь, – подумал он, – мы все равно найдем с ней общий язык». Он наклонился поцеловать ее, и она напряженно застыла. Так было всегда при проявлении чувств с его стороны, с тех пор как ей исполнилось двенадцать или чуть раньше. Прикоснувшись губами к ее щеке, он почувствовал охвативший ее трепет. За дверью на него накатила волна горечи и сожаления.

   Весь этот вечер он потерянно бродил по дому. Старые вещи, попадавшиеся под руку, казались какими-то странно незнакомыми. Его парадная сабля. Пластинка с записью ансамбля волынщиков «Блэкуотч», которую Оуэн купил на последнем курсе академии и брал с собой во Вьетнам. Ему попался альбом с их свадебными фотографиями, сделанными в академической церкви, младенческими фотографиями Мэгги и снимками, которые он делал во время войны. На одном из них были запечатлены офицеры девятой эскадрильи управления тактической авиацией, собравшиеся в своем офицерском клубе. На другом был сфотографирован восход солнца над долиной. А Шау, где туман и горы выглядели совсем как на китайских циновках. Собственная молодость на фотографиях будила в душе беспокойство и вызывала ощущение некоторой призрачности существования.

   Поддавшись мимолетному чувству, он поставил пластинку с ансамблем волынщиков на патефон. Звуки волынки заставили его улыбнуться. Это была его самая старая пластинка. Она вместе с шекспировскими сценами последней ночи перед сражением и поэзией эпохи романтизма помогала ему поднимать настроение в трудные времена.


Теперь процветают оружейники и благородство
Царствует в груди каждого мужчины.

   Все это отдавало ребячеством, но почему-то помогало.

   Привлеченная звуками волынки, вошла улыбающаяся Энн.

   – Господи, – тихо произнесла она. – Сколько же времени прошло с тех пор, когда ты слушал это в последний раз?

   – Много, – ответил он.

   Она села в потертое кожаное кресло, взяла альбом и стала листать его.

   – Я часто думаю о тех временах, Оуэн. Когда была война. А ты?

   – Я тоже. В последние дни.

   – Это были не самые худшие времена. – По ее интонации было ясно, что она опять пила. Вино иногда делало ее холодной, бесстрастной и загадочной. – Впрочем, мне не следовало говорить этого.

   – Почему же не следовало, – возразил Браун. – Те времена были одними из лучших в нашей жизни. Тогда было с чем сравнивать.

   В эту ночь, готовясь ко сну, она выбрала из белья и духов то, что нравилось ему больше всего. Отчужденность, которая так и не прошла, как ни странно лишь усилила его страсть, делая ее по-новому привлекательной и для нее. Они долго держали друг друга в объятиях, а когда наконец разомкнули их, лежали мокрые и лишенные сил. «Как пловцы», – подумал Браун. По меркам его сексуального гороскопа это служило хорошим предзнаменованием. Он быстро заснул. На какое-то мгновение он проснулся, ему показалось, что слышит ее плач. Но Энн лежала тихо, и Оуэн подумал, что это ему приснилось.

   Потом он снова проснулся и опять лежал, уставясь в темноту ночи, перебирая в памяти прежние сны про соленые воды, океан и слезы, сны, наполненные беспокойством, которое при свете дня могло бы показаться несерьезным. Он поймал себя на том, что пытается вспомнить, как боролся со своими страхами во время войны. Ощущение было такое, что тогда ему был известен какой-то верный способ, который он со временем позабыл.

   Оуэн лежал без сна и призывал на помощь свою юношескую отвагу, но в голову ему пришла мысль, ужаснувшая его своей ясностью. Как откровение, которое возвещало, что у него отсутствуют качества мореплавателя, необходимые для такого путешествия; что у него нет должного опыта, выдержки, темперамента и профессионализма.

   И снова всплыла давно отринутая им возможность: во что бы то ни стало отказаться. В этом нет ничего сложного, отказаться, и все. Можно найти сколько угодно уважительных причин: состояние здоровья, качество яхты, семейные соображения. Существовало огромное количество объяснений.

   Подумав о яхте, он тут же вспомнил об электронном оборудовании, кое-как установленном в рубке; о болтающихся леерах и талрепах; о новенькой негнущейся парусине в его парусных кисах. При мысли обо всем этом у него опускались руки. Это было выше его сил.

   Лежа в темноте, он хотел лишь одного – отказаться, хотел этого чуть ли не до слез. Сердце бешено стучало. Рядом пошевелилась Энн, и ему в панике захотелось разбудить ее. И тут он понял, что она не спит. Она протянула руку и потрогала его лоб.

   – Ты весь мокрый. С тобой все в порядке?

   – Да, – ответил он. – Я вспомнил, что мне надо прочесть кое-что. Так сказать, последние приготовления.

   – Что именно? – поинтересовалась она.

   – Ничего такого, из-за чего тебе стоило бы вставать, – заверил он. – Так что поспи еще.

   Он поднялся с постели и тут же почувствовал озноб. Поскорее накинув халат, чтобы унять дрожь, он прошел в кабинет и затопил камин. Когда огонь разгорелся, он сел в кожаное кресло рядом с камином, непроизвольно потирая поврежденный сустав правой руки. Страх не ушел, но мысли были четкими. Он понимал, что должен идти. Ему придется справиться с этой ужасной паникой в душе и идти вопреки ей. В ближайшие сутки все решится, и он будет в море. Ему вспомнилось холодное ночное небо, на которое он смотрел в тот вечер, целую вечность назад. Он вспомнил о нераспечатанном письме Базза Уорда, достал его из ящика стола и стал читать.

   «Дорогой Оуэн, – писал Базз, – я отношусь к твоему вопросу со всей серьезностью. Ниже я излагаю причины, которые, как я понял, толкают тебя на то, чтобы идти, а также несколько твоих же довольно веских оснований, чтобы не делать этого. Со своей стороны, я считаю, что тебе не следует идти, но, поскольку ты ввязался в это, искать выход придется тебе самому. Поэтому я знаю, что ты предпочтешь поступить достойно».

   Браун усмехнулся. Базз был здравомыслящим человеком и обходил острые углы. Суть его послания заключалась в том, что Браун не должен был принимать это предложение, но теперь ему придется идти. «Именно так выразился бы я сам», – подумал Браун. Он скомкал письмо, не дочитав, и хотел было бросить его в огонь, но в последний момент передумал. Его заинтересовало то, о чем его старый друг и советник Базз не рискнул упомянуть до самого конца, выплеснув на четыре страницы письма свое тихое отчаяние. Он решил взять его с собой в море.


   Она вынырнула из своих пьяных снов и почувствовала горечь похмелья – легкое недомогание и жажду, но осталась лежать в темноте, пытаясь понять, что за звук разбудил ее. Это было похоже на всхлипывание. Может быть, она сама плакала во сне? Ей вспомнилось, как протянула руну к нему ночью и поняла, что он обливается потом.

   Оуэн был у себя в кабинете на первом этаже. Ей было слышно, как он комкает бумагу, чтобы бросить ее в камин. Заснуть ей не удалось, она встала и натянула на ночную рубашку толстый ирландский свитер. Спустившись до середины лестницы, она увидела его сидящим в большом кожаном кресле. Он неотрывно смотрел на огонь, и она сразу же поняла, что он решает, идти ему или отказаться. У нее вырвался вздох надежды и облегчения.

   Оставшиеся ступени она преодолевала, исполненная уверенности и решимости. Конечно, ему не следует идти. Конечно же, у него недостаточно опыта, а его подготовка оставляет желать лучшего. Ей всегда было известно это. Пора сказать ему об этом, несмотря ни на что.

   Когда Энн показалась в дверях кабинета, Оуэн поднял на нее глаза. «Ему отчаянно хочется, чтобы я попросила его не ходить», – мелькнула у нее мысль. Она была уверена, что видит в его глазах именно это. По своей собственной воле он не откажется от участия в гонке. Все зависело только от того, попросит она его остаться или нет.

   – Зачем ты поднялась? – спросил он.

   Одно только то, что он вообще раздумывает над этим, показывало ей, как они стали далеки друг от друга. Перемены им необходимы, да, но только не эта кошмарная авантюра, навязанная ему другими, только не это глупое заблуждение.

   – Я услышала, как ты встал, – объяснила она, – и больше не смогла заснуть.

   – Тебя что-то беспокоит?

   Она смотрела на него, и ей хотелось сказать ему все.

   – С тобой все в порядке? – снова спросил он. «Если я попрошу его отказаться, – вдруг осознала она, – это будет стоять между нами всю оставшуюся жизнь». Он будет сожалеть об этом до конца своих дней. Она навсегда закроет от него небесно-голубой мир неиспользованных возможностей. Со временем на нее ляжет вина за каждый из тех серых дней, которые чередой потянутся к старости, принося с собой разочарование и оставляя позади мечты. Их жизнь сделается такой же, как у всех, и виновата в этом всегда будет она.

   – Ты отправишься обессиленный, – сказала она. – Тебе надо отдохнуть.

   Ей было даже страшно подумать о том, какая тяжесть ложится на нее. Но, несмотря ни на что, ей хотелось, чтобы он отправился и победил.

   – Со мной все будет в порядке, Энни, не беспокойся.

   – Что ты читаешь?

   – Письмо. Старое письмо от Базза. Иди спать.

   Она послушно повернулась и пошла, прихватив на кухне бутылку минеральной и три таблетки аспирина. Вернувшись в спальню, легла в постель и со страхом стала ждать рассвета.

28

   Стрикланд с Херси приехали еще до рассвета и сидели в фургоне до тех пор, пока у Браунов не зажегся свет. Энн молча впустила их в дом.

   Некоторое время они снимали, как Брауны пьют на кухне чай.

   – У него странный голос, – заметил Херси, когда они остались вдвоем.

   Стрикланд ничего не ответил. Он знал, что глухие тона в голосе Брауна – верный признак страха, этого старого знакомого, от которого сводит челюсти и распухает язык. Ему вспомнилось туманное утро в долине Пфу Бай, когда от страха его прошиб пот. «Он, прошибающий тебя пот, бывает разным», – думал Стрикланд.

   Когда все было готово, Брауны посреди гостиной взялись за руки и обменялись печальными улыбками. Они стояли, прижавшись друг к другу лбами, пока Оуэн не сказал:

   – Ну что же, люди, пора отправляться.

   – А как же Мэгги? – спросила Энн. – Разве она не поедет с нами?

   – Она поздно легла. Я уже попрощался с ней.

   Энн хотела было запротестовать, но в конце концов Мэгги оставили досыпать.

   – Здорово мы его подловили, – радовался Херси, когда они со Стрикландом в своем фургоне направлялись по Мерритт-Паркуэй в сторону города.

   – Когда снимаешь, – ответил на это Стрикланд своему помощнику, – помни о том, что он может дурить тебя. Мы должны быть готовы показать и тот, и другой случаи.

   – А велика ли разница между ними? – Херси был озадачен. – Вы думаете об этом, когда снимаете?

   – Я не знаю, – признался Стрикланд.

   В конторе верфи на острове Статен Кроуфорд сообщил Брауну, что запасной комплект солнечных батарей, заказанный им с опозданием, так и не поступил.

   – Пусть будет так. – В голосе Брауна не прозвучало ни сожаления, ни тревоги.

   Потом Стрикланд и Херси снимали, как Кроуфорд и Фанелли ставили «Нону» на подъемник и переправляли ее в бухту. Фанелли бросал в сторону камеры многозначительные взгляды. Когда «Нона» была на плаву, Стрикланд и Херси помогли Браунам перенести на борт коробки с книгами и музыкальными записями. Среди них были произведения Элгара, о которых Стрикланд даже не слышал; несколько баллад на морские темы в исполнении бардов – Гордона и Бока; кое-что из репертуара Синатры – Стрикланд предположил, что это было вершиной музыкальной культуры для Аннаполиса середины шестидесятых. Была и подобающая случаю классика, в основном Бетховен, предназначенная для поднятия настроения утонченным эстетам. Среди книг Стрикланд успел приметить библию, поэтические сборники Фроста и Джона Донна, «Биографию Колумба» Гарретта Маттингли, несколько романов Самуэля Элиота Морисона, рассказы Хемингуэя. А также «Сокровищницу американского юмора» – на случай, если будет плохо с весельем. Вот такой набор для культурной жизни на необитаемом острове.

   Затаскивая последнюю коробку на борт, Браун потерял равновесие. Его нога соскочила с края качавшегося на волнах настила и скользнула вниз по гнилой свае, которая, наверное, поддерживала палубу какой-нибудь галеры еще времен войны Севера с Югом. Когда он подтянул ногу, Стрикланд увидел кровь на кроссовке Брауна и на штанине его спортивных брюк.

   – Вы поранились, – сказал он Брауну.

   – Все нормально, – быстро ответил тот и, оглядевшись, убедился, что Энн еще на пирсе и не слышит их. Стрикланд уставился в мутную воду в том месте, где побывала нога Брауна, и разглядел там ржавый полуклюз с острыми краями, торчавший в полутора футах под водой. Браун натянул на рану штанину и прыгнул на борт. Кровь на кроссовке он вытер о коврик.

   – Не кажется ли вам, что на рану надо взглянуть?

   – Плевать, – бросил в ответ Оуэн.

   Прежде чем удалиться, Кроуфорд пожал руки обоим Браунам.

   – Удачи вам, капитан, – грустно пожелал он Брауну. Они обменялись взглядами, в которых мелькнуло что-то, похожее на взаимное прощение. Фанелли лишь криво усмехнулся, кивнув на прощание. Энн со Стрикландом тоже поднялись на борт, и яхта пошла через бухту, увлекаемая пятидесятисильным «эвинрудом», позаимствованным на верфи. По пути к другому берегу Стрикланд сидел, привалившись спиной к мачте, и снимал остров Эллис со статуей Свободы. Мимо острова Гавернер они проходили так близко, что могли рассмотреть детей береговых охранников, выстроившихся перед занятиями возле школы под номером 109. Энн помахала им рукой. Ей ответила одна только девочка, которая была на голову выше всех ребят.

   – Храни тебя Бог, – сказала Энн.

   В устье Ист-Ривер Стрикланд заснял Бруклинский мост, нависший у них над головами. Он запомнился ему по «Приморскому экспрессу», где маленький мальчик гонял с него голубей, а они поднимались в небо над городом. Сам он в детстве провел несколько зим на Кони-Айленд, напротив ипподрома и зоны пикников. Он отложил камеру в сторону и застегнул молнию на куртке. У него появилось предчувствие, что день будет трудным именно из-за неизбежных экскурсов в прошлое и сопереживаний. Страх был заразительным. Такое проникающее ощущение поистине основа всех эмоций.

   Браун сидел в рубке, держась рукой за ногу в том месте, где была рана, и вдруг принялся читать стихи Харта Крейна.


О арфа муз ликующей души,
Алтарь неистового чувства,
Как мне подстроить голос свой
Под струн твоих звенящих буйство!

   Стрикланд не стал записывать этот поэтический всплеск на пленку. Он смотрел, как слушает мужа Энн. «Должно быть, с любовью», – думал он.

   – Продолжайте, – попросил он, когда Браун замолчал.

   – Это все, что я знаю, – признался Браун.

   – Жаль, – заметил Стрикланд. – Ну да ладно, здесь мы все равно не можем получить хороший звук. – Его внимание переключилось на мачту. – Что это там за круглая штука? Я что-то не помню, чтобы видел такую. – Он показал туда, где помещался передатчик. – Это радар?

   – Это устройство излучает сигналы, – объяснил Браун. – Сигналы принимаются спутником и ретранслируются на приемное устройство в Швейцарии, которое определяет мое местонахождение. И людям становится известно, где я нахожусь.

   Когда «Нона» пришвартовалась у причала в морском порту на Саут-стрит, Стрикланд, проинструктировав Брауна, как пользоваться видеозаписывающей аппаратурой, сошел на берег, где его ждал Херси с фургоном. В порту на древках развевались флаги, возвещавшие о гонке, но толпам собираться было еще рано, и они отправились в город за оставшимся оборудованием.

   После одиннадцати Стрикланд вернулся в порт с Херси и Памелой. Припарковаться они смогли только на Пейстер-стрит и, взвалив аппаратуру на плечи, двинулись через Саут-стрит, наводненную автомобилями.

   – О черт, – ворчал Херси, увертываясь от очередного такси. – Обстановочка прямо как перед карнавалом.

   Так оно и было. Утро перешло в ясный и задорный воскресный денек, располагавший к здоровым приключениям, и на Саут-стрит действительно воцарилась атмосфера праздника. В спортивном разделе «Таймс» в понедельник напишет, что здесь собралось свыше пяти тысяч человек. Публика была весьма благопристойная. Тут явно выделялись папы со своими отпрысками на плечах, мужчины в живописных финских кепках и высокие стройные женщины с крупными зубами. Духовой оркестр пивоваренной компании, разодетый в красное с желтым, исполнял «Колумбию, жемчужину океана». Рядом, готовая вступить, как только возникнет пауза, в бушлатах нараспашку, под которыми красовались тельняшки, расположилась группа моряков с дудочками и свистульками – та, что развлекает публику в Саутчестерском яхт-клубе. Уличные торговцы продавали горячие сосиски, булки и жареные каштаны.

   Херси и Стрикланд пробирались в толпе. У Херси была камера, а Стрикланд писал звук. Какое-то время Памела тащилась за ними, то и дело норовя попасть в кадр. Она пила метамфетамин с виноградным соком из маленькой пластиковой бутылочки, на которой розовыми буквами было написано: «Полет по-испански». Только наркотики могли поднять Памелу на ноги в такое время суток. Она теперь вела светский образ жизни и избегала дневного освещения. У нее была квартира в Баттери-Парк Сити; работа в информационном бюллетене, существовавшем на пожертвования, где она могла не показываться, и приходящая раз в неделю прислуга.

   – Пожалуйста, я хочу познакомиться с ними, – приставала она к Стрикланду. – Правда! Что, разве нельзя?

   У яхты, пришвартованной к парому нью-йоркского яхт-клуба, желание Памелы осуществилось, и она зарделась, как школьница.

   – Вы такой смелый. Ведь это просто невероятно – совершить подобное, – заявила она Брауну.

   – Я еще ничего не совершил, – скромно уточнил он.

   – Но вы же не можете проиграть, верно? – спросила Памела, затаив дыхание.

   – Все, что уходит по кругу, по нему же и приходит.

   Все задумчиво улыбнулись.

   – Интересно, – сказал Браун, – куда запропастился Гарри? Но мне все равно надо увидеться с другими участниками.

   Когда он двинулся с места, Памела схватила его за руку и отправилась с ним. Энн и Стрикланд остались вдвоем на пароме.

   – Это еще один объект вашего внимания? – спросила Энн.

   Стрикланд рассмеялся.

   – Мой – что? Вы издеваетесь надо мной?

   – Нет, – заверила его она. – Я не издеваюсь.

   – Она – проститутка, – пояснил Стрикланд, – та самая, что в «Изнанке жизни».

   – Да, – кивнула Энн, – я узнала ее.

   – Памела не имеет никакого значения, – объяснял Стрикланд. – Она – Дитя Вселенной.

   – Неужели она на самом деле пьет «Полет по-испански»? – спросила Энн. – Мне даже не верилось, что такое зелье существует.

   – За милую душу. – Стрикланд глядел на Энн и думал, что в этот момент она выглядит как никогда привлекательной и отважной. Ее самообладание возбуждало, оно бросало ему вызов.

   Памела с Брауном, являя собой приятную на вид, но все же несколько странную пару, совершали обход участников гонки. Херси сигналил Стрикланду с бетонной площадки, заполненной народом.

   – Надо идти работать. – Стрикланд кивнул Энн и стал спускаться по трапу, оставив ее возле «Ноны» одну.

   Местная телестанция снимала Брауна вместе с виргинцем Престоном Фоулером, который сгреб в свои объятия Памелу и тесно прижимал ее к себе. Херси со Стрикландом пристроились к ним и стали снимать.

   – Я вижу там твою лодку, приятель, – обратился Фоулер к Брауну. – Похоже, что это одна из ваших обычных «сороковок».

   – В следующем году она пойдет как наше особое изделие, – объяснил Браун.

   – Да, я знаю о ней все, – заметил Фоулер, – и скажу тебе: блажен, кто верует. Старая калоша. Ну а как насчет Мэтти, собираешься повидать его в походе? Где все же он? Где-нибудь в Нассау? В Гаване?

   Памела чувствовала себя уютно в объятиях Фоулера. Он пил шампанское из пластмассового стакана – загорелый, небритый, в грязном и пожелтевшем шерстяном свитере. Глаза у него были заспанные, а речь невнятной.

   – Да, да, мы спрятали его, Фоулер. – Браун подобрался к нему и протянул руку. – Но все равно желаю удачи.

   Фоулер пожал ему руку, стараясь не смотреть в глаза, делая вид, что весь поглощен Памелой.

   – Он порядком нагрузился, да? – спросил Стрикланд у Брауна, когда они оставили Фоулера обниматься с Памелой. – И собирается идти так вокруг всего земного шара?

   Браун рассмеялся.

   – Он, наверное, всю неделю прощался с друзьями. Поспит где-нибудь у берега и придет в себя, а потом уж пойдет за победой.

   Они продолжали по очереди обходить участников гонки. Ян Деннис находился в рубке своей сияющей алюминием крейсерской яхты вместе с молодой женщиной из издательства, где готовилась к выходу его книга. Завидев Брауна, он быстро выскочил на палубу.

   – Всего самого наилучшего, Деннис, – приветствовал его Браун.

   – И тебе того же, приятель, – ответил Деннис. Молодая женщина, которую он не представил, натянуто улыбнулась Брауну.

   Следующей они посетили лодку Кервилля, пахнущую тиком красавицу, на которой француз провел чуть ли не все двадцать последних лет. По дороге Браун останавливался поговорить с Массимо Сефалу, офицером ВМС Италии, который отправлялся на итальянской серийной лодке; с Мартином Хэлдом, строителем из Сент-Кройкса, отплывавшем на лодке собственной постройки. Были также: поляк, которого звали Станислав Рольф и который поцеловал Брауна в щеку; датчанин; два англичанина и еще четверо американцев. Если участника не было на борту его яхты, Браун выискивал его в галереях порта. Через некоторое время Херси и Стрикланд отстали от него.

   – Он на самом деле собрался пожать руку каждому? – спросил Херси. – Что это с ним такое?

   – Может быть, он суеверный, – предположил Стрикланд.

   Они устроились на площадке посреди толпы и снимали знамена и сигнальные флаги, полоскавшиеся на фалах над причалами порта. У Стрикланда не выходил из головы Браун, неутомимо обходивший соперников. Неожиданно его осенило, что тут может быть некая подоплека, о которой он вовсе не подозревал. Позднее он оказался на пароме вместе с Энн и Оуэном. Херси под звуки духового оркестра дремал в фургоне. Памела, как видно, удалилась в неизвестном направлении с Престоном Фоулером. Капитан Риггз-Бауэн и его молодой помощник лениво курсировали вверх-вниз по Ист-Ривер на маленькой плоскодонной моторке с развевающимся вымпелом Саутчестерского яхт-клуба. Между портом и Бруклинским мостом выстраивалась процессия судов сопровождения и буксиров.

   – Время подходит, – проговорила Энн.

   – Я должен оставить вас вдвоем, – заметил Стрикланд.

   – Нет необходимости, – возразил Браун.

   – Все в порядке, – подтвердила его жена.

   Они возражали искренне, и он заподозрил, что их смущает возможность оказаться наедине друг с другом. Энн вдруг спохватилась:

   – О Боже, а батареи?

   Стрикланд посмотрел на Брауна. Его лицо было бледным и напряженным.

   – Не беспокойся, – сказал он жене.

   – Но как же я могла забыть, о Господи, – причитала Энн.

   – Мне пришлось отказаться от них, – объяснил ей муж. – Они были заказаны поздно.

   – Мне следовало проследить за этим.

   – Это я виноват. – Браун говорил спокойно. – Обойдусь тем, что есть.

   – Я оставлю вас, – быстро произнес Стрикланд. – Присмотрите за моей аппаратурой.

   На площадке он увидел человека с полицейским пропуском для прессы и обратился к нему:

   – К… когда они отправляются?

   Он не справился с речью, и мужчина посмотрел на него со снисхождением.

   – С приливом. – Полицейский взглянул на часы. – Меньше чем через два часа.

   Стрикланд пробрался к фургону и разбудил Херси.

   – Они прощаются. Пойдем.

   Собираясь уже закрывать машину, Стрикланд вдруг остановился.

   – Нам надо подарить ему что-нибудь.

   – Что, например?

   – Купи бутылку шампанского, – неожиданно решил Стрикланд. – Чтобы он мог выпить на Рождество. Поезжай на Чамберс-стрит или куда-нибудь еще и купи бутылку.

   Херси знал свои права.

   – Какая к черту бутылка! Мы лишимся нашего места на стоянке. К тому же сегодня воскресенье.

   – Я должен подарить ему что-то.

   – Да с какой стати?

   Не обращая внимания на Херси, он принялся шуровать в багажнике машины. Там было полно старья, оставшегося от его прошлых съемок и мест пребывания: испорченные снимки, кассеты для пленки, упаковки от продуктов, пластиковые пакеты из-под марихуаны, куски заляпанного краской брезента. Откуда-то снизу он вытянул огромный альбом с вьетнамскими фотографиями, выпущенный в качестве приложения к «LZ Браво». На альбоме отпечатались разводы от кофейных чашек, фотография на обложке совершенно выцвела, но Стрикланд тем не менее решил взять его для Брауна.

   – Позвольте заметить вам, – участливо проговорил Херси, – что вы выглядите несколько вздрюченным.

   Стрикланд игнорировал его замечание.

   Вернувшись на «Нону», Стрикланд увидел там Даффи и Гарри Торна. Все стояли на пароме и восторгались биноклем, присланным Брауну отцом Энн к предстоящему путешествию.

   – Очень жаль, что он не смог приехать сам, – сказал Гарри.

   – Все равно это очень великодушно с его стороны, – заметил Браун.

   У Энн был все такой же напряженный и чуть ли не потерянный вид.

   Даффи объявил, что у него есть план.

   – Ты будешь от него в восторге, Рон, – обратился он к Стрикланду.

   План Даффи сводился к тому, что Браун должен был провести последние минуты на берегу в молитвенной медитации в церкви благотворительной ассоциации моряков, расположенной неподалеку на Саут-стрит.

   – Всего в пяти минутах отсюда. А интерьер там сногсшибательный – сплошное дерево и стекло. У них там есть огромный колокол, штурвал и прочая дребедень. Снимки будут потрясающие, даже на мой непросвещенный взгляд.

   – Но это же чепуха, – дружелюбно отозвался Браун, – потому что я не из тех, кто посещает церковь.

   – Все верно, Оуэн, – быстро проговорил Даффи. – Конечно, чепуха, но что тебе от этого? – Он повернулся к Стрикланду за поддержкой. – Он склонит голову в почтительном молчании. Они поместят это на календарях. Что вы скажете?

   – А почему бы не отнестись с уважением к его убеждениям? – спросил Торн.

   – Да будет тебе, Гарри, – не унимался Даффи. – Нельзя же быть евреем до такой степени.

   – Давайте сходим, – согласился с Даффи Стрикланд.

   – Да, – согласилась и Энн. Все присутствовавшие на пароме мужчины посмотрели на нее.

   – Нет, – твердо ответил Браун. – Забудем об этом.

   На борту «Ноны» Стрикланд дал Брауну еще несколько чистых видеокассет и сделал последние указания, а после наблюдал, как мореплаватель в одиночестве роется в своем снаряжении, выискивая свободное место для видеокамеры и кассет. В конце концов он втиснул их между двумя баллонами для подводного плавания.

   – Собираетесь нырять? – спросил Стрикланд.

   – Они могут понадобиться для какого-нибудь ремонта под водой. Я подумал и решил, что они стоят того, чтобы отвести им место.

   – Правильно, – одобрил Стрикланд.

   – Ну, я, кажется, уложился. – Браун с улыбкой взглянул на Стрикланда. – Пришлось повозиться, чтобы доставить все это сюда.

   Стрикланд не мог произнести ни слова, что само по себе было неудивительно. Он вдруг ощутил в себе отчаянное нежелание отпускать Брауна в море. Возможно, по совсем простой, технической причине: как делать документальный фильм, главное действующее лицо которого находится в семи тысячах миль от тебя? Но его одолевало и какое-то другое чувство, острое, как лезвие, и неподдающееся осознанию. «Может быть, это гордость, – думал Стрикланд, – оттого, что именно Браун сделался объектом моих наблюдений».

   – Как ваша нога? – удалось наконец произнести ему. Браун лишь пожал плечами.

   – Очень жаль, что так получилось с солнечными батареями.

   – Это мои заботы, – ответил Браун.

   Стрикланд почувствовал, что его начинает бить дрожь. Он попытался заговорить, но поначалу его опять заело.

   – Не ходите, – обратился он к Брауну. – Не надо.

   – Как это?

   – Да нет, это всего лишь шутка, – улыбнулся Стрикланд.

   – Может быть, мне и не следовало идти, – не принял шутки Браун, – но я согласился.

   Стрикланд нацарапал автограф на титульном листе альбома с вьетнамскими фотографиями, который он притащил из фургона, и бросил его на штурманский столик.

   – Желаю удачи.

   Когда он встал и повернулся, чтобы идти, Браун все еще смотрел на него и улыбался.

   На причале Стрикланд присоединился к Даффи и Торну.

   – Ну что ж, – сказал Торн, – наступает новая фаза.

   – Этот парень еще покажет, на что он способен, – объявил Даффи. – Запомните мои слова.

   – Брауны – достойные люди. – Торн плавно развернулся в сторону Стрикланда. – Они из той категории, которую это общество не пропускает вперед. Но оно должно узнать о них, вам не кажется? Оно может поучиться у них кое-чему.

   – Всегда есть чему поучиться, – равнодушно ответил Стрикланд, – у людей.

   Торн окинул его долгим взглядом, в котором не было уважения. Стрикланд отошел в сторону и остался стоять в одиночестве. Через двадцать минут баркасы, зафрахтованные Саутчестерским клубом, начали выводить участников на Ист-Ривер и оттуда – в Верхнюю бухту. Стрикланд арендовал лихтер, с которого намеревался снимать выход до самого форта Гамильтон, где находилась линия старта. Но в последнюю минуту он решил перепоручить это Херси.

   – Смотри, чтобы на заднем плане был город, когда станешь снимать их, – наказывал он ему.

   Торн, Херси и Энн сели в буксировочный баркас. Даффи отправился на лихтере. Стрикланд стоял на причале и смотрел, как «Нона» идет на буксире с голыми мачтами по волнам прибоя. Оркестр играл «Прощание с Ливерпулем». Вдали на фарватере загудели два парома департамента морских и воздушных перевозок. Портовое пожарное судно вздернуло в знак приветствия свой шланг. Высоко в небе появилась огромная серая туча и закрыла яркое солнце. Ветер заметно крепчал.

   Пока Стрикланд наблюдал за отчаливающей «Ноной», подошла Памела и стала рядом с ним.

   – Где ты была? – спросил он. – Я думал, ты отправилась вокруг света с этим красномордым.

   Памела тряхнула головой и плотнее запахнула свою кожаную куртку.

   – Он не понравился мне. Он говорил отвратительные вещи про Оуэна.

   – Какие, например?

   – Обычные для таких, как он, гадости.

   – Ясно, – бросил Стрикланд.

   Поеживаясь, Памела мрачно глядела на бухту. Глаза у нее покраснели, она выглядела усталой и простуженной.

   – Господи, хоть бы он победил, – проговорила она.

   – Тебе этого так хочется?

   – Да. А тебе разве нет?

   – Я не пытался формулировать это так четко. – Стрикланд пожал плечами.

   – Что ты хочешь этим сказать? – спросила она. – Это же гонка, разве не так?

   Стрикланд подумал, что в конце концов ему придется ввести ее и в этот фильм, вопреки всему тому замешательству, которое испытывает публика при встрече с подобным персонажем.

   – Конечно, конечно же, это гонка! – Он засмеялся и положил руку ей на плечи.

29

   Когда Энн была маленькой, офис ее отца располагался в старинном здании на углу Бродвея и Ректор-стрит. Приходила она туда как на праздник, может быть, потому, что чаще всего это случалось как раз на Рождество. Потому и в воспоминаниях ее этот дом остался как сияющий дворец на фоне мрачных декабрьских вечеров. Помнились и праздничные толпы на улицах, посещение церкви Тринити и прогулка до «Шрафта» через парк городской ратуши под кружившимися над головой первыми снежинками.

   У «Шрафта» она пила бродвейскую содовую, а отец весело поглощал изрядные порции виски, этот эликсир взрослого счастья, и подшучивал над официантками из Ирландии.

   В начале семидесятых Кэмбл и Олсон перенесли свой офис в «небеса», разместив его в нескольких помещениях на девяносто первом этаже Всемирного торгового центра. В старом офисе повсюду стояли модели кораблей, кругом было полно фирменных регалий и бронзовых табличек с именами. Новые помещения вполне можно было принять за принадлежащие какому-нибудь космическому магазину. На окна, закрытые наглухо, наплывали облака. Невероятно далеко внизу с трудом угадывался знакомый ландшафт – Норд-Ривер и застройка вдоль палисадов Джерси.

   Но в приемной ее, как обычно, встретила все та же Антуанетта Ламаттина, тридцать пять лет служившая у отца секретаршей и олицетворявшая для Энн те старые добрые времена, когда ей на Рождество дарили подарки.

   – Энни, милочка! – вскрикнула Антуанетта. – Сколько же времени мы не видели тебя!

   Энн заглянула в черные, проницательные и добрые глаза секретарши и почувствовала комок в горле.

   – Ох, Антуанетта, – вздохнула она, когда они обнялись. Она стала называть секретаршу по имени только после того, как закончила колледж. – Ты выглядишь чудесно.

   В свои без малого шестьдесят Антуанетта, бездетная вдова полицейского, была стройной и элегантной, словно всю жизнь пребывала в целомудренном трауре и только и делала, что причащалась в церкви, лишь изредка посещая танцзал Роузланд. Взволнованная встречей, она проводила Энн в кабинет отца.

   – Капитан! Посмотрите, кто к нам пришел.

   Отец встал из-за стола, чтобы встретить ее, и Энн была поражена его живостью и здоровым видом. Ростом он был футов шести, ненамного выше нее. От его прежней красоты осталось немного – стройная фигура да гладкая кожа, почти без морщин.

   – Здравствуй, папа.

   – Дай я посмотрю на тебя, – сказал Джек Кэмбл своей единственной дочери. Улыбчивый Джен, как называли его в гавани. С горечью.

   Она хотела обнять его, но он отстранил ее, чтобы разглядеть. Краснея, но не теряя уверенности, она стояла под его взглядом.

   – Ты выглядишь сногсшибательно, – одобрил он. – Хочешь выпить?

   – Мне это просто необходимо.

   Джек велел Антуанетте прислать одну из нелегальных ирландских иммигранток, которых брала на работу его фирма. Девушка принесла им неразбавленного виски, такого же нелегального, как сама. Его перевозили в бочках через Атлантику и разливали в Галифаксе, где неоднократно разбавляли водой. Это было все, что осталось от тех времен, когда семья крупно промышляла контрабандой спиртного.

   – Я видел, – сказал Джек Кэмбл и повел стаканом в сторону телескопа, установленного на треноге у окна.

   – Мы чувствовали, что твой глаз смотрит на нас. Кстати, спасибо за бинокль. – Она глотнула виски. – Почему ты не снизошел до яхты?

   – Просто не нашел времени. По воскресеньям всегда так много дел. К тому же я не люблю, когда в порту много народу.

   – Очень веские причины. Все до одной, – заметила Энн. – Но твое отсутствие не прошло незамеченным.

   – Ты имеешь в виду Гарри Торна?

   – Гарри. Оуэна. Себя. Когда я вернулась домой, Мэгги спросила, был ли дед. Я сказала, что был.

   – Ты не должна врать ей. Она перестанет доверять тебе.

   Она вздохнула и отвела взгляд.

   – Итак, – самодовольно произнес через некоторое время Улыбчивый Джек, – он в объятиях океана.

   На подобные выпады она научилась не реагировать.

   – Мы отмечаем его продвижение на специальной карте, – продолжал Джек. – Антуанетта держит ее у себя. Ты видела?

   Энн тем временем разглядывала свой стакан.

   – Ну и ну. – Отец не унимался. – Это ошарашит весь мир, к чертовой матери. С удовольствием посмотрю на эту потеху.

   – Ты знаешь, – не слишком уверенно выговорила Энн, – все может закончиться для нас не так уж плохо. Мы можем выпутаться из всего этого, добившись успеха.

   – Ты так думаешь?

   – Гарри был само обаяние.

   – Правда?

   – Оуэн может получить свое собственное дело в результате этого. Или даже местное представительство фирмы.

   – Это просто здорово! – воскликнул Джек. – Только вот в результате чего – «этого» – победы или поражения?

   – Что ты имеешь в виду?

   – Мне интересно, Гарри поставил на то, что он победит или проиграет? Получит ли он местное представительство, если береговая охрана выловит его завтра утром из «лужи»?

   Она еще отпила из стакана.

   – Гарри хороший человек.

   – Ты что, не понимаешь, что Гарри и вся его компания брошены на произвол судьбы и расхлебывают кашу, которую заварил Мэтти Хайлан? Он может оказаться не в состоянии помочь тебе. Несмотря ни на что.

   – Возможно, Оуэн напишет книгу обо всем этом. У него хорошее перо. Или сделает видеофильм. Его все знают в спортивном мире.

   Кэмбл поднялся, подошел к телескопу и посмотрел на лежавшую внизу гавань. На стене рядом с ним висела картина, нарисованная эмигрантом из Восточной Европы и изображавшая ночную набережную, где тени бесстрастно соседствовали с яркими пучками света.

   – Дела у Мэгги в школе идут хорошо, – сообщила Энн.

   – Я позабочусь, чтобы она осталась в школе. Не беспокойся об этом. И твоему чрезвычайно щепетильному муженьку совсем не обязательно знать, кто платит.

   – Пожалуйста, папа.

   – Извини. Но мне известна его гордыня. Его представления о чести и тому подобное.

   «Он говорит, как антрополог, – подумала она, – описывающий не без юмора представителя какой-нибудь экзотической и чуждой культуры».

   – Очевидно, – продолжал Джек, – этот человек гипнотизирует тебя. Тебе пришлось даже дожидаться, когда он уйдет в море, чтобы повидать меня.

   – Мы не приходим наверх, – сказала Энн. – Ты не приходишь вниз.

   – Я так полагаю, что это загадочное путешествие оплачивается Торном и группой «Хайлан»?

   – Да.

   Кэмбл повернулся к окну и скрестил руки на груди.

   – Просто фантастика, – заявил он. – Я не могу поверить в это, клянусь. Никогда бы не подумал такое даже о нем. Пойти вокруг этой проклятой земли!

   – Просто ты не моряк, папа.

   – Скажем, я просто не яхтсмен, – поправил Джек. Джек Кэмбл был несколько велеречив, чтобы сойти за пролетария нью-йоркской гавани, но ему нравилось представлять себя таковым. Он закончил Йельский университет в двадцать пять лет, сразу после Второй мировой войны, прерывая свою учебу на время службы в торговом флоте. Там он проявил себя способным матросом и продвинулся до палубного помощника капитана, совершив восемь переходов из Дейвисвиля в Ливерпуль и с десяток в Мурманск из Скапа-Флоу. До этого, между семестрами, он неоднократно был вынужден выполнять черные работы в местах лишения свободы, где ему часто приходилось защищаться с прикроватной цепью в руках. Короче говоря, он не испытывал ностальгии по своим юношеским приключениям.

   Еще больше пришлось хлебнуть его отцу – выходцу с судоремонтного завода «Кингз Коув» на Ньюфаундленде. Буксиры Старого Джека и его брата Дональда завоевывали гавань с помощью своей эксплуатационной надежности и террора. Дела у них пошли в гору, после того как Старый Джек женился на дочери состоятельного торговца, чье семейство некогда прозябало в лачугах на берегах Широкого пролива.

   – Если бы Оуэн стал работать на тебя, – сказала она, – было бы гораздо хуже. Слава Богу, что он не сделал этого.

   – Он слишком хорош для нас. Слишком благородный.

   – Я очень горжусь им, папа. – Она самодовольно улыбнулась, хотя знала, что это выводило его из себя. – И Мэгги будет гордиться.

   – Я полагаю, – сказал Джек, – он избрал отличный способ сбежать от всего сразу.

   – Это может потребоваться на какое-то время любому из нас.

   – Что обычно говорится в подобных случаях? – спросил Джек. – Понять свои чувства, побыть самим собой, осознать себя и прочая брехня. Да я выжал из своих носков соленой воды больше, чем твой благоверный видел за всю жизнь.

   – Он не пытается состязаться с тобой.

   Джон рассмеялся так, словно и помыслить не мог о подобном состязании.

   – У меня есть парни, которые любят ходить под парусом и которые, тем не менее, работают на меня, – произнес Кэмбл примирительно. – Они в восторге от его поступка.

   – Он не похож на тех, кто работает на тебя, – заметила Энн.

   – Чем же не похож?

   – Он считает, что в жизни есть вещи поважнее, чем деньги.

   – Может быть, я чего-то не понимаю? – спросил Джек. – Разве не из-за денег ты пришла сюда?

   – Он полагает, что в жизни есть еще и другие ценности. Даже Гарри Торн понимает это, если хочешь знать.

   – Мне кажется, что Гарри облагодетельствовал его из-за тебя.

   Она уставилась на него.

   – Что ты имеешь в виду? Кто тебе сказал такое?

   – Все говорят, – отмахнулся Джек.

   – Что с вас, мужиков, взять, – усмехнулась она, – у вас одно на уме.

   – Твой муженек не внушил к себе уважения. – Джек Кэмбл продолжал в своем духе.

   – А что такое теперь уважение? – спросила Энн. – Если бы мне понадобилось узнать что-то о человеческом уважении, разве сюда я пришла бы за этим? – Она обвела рукой кабинет и все, что находилось вокруг.

   – У тебя хорошая выдержка, девочка.

   – В этом месте, где одни холуи, нет никого, кому было бы известно значение этого слова – уважение. Даже не пытайся рассказывать мне про моего Оуэна, папа.

   – Вы с ним два сапога пара, – сказал Джек. – Вы стоите друг друга.

   Оставаясь каждый при своем мнении, они сидели, потягивая виски, и ждали, когда успокоятся нервы. Энн уже готова была пригрозить отцу, что не даст ему видеться с Мэгги. Наконец она встала и прошла к окну, выходившему на юг. Открывшийся из него вид на узкий пролив, через который должен был идти Оуэн, наполнил ее сердце ужасом. Слова отца о побеге все еще звучали у нее в ушах. Оуэн представлялся ей как никогда далеким и потерянным для нее.

   – Я не могу понять твоего отношения к Оуэну, – говорила она, не оборачиваясь к отцу. – Я прожила с ним двадцать лет и никогда не видела, чтобы он сделал что-нибудь недостойное, А ведь он мог избежать участия в боевых действиях. Мог пойти к тебе на какую-нибудь хорошо оплачиваемую работу, где ему не надо было бы выкладываться. Так и сделали некоторые людишки, о которых я не буду говорить. Почему же ты унижаешь его все время?

   Она смотрела в окно. За ее спиной раздавался смех Джека Кэмбла.

   – Ты считаешь, что это несправедливо? – спросил он. – Ну, я не знаю, в чем тут дело.

   – Я замечаю, что Оуэн заставляет некоторых чувствовать себя неуютно.

   Отец опять засмеялся, и она почувствовала, что ее раздражение растет.

   – Мне известно, что он неплохо обеспечивает семью, Энни. Он не пьет и не бьет тебя. Но… – Он посмотрел на нее с легким замешательством, словно опасался, что не сможет доступно выразить свою мысль. – Знаешь, в порту, как бы тебе сказать, человек должен держать себя определенным образом. К примеру, на улице человек ведет себя так, а в салуне иначе. В порту тоже есть свои законы поведения. Он не понимает их, вернее, понимает не так, как все.

   – И это все твои претензии? – спросила она.

   – Его достоинства мне известны, – не ответил он на вопрос. – Но даже лучшие из них не вызывают у меня восторга.

   – Надеюсь, ты понимаешь, что я всячески подталкивала его к этому походу. – Сказав это, она ощутила паническое смятение в душе. – Ему необходимо было решиться на это. Ради себя и ради нас.

   – Я бы не пошел на такое.

   – Послушай, он любит яхты, любит море. Это же такие чистые и простые вещи. Я люблю его, потому что он любит их.

   Терпение Джека, похоже, иссякло.

   – Романтика моря? Да ведь океан – это Богом проклятая пустыня. Там нет ничего – одни только закомплексованные типы да чудаковатые филиппинцы. Там больше не найдешь американцев, потому что мы уже прошли через это.

   – Ну что же, – проговорила Энн, – Оуэн имеет свой взгляд на океан и на отношение страны к этому.

   – О Господи! – воскликнул Джек. – Пощади меня! Я никому не уступлю в своем патриотизме. Но совершенно не желаю знать взгляды твоего мужа на состояние страны.

   Через мгновение они уже смеялись.

   – Он и вправду такой хороший моряк? – мягко поинтересовался Джек. – У него есть темперамент?

   – Он достаточно находчивый и сильный. Поверь мне, отец.

   – И что же, он действительно дал себя уговорить? Ты и вправду думаешь, что он решился на гонку из-за вас?

   – Я уверена в этом. Чтобы мы могли гордиться им. Такой уж он человек.

   Довольная результатом своего визита, Энн на прощание обняла Антуанетту. Но при этом ей почудилось что-то зловещее в сочувствии, проявленном секретаршей при расставании. Словно промелькнул намек на тягучие вдовьи сумерки, которые она может разделить с ней, посещая по вечерам танцзалы, лишенные окон. И Энн вдруг резко выпрямилась и отшатнулась от объятий полицейской вдовы.

   Спускаясь в одиночестве на скоростном лифте, она впервые задумалась о природе одиночества, в котором ей предстоит пребывать ближайшие месяцы. Каждому из них действительно придется остаться один на один со всем миром, как это было во время войны. Рассчитывать на чью-то поддержку и сочувствие не приходилось.

   Да и сама мысль о чьей-то поддержке вызывала у нее отвращение. Нет, ей не требуется утешение. Им нужна только победа. Только она могла стать их реваншем. Утешение нужно другим – ничтожным и посредственным. Ей требовалась только победа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

30

   Вскоре после восхода солнца, когда от маяка Амброуз его отделяли двое суток и две сотни миль пути, Браун сидел в открытой рубке «Ноны» и всматривался в горизонт на западе. Вдали за кормой исчезали из виду последние белые плотные тучи над родным берегом. Устойчивый норд-вест в пять узлов посвистывал в парусах.

   В тот вечер несколько месяцев назад, когда впервые позвонил Гарри Торн, Оуэн сразу же принялся прокладывать на адмиралтейских картах свой кругосветный маршрут. Но сейчас, наблюдая, как мимо проплывают белые шлейфы утреннего тумана, он не испытывал желания заниматься прокладкой курсов. В последние часы предрассветной темноты он задремал и, проснувшись, обнаружил, что его подхватил Гольфстрим и несет по залитому солнцем серо-голубому океану. «Как долго, – подумал он, – я обещал себе незнакомые небеса над головой». Перегнувшись через борт, он опустил руку в набегающую волну и почувствовал ее тепло. Это ощущение вызвало у него улыбку.

   Какое-то время он казался себе беглецом, охваченным единственным желанием идти, очертя голову, вперед, лишь бы подальше от берега. Но разум подсказывал, что надо идти на восток, пока держится ветер, и как можно скорее пересечь течение. Первый факс с метеосводкой не содержал ничего пугающего: тропические штормы не подкрадывались, и северные ветры не угрожали.

   После выхода из пролива Браун спал очень мало. Подложив под спину штормовку, он сидел в рубке и боролся со сном, то впадая в полузабытье, то вновь возвращаясь к реальности. Его радиолокационный сигнализатор, предупреждающий о возможности столкновения с другими судами, охватывал морскую поверхность в радиусе пятнадцати миль. Две ночи, пока «Нона» шла на маршрутах прибрежного судоходства, он не покидал палубы, не отрываясь от темного горизонта. Но несколько часов в небесно-голубых водах Гольфстрима расположили его к беззаботному отдыху. Он спустился вниз и, убрав с койки брошенное в последнюю минуту снаряжение, вытянулся на ней во весь рост.

   Когда Оуэн вновь поднялся на палубу, солнце низко висело над океаном, окрашивая его в пастельные тона скупым октябрьским светом. Устойчивый ветер гнал «Нону» на восток. В последних лучах догоравшего солнца он проверил крепление самоориентирующейся лопасти и ослабил линии, чтобы уменьшить износ. Как показывал его вахтенный журнал, он прошел с позавчерашнего дня 154 мили, делая в среднем до семи узлов.

   На ужин он разогрел банку куриного бульона и перелил его в обычную кофейную чашку, из тех, что использовались на кораблях ВМС. Энн завернула ее в салфетку и перевязала синей лентой. Внутри он нашел записку с планом размещения припасов на борту. Достаточно было только обвести взглядом главную каюту, чтобы убедиться, как много всего она предусмотрела. Когда привычная красно-белая банка из-под супа «Кэмпбл» полетела в контейнер для отходов, его нынешняя ситуация на какое-то мгновение показалась ему абсурдной: дом вдали от дома.

   Он пил бульон на палубе в вечерних сумерках и прислушивался к мирному пению ветра в парусах. Чувство одиночества, которое он испытывал, сильно удивляло его. Он привык считать, что, кроме Энн, у него не было никого. Даже в самых далеких воспоминаниях детства он казался себе одиноким.

   Последним одиночным плаванием Брауна был пятидневный переход между Флоридой и мысом Страха. Ему было нелегко вспоминать об этом. Часть пройденного маршрута ассоциировалась с другими удачными походами и не оставляла неприятного осадка. Но на второй половине пути его рассудок проделывал какие-то фокусы, главным образом по ночам. Если слух легко улавливал мелодию ветра и настраивался на нее, то глазу в беспорядочной череде волн и света рисовались какие-то причудливые формы. Подобные вещи случаются в глухом лесу. И случаются с каждым.

   Браун вдруг обнаружил, что воспоминания о переходе к мысу Страха вызывают у него чувство неловкости. Вместе с ними в памяти всплывала его ложь в разговоре с Риггз-Бауэном о походе вокруг острова Королевы Шарлотты. Он смахнул тыльной стороной ладони пот, выступивший на лбу. Та ложь показалась ему сейчас, посреди темного океана, настолько вопиющей, что он рассмеялся во весь голос. За бортом – самое заброшенное, туманное и опасное побережье из всех, какие только есть на земле, с убийственными скалами и плавающими стволами хвойных деревьев. В памяти – самая беспардонная ложь, какую только можно придумать! Но сказанного не воротишь. Это был примитивный выверт какого-то темного уголка в сознании. Воспоминания были неприятными и какими-то странными.

   Зарево, горевшее в чистом небе над головой, сулило нужный западный ветер. Над оставшимся позади континентом ярко сияла звезда Альтаир. Впереди над океаном светился Орион. От того, что звезды вновь принадлежали ему, в душе, как в детстве, возникала радость. Незадолго до полуночи он спустился вниз. Проснувшись, почувствовал головокружение, а когда поднялся, то вынужден был ухватиться за поручень над головой. Ветер над палубой потеплел и пах дождем, но продолжал так же устойчиво дуть с северо-запада. Стабилизатор управления работал, заставляя «Нону» идти нужным курсом на восток с левым галсом. Бегающий по кругу луч радара показывал чистый горизонт.

   За штурманским столом Браун лениво раскрыл экземпляр «Океанских проходов мира». «Утром, – подумал он, – надо будет сделать привязку и проложить предварительный курс». «Океанские проходы» для данного времени года указывали ему точку с координатами 34 градуса северной широты и 45 градусов западной долготы, откуда он мог подхватить в свои паруса северо-восточные пассаты. Браун подумал, что, если позволит ветер, он может пройти еще дальше на восток. Впервые после выхода в море он включил монитор космической системы навигации. Затем по приемнику коротковолновой связи настроился на морскую обсерваторию, откуда передавались сигналы точного времени, и скорректировал ход своих часов и бортовых хронометров. Вдоль стен каюты пылилось его таинственно молчавшее электронное оборудование с многочисленными кнопками и индикаторами. Браун подозревал, что не сделает даже попытки воспользоваться им.

   Вскоре, почувствовав жажду, он прошел на камбуз, выпил несколько чашек воды и лег на койку. Но стоило ему только закрыть глаза, как вновь началось головокружение. Он страдал морской болезнью только раз в жизни, попав в болтанку в Малом заливе на десантной посудине во время учебной высадки на берег. Это было почти двадцать лет назад. То, что это состояние возвращалось к нему сейчас, казалось злой иронией судьбы.

   Он встал и, настроившись на какую-то радиостанцию, передававшую джаз, выключил все освещение в каюте, кроме небольшой лампы над штурманским столом. Затем прилег обратно, чтобы послушать музыку и, если удастся, заснуть. Вскоре ему сделалось жарко. Но стоило отбросить спальный мешок, как тут же стало холодно. И тогда он вспомнил о своей ноге, которую поранил на причале в порту. Браун сел и включил верхний свет.

   Вид раны чуть повыше лодыжки встревожил его. Она покрылась коростой цвета воды в нью-йоркской гавани, вокруг нее расплывалась краснота. Нажав рядом, он почувствовал тупую боль в мышцах от лодыжки до самого бедра. Порез, похоже, был глубокий, хотя и не сильно кровоточил. В порту, когда он поранился, отлив только начинался, поэтому тот острый выступ, о который он порезался, находился ниже отметки наименьшего уровня и не выступал над водой. Это был классический образец резаной раны с возможным последующим развитием столбняка. Со времени последней прививки прошло больше пяти лет, а сделать новую ему не пришло в голову. Раны, полученные в море, обычно не приводили к заражению.

   – Проклятье! – вырвалось у него.

   Забравшись в спальный мешок, он прочел в «Полной домашней медицинской энциклопедии», которую достал из аптечки:

   «Начало течения болезни обычно характеризуется головными болями, легким ознобом, раздражительностью, мрачными предчувствиями и беспокойством. Первым реальным признаком столбняка является одеревенелость мышц челюсти, затрудняющая ее движение. Спазмы могут появляться в мышцах шеи и в любых других областях. Испытывая сильные мучения, больной остается в сознании. Он не может открыть рот или сделать глотательное движение. Его брови оказываются вздернутыми, а уголки рта поднимаются кверху, создавая впечатление постоянной ухмылки…»

   Свет слегка померк в глазах, когда он сел на койке.

   «Это маловероятно, – подумал он, – что у меня столбняк. Но возможно». Достав из аптечки несколько таблеток аспирина и пенициллина, он проглотил их, запив водой. Чем больше он думал о столбняке, тем деревяннее казалась ему челюсть.

   Тем не менее ему удалось ненадолго заснуть. Проснувшись, он почувствовал себя хуже чем прежде. Во рту был неприятный привкус, шея затекла, а в висках стучала боль. И без термометра было ясно, что температура у него высокая.

   «Необходимым условием является ранняя госпитализация, – говорилось в «Домашней медицинской энциклопедии». – Многое зависит от своевременного введения противостолбнячной сыворотки».

   «Даже если это не столбняк, – думал Браун, – существуют другие, не менее опасные вещи. Гангрена. Ботулизм». Он прочитал о них в энциклопедии. Через некоторое время Оуэн почувствовал себя слишком плохо, для того чтобы читать или даже встать с койки. При каждом малейшем движении его сотрясал озноб. В конце концов он заставил себя подняться, чтобы посмотреть на индикатор радара. Все было чисто. Шатаясь, вышел на палубу и затуманенными глазами обвел горизонт. Ветер опять стал сухим и прохладным и дул в прежнем направлении.

   Когда он спустился вниз, его взгляд упал на радиопередатчик. Самым очевидным решением было развернуться и взять курс к берегу. Если ему станет хуже, он может призвать на помощь береговую охрану. Как только Браун представил себя в роли спасаемого, отказ от участия в гонке перестал казаться таким уж страшным. Он, несомненно, был слишком болен, чтобы продолжать гонку. Подавленный своим состоянием, он сидел на койке, уронив голову на грудь. Он хотел бы повернуть назад, но у него не было никаких сил, чтобы сделать это. Из всего находящегося в каюте сознание фиксировало только передатчик. Ему вдруг захотелось позвонить жене и переложить на нее решение возникшей ситуации. А еще больше ему хотелось просто услышать ее голос. Он чувствовал себя сломленным, его охватил арах. Но кончилось тем, что он принял еще аспирина с пенициллином и лег спать.

   Проснувшись посреди ночи, он еще долго не мог выпутаться из тревожных кошмаров, одолевавших его во сне. И, только освободившись от них и вспомнив о настоящей причине своих неприятностей, Оуэн смог подумать о своем состоянии и страшивших его симптомах. Спина у него одеревенела, челюсть болела, а температура была явно высокой. Единственное, чего он не чувствовал на сей раз, так это паники. У него просто не осталось на нее сил.

   «Умру, так умру, – думал Браун, – от столбняка, гангрены, ботулизма или от чего еще. Буду лежать здесь, пока не наступит смерть, но не стану звонить никому. Не побегу в слезах ни к ней, ни к береговой охране и ни к кому другому».

   Затем в голову пришло, что ему придется заново, теперь уже в наступившем среднем возрасте, познать то ощущение бренности своего существования, которое было его второй натурой и из подсознания руководило его действиями в молодости на войне. Эти вещи так просто не возвращаются. Несмотря на всю сознательную подготовительную работу, он не был готов к встрече с морем.

   «Это крепко сидит в голове», – подумал Браун. Логика будничной жизни – это логика слабости и страха. Очень многое в ней рождает и слабость, и страх. Его полезная книга по медицине не могла тут помочь. Рану надо было лечить до начала гонки, но он предпочел не обратить на нее внимания. Надо смириться с этим и не терзать себя. Справиться можно со всем, даже с отчаянием.

   А небо над головой делилось надвое: Альтаир постепенно исчезал из поля зрения, уступая роль путеводной звезды Ориону. Браун оказался между двумя мирами – утраченным и вновь обретаемым. Он проглотил еще одну таблетку пенициллина и перевернулся на другой бок.

   Перед самым рассветом на коротких волнах зазвучала странная передача. Мужчина, с характерным для западной Индии акцентом, громко читал:

   «…человек на красном коне и он остановился посреди мирта, что был на дне.

   А позади него были кони красные, пестрые и белые.

   И тогда сказал я: «О-о», – и здесь читавший издал тихий стон, исполненный такой печали, которую невозможно забыть, – «О мой Боже, что это такое?»

   Браун открыл глаза, в надежде увидеть дневной свет, но утро еще не наступило. Он по-прежнему был очень болен. Передача, видимо, закончилась. Браун поглубже зарылся в спальный мешок. У него достаточно бед, мелькнуло в голове, и без таинственных небесных лоцманов.

   Он проснулся, когда солнце уже сияло высоко в небе, от звука, приободрившего его: из приемника доносилась морзянка, громко и отчетливо, со скоростью более тридцати слов в минуту. Еще курсантом он провел несколько месяцев, перед присвоением ему офицерского звания, в военно-морской школе радистов в Норфолке. Его учили принимать передачи на пишущую машинку. И сейчас в нем проснулись те далекие воспоминания. Пытаясь разобрать фразу, Браун сел и понял, что чувствует себя лучше.

   С тех времен, когда он был курсантом, ручная морзянка практически исчезла с морских маршрутов. Почти все стало передаваться с помощью факсов и другой аппаратуры. Прислушавшись повнимательней, он понял, что на линии работают два оператора, вручную передавая друг другу одну и ту же фразу. Скорость у них была очень высокой. Затем он осознал, что туда-сюда гонялась в разных вариациях фраза: «Бен лучше всех гнет проволоку». Это были чисто учебные слова, используемые опытными операторами, для того чтобы продемонстрировать свою сноровку и умение обращаться с ключом. Поупражнявшись таким образом минут пять, радисты закончили связь кодами: «ЖУ, СТРК» – «Желаю удачи, старик». На флоте такой сигнал окончания связи применялся еще со времен Конрада. «Понял. Связь прекращаю».

   Мысленно воздав хвалу радистам, Браун выбрался из своей койки и почувствовал, что болезнь отступила. Он был голоден. «Надо будет заняться привязкой», – решил он.

   На завтрак Оуэн приготовил себе омлет с сыром и ел его с поджареной ветчиной. Вкус у пищи, как и дела на море, были великолепными. Вымыв посуду, он вышел на палубу.

   День занимался погожий, ветер был устойчивый, а океан отливал несравненной голубизной. Рядом с носом «Ноны» резвились четыре дельфина-бутылконоса, подпрыгивая в такт ее движениям. Примета – лучше не бывает. Он поспешил вниз, чтобы достать камеру, которую дал ему Стрикланд. Но дельфины вдруг исчезли, видимо, не пожелав сняться на пленку. Только чтобы попрактиковаться, Браун навел объектив на горизонт и снял безмолвное море.

   Когда ветер стал крепчать, он пристегнул страховку и прислонился спиной к мачте. Ночь, оставшаяся позади, была не из легких. Ему трудно было даже представить, что он вновь может провалиться в те глубины страха и беспомощности, из которых вынырнул. Потрогав больную ногу, он нашел ее состояние вполне удовлетворительным. Конец тревогам.

   «Все это как-то связано, – подумал Браун, – с переходом из одного мира в другой». И в это время все, что было в нем от того человека, встретилось со своей противоположностью. Там – континент с его бешеным эгоизмом и миллионами алчных устремлений. Здесь – море, спокойное и непрощающее. Пространство между мирами взрывается бурями.

   Он сидел спиной к мачте с камерой Стрикланда на коленях и ждал возвращения дельфинов.

31

   Оуэн благополучно бороздил просторы океана, и Энн вернулась к своей работе в журнале «Андервэй». То утро за неделю до Дня благодарения она провела у себя в кабинете, вычитывая в одиночестве гранки январского номера. Когда с этим было покончено, она отнесла их лично издателю и поездом с Гранд-Сентрал отправилась домой. Этим вечером она ждала звонка от Оуэна.

   В поезде Энн почувствовала, что немного нервничает. Приятное нетерпение, с которым она ждала вечернего разговора, помогло ей сделать работу раньше срока. Но она хорошо знала, что от телефонного общения многого ждать не приходится.

   По пути со станции она подумала, что хорошо бы поработать на добровольных началах в Бристольском госпитале для ветеранов, как тогда, когда Мэгги училась в начальной школе. Во время войны во Вьетнаме она пошла служить в военно-морской реабилитационный центр в Канеохе. Вспоминать об этом было приятно. Если бы ей сейчас ту сноровку, с которой она работала в те времена! Но время ушло, оставив ей ностальгические воспоминания. Эти старые трюки не вернуть, как не вернуть молодость.

   Она остановилась у «Джеммаз Эксон» на Пост-роуд, чтобы заправить автомобиль и долить в двигатель масла. Воспользовавшись тем, что рядом продавалось спиртное, она взяла кварту финской водки.

   Вечером, в ожидании звонка, она сидела в кабинете, пила водку с апельсиновым соком и снова предавалась воспоминаниям о годах войны. Могла ли она представить тогда, что будет когда-нибудь оглядываться на эти времена с таким удовольствием. «Больше чем с удовольствием, – подумалось ей, – с тоской по ним». Она сознавала, что в какой-то степени это была тоска по Оуэну и страстное желание, чтобы его гонка закончилась благополучно.

   С первого же дня после его выхода в море ее преследовали сплошные огорчения. Не давало покоя то, что он ушел без дополнительного комплекта солнечных батарей. Затем она обнаружила, что просчиталась с маслом для готовки, конечно, ему не хватит его до конца похода. Резиновый уплотнитель для степса, как выяснилось из накладной, оказался не того типа. Письмо ко дню рождения Оуэна, которое она клала в его дипломат вместе с яхтенными документами, почему-то оказалось в багажнике автомашины. Было немало и других, более мелких неприятностей, ночные телефонные звонки, например. Обычные хулиганские выходки посреди ночи, когда кто-то молчит в трубку и потом возвращает ее на место. В этом не было ничего удивительного, ведь гонка была широко разрекламирована. К тому же все знали, что она в доме одна. Но Энн никому ничего не говорила ни про звонки, ни про свои ошибки.

   За сорок пять минут до назначенного сеанса связи она собрала карты и линейки и поднялась наверх, чтобы переодеться. Она решила, что это будет забавно, нарядиться специально для него. Вскоре на кровати лежала куча самой разной одежды, подвергшейся ее придирчивому осмотру. И вдруг в самом дальнем углу гардероба, как будто так и следовало быть, она откопала кожаную юбку «мини», купленную еще в конце шестидесятых, – слишком старомодную, чтобы носить, и слишком добротную, чтобы выбросить. Примерив, она убедилась, что может влезть в нее, хотя и с трудом. Это была та самая юбка, в которой она встречала его в аэропорту Окленда, когда он возвращался домой с войны.

   – Слишком свободна, – оценил он тогда юбку. Сейчас бы он так не сказал.

   Она нашла и старые простые колготки, из тех, что когда-то носили с кожаными юбками, надела старые сапоги и вишневый свитер с высоким воротником. Затем, присев за туалетный столик, занялась прической. Неразлучный стакан стоял тут же. «Когда ждешь разговора с мужем, который находится в море, выпить не возбраняется», – объяснила она себе. Тем более что в последнее время она нечасто прибегала к помощи спиртного.

   Собственный вид в зеркале поразил ее. Она увидела, что причуда с переодеванием сделала ее больше похожей на ту из прошлого, чем на себя в настоящем. Волосы у нее были такой же длины, как и тогда, в конце шестидесятых.

   Завороженная, она распустила их. В то время как подруги по колледжу завивали свои волосы, у нее они всегда оставались прямыми, но ничуть от этого не проигрывали. Спокойным, хотя и не совсем трезвым взором Энн продолжала глядеть на себя в зеркале. «Все живое должно цвести», – отголоском прошлого мелькнуло в голове.

   Ее красота досталась ей от отца. От него она унаследовала и этот пронзительный взгляд, который, казалось, проникал под кожу тех, на кого был направлен. А также обманчивую мягкость черт и доброту глаз. От матери она получила долговязую и ладную фигуру. «Честная внешность», – как говорила одна из ее наставниц, старая и забавная монахиня. С годами она будет все больше и больше походить на отца, пока не станет такой же, как он сейчас. Ну а пока? «Совсем даже ничего», – подумала она, едва отважившись улыбнуться своему отражению в зеркале.

   Она дотронулась до волос, и прошлое вновь охватило ее своими звуками и картинами. Песни и старые вагоны. Семейные общежития для младших офицеров, где все напоминало о коррупции в правительстве, филиппинском восстании, войнах семинолов. Эвкалипты – значит, Сан-Диего, сандаловые леса – Гавайи. Все время война, сводки, война, демонстрации.


Мы не смогли пробиться выше.
Ночь придет, пожар задышит.

   Конечно, у них не было права на песни. Песни принадлежали тем, кто маршировал на парадах, безликим молодым проходимцам. Но некоторые из песен они с Оуэном сделали своими. В те дни среди моряков не были редкостью пары, курившие марихуану. Этим отличались натуры либо слишком утонченные, либо развращенные. Молодые Брауны ни к тем ни к другим не относились. Их вполне возбуждал и радовал коктейль «май тай».

   «Что мы тогда знали?» – подумала она. Строевую песню «Нотр-Дам». Слова к «Берегу Довера». Она отставила в сторону стакан и вытянулась на кровати. На ночном столике стопкой лежало ее зимнее чтиво. «Вновь заневестилась» – впервые взятая в руки со времен колледжа. Новоиерусалимская Библия с Книгой Бытия, переведенной Толкиеном, – подарок ее брата Дермота, ревностного христианина и брокера, правда, с недавних пор безработного. «Жизнь и смерть в Шанхае» Ньен Ченга. Воспоминания Минны Хаббард о переходе через Лабрадор, полученные в подарок от Оуэна. Она перечитала восторженное посвящение Минны своему погибшему Леонидасу – деятельному, обреченному и покорному спартанцу.

32

   В полдень во вторник Браун сориентировался по солнцу и определил, что находится в точке северо-восточнее островов Зеленого Мыса. Это не совпадало с теми координатами, которые выдавал прибор спутниковой навигации. Да и компас вел себя неуверенно, словно оказался в зоне магнитной аномалии. Ветер был влажный и порывистый. «Нона» шла в зоне Канарского течения под грот-парусом и легким дрифтером со скоростью около двух узлов.

   Во второй половине дня он заметил остров справа по курсу, казавшийся черным, но с изумительными ярко-зелеными вкраплениями, радовавшими глаз своей сочностью. Остров венчала гора высотой, по его прикидке, не меньше четырехсот метров. Заглянув в морской адмиралтейский справочник, он решил, что это был один из островов Зеленого Мыса, а именно Боавишта. Позднее прямо по курсу примерно в миле от него прошла маленькая лодка, раскрашенная в яркие африканские цвета. В бинокль он смог разглядеть, что за штурвалом стоял голый по пояс коричневый мужчина с красной повязкой на голове. Лодка, похоже, была сильно перегружена и угрожающе покачивалась на волнах. На корме у нее было начертано: «Сао Мартин да Поррес».

   В четыре часа оператор морской связи провел радиоперекличку участников гонки. Звезды гонки, большие лодки, уже подтягивались к мысу Агалхас. Соперники Брауна были рассыпаны западнее на несколько сот миль. Из их группы впереди него шел только Престон Фоулер, который преодолевал экваториальную штилевую полосу примерно на одиннадцати градусах южной широты. Когда радиоперекличка закончилась, по факсу поступил метеопрогноз, предвещавший тропический антициклон у берегов Бразилии.

   Боавишта исчез из поля зрения только перед заходом солнца. Как только солнце опустилось за горизонт, вокруг яхты сомкнулась экваториальная ночь, непроглядно черная под холодными звездами. Обеспокоенный течением и близостью земли, Оуэн долго оставался на палубе. Перед глазами все еще стоял черно-зеленый остров. Ему пришлось сильно напрячься, чтобы избавиться от этого наваждения. В конце концов он начал клевать носом и заснул, а когда проснулся, лицо его было мокрым от слез. Такое случалось с ним во все время перехода через Атлантику, и он не мог понять почему: его продвижение на восток проходило довольно успешно – спинакер не убирался, а попутный ветер достигал семнадцати узлов, стояла великолепная осенняя погода. Каждую ночь он засыпал в хорошем расположении духа, а просыпался от того, что его мучили во сне какие-то прошлые невзгоды, ускользавшие из памяти вместе со снами, но заставлявшие его плакать.

   Он решил ставить на ночь музыку «Братьев Дорси». Но в море эти любимые старые записи казались ему неизбывно печальными. Видение черно-зеленого острова продолжало преследовать его. Временами ему казалось, что он воочию возникает посреди окутанного тьмой океана.

   Как-то ночью из включенного передатчика послышался голос таинственного толкователя Библии:

   «Лживое равновесие противно Богу, – говорил суровый женский голос, – и только честную исповедь приемлет Он». Дальше нельзя было разобрать из-за помех. Браун лег спать на палубе.

   Открыв глаза, он увидел необычный янтарный свет. На веках и на зубах был песок. Он почувствовал его и на палубе, когда ступил на нее босыми ногами. Со всех сторон чуть ли не вплотную подступал горизонт. Дальше четверти мили ничего разобрать было невозможно. Солнце было за облаками, но его свет лился со всех сторон. Ветер дул горячий и беспокойный. Браун проверил компас и прошел на корму, чтобы осмотреть плоскость управления. «Нона» шла в каком-то наэлектризованном воздухе.

   Каждый порыв ветра поднимал в воздух с маслянистой поверхности моря, колыхавшейся, как тело огромного животного, столбы пены. Разбитый и с тяжелой головой, он спустился вниз и посмотрел на индикатор радара. Его развертка несколько успокоила Брауна. Так и не проснувшись окончательно, он взобрался на койку и вновь погрузился в сон.

   Его душные сновидения были похожи на явь, в них слышались знакомые звуки, отдаленно напоминавшие гудение телефонных проводов или ночные шорохи в сельской местности. Пробудившись, он заметил какое-то движение на верхней ступеньке трапа. В каюте было темнее чем обычно. Что-то задерживало лучи света, обычно проникавшие сквозь иллюминаторы. Он наконец связал доносившийся гул с тем, что увидел, и в ужасе вскочил на ноги.

   Воздух кишел насекомыми. Ступеньки сходного трапа были сплошь покрыты ими. Словно какая-то отвратительная жидкость, они перетекали с верхних на нижние ступеньки и закрывали иллюминаторы каюты. Когда он взбегал по трапу наверх, слышался хруст от раздавленных его ногами чешуйчатых. Оказавшись на палубе, он не поверил своим глазам. Насекомые опускались поодиночке, как парашютисты, и шевелящимися клубками, напоминавшими перекати-поле, которые тут же скатывались в главный люк. Ванты и оттяжки, покрываясь ими, шевелились, словно живые. Ими были облеплены грот-парус и мачта. Стряхнув с себя сон, он почувствовал массу шевелящихся ног и усов на своей голой коже, и на какой-то момент его охватила паника. Отпрянув в ужасе, Оуэн сообразил, что стоявший в ушах гул исходил от насекомых.

   Сломя голову бросился он искать укрытия, но его на палубе не было. Он отчаянно пытался отогнать насекомых от лица, но они впивались в него своими жалами. Проклиная все на свете, он уцепился рукой за укосину и, бросив взгляд вниз, увидел и там копошащуюся массу.

   Поверхность моря вокруг лодки, насколько хватало глаз во мраке, напоминала болото с кишащими в нем тварями. В кильватере «Ноны» оставалась полоса белой маслянистой воды, смешанной с насекомыми. Только когда стихло их гудение, Оуэн понял, что они перестали сыпаться с неба. Стиснув зубы и содрогаясь от омерзения, он отряхнулся и стал припечатывать их ногами к палубе. Позднее, несколько успокоившись, он взял швабру и долго очищал яхту. В течение нескольких недель потом он находил насекомых в самых невероятных местах и иногда в невероятных количествах. Они были немногим больше дюйма длиной, бледно-желтого и черного цвета, с хрупкими пятнистыми крылышками. Когда он держал одно из них с расправленными крыльями над своим бортовым журналом, ему вспомнилось фантастическое изображение, которое он, должно быть, видел еще в школьном учебнике. Кажется, там рассказывалось о неприятных вещах, но в то время они находились за пределами его опыта и ему не было до них дела.

   Во Вьетнаме среди свихнувшихся от войны лурпов, которые жили сразу за взлетно-посадочной полосой авиабазы тактической авиации, на которой служил Браун, имела хождение легенда о жуках, проникавших в мозг человека и лишавших его рассудка. Этим вечером Браун сделал запись о происшествии в бортовом журнале.

   «14.00 по Гринвичу, 13.00 местного, курс 130, ветер с побережья Африки. Хамсин или харматтан принес тучу насекомых, покрывших «Нону» и море вокруг нее. Несколько часов уборки».

   Кроме этого, в голову ничего больше не приходило. «Может быть, когда-нибудь позднее, – подумал он, – из этого удастся сделать художественный рассказ для журнала». Потом он спохватился, что начисто забыл о камере Стрикланда. И сделал пометку для памяти на закладке в бортовом журнале, чтобы не упускать ее из виду в будущем.

   Перед самым заходом солнца ядовитая дымка рассеялась, задул мягкий попутный бриз. Браун с тревогой смотрел, как догорают последние лучи солнца. Второй раз после выхода в море нервы его были на пределе, а уверенность пошатнулась.

   Этой ночью его компас опять метался из стороны в сторону. Браун оставался на ногах и ждал, когда над ним пройдет навигационный спутник, чтобы сверить свое местонахождение. При этом он ежечасно контролировал обстановку по индикатору радара. Необдуманно забравшись так далеко на восток при благоприятном ветре, он теперь медленно продвигался в южном направлении и все время норовил уткнуться в экваториальную штилевую полосу в самой широкой ее части. Получив свои спутниковые пеленги, он сел за штурманский пост и провел локсодромию, которая вела его через экватор примерно по двадцатиградусному меридиану. Брауна охватил безотчетный страх, как будто ветер нес его в самый мрачный уголок океана.

   Еще четыре часа он сидел в рубке, обвязавшись штормовым леером. Временами ему казалось, что он дома, а его жена и дочь в соседней комнате, но снаружи все кишит насекомыми. Несколько уцелевших тварей все еще трепыхались на вантах в слабом свете топового огня. Рассвет принес свежий ветер и буйство красок. Наступила среда – день, когда ему предстоял выход на связь с домом. «Тут не может быть никаких вопросов, – подумал Браун, – мне есть что рассказать».

   Он очень отчетливо представлял голос Энн и ее восклицания, когда он будет рассказывать ей о насекомых. Воспоминание о ее голосе приводило его в возбуждение. Оно, как непонятное сенегальское свечение, не покидало его и доводило до исступления.

   Весь день, пока «Нона» призраком скользила по океану, оставляя за собой лишь легкую струю, он ждал, когда наступит время телефонного разговора. Слабые и неуловимые порывы воздуха изредка накатывали ленивые волны. Привалившись к мачте, посреди штилевого безмолвия, он все яснее видел перед собой Энн, ее прелестные формы и линии. Браун испытывал нетерпеливое и тревожное влечение к ней. И ему не хотелось выходить из этого состояния. Он убеждался, что в море самые сильные чувства и самые острые ощущения рождаются в себе самом.

   Ему показалось странным, что он так реально ощущает присутствие жены рядом с собой. «Это губительно», – подумал он. Во Вьетнаме он, обуреваемый желанием, провел много одиноких дней, но никогда оно не преследовало его с такой силой и не было таким всепоглощающим. Он подозревал, что за этим кроются слабость и страх. Они пришли с погодой, штилем и малярийным хамсином. Чтобы уйти от этих мыслей, он стал думать, что же скажет Энн.

33

   Энн стояла в спальне у камина, когда зазвонил телефон. Она бросилась к аппарату.

   – Милый?

   – Да, – сказал он, – это я.

   Все время ожидания ей хотелось спросить его, может ли он угадать, что на ней надето. Она спросила.

   – Можешь?

   Последовавшая за этим тишина была слишком долгой и мучительной. Она предположила, что он смущен, и тоже почувствовала себя неловко. «Все вышло как-то глупо», – подумала она.

   – Я откопала ту старую черную кожаную юбку, в которой ходила, когда мы были на флоте. Ты помнишь ее?

   – Конечно, – сразу ответил он.

   – Правда? Она нравилась тебе?

   – Да.

   – Да? Да – значит, нравилась?

   – Ты была в ней умопомрачительной.

   – Я и сейчас такая, – проговорила она. – Мне это видно в зеркале.

   – Я мало что могу поделать с этим, Энни, отсюда, где нахожусь.

   – Где? – спросила она. – Где ты?

   – Ну-у, – протянул он, – согласно последнему спутнику на десяти градусах сорока минутах северной широты и двадцати одном градусе шестидесяти минутах западной долготы.

   – Что? – переспросила она и сползла на пол, чтобы найти точку на карте. – Что ты там делаешь? Ты же в Сахаре.

   – Здесь кругом вода, Энни. Насколько хватает глаз.

   – Хорошо. А ты не введен в заблуждение?

   – Что ты имеешь в виду? – спросил Браун.

   – Знаешь, был такой известный киносюжет. В фильме с Хамфри Богартом. О том, как он вместо моря оказался в пустыне. И он говорит там, что его дезинформировали.

   – Да, – сказал он, – я помню.

   – Ты уверен, что знаешь, где находишься? Ты делал привязку по солнцу?

   – Да, – ответил он.

   – О Боже, – выдохнула она, – как мне хочется оказаться рядом с тобой. Я думаю, что ты впереди всех в своем классе. Ты побеждаешь.

   – Дорогая, мы в открытом эфире, – предупредил Браун. – Я не хочу облегчать задачу другим соревнующимся. Мне кажется также, что мы не должны переходить на личные темы.

   – Извини, Оуэн.

   – Ничего. Но какое-то время у меня был великолепный западный ветер. Я неделю не убирал спинакер. Я не мог упустить такую возможность.

   – А не лучше ли тебе было находиться западнее островов?

   – Все в порядке, Энни. Пока все идет хорошо.

   – В самом деле? – Она старалась, чтобы голос звучал весело. Его предостережение задело ее за живое.

   – Да, – заверил он ее. – Все просто великолепно.

   – Я так рада. И так завидую тебе, Оуэн, что меня тянет на всякие проделки, вроде выпивки и вызывающих одеяний. Я буду хулиганить.

   – Угомонись, – увещевал ее Браун. – Мы не соблюдаем установленный порядок в эфире и ведем себя нескромно.

   – Плевать, – ответила она.

   – Ты невозможная женщина. Я смотрю, тебе море по колено.

   – Тебе правда нравится моя кожаная юбка?

   Он промолчал.

   – Извини, малыш, – попросила она. – Я забылась. Всего на момент.

   Он ответил не сразу.

   – Телефонные разговоры в море обладают странным свойством, тебе не кажется? Они неестественны.

   – Да, – согласилась она. – Они странные, и от них одно расстройство.

   – Вот именно. Так оно и есть.

   – Я хочу сказать, – продолжила она, – что в некотором отношении они словно бы заставляют думать, что ты находишься рядом. Как будто бы мы вместе. И я сетую на то, что делаешь ты. А ты сетуешь на то, что делаю я. Все та же старая история.

   – Я уже не раз собирался связаться с тобой.

   – Правда? Господи, как бы мне хотелось оказаться рядом с тобой. На что это все похоже?

   – У ночи тысяча глаз.

   – Ты должен звонить мне всегда, как только тебе захочется этого, Оуэн.

   – Я не знаю, как с этим быть.

   – Не знаешь?

   – Я не думаю, что это хорошая идея.

   Вдруг ей пришло в голову, что он, возможно, обижен на нее из-за каких-то ее недоделок. Она попыталась найти подходящее объяснение тому, что он говорил ей.

   – Почему?

   – Я должен идти без связи, Энни. За исключением особых случаев. Это дорогое удовольствие. У нас могут быть неприятности с Федеральной службой связи.

   – Ты высыпаешься? – спросила она. – Может быть, ты мало спишь?

   Она вдруг поняла, что Оуэн прав насчет морской связи. Разговор был странным, не приносил удовлетворения и был открыт многим ушам. Слова делались плоскими, а мертвые паузы между ними наполняли подозрительность и ощущение вины. Любой, даже самый маленький необдуманный всплеск эмоций давал пищу для Бог знает каких размышлений. А телеграфная краткость могла хорошо прикрывать ложь или непонимание.

   – Да, дорогое удовольствие, – проговорила она через минуту.

   – Это деньги Гарри, – напомнил Браун. – Но ты права. Мы прибережем звонки для непредвиденных случаев или для выступления перед публикой. В следующий раз я свяжусь с тобой через неделю, у Уордов, в День благодарения.

   – Ох, Оуэн, – она продолжала свое, – мне так хочется быть вместе с тобой.

   – Это глупо, – заметил он. – Мы и так вместе, есть звонки или нет. Нравится нам это или нет.

   К своему собственному удивлению, Энн начала плакать. «Если я каждый раз буду плакать, – подумала она, – то он перестанет звонить вообще. Но, может быть, это к лучшему».

   – Ох, Оуэн, – вспомнила она, – вместе с документами я клала письмо к твоему дню рождения, но оно почему-то осталось дома.

   – Отправь его почтовым буем, – засмеялся Браун. Это была старая морская шутка. На военных кораблях посреди ночи поднимали молодых матросов и заставляли их высматривать в море почтовые буи. Им говорили, что смотреть надо очень внимательно, потому что буи трудно различить. «Если пропустишь такой буй, – убеждали новобранца, – то никто не получит почты и вахте разгильдяев придется испытать на себе гнев всей команды».

   – О Господи, – проговорила она, – ну почему мое письмо не с тобой? Как мне хочется написать тебе. Если бы на самом деле существовали почтовые буи. Ты уверен, что с тобой все в порядке?

   – Лучше не бывает.

34

   На экваторе были звездные ночи, зеркальная гладь океана и бесплодные бризы, не способные в своей хилости даже высушить пот или пошевелить волосы на голове. Каждое утро солнце вставало над одними и теми же далекими и призрачными облаками, которые никогда не меняли своей формы и местоположения, как будто там был привязан пароход, вхолостую гонявший свои машины. Чтобы заманить как можно больше ветра, Браун поднял балун-кливер, легкий парус увеличенной площади с косой передней шкаториной из кевлара. Он часами смотрел за норму на едва заметную струю, выходившую из-под киля. Вода была до умопомрачения синей, как бразильский аквамарин.

   Однажды на укосину благополучно уселся буревестник, как будто только для того, чтобы продемонстрировать ему, насколько слабым был ветер. Когда Браун приблизился, птица лишь скосила на него свой маленький хитрый глаз, даже не попытавшись сдвинуться с места. Из любопытства он протянул к ней руку. Птица сделала четверть оборота на своем насесте и клюнула его. Затем вспорхнула и полетела на восток в дюйме от поверхности океана, словно убедившись, что здесь совершенно нечего делать.

   Браун записал в бортовом журнале:

   «Клевок и плевок цыпленка мамы Кэрри».

   Не слишком-то ценное наблюдение.

   Однажды вечером он включил приемник, надеясь найти какие-нибудь подходящие звуки, – шутовские краски заката настраивали на тропический разгул самбы, свистящих португальцев. Но наткнулся он все на ту же религиозную даму, вещавшую на прежней частоте.

   – Многие из вас спрашивают в письмах, – скорбно произнесла она, – что надо понимать под Божьим заветом.

   Браун почесался, открыл банку персиков и устроился слушать благочестивую англичанку, вопреки своему желанию.

   – Под заветом Божьим, – учила она, – понимается то, что нам предназначено исполнить. Если хозяин дает вам работу, вы делаете ее и получаете за это деньги, значит, вы соблюдаете ваш завет перед хозяином. Но, если вы не исполняете работу, не ждите, что хозяин заплатит вам.

   – У Господа есть работа для всех Его созданий, – вещала дама, – и каждый из нас должен исполнять свою. Ибо все мы либо соблюдаем завет, либо нарушаем его. А к кому относитесь вы – к тем, кто его соблюдает, или к тем, кто его нарушает? Задумайтесь над этим.

   Я надеюсь, что очень и очень многие наши слушатели соблюдают завет. Как было бы прекрасно, если бы все наши слушатели относились к почитателям завета, то есть находились бы в послушании.

   – Только не я, – сказал Браун.

   – А находиться в непослушании, – объясняла проповедница, – значит, находиться в одиночестве и не быть в здравом уме. Ибо все здравое принадлежит Богу.

   – Я не согласен, – возразил ей Браун.

   – Все мы должны помнить, – наставляла дама, – что говорит нам глава четвертая Послания святого апостола Павла к Евреям: «Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные.

   И нет твари, скрытой от Него, но все обнажено и открыто пред очами Его: Ему дадим отчет».

   Брауну показалась любопытной мысль о разделении души и духа. Разделение суставов и мозгов было знакомо ему как по обеденному столу, так и по последствиям авиационной поддержки войск на поле боя. Можно, наверное, представить его как «OSSO buco»[7], а можно также и как чью-то руну, невероятно вывернутую, с клокочущими кровью сосудами, облепленную мухами и с торчащей из нее белой с красными пятнами костью, осаждаемой жуками. «В четвертой главе Послания к Евреям, – подумал он, – наверняка имелась в виду война с ее кровавыми жертвами».

   Звезды над головой были изумительными, а Южный Крест внушал благоговение. «Пусть Он, ному мы даем отчет, – подумал Браун, все еще находившийся под впечатлением проповеди, – никогда не разделит мой дух и мою душу. Это действительно похоже на безумие. Пусть Он, кому мы даем отчет, минует меня».

   Когда, разбудив его, пришел факс с местонахождением каждого из участников гонки, Браун обнаружил, что не имеет желания знакомиться с бумагой. Ему словно бы расхотелось участвовать в гонке, но это вовсе не означало, что ему не хочется победить в ней.

   Он так и не прочел факс, за исключением сообщения о погоде. Это было довольно глупо с его стороны, но он находился в своем собственном доме, в своем собственном королевстве, и к тому же предполагал, что довольно скоро все и так выяснится. «Что это, уверенность в себе или трусость? – вынужден был спросить себя он. – Независимость или злость?» Религиозная радиопередача настраивала его на самокопание. Ему казалось, что он, возможно, пребывает в непослушании.

   На рассвете следующего дня те же облака так же вытянулись в цепочку вдоль горизонта на востоке. Неподвижное море вместе с небом из фиолетового превращалось в дымчато-голубое. Браун долго смотрел, как оно тут же смыкается над его слабым кильватерным следом. Когда пришла дневная жара, его непослушание переросло в бунт против необходимости терпеть еще один день удушающего штиля. Блестящая шелковая поверхность моря, ее обещавшая прохладу голубизна вывели его из оцепенения.

   Он выпустил за «Ноной» шкот в качестве спасательного леера, привязав на одном его конце кофель-нагель, а другой закрепив на грот-мачте. На кормовой части палубы положил кусок мыла для соленой воды. Затем снял с себя одежду, прошел на нос и, склонившись на секунду над его алюминиевым ограждением, прикинул в уме скорость едва заметного поступательного движения яхты. В следующее мгновение он набрал полную грудь воздуха и прыгнул за борт. Теплое море гостеприимно сомкнуло над ним свои тихие воды. Не ощущая сопротивления, он уходил все дальше в глубину, а когда вынырнул, его голова оказалась всего в каких-нибудь шести футах от корпуса «Ноны». Сделав взмах, приложил руку к ее обшивке и ощутил лишь едва заметное скольжение судна под своей ладонью. Затем перевернулся на спину, сделал несколько гребков к корме и, когда рядом оказался шкот, ухватился за него и подтянулся к кормовому штормтрапу. Он намылился раз, потом еще раз. Ласкающая кожу вода, оглушающая тишина в ушах и поверхность моря, находившаяся вровень с глазами, – он почувствовал себя заново родившимся. Порезвившись в воде еще немного, он позавтракал крекерами с консервированными крабами и, запив все овощным соком, устроился в рубке поспать.

   В конце дня в пейзаже лишь слегка изменилась освещенность застывшей яхты, самого моря и видневшихся на горизонте облаков. Браун опять поплавал. Он решил проделывать это все время, пока будет стоять затишье, для поддержания физической формы.

   Вынырнув в очередной раз на поверхность, он обнаружил на ней незнакомую тень. Неизвестно откуда на солнце набежало облако. Браун плыл на спине и щурился на небо. Почувствовав, что его поднимает какая-то новая волна, он бросил взгляд через плечо и увидел, что его балун медленно наполняется, контуры его темнеют и выгибаются под напором ветра. Яхта застонала и, сорвавшись с места, понеслась вперед, издавая звук, похожий на шелест дождя в листьях. Затем, совершенно неожиданно, мимо него проскочил тащившийся за ней спасательный леер. Он неловко потянулся вперед, чтобы ухватиться за привязанный на его конце кофель-нагель, но лишь скользнул по нему пальцами. «Нона», а с ней и вся его оставшаяся жизнь, уходили от него все дальше и дальше, оставляя ему лишь неожиданно ожившую кильватерную струю. Он поплыл вдогонку за леером спокойно, делая сильные и размеренные гребки, с каждым разом ускоряя свое движение. Сделав с десяток взмахов, он ухватился за шкот и, обмотав его вокруг запястья, дал лодке еще какое-то время тянуть себя по воде.

   На палубе Оуэн стоял у транца и смотрел назад, в то место на море, где он только что плыл. Струя в кильватере все так же пенилась, парус по-прежнему пузырился под ветром, но он не ощущал на своем голом теле самого бриза. Охваченный внезапным предчувствием, он поспешил вперед и опять бросился в море перед носом лодки. На этот раз его сердце колотилось не просто от паники, а от пришедшего в голову предположения. Но он все равно плыл изо всех сил и, когда шкот проходил мимо, ухватился за него двумя руками и взобрался на лодку. Он проделывал это снова и снова, пока силы не оставили его. Облако, заслонявшее солнце, бесследно исчезло.

   После этого он лежал на палубе и в полудреме видел берег, себя, малышом, в бурунах прибоя, свои дни рождения в разгар лета и своих родителей. В единственном настоящем сне небо заволокли тучи, и он плавал в теплой воде, поверхность которой была усеяна соломинками. Когда он открыл глаза, небо утратило свою голубизну, а солнце низко висело над горизонтом. Оуэн ощущал сильную физическую усталость.

   Он надел брюки и сидел в рубке, когда на грани различимого впереди по курсу мелькнула тень, похожая на треугольник паруса. Свесившись над бортом, он увидел, что это была огромная акула, едва скрытая поверхностью моря. Казалось, что она ничего не видит и движется лишь по инерции, почти не проявляя признаков жизни. Миновав корму, она резко развернулась и вновь прошлась вдоль корпуса яхты. На этот раз ее похожий на киль спинной плавник пронзил поверхность воды и прошелся в дюйме от борта. Браун не шелохнулся, наблюдая за ее проходом. «Само совершенство, – подумалось ему, – внушает благоговейный трепет. Она в своей стихии, в отличие от меня».

   Когда акула исчезла, Браун огорчился. Ему даже в голову не пришло воспользоваться камерой. Сидя за штурманским столом, он попытался описать в статье для журнала то, что произошло: свое купание, неудавшуюся попытку схватить спасательный конец, появление акулы, но подходящие слова не приходили. Он не мог даже достаточно четко восстановить в памяти происшедшее. Вспоминая, он лишь ощущал страх и тоску, обиду и возбуждение.

   Когда посреди ночи налетел еще один ложный бриз, Браун поежился и утолил водой свою странную жажду.

35

   Ноябрьским солнечным днем Энн с Мэгги шли по территории академии. Она вела Мэгги в часовню, где когда-то венчалась с Оуэном. Чуть поодаль следовали Стрикланд и Херси.

   – Здесь так мрачно, – поежилась Мэгги, глядя на давно некрашенную и ржавеющую громаду Банкрофт-Холл.

   По случаю Дня благодарения курсантов и посетителей не было.

   Стрикланд собирался снять их посещение академии на пленку. План предложил Даффи, хотя было ясно, что задумал его еще сам Оуэн. Однако весь этот замысел провалился, что почему-то вызвало у Энн нечто, похожее на удовлетворение. Администрация Аннаполиса не разрешала съемку на территории академии без целого ряда разрешений, получить которые в праздники не представлялось возможным. Киношники были вынуждены довольствоваться осмотром академии в компании Энн и Мэгги.

   Мать с дочерью шагнули в полумрак часовни, в то время как Стрикланд с Херси остались стоять у входа. Краем глаза Энн наблюдала, как Мэгги рассматривает флаги за витринными стеклами и мраморные надгробия.

   Когда они вышли из часовни, Стрикланд попытался пошутить с Мэгги.

   – И как тебе все это, парень? – спросил он.

   – Я не знаю, – сдавленно проговорила она, глядя в сторону и краснея.

   – Яблоко от яблони, – сказал Стрикланд своему помощнику, когда женщины отошли достаточно далеко, чтобы не слышать их.

   – Какой яблони? Ее или его?

   – Что с тобой? – спросил Стрикланд. – Она вся в отца. Нам может пригодиться это.

   – Господи Иисусе! – Херси обвел взглядом площадки, когда они направлялись к воротам. – Здесь все такое фашистское!

   – Ты так думаешь? – спросил Стрикланд.

   – Без всяких сомнений.

   – Я не нахожу это место таким уж фашистским, – не согласился Стрикланд. – Я имею в виду, что здесь это не очевидно. Вот музей Гуггенхейма – это явный фашизм. А здесь что-то другое.

   – Да? А что?

   Стрикланд посмотрел на спортивные поля и статую Текамсе.

   – Мужество. Республиканское мужество. Мужество и сила республиканцев на море.

   – До меня не доходит это, – проворчал Херси.

   – Твое поколение Бог миловал.

   Впереди них Энн и Мэгги на секунду остановились. Энн сложила руки на груди, глубоко вздохнула и посмотрела вокруг.

   – Это было так романтично, – проговорила она. – Иметь ухажера из академии было так престижно, что просто умереть.

   – И сейчас есть девицы, готовые умереть от этого, – сказала Мэгги.

   – Я рада слышать это.

   – Грымзы, – добавила Мэгги, чувствуя в себе какую-то непонятную злость, – грымзы, которым нравятся атлеты. Или копы и форма.

   Энн не обратила внимания на вызов.

   – Что ж, это считалось пределом мечтаний. Они были очень симпатичные. Мы гордились ими.

   «Интересно, – подумала она, – узнает ли ее дочь когда-нибудь, что значит гордиться мужчиной?»

   – Если ты встречалась с парнем из академии, – продолжала Мэгги, – то, наверное, трудно было не выйти за него замуж. В те времена.

   – Девушки стремились, чтобы парни женились на них. Это было большой удачей.

   – А разве у парней не было такого же желания?

   – Мне кажется, что было.

   – Я знаю, что у вас с отцом оно было на самом деле.

   – О да. Во Вьетнаме шла война, и во всем ощущалась некоторая фатальность.

   – Да, конечно, – согласилась Мэгги.

   – К тому времени, безусловно, поднимались антивоенные настроения. И порой приходилось выслушивать массу пустой болтовни по этому поводу. Мэгги стояла с мрачным видом.

   – Она тебя действительно злила?

   – Кое-что было просто глупостью. А кое-чего я никогда не прощу людям этой страны.

   У ворот на Дьюк-стрит Энн показала Стрикланду и Херси, как им пройти к «Хьюби», чтобы подкрепиться, и просила звонить после четырех. Она объяснила им, что они никоим образом не должны мешать обеду у Уордов.

   – Вы, наверное, все равно не любите индейку, так ведь? А у «Хьюби» подают потрясающий пирог с крабами. Он вам понравится.

   – Будьте добры, передайте своим друзьям, – попросил Стрикланд, – что нам бы очень хотелось поработать в светлое время.

   – Я передам. А Оуэн должен позвонить в шесть часов, запомнили? И ведите себя учтиво с коммандером Уордом и с миссис Уорд. Иначе вы пожалеете.

   – Безусловно, – успокоил ее Стрикланд.

   – Яволь, – бормотнул Херси.

   В доме Уордов на берегу Северны Энн позвонила Даффи и получила у него информацию о местонахождении других участников. Затем она и Мэгги были представлены лейтенанту Бенни Конли и его жене миссис Джоан Конли. Лейтенант, совсем юный, высокий, темнокожий афро-американец, имел военную выправку. Жена его была маленького роста, светловолосая и чрезвычайно застенчивая. Базз налил шампанского всем дамам, не исключая Мэгги. Себе и лейтенанту плеснул в стаканы «Дикого турка». В отделанной деревом гостиной все встали, чтобы выслушать тост.

   – За наши корабли и моряков, – провозгласил Базз. – И за женщин, – не забыл добавить он.

   Все, даже Мэгги, повторили его слова.

   – Вы, должно быть, по-настоящему взволнованы, миссис Браун, – обратился лейтенант Конли к Энн. Его жена энергично закивала, поддерживая мужа.

   – Да, – кивнула Энн. – До оцепенения.

   – Какое там, к черту, оцепенение, – засмеялся Базз. – Ей хочется самой оказаться там.

   – Может быть… – Энн слегка расслабилась. – Но только не сейчас. Сейчас я счастлива здесь.

   – А как вы? – спросил лейтенант Конли у Мэгги. – Тоже ходите под парусом?

   К лицу Мэгги, казалось, прилила вся кровь, какая только была в ней. Энн стало жаль ее. Она вспомнила, как Мэгги, когда над ней подшучивали по поводу ее румянца, заявила, что лучше бы из нее выпустили всю ее кровь.

   Мэгги покачала головой и, глядя в пол, проговорила:

   – Нет еще, сэр. Пока только учусь.

   – Правильно отвечаешь, девочка, – одобрила Мэри Уорд.

   Мэри стала почти совсем седой. Она располнела и приобрела чопорный вид, свойственный женам священников. Ее приятное лицо дышало покоем и безмятежностью. Волосы были заколоты сзади черепаховым гребнем.

   Когда во второй раз разливалось шампанское, Энн накрыла свой фужер ладонью.

   – Будь умницей, Базз. Дай нам по глотку виски. Базз разразился по этому поводу целой тирадой:

   – Как я не догадался? Мне надо было сразу предложить ей пива с водкой. Ведь именно этот коктейль предпочитают нью-йоркские ирландки. Пива с водкой, – повторил он, стараясь воспроизвести нью-йоркское произношение.

   Они выпили за отсутствовавших друзей.

   У Уордов все шло своим чередом, и вскоре Мэри увела Мэгги на кухню помочь с приготовлениями, а Базз, Энн и чета Конли остались сидеть в гостиной.

   – А вы умеете управляться с парусами? – спросила Энн у лейтенанта, не найдя более подходящей темы.

   – Нет, мэм. – Лейтенант Конли был краток.

   – В тех местах, откуда Бен родом, – заметил Базз, – нет ни ветра, ни воды.

   – Но зато не редкость ураганы, – сообщил лейтенант, вызвав гордую улыбку жены.

   Родом он был из Техаса и, так же, как Базз, служил летчиком на авианосце «Тикондерога».

   – Они оба летают, – объяснил Базз. – Джоан очень уютно чувствует себя в кабине. Она первая женщина-офицер в чесапикской авиации.

   – Что ж, вам повезло, – улыбнулась Энн. – Вы всегда вместе.

   Замечание оказалось уместным и разрядило обстановку в гостиной. Джоан Конли, которую с первого взгляда можно было принять за кого угодно, только не за первую женщину-офицера, оказалась невероятно серьезной молодой дамой. Смех у нее был скорее нервным, чем добродушным, а на лице временами возникало фанатичное выражение. Когда дело касалось принципов. Ее темнокожий муж был великолепен, со своими манерами сельского атлета, кем он, собственно, и являлся на самом деле.

   «Они, должно быть, и молятся вместе», – думала Энн. Можно было очень легко представить себе, как они делают это, стоя на коленях, держась за руки перед англо-саксонско-протестантским изображением Иисуса, которыми наводнена торговля. Следует ли нам делать это, Господи? Благословишь ли ты нашу любовь? Готовы ли мы? Должен ли это быть флот? Как насчет Америки? Очевидно, они получили благословение, чтобы жить именно так, как они живут.

   Когда индейка была разделана и все сидели за столом, Базз прочел молитву:

   – О Господи, щедрость твоя делает нас истинно благодарными, мы просим во имя Иисуса. Аминь.

   В то время как все стояли, склонив головы, Энн быстро обвела их взглядом. Чета Конли, как она и предполагала, была глубоко погружена в молитву. Мэгги косила глазом на лейтенанта. Базз пребывал в своем священническом трансе. И тут Энн встретилась взглядом с Мэри, которая тоже оглядывала собравшихся за столом. Она подмигнула ей. Взгляд у Мэри был доброжелательный.

   За обедом в разговоре то и дело затрагивались тревожные темы, которые в конечном итоге приходилось оставлять. Разговор начался с обсуждения ряда происшествий, случившихся на флоте за прошедший год. Затем, поскольку за столом сидели летчики, речь сама собой зашла о безопасности полетов. Вспоминали различные случаи, имевшие место при посадке самолетов на палубе авианосца, а также происшествия во время выполнения фигур высшего пилотажа. Базз привел по памяти свой список коммерческих авиакомпаний, на чьих самолетах нельзя летать ни при каких обстоятельствах. Вспомнил он и о боях за мост «Зуб дракона»: «Хуже всего были ракеты, самые смертоносные противосамолетные средства за всю историю. Но были там и МиГи тоже».

   – Я утомляю тебя, – обратился он к Энн. – Ты уже все это слышала.

   – Ошибаешься, – ответила она. – Ты никогда не рассказывал об этом. Мне, во всяком случае.

   – Ну, а я об этом наслышана, – заметила Мэри.

   – А кто тогда летал на МиГах? – спросил лейтенант Конли. – Русские? Корейцы?

   – Может быть, вначале, но потом это были сплошь вьетнамцы. – Базз глотнул вина. – Видите ли, этих людей можно научить всему.

   Разговор явно сбивался на сравнение способностей представителей разных рас.

   – С первых курсантских лет, – обратился Бенни к Конли, – я заметил, что тригонометрия ближе азиатским людям.

   Какое-то время все сохраняли серьезный вид, потом дружно рассмеялись – все, кроме Джоан Конли.

   – Неужели? – спросила она.

   – Здесь обучается масса вьетнамцев, – заметил Базз, обостряя тему, – чтобы отомстить за своих отцов.

   – Кому? – спросила Энн.

   Лейтенант Конли заговорил о «Челленджере» – космическом челноке, во время взлета которого погибли все, кто был на борту, и среди них очаровательная школьная учительница.

   – Ужасно, – тихо произнесла Мэри Уорд.

   – После этого у нас с Беном был литературный спор, – сказал Базз, – не так ли, Бен?

   – Это единственный раз, когда Базз оказался неправ, – заявил Конли.

   – Базз? Неправ? – удивилась Энн. – Расскажите нам об этом. Я никогда не замечала за ним ничего подобного.

   – Когда произошла катастрофа, – начал лейтенант, – я был шокирован так же, как и все. Затем я прочел об этом и почувствовал гордость. – Он произнес последнее слово с неуловимой страстью, которая присуща вообще чернокожим. – Потому что там были все. Все.

   – Негр, – пояснила Джоан Конли, когда он не стал продолжать, – еврейка, американец японского происхождения, белый протестант.

   – Это был ужасный момент, – продолжил Конли, – но вместе с тем и великий. Я хочу сказать – вдохновляющий момент.

   – И на Бена произвела неизгладимое впечатление, – сказал Базз Уорд, – поэтическая тирада тогдашнего президента.

   – Я вырвался из мрачных оков земного притяжения, – продекламировал Конли, – и витал в небесах на крыльях божественного наслаждения.

   Энн смотрела на молодого офицера, который верил в моменты вдохновения, и едва сдерживала пьяные слезы. Джоан сидела в напряженной позе с поджатыми губами.

   – Эта поэма помогла мне принять решение стать летчиком, – пояснил Конли. – А мой учитель, – он показал на Базза, – считает, что это плохая поэзия.

   – Боюсь, что да, – подтвердил Базз. – Летчик во мне ликует, а вот английский учитель настаивает на том, что это плохая поэзия.

   – Ладно тебе, Базз, – вмешалась Энн. – Это совершенно прелестные стихи. Очень красивые.

   Базз лишь покачал головой.

   – Но они трогают душу, – убеждала его Энн. – Это очень даже хорошая поэма.

   – Ничего подобного, – не соглашался Базз.

   – Как ты можешь так высокомерно относиться к тому, что очень нравится людям вокруг тебя? – возмутилась Энн. – Ты и вправду английский учитель.

   Она разошлась не на шутку. Никто не мог понять, что вывело ее из себя.

   Когда они поднимались из-за стола, раздался телефонный звонок. Но это был не Оуэн, а Стрикланд, желавший воспользоваться для съемки последними часами светлого времени и спрашивавший на то разрешения. Мэри Уорд сказала ему, чтобы он не стеснялся.

   Когда приехали Стрикланд и Херси, все вновь собрались в столовой. Энн, слегка опьяневшая, сбивчиво представляла киношников. Вся эта затея и их присутствие смущали ее.

   Обращаясь к собравшимся, Стрикланд впал в заикание.

   – Почему бы вам всем не сесть за стол? – выговорил он наконец.

   Уорды, Конли, Энн с Мэгги вернулись на свои места. Стрикланд изучил композицию.

   – Если все вы возьметесь за руки, это будет похоже на спиритический сеанс. – Он говорил это, глядя только на Энн.

   – Давайте, Рон, приступайте! – Энн тут же пожалела о своих словах, которые прозвучали у нее повелительно и высокомерно. Уорды переглянулись.

   – Я принесу портвейна, – предложила Мэри.

   – Хорошая идея, – заметил Базз. – Итак, мы будем пить вино и делать пристойные лица.

   Стрикланд заснял морской тост Базза и передачу бутылки портвейна. Мэгги сдавленно хихикнула. Все были до предела напряжены и неестественны и, как предполагала Энн, наверняка окажутся такими же на пленке. Стрикланд и Херси тихо переговаривались между собой.

   В шесть часов зазвонил телефон, и это был Оуэн. Мэри переключила его на спикофон.

   – Всем собравшимся дома. Говорит парусное судно «Нона». Прием.

   – Пусть он повторит, – попросил Стрикланд, – надо проверить, есть ли у нас звук.

   – Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три, повторите. Прием, – на одном дыхании произнесла Энн, и Оуэн повторил. Стрикланд выразил свое удовлетворение.

   – Мои координаты сейчас, – доложил Браун, – шесть градусов сорок минут южной широты, двадцать один градус двадцать минут западной долготы. Прием.

   – Ну что же, тогда ура! – обрадовалась Энн. – Это значит, что ты по-прежнему лидируешь в своем классе.

   Она зачитала перечень координат, который ей дал Даффи, но Браун не подтвердил его приема.

   – Я собираюсь процитировать Библию, – объявил он.

   Почти все заулыбались. Херси напрягся, стараясь уловить звук.

   – Если бы не Бог строил дом, – продекламировал Браун, – напрасны были бы труды созидающих его. Если бы не Бог хранил город, тщетны были бы усилия его стражников.

   Кто-то за столом захлопал в ладоши. Энн взглянула на Стрикланда и увидела на его лице холодную вежливую улыбку.

   – Это мое послание Республике по случаю Дня благодарения! – заявил Браун возбужденно.

   – Как ты, Оуэн? – спросила Энн. – Как идут дела?

   – Грандиозно, – ответил он. – Как вам понравилось мое праздничное послание?

   – Оно просто великолепно, – запинаясь, произнесла она. На самом деле «Послание» ее напугало.

   – Скажи ему, что это стоящий текст, – проговорил Базз. – Но каждое его слово обходится довольно дорого по нынешним расценкам.

   – Базз говорит, что это стоящий текст, – доложила Энн мужу. – Прием.

   Энн и Базз посмотрели друг на друга, неуверенно улыбаясь.

   – На тебя там находит религиозность? – весело спросила Энн.

   – На меня находят юго-восточные пассаты, – ответил Оуэн. – Этого будет достаточно, пока не придет религиозность. Прием.

   Настроение у нее улучшилось, и она рассказала ему о присутствующих, обнаружив при этом, что Мэгги покинула столовую.

   – Желаю веселого праздника, – отозвался Браун. – А Стрикланд с вами? Позволь мне поговорить с ним.

   Она чувствовала себя довольно глупо, протягивая трубку. Стрикланд взял ее с добродушным видом.

   – Да, сэр, – приветствовал он Оуэна Брауна. – Как ведет себя океан?

   – Вы все получаете, что вам нужно? – Браун не обратил внимания на его вопрос. – Какие-нибудь проблемы? Прием.

   – Нет, – любезно ответил Стрикланд. – Я не думаю, что есть проблемы. Какие будут указания?

   Энн не отводила глаз от Северна, застывшего в холодной неподвижности под ивами у подножия холма, на котором расположился двор Уордов.

   – Я не имею представления о том, как все это выглядит с вашей стороны, – сказал Браун. – Поэтому используйте все это, как вам заблагорассудится.

   – Не беспокойтесь, Оуэн. – Он бросил взгляд на Энн, которая по-прежнему вглядывалась в реку. – Плывите себе спокойно. И не забывайте побольше снимать. Теперь я должен сказать «прием», так?

   – Подтверждаю. Прием.

   – Хорошо. Прием. – Стрикланд передал трубку Энн и пошел за камерой.

   – Ты помнишь, что я сказал тебе той ночью? – спросил Браун жену. – Прием.

   Она растерянно обвела глазами комнату. Он словно бы забыл на этом немыслимом расстоянии, что его голос транслируется через громкоговоритель. Она бросила тоскливый взгляд на это изобретение.

   В то же мгновение Базз щелкнул переключателем спикофона, чтобы Браун и его жена могли поговорить друг с другом, минуя уши тех, кто находился в комнате. Правда, оставались еще тысячи прослушивавших связь в море и на берегу.

   – Удачным ли ты считаешь этот наш разговор? – спросил он. – Прием.

   – Как сказать, – растерянно ответила она, – наверное, да.

   – Не показался ли он тебе несколько напыщенным и банальным? Прием.

   – Немного, – согласилась она. – Но это же День благодарения, верно? Прием.

   – Вчера вечером я слышал по радио, – сказал Оуэн, – какую-то миссионерскую станцию. Мне понравилась ее передача. Надеюсь, я начинаю прозревать. Я нахожу, что мысли здесь у меня становятся более ясными. Прием.

   – Это, должно быть, чудесно. Ты хочешь поговорить с Мэгги? Прием.

   В поисках дочери Энн оглянулась. Стрикланд снимал ее у телефона, а Херси записывал звук. Она положила трубку и отправилась на поиски Мэгги.

   – Куда ты запропастилась? Твой отец на линии. Пожалуйста, поговори с ним.

   Мэгги оторвала от книги взгляд, наполненный ужасом. Она вдавилась в кресло, переменилась в лице и словно обезумела. Не глядя на мать, она дико и глупо засмеялась. Это был ее испытанный способ добиться того, чтобы ее оставили в покое.

   – Нет. Я не хочу.

   – Оуэн, – проговорила Энн, вернувшись к телефону, – я не могу найти ее. Она куда-то запропастилась. Прием.

   – Храни вас Бог, – произнес он через некоторое время. – Поговорим на Рождество. Конец связи.

   Энн еще какое-то время сидела с замолкнувшей трубкой.

   Стрикланд присоединился к сидящим за столом и потягивал портвейн. К ее удивлению, разговор у них шел о Вьетнаме. Она поспешила в гостиную, к Мэгги. Та сидела, отложив в сторону книгу, и плакала. Гнев у Энн прошел.

   – Не плачь, – только и смогла сказать она. – У него все в порядке.

   – С чем вы лежали в госпитале? – Мэри Уорд обращалась к Стрикланду.

   – Со всякой всячиной. У меня было воспаление почек, осложнение после тропической лихорадки. Переломанные кости я не лечил. Пришлось просто уехать из Вьетнама.

   – Я видел ваш фильм, – сообщил Базз. – Его показывали здесь.

   – Здесь? – спросил Стрикланд. – В академии? Это удивляет меня.

   – По-моему, в академии, – ответил Базз. Джоан смотрела на Стрикланда, как на большое пресмыкающееся на взлетно-посадочной полосе.

   Киношники ушли около семи. Энн, Уорды и чета Конли уселись у камина. Мэгги не отрывалась от книги.

   Когда уходили Конли, все, кроме Мэгги, провожали их в вестибюле. Базз и Джоан помогали Бенни надеть шинель.

   – Мне не нравится этот фотограф, – перед уходом заявил Конли. – Я не думаю, что он мой друг.

   – И я тоже, – отозвалась Джоан. Энн стояла с бокалом шампанского.

   – Он ужасно заикается, – попробовала объяснить она. – Может быть, из-за этого он производит такое впечатление.

   – Интересно, что он делал в Наме? – спросил Конли.

   – Снимал фильм, – ответил Базз. – Чрезвычайно пацифистский и антивоенный.

   Конли кивнул.

   – Вы называли их слюнявыми миролюбцами, не так ли?

   – Только не я, – отозвался Базз. – Я никогда не называл их так.

   Конли ушли, и Базз, Мэри и Энн вернулись к камину.

   – Как Тедди? – поинтересовалась Энн.

   – Он в госпитале, – вздохнула Мэри, – проходит курс лечения. Он то выходит оттуда, то опять возвращается.

   Какое-то время они грустно смотрели на полыхавший в камине огонь. Когда Мэри поднялась и пошла к телефону, чтобы поздравить родственников с праздником, Энн налила себе еще виски.

   – Каким показался тебе его голос? – спросила она Базза. – Я имею в виду Оуэна.

   – Голос у него нормальный.

   Ей хотелось услышать чуть больше.

   – Он не показался тебе несколько взволнованным?

   – Да, в нем было что-то такое, – согласился Базз, – как у оратора, импровизирующего на улице.

   – Пожалуй.

   – А тебе он показался нормальным?

   – Да, – ответила Энн, – наверное. Он говорил с тобой перед выходом в море? О своем участии в гонке?

   – Ну, мы говорили кое о чем на рыбалке.

   – Он спрашивал твое мнение?

   Уорд заерзал в кресле.

   – Да, ну, мы немного загуляли. Там, на рыбалке. Мне даже удалось заставить его выпить… Мы говорили о его путешествии, конечно, Энни. Мы говорили о многих вещах.

   Она усмехнулась, видя, как он изворачивается.

   – Что ты сказал ему?

   В наступившем молчании каждый из них сделал по глотку виски.

   – Ты посоветовал ему не ходить?

   Уорд выпрямился в кресле и сложил руки на груди.

   – До этого никогда не доходило.

   – Не доходило?

   Он посмотрел на нее с болью во взгляде.

   – Полагаю, что тебе, Энни, придется разузнать об этом разговоре у самого Оуэна.

   – Понятно. А теперь скажи мне. Он может справиться с гонкой?

   – Конечно же, может. Несомненно.

   – Я спрашиваю, потому что мне кажется, тебе известны такие вещи.

   – Оуэн не должен сорваться, – проговорил Базз. – Не сорвись и ты.

   – Мы оба знаем его, ведь так, Базз?

   – Это верно.

   Торжественность, с которой это было произнесено, показалась ей забавной, и она, к его неудовольствию, рассмеялась, сама того не желая. Ей пришлось встать и налить себе еще виски.

   – Он не страшится физической опасности. И ты тоже. Вы оба отличаетесь этим. Но не все мужчины таковы.

   – Да, не все, – согласился Базз.

   – Как это проявляется?

   Уорд пожал плечами.

   – У всех по-разному.

   – Мне кажется, что это хорошо, когда мужчина не робкого десятка. Так ведь?

   – Да.

   – Ну, а все же – почему лучше, когда мужчина храбрый? И почему не все таковы?

   – Ладно, Энни, – не выдержал Базз. – Тебе это известно так же хорошо, как и мне.

   – Нет, мне неизвестно. Расскажи.

   – Все нормальные мужчины не боятся физической опасности, – взялся объяснять Уорд. – Без этого они не мужчины.

   – Неужели?

   – Увы, – усмехнулся Уорд.

   – Но это не по-христиански, – заявила Энн. – Это несправедливо, это дискриминация.

   – Вот уж не ожидал услышать это слово от тебя, Энни Браун. Не все ли тебе равно?

   – Я думала, что тебе не все равно.

   – Ты делаешь все, на что способен, – объяснял Базз. – Особенно когда за тобой наблюдают другие.

   Она уставилась на него.

   – Поэтому, если ты храбрый, ты все преодолеешь? Так, что ли?

   – Ничего подобного, – возразил Уорд. – Нужен крепкий дух, тогда, если ты и не очень храбр, все преодолеешь. Но не наоборот. Любой, кто был на войне, знает это. И ты в том числе.

   Его смутила ее откровенная усмешка, выдававшая ее превосходство над ним.

   – И ты решил, что все это осталось там, Базз? В ханойском «Хилтоне»?

   – Это не похоронено в ханойском «Хилтоне» – возразил Уорд, – который, кстати, мы называли зоопарком.

   Они сидели молча, когда вошла Мэри.

   – Мы набрались, – объявила ей Энн. – И не позволяй ему дурачить себя. – Она кивнула в сторону Уорда. – Он тоже хорош.

   Уорд лишь проворчал что-то.

   – Так что же мне делать? – спросила Энн у Уордов. – Просто ждать? Как когда-то?

   – Именно, – ответил Уорд. – Как повелось от века.

36

   «Легкий воздух, тяжелые широты», – гласила запись в его бортовом журнале. Он снял для Стрикланда летающую рыбу, затем сидел, лениво привалившись к мачте, и читал воспоминания яхтсменов-одиночников. Но оказалось, что они не вызывают у него большого интереса. За исключением Слокама, даже те из них, которыми он зачитывался на берегу ночами напролет, на море утрачивали свою привлекательность. Все эти авторы были так похожи друг на друга, что их можно было заподозрить в плагиате. Стиль у всех был британский, героический, с претензией на историчность.

   «Они пишут о том, что нельзя описать во всей полноте, – думал Браун, – они низводят увиденное до своего понимания и выдают не более того, чего от них ждут». Любые предположения о самих авторах казались ему бессмысленными. Кто знает, какими они были на самом деле? Ему казалось, что они не очень похожи на него, но так ли это – как узнаешь? Их книги умалчивали об этом.

   Браун привык к обществу, где другие не были похожи на него, впрочем, ему случалось порой приходить к согласию со своим окружением. «Но только не здесь», – думал Браун, оглядывая горизонт. Он казался безмятежным и не предвещающим ничего плохого, но о согласии здесь не могло быть и речи.

   Во время своего разговора с Энн в День благодарения он солгал насчет погоды. Это было ему нелегко, но он считал, что немного неправды просто необходимо, чтобы ввести в заблуждение соперников. На самом деле пассаты были неустойчивыми, и яхта шла не совсем так, как он рассчитывал.

   Сидя на люке, он пролистывал книги, стопкой лежавшие рядом, и рассматривал иллюстрации, запечатлевшие авторов. Как и полагалось, они выглядели на фото исхудавшими и огрубевшими. Он подумал, что вполне может добиться такого вида. У гонки есть своя публичная сторона, и ради этого можно сколько угодно позировать. Ему тоже хотелось иметь собственную книгу или фильм, а фотогеничность и подходящая для этого проза у него найдутся.

   Солнце поднималось все выше, и Браун с Фрэнсисом Чичестером в руках искал укрытия в тени грот-паруса. В полудреме он подумал: а что, если фиксировать реальность, сопровождая ее мыслями и впечатлениями, которые она порождает? Попытаться найти грань, где внутренний мир приходит в соприкосновение с внешним. Вряд ли будет интересно многим, зато доставит радость некоторым изысканным умам. Это будет нечто, предназначенное для размышлений, плоды которого могут быть достоянием лишь ограниченного круга. Если он зафиксирует лишь то, что, как ему представлялось, было в реальности, со временем от этих ощущений мало что останется. Прошлое всегда маскирует себя, приспосабливаясь к нуждам момента. То, что имело место в действительности, подменяется официальной версией или художественным вымыслом автора.

   Однажды он поддался искушению и, в нарушение своих собственных установок, связался с домом. Его беспокоил их разговор в День благодарения.

   – Малыш, – сказала Энн. – Тебе не надо вести себя, как на сцене. Никто не ждет от тебя этого.

   – Я знаю, чего от меня ждут, – ответил он. – Я читал книги, и мне известны правила игры.

   – Будь самим собой, Оуэн, вот и все правила. Позже в тот день задули настоящие пассаты, погнав впереди себя слабые волны. Словно его ложь вызвала их.

   Он поставил запись Элгара «На юге». Музыка была великолепной.

   Ветер вновь усилился, и он решил поднять спинакер, предварительно установив в рубке камеру Стрикланда, чтобы заснять себя самого за этим занятием. Покончив с ним, он обтерся губкой и надел чистую одежду, решив отметить таким образом наступление благоприятной погоды.

   Взглянув на себя в зеркало, он увидел на лице сильные солнечные ожоги. К тому же он давно не брился. Собственный вид напугал его. Он поспешно прилепил на нос защитную полоску, надел ветровку с кепкой и устроился на палубе в ожидании сообщений о местоположении участников. Записная книжка лежала рядом.

   Ветер сохранял устойчивость всю вторую половину дня, но Браун так и не мог найти ничего, достойного своей записной книжки. В голове все время звучали голоса фальшивых морских повествований, которых он начитался. И все вокруг представлялось не таким, как ожидалось.

   Вечером Браун испытал очередной приступ тоски по жене. Потом тоска отступила и нахлынуло одиночество.

   Энн говорила, чтобы он не вел себя, как на сцене. Что от него не ждут этого. И что ему надо быть самим собой.

   Его отец был профессиональным толкователем предчувствий. Оуэн откинулся на спину и смотрел на трепетавшие флажки.

   – Как насчет этого, отец? – спросил он вслух. – Могу ли я просто быть самим собой в моей ситуации? Что скажешь?

   Сама идея такого вопроса показалась ему столь смешной, что он покатился по полу рубки, сотрясаясь от хохота и представляя, как голос отца набирает силу при ответе на его вопрос.

   – Самим собой?

   Это было слишком смешно. Сначала мягкие и увещевательные нотки.

   – Быть собой, ты имеешь в виду?

   То был момент ужаса, когда тон менялся и голос плавно возвышался до громогласных высот, переходя в неистовство.

   – Ты интересуешься, мой сын, будет ли твоя личность сочтена соответствующей тому месту в жизни, которое ты так стремишься занять?

   Браун сцепил руки и захохотал еще сильнее. Он и вправду слышал голос своего отца.

   – Правильно, отец. Как насчет этого?

   – Ты?

   Оттяжки ослабли, ветер изменился, и грот-парус повис. В голосе отца он слышал не ярость, а проклятия и слезы, что совершенно меняло дело.

   В последних отблесках света он пристегнул спасательный леер, закрепил спинакер и поднял всепогодный кливер. Прибор космической навигации показывал, что он находится в точке с координатами тридцать шесть градусов и тридцать шесть минут южной широты, двадцать семь градусов тридцать три минуты западной долготы, пугая роковым сочетанием троек в своих показаниях. Он посидел немного, играя со страховочным леером и слушая мелодии танго, а затем перебрался на койку и устроился поудобнее.

   «Если я простил его, – удивленно раздумывал Браун, покачиваясь на слабой волне, – то почему он здесь и поджидает меня?»

37

   Накануне Рождества Мэгги вернулась домой с катка в Дариене приятно раскрасневшаяся и с сияющими глазами. Там был один из немногих мальчиков, который ей нравился, и она могла, по крайней мере на льду, терпеть его общество, не унижая и не терроризируя его. На мгновение Мэгги показалась счастливой, и Энн была приятно удивлена. Счастье даже в мыслях не ассоциировалось у нее с Рождеством, которого она боялась всей душой.

   В отчаянии она пригласила Стрикланда с его помощниками и разрешила им снимать все, что захочется. Стрикланд прибыл на своем «порше» во второй половине рождественского дня, вскоре после того как Энн с Мэгги вернулись из церкви. Он привез один-единственный софит, одну камеру и Памелу, которая казалась задумчивее, чем обычно.

   – Где Херси? – спросила Энн.

   – Я предоставил ему отгул. Он, вероятно, в Нью-Джерси. Со своей девицей. Заглатывает наживку и торт с начинкой.

   – Это совсем даже неплохо, – отозвалась Энн.

   Стрикланд снял Энн с Мэгги, еще не переодевшихся после церкви, а затем и елку – благоухающую красавицу, за которой они ездили чуть ли не в Литчфилд. Под елкой лежали рождественские подарки в ярких обертках, которые можно было взять только после звонка Брауна. Энн приготовила сувениры даже для Стрикланда, Памелы и Херси, да еще кое-что про запас, на случай неожиданных гостей. Когда он отложил свою камеру, Энн переоделась и предложила ему выпить виски, не забыв налить порцию себе. Памела сидела в задумчивости возле елки с зажженными огнями и курила одну сигарету за другой, не спрашивая на то разрешения.

   – Я обожаю ее. Это самая настоящая домашняя елка, – повторяла она.

   Наверху Мэгги разговаривала по телефону и смеялась. Слушая ее, Стрикланд и Энн посмотрели друг на друга и улыбнулись. Его улыбка всегда вызывала в ней беспокойство, потому что в ней было что-то, не предназначенное для других. Она вдруг принялась извиняться задним числом.

   – Мне жаль, что мы не смогли пообедать все вместе в День благодарения. Надеюсь, что это не заставило вас почувствовать себя наемным работником.

   – Не смешите меня. – Стрикланд махнул рукой. – К тому же я и есть наемный работник.

   – Как все это получилось?

   Он не отвечал, и она поняла, что он не знает, что она имеет в виду.

   – Пленка, которую вы сняли, – подсказала она. – Отснятый материал.

   Он засмеялся.

   – А-а, материал. Материал отличный. Действительно хороший.

   Она не имела понятия о том, какой материал у него считается хорошим. Сомнения в его благих намерениях то охватывали ее, то вновь отступали. Со Дня благодарения у них был только один съемочный день, в редакции журнала «Андервэй». В голову пришло, что ей лучше выяснить, и как можно точней, какую цель он преследует, снимая этот фильм.

   Когда индейка была готова, они сидели в гостиной и пили «скотч». Мэгги все еще торчала наверху, и Энн позволила себе заметить, что Рождество для нее – трудное время.

   – Не успеешь разобраться в своих детских рождественских праздниках, – объясняла она, – а тут уже собственные дети со своими проблемами.

   – Я предпочитаю встречать Рождество в мусульманских странах, – сказал Стрикланд. – Особенно замечательно в Иране. При шахе там, конечно, очень красиво украшали улицы. Теперь, я думаю, они отбросили эту традицию.

   – Знаешь, что? – вдруг спросила Памела у Стрикланда. – Ты просто член.

   Стрикланд не обратил на нее внимания. Энн сделала вид, что не слышит.

   – Полагаю, что вы предпочли бы находиться сегодня где-нибудь в другом месте.

   – Я бы не сказал этого, – ответил Стрикланд. Наступило молчание, и Энн поспешила развеять его.

   – Мы – актеры в этом доме, – принялась пояснять она, – где разыгрываем рождественский спектакль. Конечно, в этом году все по-другому, когда Оуэн в море.

   Со своего места Энн видела, как на лестнице появилась Мэгги и после некоторых колебаний стала спускаться. Стрикланд тоже услышал ее шаги.

   – Откуда, – поинтересовался он, – берутся такие невинные красавицы?

   – Пожалуйста, не дразните ее, – попросила его Энн. – Стрикланд упорно представлялся ей в виде фаллоса, в буквальном смысле этого слова, и она никак не могла избавиться от этого наваждения.

   – Конечно, не буду, – пообещал Стрикланд. – А почему вы не встречаете Рождество у вашего отца?

   Энн вздернула подбородок в вежливом негодовании.

   – Это было бы слишком. К тому же Оуэн будет звонить.

   – Рождественское радиовещание, – проговорил Стрикланд. – Интересно, что будет его предметом на этот раз.

   Они уселись в столовой. Энн разделяла на порции индейку, а Мэгги раскладывала гарнир. На столе стояла бутылка великолепного виски, полученная от заграничных поставщиков в знак уважения к отцу Энн. Памела принялась поглощать его с жадностью. Она принесла на стол пепельницу и продолжала курить. Когда с первой бутылкой было покончено, она попросила еще.

   – Так ты была на катке? – обратился Стрикланд к Мэгги.

   – Да. – Мэгги улыбнулась. – Я весело провела время.

   – Хорошо. Ты заслуживаешь этого.

   Вспыхнув, Мэгги взглянула на мать, а затем опять перевела взгляд на киношника.

   – Правда? А почему?

   – Потому что ты знаешь, как надо веселиться.

   – Но почему вы так уверены?

   – Я разбираюсь в этом, – ответил Стрикланд. Мэгги сдвинула брови и задумалась над его словами.

   – О Боже, – проговорила Памела, – как я любила бегать на коньках. – Тарелка перед ней стояла нетронутой. Она щурилась на Мэгги сквозь сигаретный дым. – Это так возбуждало меня.

   – И правда, – согласилась Мэгги.

   – Я ходила на каток в центр Рокфеллера. Там стояла елка. И было так здорово.

   – Памела очень сентиментальна в это время года, – заметил Стрикланд. – Вот почему она пришла со мной.

   – Я не заставляла его брать меня с собой, – заявила Памела. – Он сам так захотел.

   – Расслабься, Памела, – сказал Стрикланд.

   – Я балдела от безделья, а это Рождество все-таки.

   – Мы всегда рады вам, Памела, – улыбнулась ей Энн. – Правда, Мэгги?

   – Вчера в жутко элегантном французском ресторане этот джентльмен обделал меня с головы до ног. Ему захотелось, чтобы парень, с которым я была, подрался с ним.

   – О Боже! – вырвалось у Энн.

   – И они подрались? – спросила Мэгги. Памела пожала плечами.

   – Я ушла.

   – Естественно, – ответил за нее Стрикланд.

   – Все это время, – проговорила Памела, все больше возбуждаясь, – этот молодой врач-идеалист искал для меня систему. Чтобы помочь мне выкарабкаться. И он все еще надеется, как и все, что такая система существует. – Она вынула изо рта сигарету и принялась искать следующую. – Парень, который заботится обо мне…

   – Ешь свою индейку, – прервал ее излияния Стрикланд.

   Вскоре она встала из-за стола, так и не притронувшись к еде.

   – Мне бы хотелось посмотреть телевизор. Можно?

   – Конечно, – сказала Энн. – Он в дальней комнате.

   – Я поела. – Мэгги встала вслед за Памелой. – Я покажу, где телевизор.

   – Прошу извинить меня за Памелу. У нее кризис.

   – Я рада, что вы привезли ее. Вы правильно сделали.

   – Я счел, что так будет лучше. Как было в церкви?

   – Как вам сказать? – Энн задумалась. – Мы всегда ходим туда на Рождество.

   – Надо было снять вас там.

   – Чем меньше вы нас снимаете, тем лучше, – заметила Энн. – Вам так не кажется?

   – Нам надо, чтобы все выглядело так, как оно обстоит на самом деле.

   – Все будет выглядеть именно тан, – заверил ее Стрикланд.

   – А вы как? Ходили в церковь сегодня утром? – В ее голосе звучали игривые нотки.

   – Нет, я предавался другим удовольствиям.

   Энн встала, прошла к окну и стала смотреть поверх городских крыш в сторону железной дороги и берега.

   – Теплая и тоскливая погода. Вы больше не собираетесь снимать?

   Стрикланд пожал плечами.

   – Буду, когда позвонит ваш благоверный.

   Она повернулась к нему.

   – Вы устали от нас. Наверняка устали. А ведь еще только Рождество.

   Стрикланд засмеялся.

   – Не смейтесь надо мной, пожалуйста. Договорились?

   – Извините, – сказал он. – Я подскажу, как надо вести себя, когда вас снимают в кино. Никогда не беспокойтесь о том, что вы утомили кого-то, или надоели кому-то, или что-то в этом роде.

   – Может быть, это я устала от камер.

   – Ну вот, начинается, – протянул Стрикланд.

   – Хотя не сказала бы, что у нас сейчас много других дел.

   – Снимать фильм всегда скучновато, – признался Стрикланд. – Зато интересно смотреть. Особенно на людей. Я могу целыми днями вглядываться в людей на экране. На одного я смотрел восемь часов подряд. И мог бы еще.

   Она бросила на него быстрый взгляд, пытаясь разобрать, шутит он или нет. Но он казался не менее серьезным чем обычно.

   На улице пошел дождь. Тепловатый ветер с Зунда хлестал каплями по окнам гостиной.

   Мэгги положила в камин дрова и разожгла огонь. Памела ходила за ней с пучком щепок в руках, стараясь быть полезной. В ожидании звонка им пришлось еще выпить. До звонка оставалось всего несколько минут.

   – А как вы праздновали Рождество в детстве? – обратилась Энн к Стрикланду.

   – Расскажи ей о своей матери, – посоветовала Памела.

   – Очень скромно, – ответил Стрикланд. – Семья у нас была маленькая и не очень состоятельная.

   – Она состояла из Рона и его мамочки, – усмехнулась Памела.

   – Я жил с матерью в отелях, которые когда-то назывались театральными и где ты мог родиться в сундуке.

   Памела устроилась возле огня, разведенного Мэгги, и потягивала виски.

   – Детишки, которые появлялись на свет в сундуках в таких отелях, попадали вместе с грязным бельем в прачечные, там и оставались.

   – Да нет, все было не так уж мерзко, – возразил Стрикланд.

   – Карнавальные ночи! – провозгласила Памела. Мэгги и Энн обернулись к ней. Стрикланд смотрел на огонь.

   – Что ты знаешь о карнавалах, Памела? Ты их видела только в кино.

   Памела положила руки на плечи Мэгги.

   – Мне действительно нужно было встретиться с ровесниками, – объяснила она. – Даже Рони считал так. Даже психотерапевты.

   Подобные жесты не вызывали восторга у Мэгги, но она терпела объятия Памелы из сострадания и по долгу гостеприимства.

   – Какое-то время, – продолжал Стрикланд, – мы путешествовали с «Великим северо-американским шоу» братьев Хилл. Вот это были карнавалы, хотя уже близился их закат.

   – Красотища! – воскликнула Мэгги.

   – Настоящая красотища, – подтвердил Стрикланд. – Я помню маленькие городки в прериях. Конферансье. Клоуны. Фокусники. Колоритные фигуры. И моя мать работала на сцене.

   – В каком жанре? – спросила Энн.

   – Она вела что-то вроде семинара по самосовершенствованию. – Он усмехнулся, видя ее озадаченное выражение.

   – Вы участвовали в нем? – поинтересовалась Мэгги.

   – Иногда.

   – У него есть совершенно сногсшибательные записи, – сообщила Памела. – Попросите, чтобы он дал вам послушать.

   – Когда-нибудь мы обязательно устроим вечер воспоминаний, – не возражал Стрикланд.

   Наступила полночь по Гринвичу, но звонка от Оуэна Брауна все еще не было. Прошло еще сорок пять минут. Одна только Памела была в состоянии говорить, но ее уже никто не слушал. Мэгги ушла наверх, в свою комнату.

   – Хотите позвонить ему? – спросил Стрикланд.

   Энн не хотела нарушать их договоренность о радиотелефонной связи. Она извинилась и ушла в кабинет. Там был еще один телефон. В ожидании прошло еще какое-то время, и она решила позвонить Даффи.

   – Он продиктовал текст, – сообщил ей Даффи. – Догадываюсь, что он не хочет раскрывать свое местонахождение.

   – Что за текст?

   – Ну, это серьезная проза.

   – Оно странное?

   – Нет, ничего подобного. Это рождественское послание. Но у него возникла проблема. Вы знаете, что такое перехлест фока?

   – Да. Ответчик у него работает нормально?

   – Его отслеживают круглые сутки.

   – И где он сейчас находится?

   – По состоянию на полдень, около сорок первого градуса южной широты и двадцать восьмого западной долготы.

   Она держала трубку и кусала ноготь большого пальца.

   – Вы знаете, мы договорились, что я не буду звонить ему.

   – У меня с ним такая же договоренность, – сказал Даффи. – Он должен звонить мне сам.

   – Черт возьми, – вырвалось у нее. – У меня здесь кинооператоры.

   – Что бы такое могло случиться? – размышлял Даффи.

   – Думаю, он занят перехлестом. Может быть, забыл заказать разговор. Может, заснул.

   – Хотите послушать его сообщение?

   – Нет, – быстро отказалась Энн, опасаясь, что оно может оказаться высокопарным и это заставит ее смутиться. – Не сейчас. Позвоните мне, перед тем как будете выпускать его в эфир.

   – Надо, чтобы он сам зачитал его. Так оно будет лучше.

   – Меня не волнует все это, – сказала Энн, – но я должна знать, что с ним все в порядке. Сделайте так, чтобы кто-нибудь связался с ним, и попробуйте узнать для меня, какая там погода. Звоните в любое время. И передайте ему, чтобы он достал свои рождественские подарки. Если сможет найти их.

   – Хорошо, – пообещал Даффи. – Счастливого Рождества.

   Прежде чем вернуться в гостиную, она поднялась к Мэгги.

   – Не беспокойся, – обратилась она к дочери. – Он выходил на связь с Даффи, так что с ним все в порядке. Наверное, занят.

   – Мне не нравится, когда он звонит нам, а мистер Стрикланд записывает это на пленку, – нахмурилась Мэгги.

   – А почему бы нет? – спросила Энн, думая при этом, что причина достаточно хорошо известна ей самой.

   – Мне просто не нравится, и все.

   Энн не нашла слов, чтобы приободрить дочь.

   – Я возвращаюсь вниз. Ты можешь не спускаться, если не хочешь, – разрешила она Мэгги.

   – Они и вправду какие-то странные, – оживилась она.

   Встреча с Памелой могла стать поучительным и назидательным примером для Мэгги, решила Энн, и, кроме того, воспитывала в ней доброжелательность, особенно необходимую в эти дни. В будущем же надо позаботиться, чтобы Стрикланд больше не приводил эту девицу с собой.

   – Она что, действительно одного со мной возраста?

   – Нет конечно, – ответила Энн.

   – Я спущусь вниз.

   В гостиной у Браунов Стрикланд готовился записывать и снимать на пленку рождественский телефонный разговор.

   – Он не будет звонить, – сообщила Энн. – Он сейчас занят и желает всем счастливого Рождества.

   – Счастливого Рождества? Вот так? И никаких поэм? Никаких цитат?

   – У него перехлест вокруг фока.

   – Это хорошо или плохо?

   – Это крайне неприятная штука.

   Она доставала подарки, Стрикланд снимал на пленку.

   – Я не хочу сейчас открывать свой, – заявила Мэгги. – Я подожду.

   Энн приготовила ей в подарок резную шкатулку для украшений с изображением кита и моржа на крышке.

   – Надеюсь, что у него все о'кей. Я помню ту лодку. Она такая маленькая, – вздохнула Памела.

   Стараясь сохранить улыбку на унылом лице, Мэгги вышла из комнаты. Памела смотрела ей вслед.

   – Он справится, – заверила Энн.

   Они сидели в тишине. Энн налила всем еще спиртного. Памела прикорнула на подушке возле камина.

   – Мне кажется, ему пришлось повидать кое-что в Наме, – предположил Стрикланд.

   – Да, – подтвердила Энн. – Была кое-какая работенка.

   – Мне известно, что он занимался там связями с населением. А вот о своем участии в боевых действиях он никогда не рассказывал.

   – Формально он и не участвовал в боях. Он был приписан к эскадрилье Управления тактической авиацией. «Такроны», как называли эти эскадрильи, обычно входят в состав морских десантных сил. Они работают с палубной авиацией. Во Вьетнаме же они использовались на суше. Это держалось под большим секретом. И до сих пор еще держится.

   – Было ли это связано с особым риском?

   – Так я слышала, – ответила она. – Но только не от Оуэна. Он никогда не рассказывал, насколько это было опасно.

   – Тогда понятно, почему ему наскучило продавать яхты, – проговорил Стрикланд.

   Она вдруг почувствовала, что не может отделаться просто вежливой шуткой.

   – Я надеюсь, что по-человечески вы понимаете его. Во всяком случае, хотелось бы верить в это.

   – Мне приходилось иметь дело с военными фанатами.

   На мгновение его слова заставили ее похолодеть.

   – Военные фанаты, – повторила она. – Вы так называете этих парней, Рон? Для меня это звучит оскорбительно.

   В его ответном взгляде не было и намека на угрызения совести.

   – Я не хочу, чтобы вы злились на меня. Это было бы неправильно.

   – Неужели? – спросила она. – А я как раз злюсь. Что же в этом неправильного?

   – Потому что я ваш друг и вы нравитесь мне. Я отношусь к вам с уважением. В моих словах нет ничего неуважительного по отношению к вам, потому что я имею в виду свой собственный опыт. Я тоже был там.

   – Не изображайте из себя ветерана, пожалуйста. Вы были там в качестве репортера. А это совершенно другое.

   – Эй, – произнес он потеплевшим голосом, – на моей груди нет ни одного лживого волоска, леди. Впрочем, у меня их вообще немного. Как известно, ваш муж работал там с прессой. И у меня тоже были свои черные деньки.

   – Расскажи ей об «LZ Браво», Рон. – Памела пришла в себя и смотрела на них ясными глазами. Она лежала, скрючившись, на широкой красной подушке, сложив на плечах сжатые в кулаки руки. – Расскажи, что произошло.

   – «LZ Браво», – пояснил Стрикланд, – это мой фильм о Вьетнаме.

   – Я знаю, – отозвалась Энн. – Насколько я понимаю, антивоенный. Или, как говорят сейчас, с критической позицией.

   – После съемок у меня были маленькие неприятности.

   Памела поощряюще захихикала.

   – Парни чуть не убили его.

   – Когда я делал этот фильм, я был молод. И имел свой взгляд на происходившее. Все мы старались противопоставить что-то преобладавшему в то время военному фанатизму.

   – И что же, кому-то не понравился ваш стиль?

   – У меня не было проблем с теми, кого я снимал. Они не очень-то жаловали меня, но мирное сосуществование нам удавалось. Я не имел ничего против них. И даже сочувствовал им. Когда съемки были закончены и я торчал в Кучхи, ожидая отправки вместе с двадцать пятой дивизией, мне пришлось познакомиться с некими тоннельными крысами. Хоть я и не имел для этого ни малейшего желания. Они же знали обо мне только понаслышке.

   – И что же случилось? – спросила Энн. Стрикланд насупил брови и сделал глоток виски. Речь его стала сбивчивой.

   – Тоннельные к… крысы, это были низкорослые человечки. Они ходили во вьетконговские штольни в шахтерских касках и имели пистолеты с глушителями. У некоторых были ножи с выстреливающимися лезвиями. Такие крошечные, смуглолицые хищники. Рахитичные заморыши. Вообще-то они больше походили на мангуст, чем на крыс.

   – Рикки-Тикки-Тави, – подсказала Памела.

   – Они решили сыграть злую шутку и затащили меня в одну из горячих штолен, использовавшихся Национальным фронтом освобождения. Вход в нее был закрыт плетенкой из бамбука и похож на люк. В глубине пещеры была ловушка с колом, измазанным человеческими испражнениями. Они привязали меня к нему и оставили на всю ночь.

   Энн смотрела в свой стакан.

   – Это была долгая ночь, – проговорил Стрикланд, – но и ей наступил конец. Кончается даже самая беспросветная ночь.

   – Даже самые долгие ночи имеют конец, – согласилась Памела.

   Энн протрезвела.

   – Как много страшного произошло. Как много пострадало людей. Там.

   – Точно подмечено, – сказал Стрикланд. – И это едва ли худшее из того, что было. В действительности штольня, наверное, не была такой уж горячей.

   – Все равно это не могло быть приятным.

   – Не могло и не было, – согласился Стрикланд. – Но я нахожу утешение в том, что я делал свою работу. Когда идешь за правдой по пятам, нередко получаешь по зубам. От нее же. Выдающаяся пословица.

   – Да, я понимаю, – заверила Энн.

   – Поэтому я все еще здесь, – проговорил Стрикланд. – И все еще иду за ней.

   Поскольку трезвых среди них не было, Энн оставила Памелу со Стрикландом у себя на ночь. Было слышно, как Памела бродит в гостевой комнате, где она расположилась, но ничего не произошло. Стрикланд спал на диване в кабинете.

   Перед сном Стрикланд раздал привезенные с собой подарки. Памеле досталась шерстяная лыжная шапочка с бордовой окантовкой из Финляндии. Тут же надев ее, она стала похожа на очаровательного сорванца, но почему-то из прошлого столетия. Энн получила альбом с репродукциями картин «прерафаэлитов».

   Энн вручила им свои подарки. Календарь с яхтами – Стрикланду, Памеле – кусочек ароматного мыла.

   На следующее утро Энн проснулась с больной головой и смутными воспоминаниями о ночных разговорах. Альбом, подаренный Стрикландом, лежал на комоде. В нем было несколько поразительных картин: «Благовещение» Миллеса, «Леди Шарлотта» Холмана Ханта. Они были прекрасны, но чем-то смущали.

   Стрикланд варил внизу кофе.

   – С меня достаточно рождественских праздников дома, – сообщил он. – В следующем году отчалю в Тегеран.

   – С вами было приятно встретить Рождество.

   – Правда?

   – Да, хотя поведение у вас было не из лучших.

   – У кого, у меня? Я никогда не был таким паинькой, как вчера.

   – Ну что же, вы были любезны с Мэгги, добры к своей подружке Памеле.

   – Она действительно мой друг, – согласился Стрикланд. – Я стараюсь приглядывать за ней.

   Энн отошла со своим кофе к окну и пила его, вглядываясь в туман во дворе. Деревья стояли темные и мокрые.

   – Зачем вы рассказали ей об этом случае, который произошел с вами во Вьетнаме?

   – Вы думаете, мне не следовало?

   – Ну что же, – пожала плечами Энн, – наверное, ей нравится эта история, раз она заставляет вас рассказывать ее.

   Стрикланд ничего не ответил.

   – Это ужасный случай, – не успокаивалась Энн.

   – Она рассказывала мне про свои приключения, – объяснил Стрикланд. – Я должен был в ответ рассказывать про свои.

   – Большинство известных мне мужчин не стали бы рассказывать о подобном происшествии. Во всяком случае, женщине.

   – А большинству и не пришлось бы. Большинство не испытало ничего подобного.

   Ее рассмешила его надменность.

   – Большинство относится к этому проще, вы хотите сказать?

   – Есть много такого, о чем большинство мужчин никогда не узнают.

   – К счастью для них.

   – К счастью, – согласился Стрикланд. – Но это никого не заботит.

   Ей осталось только гадать, кого заботит он со своими приключениями.

38

   Южное лето, каким открыл его для себя Браун, было более солнечным, чем осень в Коннектикуте. Даже тени здесь казались темнее и глубже. День за днем небо оставалось лучезарным. Свежесть и прозрачность сухого воздуха доводили его до умопомрачения. Ослепительный блеск звезд над головой держал его ночи напролет на палубе без сна.

   Сражаясь в одиночку с фоком, он провел много часов в ярости и отчаянии. Теперь он шел галсами на юг в поисках крепких ветров ниже сороковой параллели. Со времени пересечения этой широты, он ни разу еще не обнаружил за ней ветра более сильного, чем в двадцать узлов. Каждый день факс сообщал об устойчивом фронте у берегов Патагонии. Через некоторое время окружавшая его со всех сторон пронзительная голубизна стала вызывать у него головную боль. Ощущение было такое, словно его биологические ритмы чересчур ускорились. Он принимался за дела и бросал их незаконченными. Вода напоминала своим цветом что-то такое, что пряталось где-то в глубине подсознания и никак не всплывало на поверхность. По мере продвижения на юг оттенки голубого становились все богаче.

   Однажды вечером, когда он слушал на палубе радио, небо окрасилось яркими красками. На его синем фоне появились извивающиеся фиолетовые и темно-зеленые полосы, волнами наплывавшие с юга через равные промежутки. Пурпурное излучение над южным горизонтом было таким стройным и ритмичным, что казалось Брауну неким сигналом, таившим в себе вполне определенный смысл.

   Оно напомнило Брауну ночное небо над долиной Сонгчхонг в 1969 году. Там это было незабываемое зрелище полета красных и зеленых трассирующих снарядов и осветительных бомб на парашютах. За каждой сигнальной ракетой и осветительной бомбой стояли чьи-то намерения, организованные и согласованные, но, когда они виделись в целом, невольно думалось, что события развиваются помимо воли человека.

   Краски разбегались по всему небу, а мужской голос по радио объяснял сущность времени: «Если мы можем говорить об абсолютном будущем и абсолютном прошлом, – вещал выступающий с резким южно-африканским акцентом, – то мы можем также проводить различия за пределами непрерывности. Что находится за ее пределами и никогда не пересекается с ходом наших событий? Мы называем это абсолютным небытием».

   Сияние, похоже, каким-то образом влияло на радиосигнал, заставляя голос диктора то пропадать, то усиливаться вместе со всполохами света на небе. В конце концов он совсем исчез. Мерцание света все еще продолжалось, когда в небе появились первые звезды. Браун поднял глаза и увидел, как засияли его друзья Орион и Большой Пес.

   Вернувшись в каюту, он упорно искал в приемнике миссионерскую станцию. Она развлекала его почти каждую ночь после пересечения сороковой параллели. Но на этот раз ее не было в эфире.

   На пятидесятой широте к югу от экватора Браун закрепил полусферы фонаря рубки, хотя небо было по-прежнему ясным, а ветер слабым. Чтобы плексиглас не терял прозрачности, Оуэн промыл его составом для подводных масок. При хорошей погоде он решил держать фонарь открытым. Вечером он опять искал миссионерскую станцию, а нашел очередных физиков.

   «Что мы должны сказать, – вопрошал новоявленный Бор, – о частицах, проделывающих свой путь в мнимом времени? Как время может быть мнимым? Тем не менее может. Поскольку мнимое время оказывает влияние на континуум в такой же степени, как и так называемое реальное время. Как мы можем говорить о путях, проделанных в мнимом времени?»

   Голос затерялся среди помех. Этой ночью Браун не мог заснуть. Боль в натруженных и сбитых пальцах не мешала ему размышлять о мнимом времени – это было все равно что вспоминать о чем-то давно знакомом. При этом казалось, что у всего была какая-то захватывающе-таинственная подоплека, необъяснимо забытая со временем. Весь фокус заключался в том, что вспомнить это можно, только когда попадаешь в трудное положение, так как воспоминание было связано с худшими временами. «Если бы мы могли испытать это, – пришел к убеждению Браун, – то познали бы уровень существования с изначально правильным положением вещей». Он с удовольствием вспоминал голос физика, который представлялся ему испытавшим этот опыт. Но вспомнить он так ничего и не смог.

39

   Новые здания стояли среди болот на поросшей лесом возвышенности, которая называлась Крейвенз-Пойнт. Их было пять, все по тридцать и более этажей, белоснежные внутри и снаружи, сверкавшие стеклом. Интерьеры были отделаны кафелем и алюминием в стиле модерн, одновременно внушавшем надежду и ввергавшем в ностальгию. Они показались Стрикланду чьим-то затерянным миром, ожидавшим возвращения своих обитателей.

   Комплекс хорошо смотрелся на фоне январского дня. Джерсийские зольники были скрыты недавно выпавшим снегом, а бухта серебрилась хрусталиками льда. Зимнее небо казалось высоким и чистым.

   В фойе на первом этаже главного коммерческого корпуса Стрикланд снимал вернисаж. Тематика выставки была морская: картины изображали буксиры, верфи, пришвартованные траулеры, сухогрузы под парами в ночи. «Они по-настоящему воздушные», – подумал Стрикланд о картинах. От них веяло одиночеством и еще чем-то пугающим. Художник, пожилой литовец с грубым и чувственным лицом, был некогда моряком советского торгового флота, ему удалось перебраться в Штаты, где его пристроил у себя Джек Кэмбл. Отец Энн всегда был готов помочь жертвам коммунизма, к тому же он коллекционировал картины маринистов. Часть сияющих новизной зданий принадлежала ему, а выставка была устроена в честь завершения их строительства. Среди гостей находился Гарри Торн. Сняв и записав все, что считал необходимым, Стрикланд отослал Херси на автофургоне в Нью-Йорк.

   Застать Энн одну, после того как ушел ее отец, было нелегко. Работа была сделана, и Стрикланд мог позволить себе довольно продолжительное время наблюдать, как вокруг Энн вьются толстомордые джентльмены в темных костюмах. Они подносили ей белое вино, и она пила его стакан за стаканом. Когда Энн оказалась одна у аркообразного окна, выходящего на залив, он подошел к ней.

   – Чем-то напоминает Гинденбург.

   – Чем же?

   Стрикланд пожал плечами.

   – Те же силовые линии. Политика. Нью-Джерси остается фактом.

   – Мы будем разрушены и сожжены?

   – Я не знаю, – признался Стрикланд. – Вам здесь нравится?

   – Мне нравятся картины. Что бы вы там ни говорили. При чем здесь политика?

   – Конечно, – согласился Стрикланд. – Больше нет никакой политики.

   – О Боже! – воскликнула Энн. – Неужели вам не дает покоя то, что эти люди владеют собственностью? Что художник литовец? Вот уж, действительно, вы последний из большевиков.

   – Что вы делаете сегодня вечером? Вы заняты?

   – Я еду домой, – ответила Энн. – А разве вы не закончили съемку?

   – Не совсем. Есть одно место по дороге, которое я хотел показать вам.

   Она посмотрела на него с любопытством.

   – Что это за место?

   Гарри Торн отделился от очередной группы гостей и подошел к ним. Он посмотрел на Стрикланда с выражением, которое на поверхностный взгляд могло показаться любезным.

   – Он всюду, этот малый.

   – Я всюду, – согласился Стрикланд, – а вот вас редко где встретишь, господин Торн. Что слышно от Хайлана?

   – Как пишут газеты, – сказал Торн, – мистер Хайлан находится в бегах, что может вполне соответствовать действительности.

   – Что все-таки произошло, как вы думаете? – спросил его Стрикланд.

   – Мы можем никогда не узнать, что произошло. Я не могу отвечать за Мэтти Хайлана. Но каждый, кто имел со мной дело, будет иметь его и дальше.

   – Чудно как-то все вышло, – заметил Стрикланд.

   – Чудно еще и то, что ваш подручный снимал меня на пленку без всякого предупреждения и разрешения.

   Мне бы хотелось, чтобы подобное больше не повторялось.

   – О'кей, – пообещал Стрикланд. – Извините.

   – Хорошо, что я повидал капитана. – Торн обратился к Энн, имея в виду ее отца. – Мы с ним старые друзья, знаете ли. – Не взглянув на Стрикланда, он отвел Энн в сторону и стал что-то настойчиво нашептывать ей на ухо.

   – Мой шофер отвезет вас домой, – услышал Стрикланд. – Я позвоню вам. Нам надо поговорить.

   Когда она вернулась, Стрикланд принес ей еще вина.

   – Вы нравитесь Торну.

   – Он друг папы.

   – Ему бы хотелось стать и вашим другом.

   – Он расположен ко мне. – Ее язык слегка заплетался. – Думаю, что это неплохо. Он прочно стоит на ногах. Железный малый, как сказал бы папа.

   – Послушайте, мне надо обсудить фильм. Может быть, поговорим? Как насчет того, чтобы поехать со мной?

   – Я должна возвратиться.

   – Зачем?

   – Дела всегда найдутся.

   – Пойдемте. Я на машине. Мне надо, чтобы вы помогли мне поразмышлять.

   Она бросила на него смелый и в то же время какой-то отсутствующий и обеспокоенный взгляд, словно собиралась приняться за проблемы, никоим образом ее не касающиеся.

   – Куда мы поедем?

   – Это по пути. И совсем недалеко отсюда.

   – Ладно, – согласилась она. – Я подброшу вас на машине Гарри, если это вас устроит.

   Прощаясь с упитанными чиновниками и политиками, собравшимися в мезонине, Энн всем подряд предлагала подвезти их. К радости Стрикланда, никто не принял ее предложения. По пути она зашла в женский туалет первого этажа. Дожидаясь ее возвращения, он поднял глаза наверх, где проходил банкет, и увидел, что с лестницы на него смотрят два мордоворота.

   Шофер был тот же, что возил их в Нью-Йорке. Его все так же отделяло от них затемненное стекло перегородки. Он вел машину на очень высокой скорости. За окнами мелькали пустоши центрального Джерси.

   – Какое последнее сообщение от Оуэна? – поинтересовался Стрикланд.

   – Он в пятидесятых широтах, к северо-востоку от южных Гавайских островов.

   – Надеюсь, он использует аппаратуру, – заметил Стрикланд.

   Они смотрели на мелькавшие за окнами ели и линии электропередачи.

   – Вы боитесь за свой фильм? Что он не будет смотреться?

   – Конечно, – ответил Стрикланд.

   – Ну что ж, фильм – это ваша забота. Но я тоже боюсь. Так что мы боимся вдвоем.

   – По тому, как вы себя держите, не скажешь, что вам страшно.

   Она смотрела в окно, оставив его слова без ответа.

   – В вашей жизни что-нибудь изменилось? – спросил Стрикланд.

   – Что за вопрос? – Она посмотрела ему прямо в глаза. Он надеялся, что она принимает предложенный им несколько иной тон разговора. – В моей жизни все в порядке.

   – Знаете, чего я хочу? – спросил ее Стрикланд. – Я хочу знать, как вы представляете себе все это. В своем воображении. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне.

   Энн опустила голову и прижала руки к глазам.

   – Господи, – проговорила она, – вы странный малый. Где они откопали вас?

   Они ехали почти час, прежде чем Стрикланд попросил шофера свернуть с автострады. Дальше они двигались по проселочной дороге среди сосен, направляясь к побережью. На берегу повернули направо и поехали на юг в направлении стеклянных башен Атлантик-Сити.

   – Когда-нибудь бывали здесь?

   – Никогда.

   – Место к… не в вашем вкусе?

   – Должна признаться, что это место действительно не в моем вкусе. Я не играю в азартные игры и ничего в этом не понимаю.

   – Посмотрим, – бросил Стрикланд.

   Он велел шоферу провезти их по улицам города, где все говорило об упадке – развалины викторианских домов, шлакобетонные салуны без окон. Людей на улицах совсем мало, город был погружен в какую-то странную тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра. Тусклое, с металлическим отливом море перекатывалось так, словно его приводила в движение машина. Гигантские казино вдоль набережной и серое небо над ними напоминали театральные декорации.

   В нескольких кварталах от океана на глаза им попалось что-то вроде пластмассового слона высотой с трехэтажный дом. На улице, которая называлась Северная Каролина, он пригласил Энн пройтись с ним пешком. «Линкольн» медленно следовал за ними.

   – Здесь я впервые в жизни увидел, как люди танцуют. – Он показал на приземистое здание с башенками и обширной верандой. – Его называли «Замок Дюмэн». Здесь была группка маленьких проституток в высоких шляпках. Они танцевали «Пьяную польку». Девушки белые, а оркестр – черный. В дальнем зале шла игра в кости и рулетку.

   – Это был первый дансинг, который вы увидели?

   – Он был очень маленький. Меня привела сюда мать.

   Она засмеялась.

   – Для чего? Потанцевать?

   – Поесть, – сказал Стрикланд. – Еда здесь была невиданная. Лучшие в мире бифштексы, лучшая итальянская кухня, накую только можно представить. Нас здесь подкармливали.

   – Ваша мать была здесь танцовщицей?

   – В те времена, когда мы столовались в «Дюмэне», мать продавала кружева. Или мейсенский фарфор. Или мебель – все, чем увлекалась тогда вся Америка. Это заведение принадлежало ее другу.

   – А вы говорили «карнавалы и отели», – напомнила Энн.

   – Мы жили тогда в «Шальфонте» на набережной. Иногда там устраивались показы мод, и моя мать комментировала модели. Она всегда делала это, – Стрикланд запнулся на слове, стараясь не разорвать его, – …блестяще. Именно так говорили люди. Особенно здесь. В этом городе.

   – Так она была образованной?

   – Скидмор, выпуск 1925 года. Или что-то в этом роде, как она говорила. Ее отец был священником методистской церкви. Или что-то в этом роде, как она говорила. Иногда она привирала. Но я никогда не ставил ее слова под сомнение. Ведь она моя мать.

   Энн засмеялась, и Стрикланду на секунду показалось, что она вот-вот возьмет его под руку. Но этого не случилось.

   Он показал ей, где находились старый клуб «Атлантик», отель «Морской бриз» и бордель Клотильды Марш, куда допускались клиенты с любым цветом кожи.

   – Мать ходила туда играть в бридж. У Клотильды Марш была подружка-лесбиянка по имени Эрни. Вместе с ними постоянно находился очень светлокожий негр, которого они называли доктор Лерой. Одному Богу известно, чем он там занимался. Каждую неделю мать, Клотильда, Эрни и доктор Лерой собирались на пару робберов бриджа. Игра в бридж всегда шла у нее хорошо.

   – И вы тоже ходили туда?

   – Я готовил напитки для игроков.

   – А с девушками вы разговаривали?

   – Я почти не видел их. Им не разрешалось появляться там, где шла игра.

   – А потом вы выросли и сняли фильм о проститутках.

   – Да. Как ни странно. Хотите выпить?

   Она нахмурилась.

   – Только не здесь.

   – Мы зайдем в казино. Это не займет много времени.

   У входа в казино «Бейли» никто не возмутился, когда прямо напротив него остановилась машина и осталась стоять там в ожидании. Стрикланд провел Энн через украшенное фойе к бару в конце игрового зала.

   – Когда, примерно, вы рассчитывали быть дома? – поинтересовался Стрикланд, когда им подали их напитки.

   – Давайте выпьем и пойдем. Я могу вынести пестроту ковров, но только не сигаретный дым.

   – Выпейте еще, – попросил Стрикланд. – Я хочу сделать ставку на «змеиный глаз».

   – Я выпью еще и после этого хочу уйти. Она встала с некоторым вызовом. «Несомненно, ирландская привычка к спиртному», – подумал Стрикланд. Пьянея, она становилась вызывающе соблазнительной и потому опасной, это нравилось ему, хотя он понимал, что вся эта опасность обольщения могла лишь померещиться ему. Он провел ее вниз по ступенькам в казино.

   Ближе всего к бару находились столы для игры в кости, за которыми было совсем немного посетителей. Дальше в зеркалах тысячами отражались торчавшие у игральных автоматов работяги с тупыми взглядами и необъятными грудными клетками. Стрикланд присматривался, нет ли за игровыми столами кого-нибудь из знакомых. Многие из тех, с кем он познакомился, снимая «Изнанку жизни», посещали Атлантик-Сити, хотя вряд ли это происходило зимними вечерами. Официанткам, охранникам, боссам игрального зала потребовалась доля секунды, чтобы засечь Энн Браун, которая явно выпадала из общей картины.

   За одним из столов широкоплечий тип в отлично сшитом костюме собирал кости для броска. У него было багровое деформированное лицо бывшего боксера, полицейского или актера, игравшего одну из этих ролей. Вокруг сидели еще с полдюжины игроков. Стрикланд положил полсотни на стол и сказал:

   – По максимуму. Крупье взял деньги.

   – Что вы делаете? – спросила Энн, но ее вопрос остался без ответа.

   У старого боксера полезли на лоб его змеиные глаза. Стрикланд от неожиданности чуть не выронил стакан.

   – Вы что, выиграли? – спросила она.

   Все сидевшие за столом, кроме крупье и бросавшего кости, посмотрели на нее.

   – Это оплачивается как тридцать к одному, – пояснил Стрикланд, когда они сидели в автомобиле, двигавшемся по пути из города. – Это глупая и совершенно сумасбродная ставка.

   – Так вы выиграли полторы тысячи долларов?

   – Я ставил на вас. Они ваши.

   Она рассмеялась, и ему показалось, что она протрезвела.

   – Я должен купить вам что-нибудь. Что бы вы хотели? – спросил Стрикланд.

   – Какое коварство. И что же вы купите мне?

   – Это должны сказать вы.

   – Ладно, – проговорила она. – Как насчет новой вафельницы? Надувной лодки?

   – Вы не должны насмехаться над победителем, – сказал Стрикланд.

   Когда они ехали по Гарден-Стейт, Энн спросила, кто был другом его матери.

   – Его звали Фил Хасслер. Ему принадлежала половина «Дюмэна», и он занимался чем-то вроде проката фильмов.

   – Каких фильмов?

   – Это было жульничество. Долго рассказывать.

   Но она настояла, и ему пришлось рассказать, как Фил Хасслер делал это.

   – Он брал кинофильм. Какую-нибудь невообразимую чушь по сексуальному воспитанию. Скажем, учебный фильм для болгарских акушерок, случайно попавший к нему. Не забывайте, что это были сороковые-пятидесятые годы, когда все умирали по сексуальным зрелищам.

   Стрикланд сделал паузу, прикрыл глаза и перевел дух.

   – С этим фильмом он отправлялся в какой-нибудь зачуханный городишко, где было полно неотесанной деревенщины и католиков. Находил там прогоравший кинотеатр и говорил его владельцу, что он один из потомков завоевателей Индии. Фил действительно был похож на могола.

   – Могу представить себе, – бросила Энн.

   – Мол, деньги его не интересуют, – продолжал Стрикланд. – Единственное, что ему нужно, так это только помещение на пару вечеров. Чтобы проверить или испытать кое-что. Некий шедевр. Владельцу ничего не остается, как поверить ему. Тогда Фил извлекает на свет Божий свою тарабарщину о беременности и заваливает город оголтелой рекламой и сфабрикованными отзывами: «Самый грязный заграничный порнофильм из всех, которые я видел!», «Мои глаза повылезали из орбит!»

   – И что, люди не возражали?

   – Конечно, возражали. Он специально делал так, чтобы все священники увидели рекламу, но только тогда, когда ничего изменить было уже невозможно. Представьте, что картину сняли с проката. К началу сеанса на улице визжат двадцать тысяч сопляков, которым не терпится отдать свои десять долларов, чтобы посмотреть эту чертову фальшивку. Он крутит ее день и ночь. Так продолжается двое суток. Потом полиция закрывает кинотеатр, но к тому времени Фил уже опустошил кассу и находится на пути в другой заштатный город.

   – Неужели его никогда не арестовывали?

   – Обычно арестовывали владельца кинотеатра. Иногда попадался и Фил. Но у него всегда находилась лазейка. Вы же помните, что эти фильмы не были настоящей порнографией. И он защищался: «Ваша честь, эта картина учит молодежь и предотвращает нездоровую практику! Это гигиена! Она поучительна!» Это называлось у него «расквитаться».

   – Так вот, значит, почему вы попали в кинематограф.

   – Совсем не поэтому.

   Стрикланд думал, что Энн заснет на обратном пути, но она выглядела бодрой, хотя и была погружена в размышления, о содержании которых он не мог догадаться. На лице ее играла легкая улыбка – то ли это действовал алкоголь, то ли ей показался забавным его рассказ. Ее рука лежала на сиденье рядом с ним, и ему все время хотелось положить на нее свою, чтобы просто прикоснуться к ней. Но экскурсия и рассказанные им истории не располагали к такому жесту, и он чувствовал себя глупым и несчастным.

   – Расквитаться, – произнесла она в какой-то момент. – Мне нравится это.

   Когда они вернулись в Крейвенз-Пойнт, было уже совсем темно, и здания сияли огнями. На площадке, где они остановились, не было ни души.

   – Похоже, мне просто необходимо рассказать вам историю своей жизни, – сказал Стрикланд.

   – Да, – ответила она. – Я вижу, что вам это необходимо.

   Выходя из машины, он отделил из пачки выигранных денег верхнюю купюру и протянул ее шоферу. Даже не глянув в сторону Стрикланда, шофер отмел чаевые едва заметным движением плеч. Он по-прежнему был в темных очках.

   Лимузин отъехал, и Стрикланд остался один на один с ярко светившимися башнями и огнями Асбери-парк за площадками. Здесь было холодно и опасно. Он медленно прошел по замерзшей грязи к своей машине, возле нее остановился и стал всматриваться в темноту над болотами. Пачка новых, хрустящих сотенных все еще была в руке. Он переложил их в правую руку и, развернув купюры веером, как это делают крупье, швырнул их в темноту.

40

   Вечера становились короче, это были просто холодно-синие сумерки. Казалось, ветер обходил яхту Брауна стороной, и это выглядело неестественным. Однажды утром он решил позвонить Даффи.

   – Где вы пропадали? – спросил его тот.

   – Разве вы не видите меня?

   – Это всего лишь точка на карте, Оуэн. Мы хотим слышать ваш голос. Я хочу рассказать Энни, что разговаривал с вами.

   – Как она?

   – Как скала, брат. Башня.

   «Башня из слоновой кости», – подумал Браун.

   – Мне это известно, как никому. Кстати, Даффи, мы обязаны соблюдать установленный порядок во время этих переговоров. Закончив фразу, вы должны говорить «прием». Прежде чем закончить сеанс, вы должны сказать «конец связи».

   – Не знаю, следует ли сообщать это вам, но ваша спонсорская фирма находится в плачевном состоянии. Слушаете новости?

   – Ловлю Би-би-си. Временами. Прием.

   – От корпорации Хайлана почти ничего не остается.

   – Круто, – весело отозвался Оуэн. – Впрочем, здесь это не имеет никакого значения.

   – Вас это не заботит, потому что вы все равно победите, что бы ни происходило. Победите вы, обычный хороший парень.

   – Я?

   – Именно, – подтвердил Даффи. – Толстосумы приходят и уходят, а хорошие парни пребудут всегда. Будем исходить из этого.

   – Мне нравится такой подход, – сказал Браун.

   – Да, – проговорил Даффи. – Это хороший подход.

   Маленькая лодка. Большой океан. Неукротимый дух. А как насчет денег?

   – Я считал, что вам платят.

   – Да разве в этом дело? – воскликнул Даффи. – Я занимаюсь этим только ради того, чтобы написать книгу.

   – Как ваша жена? – спросил Оуэн.

   – Лучше, – ответил Даффи. – Вы идете ноздря в ноздрю с Фоулером и Деннисом. У них не больше ветра, чем у вас.

   – Хорошо.

   – Да, но как, черт возьми, вы там себя чувствуете?

   – Я всю жизнь мечтал оказаться здесь, – проговорил Браун. – И вот я здесь.

   – Это потрясающе!

   Брауну показалось, что далеко на горизонте сверкнул солнечный зайчик. Он гадал, что же там могло отражать солнечный свет, и оставил вопрос Даффи без ответа.

   – Вы хотите процитировать что-нибудь? – поинтересовался Даффи, – или мне дозволяется выдумать самому?

   – Боюсь покривить душой. Мне бы хотелось, чтобы то было честно.

   – Подумайте над этим, – порекомендовал Даффи. – Свет здесь какой-то необычный.

   – Не забывайте снимать на пленку.

   – Я не жалею, что отправился в этот поход. Я там, где мне надо было быть, и пусть все знают это.

   – Как скажете, капитан.

   – Словно бы находишься на грани реального.

   – На самом деле? С вами там все в порядке?

   – Да, но это другое измерение. Где все происходит немного быстрее, может быть. Здесь действует ускорение. И это хорошо, – заверил он Даффи. – Это действительно хорошо.

   – Здорово, Оуэн! – оживился Даффи – Оставайтесь в ускорении.

   С тех пор как офис Даффи в «Царстве теней» был закрыт, он работал на двадцатом этаже отеля «Сент-Джордж» на Бруклинских высотах, в помещении, где раньше обретался агент по продаже недвижимости. Окна его выходили на внушительного вида каменные строения и гавань, но почему-то это место напоминало Даффи о бойлерных, из которых он руководил по телефону рекламными кампаниями, когда бастовали газетчики.

   Даффи потребовалось менее пятнадцати минут, чтобы состряпать заявление для печати. Он решил скормить его одному и своих дружков в «Дейли ньюс».

   – Это тот случай, когда сбывается мечта всей жизни. Там, на грани реальности, ускоряется пульс и свет приобретает новое измерение. Ему там хорошо, как нигде.

   – О Боже, – проговорил его друг из газеты, – да он просто златоуст, этот парень.

   – Клиент занят самоанализом, – пояснил Даффи дружку. – И голова у него работает, это точно.

41

   Как-то в середине зимы Энн, проснувшись, не могла точно вспомнить, что происходило накануне вечером. Она помнила, что, покончив с писаниной, осталась внизу, чтобы почитать воспоминания Минны Хаббард о переходе через Лабрадор, и пила «Санджиовиз». Но вот как обедала, куда делась вторая бутылка вина, как она поднималась наверх и как ложилась в постель – этого в памяти не было.

   Позднее стали всплывать куски и обрывки фильма, который она, должно быть, смотрела уже в кровати. Нечто такое, что она никогда бы не стала смотреть трезвой. Небритый и немытый субъект в кожаной куртке и мотоциклетных перчатках без конца колотил раздетую блондинку с вялым ртом, называя ее сукой. Она оказалась убийцей.

   В тот день Энн решила покончить с выпивкой, чем после посещения Атлантик-Сити со Стрикландом она занималась постоянно. Она позвонила в местный госпиталь для ветеранов и предложила свои бесплатные услуги. В ответ услышала, что в таковых не нуждаются. Не помогла и ссылка на ее долголетний опыт работы во время войны во Вьетнаме. Не придумав ничего лучшего, она стала посещать гимнастическую секцию в Йорке. Занятия начинались до рассвета в заброшенном здании, в опасной части города. На доске объявлений, над табелем посещаемости, висела приколотая чьей-то ехидной рукой потешная карикатура Ларсена под названием «Аэробика в аду».

   Обычно в конце дня на нее находила зеленая тоска. Иногда она подумывала о конной прогулке, но тропы были покрыты льдом и ближайшие конюшни позакрывались на зиму. Энн стала писать для «Андервэя» сентиментальные рассказы о природе или походах по реке с детьми. Тут ей помогали воспоминания детства и об их путешествиях с Мэгги. Обычно, растроганная до слез, когда писала их, она испытывала смущение, видя их напечатанными. От Мегауана не было никакой пользы. Он публиковал все написанное ею без всяких комментариев.

   Иногда ею овладевало ощущение, что Оуэн где-то рядом. Она вела с ним воображаемые разговоры, смеялась и подшучивала над ним, спорила с ним, чуть ли не до слез. В голове зарождались фантазии о телепатии.

   А иногда она пугалась того, каким бесконечно жалким он ей представлялся. Тогда она пыталась сознательно вызвать в памяти его голос и манеры, но это не всегда ей удавалось. В начале гонки, отслеживая его продвижение по картам в кабинете, она испытывала удовольствие при мысли, что делит с ним дни и ночи в океане, удивляя окружающих своим отсутствующим видом. Ее повергала в трепет мысль о том, что над ним теперь непривычное небо, другие звезды, а вокруг неимоверно раздвинувшиеся просторы. Она так и не научилась любить «Нону», но ей было приятно представлять себе каюту, приютившую его, воображать ее запахи и видеть себя на койке рядом с ним.

   Но после Рождества Энн обнаружила, что старается как можно меньше представлять себе его в океане. Теперь в ее мыслях он существовал как бы без определенного места на земле. Просыпаясь среди ночи, она видела его таким, каким он был в тревожные сороковые-пятидесятые годы, и она начинала беспокоиться о каких-то упущениях в его мореходной выучке, о присущей ему рассеянности. Она вдруг осознала, что теперь все не так, как в годы войны. Они не были больше молодыми. Тогда она гордо смотрела в лицо опасности. Сейчас же в своей респектабельной гордыне, уготованной ей повседневностью, она уповала только на свой собственный страх, словно он мог помочь Оуэну преодолеть все опасности.

   В какой-то момент она попыталась вернуться к своей детской, искренней и неистовой вере в Бога. Утренняя служба в Благовещенской церкви всегда собирала множество по-воскресному приодетых прихожан, но она чувствовала себя чужой среди них. Стоя в стороне, она механически молилась за то, чтобы с ним ничего не случилось.

   Занятия гимнастикой тешили ее физическое тщеславие. Через пару недель, когда душа все еще не обрела покоя, а волю приходилось держать в кулаке, чтобы не прикладываться к бутылке, она почувствовала, что стала стройнее и изящнее. Впору оказались старые бриджи и бикини, в которые она уже давно отчаялась втиснуться, и даже древние мини-юбки, подобные той кожаной, сохранившейся от шестидесятых годов. Трезвая жизнь оживила ее сны. Теперь они иногда были полны эйфории, иногда страха, а чаще всего секса. Прописанное доктором снотворное делало их еще более красочными и такими непривычными, что они казались частью чьей-то чужой жизни. Во сне, как и наяву, Энн преследовало ощущение, что она сбилась с пути и ведет неправильный образ жизни. Все время виделись зеркала, в которых она не находила своего отражения.

   В своих фантазиях она представляла, что плывет с Оуэном и вместе с ним пишет книгу. Но по прошествии нескольких месяцев эта идея приобрела какие-то странные черты, от которых ей становилось не по себе. Зима в загородном доме делалась невыносимой. Из суеверия она не считала дни и отводила взгляд от календаря. Порой ей снилось, что это она плывет в одиночестве.

   Другие фантазии возникали помимо воли, как непрошенные гости. Одна из ее фантазий начиналась во сне и была связана почему-то с покупкой набора противоядий вроде тех, что продавали поставщики товаров для туристов. В ней она оказывалась вовлеченной в беседу с каким-то косоглазым торговцем, закованным в латы и похожим на кондотьера и ящерицу одновременно. В другой она видела себя прикованной к повозке или, если сказать более элегантно, к колеснице. Никогда ее так не занимали процессы, происходящие в собственном сознании. Она всегда думала, что сознавать себя – значит находиться в здравом уме и отдавать себе отчет в своих поступках. Но чем больше Энн наблюдала за собой, тем сильнее ей казалось, что она вот-вот отправится в плавание сама.

   Каждый день она отмечала на большой карте в кабинете местонахождение Оуэна по данным Глобальной системы спутниковой навигации. И с каждым днем после начала гонки все больше убеждалась, что по меньшей мере половина участников следует курсами, проложенными их помощниками на берегу, использующими лучшее и самое новое наземное оборудование, а также более точные прогнозы погоды. При этом она горько сожалела, что в отношении Оуэна никто не делает ничего подобного и ее энергия остается невостребованной.

   Даффи регулярно звонил из своего офиса, который ему предоставили в Бруклине. Хотя ее отношение к Даффи изменилось к лучшему, она чаще всего оставляла его звонки без ответа. Он неизменно начинал с вопроса о фильме и Стрикланде.

   – Он не звонил в последнее время, – ответила она Даффи через неделю после того, как прекратила всякую выпивку. – Может быть, он не получил очередной взнос и, наверное, решил больше не снимать.

   – Он получил изрядную сумму задатка и сделку на очень выгодных условиях, – заверил ее Даффи. – Так что этого не может быть.

   – Он обычно говорит о фильме с большим пренебрежением.

   – Как бы он там ни говорил, он слишком глубоко увяз в этом деле.

   – Ну что ж, – заметила она. – Я тоже.

   Энн думала, что Стрикланд, наверное, чувствует себя неловко после всего того, что рассказал ей. Ей всегда хотелось завоевать его доверие и сделать так, чтобы он поверил в ее сочувствие. Иногда, раздумывая над этим, она вдруг вспоминала, что ей трудно поднять на него глаза. Она пыталась имитировать его заикание и холодный отрывистый смех. Было ясно, что ему хочется шокировать ее и затем быть прощенным. Как и в большинстве ситуаций, ее привлекательность и здесь оказывала ей хорошую службу, в известной степени защищая ее.

   «Жизнь этого человека, по крайней мере, на первых порах, должна вызывать сострадание, – думала она. – Эта жизнь начиналась в сплошном смятении – без веры, без отца, с эксцентричной матерью. Он пугал иногда своим поведением, наверное, потому, что сам пережил немало страшного. В каком-то смысле это ущербный ч… ч…человек». Сидевшая в ней католичка говорила, что слабые и надломленные мужчины зачастую бывают выдающимися творческими личностями. Природа наделяла их и многими другими качествами, не обязательно приятными.

   Представив его, привязанного к позорному колу в штольне Кучхи, она не могла удержаться от беззвучного, неприличного смеха и зажала рот рукой. Это наверняка послужило ему хорошей наукой. Как он, должно быть, испугался. И как он должен жаждать чего-то другого. Но все, что у него было, так это лишь его стиль.

42

   Первый айсберг Браун увидел в пятидесятых широтах около одиннадцати часов летнего вечера. Еще на рассвете, с первыми лучами солнца, он заметил далекий отблеск и сразу заподозрил, что это льды. Он не захотел приближаться к ним и немедленно изменил курс. Включив радиолокационную систему предупреждения, он направился на восток. Небо по-прежнему было ясным, лишь на севере тянулась узкая полоска перистых облаков. Кейптаун уже несколько дней обещал понижение давления и ветер в семь баллов, поэтому он оставил все тот же набор парусов: грот с кливером на фоке. Из-за возможной встречи со льдами ему пришлось снять стабилизатор самоуправления и взяться за штурвал. При этом Оуэн чувствовал, что его одолевает сон. С ним как-то уже случилось, что, обвязанный спасательным концом, он задремал в подвесном туалете и очнулся, только когда почувствовал холод на своих оголенных частях. Вот была бы потеха, узнай об этом те, кто остался в том большом мире.

   Спустившись в каюту, чтобы перехватить метеосводку, он снова незаметно для себя погрузился в сон. Через некоторое время, еще не совсем пробудившись, устало поднялся на палубу и тут увидел прямо перед собой громадную ледяную башню.

   Айсберг вначале показался Брауну паровым буксиром, наподобие тех, что он видел на принадлежавшей его тестю свалке. «Буксир» сиял «медяшками» и золочеными буквами на рубке. Такие цвета, подумалось ему, были в моде на рубеже веков, а теперь считаются устаревшими. Каждый цвет символизировал нечто. Так, нежно-голубой мог обозначать честность и в то же время напоминал о чьих-то глазах. Старые волки с буксиров зачастую были масонами.

   В полусне и изумлении, Браун уставился на ледяную глыбу. И, лишь когда глаза привыкли к необыкновенно яркому свету Антарктики, иллюзия рассеялась. Тогда он увидел, какой невообразимо сложной была реальная палитра цветов и какими причудливыми формы, застывшие в своей бесполезной красоте. Брауну казалось, что он уже слышал от кого-то о природе морских льдов, поражавших своим многообразием и изменчивостью.

   Положение было опасным, но он все-таки спустился вниз за камерой. Держа ее наготове, развернул «Нону» и сделал еще один проход вдоль айсберга, внимательно наблюдая за тем, что было у него впереди. Но, даже снимая на пленку, он знал, что не может зафиксировать загадочные и таинственные свойства льда. Можно ли сфотографировать психологические нюансы? Ему придется довольствоваться банальным наблюдением. «Это наш первый плосковерхий антарктический айсберг. Первый и, надеюсь, последний из увиденных нами». – Больше ему ничего не приходило в голову. «Ладно, – подумал он, – буду смотреть фильм, тогда и вспомню».

   Всю короткую ночь Браун провел за штурвалом. Когда взошло солнце, на море не было ничего, тревожащего взгляд. Ему оставалось лишь вновь поставить стабилизатор самоуправления и положиться на то, что в нужный момент радар выдаст необходимое предупреждение. Этим же утром он проверил свое местонахождение по солнцу и определил, что находится в точке с координатами пятьдесят шесть градусов сорок минут южной широты и девять градусов пятьдесят минут западной долготы. Он продолжал идти на северо-восток и ждать ветра.

   Чтение перестало доставлять ему удовольствие. Во Вьетнаме, в самые худшие времена, Оуэн был способен погружаться в книги так, что война переставала существовать для него. Теперь, когда свободного времени было сколько угодно, ему почему-то не хватало терпения прочесть даже страницу. Он выяснил для себя, что в выборе музыки необходимо быть осторожным. Некоторые вещи вызывали у него в душе смятение, от которого потом трудно было освободиться. Лучшим развлечением, как обнаружил Браун, было для него предаваться размышлениям. А еще, как ни странно, развлекало радио.

   Вскоре после встречи с айсбергом Брауну опять удалось поймать миссионерскую станцию. Диктор, которого можно было принять за англоязычного африканца, объявил, что в двенадцать часов по Гринвичу на их волне будет звучать инсценировка Книги Бытия. Браун решил отметить это событие. Перед этим он соблюдал пост, чтобы голова была ясной, питаясь, главным образом, неразогретой пищей, всухомятку. Теперь он решил устроить пиршество во время радиопередачи: по рецептам «Поварской книги смешного фермера» он приготовил сосиски с консервированными томатами, луком и чабрецом.

   Но пиршество Брауну не удалось. Всю вторую половину дня он пытался прочистить топливные форсунки в генераторе, и, когда вернулся на камбуз, руки у него все еще были по локоть в мазуте. Каким-то непостижимым образом мазут попал в приготовленную пищу, и ему пришлось открыть банку солонины. Покончив с ней, он устроился слушать библейскую драму.

   Речь шла об Исааке и его семье. Роль Иакова исполнял молодой канадец, Исава с некоторым юмором играл африканец. Ревекку озвучивала женщина с приятным и чистым голосом уроженки Северо-Запада, напоминавшим ему о женщине из Орегона, с которой он был когда-то знаком. Некоторым актерам приходилось исполнять несколько ролей. Исаак был также Лаваном, а Ревекка – Рахилью и Лией.

   Рассказчица, которой вполне могла быть уже знакомая Брауну английская леди, напомнила слушателям о том, как Исаак избежал участи всесожжения и мытарствовал среди филистимлян в земле Герарской. Она подчеркнула, что даже в сегодняшнем мире путешественники должны заботиться о защите своих любимых.

   – Сколько наших слушателей, – спросила она, – порой оказываются среди других народов? Скольким приходится испытывать страх за своих любимых? Знаем ли мы, как надо вести себя, когда нашим любимым грозит опасность?

   Когда действие подходило к кульминации, Браун завернул остатки солонины в фольгу, включил обогрев каюты и, закутавшись в сухое одеяло, удобно устроился на койке.

   – Ох, как вкусно пахнет эта красная похлебка, – с тоской произнес Исав. – Я голоден так, что свет меркнет в моих глазах.

   – Хочешь, чтобы я дал тебе поесть? – спросил Иаков честным голосом добропорядочного североамериканца. – Тогда продай мне свое право первородства.

   Раздумывая над предложением, Исав громко шептал:

   – Зачем мне это право первородства, когда я умираю с голоду. Хорошо, будь ты старшим в доме, только дай мне чечевичной похлебки.

   Брауну показалось, что зашумела вся Африка: «Остановись, Исав!»

   – И тогда Иаков дал Исаву хлеба и чечевичной похлебки, – продекламировала английская леди, – он поел и попил и, встав на ноги, отправился своей дорогой. – Помолчав, она провозгласила суровым голосом: – Так Исав презрел свое право первородства.

   Действие переместилось в шатер старого Исаака. Ревекка разговаривала с сыном голосом той дочери первооткрывателей Америки, с которой Браун был когда-то знаком. Она наказывала ему зарезать козлят, которых она приготовит так, как любит отец. Затем молодой Иаков отнесет отцу поесть и тот благословит его, прежде чем умрет.

   Та девушка, знакомая Брауна, о которой напомнил ему голос Ревекки, была дочерью капитана американского корабля «Поллакс», стоявшего в Бремертоне. Это она просила Брауна совершить с ней поход на паруснике вокруг островов Королевы Шарлотты. Храня супружескую верность, он отказался. Потом ему пришлось соврать, что он плавал в тех водах.

   – Но, матушка, – сказал Иаков слегка изменившимся голосом, – ведь наследником является Исав! У меня нежная кожа. Отец может узнать мою руку. И тогда он скажет, что я обманщик. Вместо благословения он проклянет меня.

   Ответ Ревекки был приятным, как глоток родниковой воды. В ее голосе было больше смирения, чем коварства, как у человека, который вынужден поступать так, а не иначе.

   – Проклятие ляжет на меня. Ты, сын, только слушайся.

   Так Иаков и поступил. Как поступили бы многие в его возрасте.

   Одна строка привлекла особое внимание Брауна, потому что он не раз слышал, как ее произносил его отец:

   – Мой сын пахнет так же, как пахнет поле, которое благословил Господь.

   Позднее, когда Исав узнал, что он лишен отцовского благословения, а также права первородства, горе его было безутешным. Голос актера страшно дрожал. «Кому в Африке, – подумал Браун, – известно, на что была похожа его жизнь и что он в ней видел?»

   – Разве у тебя только одно благословение, отец? Батюшка, благослови и меня! – Но была ему не судьба.

   – Голос у Исава сорвался, – объявила суровая английская леди, – и он заплакал.

   Закутанный в одеяло, Браун прослушал всю передачу до конца. Слезы струились по его щекам, но он не замечал их. Исаак бросил Исава на произвол судьбы. Затем Иаков стал работать на Лавана, и Лаван обманул его, подсунув Лию вместо Рахили и присвоив себе его труд. Потом он вернулся, и простосердечный Исав принял его, и свершилось чудо.

   Когда радиодрама закончилась, вновь послышался голос леди:

   – Неужели Исав и вправду умирал от голода, – обратилась она с вопросом к аудитории, – когда он вернулся с поля? В это трудно поверить. Ему просто сильно хотелось есть после целого дня работы. Легко же он отказался от своего права первородства. Разве это не легкомысленный поступок?

   Английская леди не сомневалась, что многие слушатели прониклись сочувствием к Исаву из-за того, что все так неудачно обернулось для него. Она признавала, что жалеть его было естественно с их стороны.

   – Но как мы должны относиться к поведению Иакова? – спросила она и вновь замолчала, предоставляя людям время на размышление. – Разве он поступил правильно? Что думают слушатели?

   Поведение Иакова было совершенно непростительным – так утверждала леди. Он поступил неправильно, выдав себя за Исава. В отношении Ревекки она воздержалась от комментариев.

   – Как мы должны относиться к этому сказанию? – спросила леди. – Что оно доносит до нас?

   – Хороший вопрос, – сказал Браун, лежа на койке.

   – Оно доносит, – ответила сама себе леди, – что воля Господня всесильна. Никогда не забывайте, что Бог силен. Воля Господа охватывает весь мир и каждого в нем. От нее нельзя отмахнуться. Она неумолима.

   Браун заворочался на койке и гневно сжал зубы.

   – Когда мы говорим, что Бог наш – это крепость, – объявила рассказчица, – мы провозглашаем Его силу. Разве стали бы люди поклоняться слабому Богу? Разве слабого Бога можно любить?

   Несмотря на подспудно испытываемые чувства жалости к себе, одиночества, разочарования, Браун обнаружил, что вынужден согласиться: слабый Бог не был бы достоин любви. Что касалось английской леди, то у нее не возникало в этом ни малейших сомнений.

   – Конечно, не достоин, – энергично заявила она. – Слабость маленького ребенка трогательна. Всем нам приходилось видеть больных и несчастных детей. Сегодня их миллионы. Мы жалеем их. Мы помогаем им. Но это не значит, что мы преклоняемся перед слабостью. Всемогущий Бог – наш всевышний Отец, Господь силы, сильнейший из сильных. Всемогущий Господь делает снисхождение к слабым в своей милости, – продолжала леди, – так же как он сделал снисхождение Исаву. Но его слабость и небрежение не были благословлены. Они были прощены, но не забыты. Бог не согласился с Исавом.

   – Разве природа не провозглашает всемогущество Божие? Разве мы не видим, как сильные ростки пробиваются сквозь землю? Разве мы не видим, как множатся сильные животные, давая нам пропитание? Неужели мы не радуемся силе наших молодых людей? Кого бы предпочли слушатели в качестве сына? Исава? Или Иакова?

   Браун задумался о своей дочери, единственном ребенке, близком его сердцу. Она была бесхитростной. И ему очень многое хотелось бы объяснить ей.

   – Думаю, что им следовало бы предпочесть Иакова, – провозгласила леди, – точно так же, как это сделала Ревекка. Отдавая предпочтение Иакову, Ревекка предвосхищала волю Господа. Она была Его указующим перстом.

   Браун задумался над умозаключением, к которому приходили христиане путем ухищрений, которые он только что слышал. Они были обращены к Африке, переживающей процессы осознания христианских ценностей. «Надо было проделать долгий путь на край света, – думал он, – чтобы услышать об этом. Эта женщина была, конечно, права».

   – Когда Иаков стал угоден Богу, он был возвышен до Израиля, – заключила леди – Человеку легко возвыситься, если на то есть воля Всемогущего.

   Наступила белая ночь. Отблески льдов все еще стояли перед его внутренним взором и не давали ему уснуть. Около часа ночи он попытался запустить двигатель, чтобы зарядить аккумуляторы, и обнаружил, что правые топливные баки забиты водорослями. Другие баки были в порядке, но ему пришлось провозиться несколько часов, чтобы очистить форсунки от животно-растительно-минерального геля. Наконец двигатель зачихал и завелся.

   Смывая с рук мазут, Браун все еще размышлял о том, какой суровой была воля Бога. Под утро он забрался на койку и долго лежал без сна. Мозг лихорадочно работал в поисках истины, и он неожиданно подумал о возможности существования некоторой формы ложных мыслей, берущих свое начало за пределами рассудка и даже за пределами окружающей реальности. С этим выводом он и погрузился в сон.

   Ему снилось, что он неловко плывет в море, с трудом поднимая подбородок, чтобы перевести дыхание. В действительности, Браун был сильным и умелым пловцом. Сразу за ним в воде крутился водоворот, из которого он пытался вырваться. В сером небе над ним разносился гневный голос. Браун знал, что его настигает отец, пьяный и разъяренный. Это был своего рода урок плавания. Он очнулся от удушья и ужаса. «Что-то подобное должно быть на самом деле, чтобы приснился такой сон», – подумалось ему. И тут он услышал шум. Он напоминал звуки, подобные тем, которые возникают, когда от коробки отдирают скрепляющую ее клейкую ленту, только раз в десять сильнее. В нем был не только скрип перегородок, хотя он слышал и его тоже. На камбузе раздался грохот падающих сковородок и кастрюль. Он выбрался из койки. «Нону» сотрясали мощные волны. Неистово свистел ветер. Браун взбежал по трапу и, открыв люк, увидел над бушующим океаном снившееся ему серое небо.

43

   Как-то вечером Энн пила чай с Гарри Торном в его квартире на Семьдесят первой улице. Тона в гостиной плавно переходили от кремово-белых до желто-коричневых. В бледно-голубых китайских вазах стояли живые цветы, а над камином висела «Балерина» Рафаэля Сойера. Снаружи шел снег, и круговерть снежинок размывала угловатые очертания улиц Ист-Сайда и приглушала свет в окнах напротив.

   – Какого сорта чай вы предпочитаете? – спросил Гарри. – Ирландский?

   Энн предпочла бы сейчас ирландский виски. Смело улыбнувшись, она попыталась припомнить, сколько времени прошло с тех пор, как она дала себе зарок не притрагиваться к спиртному. На столе лежали сандвичи с огурцами. Чай разливала хмурая индианка в черном платье с кружевами.

   Квартира была обставлена покойной женой Торна. Он здесь не жил постоянно, а заглядывал лишь, когда бывал в опере или в театре. Он в квартире ничего не менял.

   – Здесь красиво, – заметила Энн.

   Гарри промолчал, словно оценивая искренность ее слов. Глаза у него блестели. На первый взгляд, этот блеск можно было принять за веселье, но вскоре ей стало ясно, что он был расстроен.

   – Человек, у которого я купил эту квартиру, – заявил Гарри, – был известной личностью. Он верил в прописные истины.

   – В прописные истины?

   – Тут все было увешано афоризмами. Пословицы. Поговорки. Мудрые высказывания. Все в рамках. Однажды я заглянул в его фирменный проспект. Каждый раздел в нем начинался с афоризма. Этот малый свихнулся на них.

   Она рассмеялась.

   – А теперь спросите меня, не стал ли он банкротом.

   – И что, действительно обанкротился? – спросила Энн.

   Но Торн начал говорить словно бы о другом:

   – Очень скоро мы увидим плохие новости в газетах. Для нас плохие. На самом деле все обстоит хуже, чем мы думаем.

   После исчезновения Хайлана Энн временами начинало казаться, что и вся корпорация уходит в небытие. И она теперь не думала о ее судьбе. Она мечтала о далеких переходах под парусами и о книге, которую напишет.

   Энн вполуха слушала рассуждения Торна о дерьмовых политиках, бульварной прессе и о том, как свести ущерб до минимума. Он говорил ей, что не сделал ни одного неверного шага, что его не волнуют измышления злобствующих репортеров и выпады дураков. Для него важно, чтобы ему доверяла она. И Оуэн. Они не должны сомневаться в нем.

   Прежде Гарри всегда казался ей крепким, хладнокровным и саркастичным. Сейчас глаза у него блестели, как у человека, который переживает какое-то унизительное оскорбление. Его страдание интриговало ее.

   – Вы знали его?

   Энн не сразу сообразила, что Торн спрашивает о сбежавшем Хайлане.

   – Я редко встречала его, ведь он вел все свои дела в Бостоне. – Она замолчала и увидела, что он ждет продолжения. – Он выступал в начальной школе у Мэгги.

   – Ну и как, всех очаровал? Энн осторожно засмеялась.

   – Вовсе нет, На ребятишек он произвел впечатление болвана. Наставницы сказали им, что не надо обращать внимание на его дурные манеры.

   – Тем не менее наставницы существуют на его деньги.

   Затем он стал поносить Хайлана, который был ему как сын, а стал предателем. Досталось всему Бостону и каждому, кто учился на юридическом факультете Гарварда. Она пила чай и поддакивала. А потом спросила напрямик:

   – Вы должны сказать мне, как это отразится на Оуэне.

   – Вы узнаете все, – ответил Торн. – С вами двоими все будет в порядке. Я знаю вас. Я знаю таких, как вы. Я был на флоте, как и ваш муж. Вам нечего бояться. – Он продолжал смотреть на нее и вдруг спросил: – Хотите выпить?

   Собравшись уже отказаться, она в последний момент решила уступить, чтобы хоть как-то разделить его переживания. Хотя и сама по себе идея была не такой уж неприемлемой.

   Торн налил им обоим виски. Прикладываясь к своему стакану, Энн наслаждалась приглушенным сиянием огней города, красивой, ярко освещенной квартирой и мрачной элегантностью страдающего мужчины, который сидел напротив нее, насупив брови. Вскоре виски лишило ее мысли ясности и заставило пожалеть о потерянных днях воздержания от спиртного. Она почувствовала себя лучше после выпитого. «Оуэн, – подумала она, – что ты оставил мне?»

   – Бывали когда-нибудь в Ирландии? – спросил Торн.

   Она отрицательно покачала головой.

   – Нет? Я поражен. Красота там неописуемая. А как насчет Ньюфаундленда?

   Ей льстило, что он помнил о ее корнях. Но там она тоже никогда не бывала. А вот он, Гарри, бывал.

   – Суровый край. Многие ньюфи перебрались в Бостон.

   – Да. – Она понимающе кивнула. – Как мои предки.

   – Они двинулись на юг и растворились там среди ирландцев.

   – Правильно. Так получилась я.

   – Я продавал там газеты в доках. – Гарри сдержанно усмехнулся. – Для многих моих покупателей я был первым в их жизни евреем. Кроме отца Кохлина. Вы, наверное, даже не слышали о таком.

   – Слышала, – сказала она и покраснела, потому что хорошо знала о Кохлине. Ее дед делал большие пожертвования для раки «Маленького цветка».

   – Пришлось хлебнуть немало горя в Бостоне, Энн. Но знаете, что я скажу вам? Я люблю этот город. Если бы у меня было время, я бы завел себе жилье на Бикон-Хилл.

   – Чтобы лучше всего отомстить, надо просто хорошо жить, – напомнила Энн старую пословицу.

   – Это единственная месть, которой я хочу. – Он произнес это с таким жаром, что у него затряслась челюсть. Они оба смотрели в пол. Торн щелкал суставами пальцев. – Мы пытаемся спасти спортивный бизнес, Энн. Вначале я был уверен, что это нам удастся. Теперь у меня появились некоторые сомнения.

   – В таком случае, – спокойно сказала она, – не будет никаких местных представительств и никакого лодочного бизнеса.

   – Я больше не тешу себя иллюзиями. Теперь я вижу, какие потери нам придется понести. Но теперь мне ясно, что именно можно спасти.

   – Вы должны позаботиться об Оуэне, Гарри. Вы обязаны ему.

   Ее прямота вызвала у Торна усмешку.

   – Я пригласил вас по двум причинам, Энн. Во-первых, я хочу, чтобы вы услышали обо всем вначале от меня. Во-вторых, чтобы сообщить, что мы можем обеспечить ваше с Оуэном существование.

   – Каким образом?

   – Что бы вы хотели?

   – Яхту, – выпалила она, не задумываясь, – и возмещение денежной суммы, если «Алтан» и «Хайлан» пойдут на дно. Мы будем писать книгу.

   – И во что это обойдется? Написание книги? – добродушно спросил Торн.

   – Недорого, – ответила она. – Для нас, во всяком случае. Мы, скорее всего, будем жить на яхте. – У нее зашлось сердце – ведь она заговорила о своей мечте. – Нас бы вполне устроила сумма, равная его зарплате с комиссионными за последние два года.

   Гарри не отводил от нее взгляд и кивал, будто соглашаясь.

   – Вы хладнокровная женщина.

   – Вы же знаете, Гарри, я – в отца.

   – Не будьте глупой. Оуэн найдет у нас хорошее место по своей части. Если захочет.

   – Он хороший работник.

   – И счастливый человек, – заметил Гарри. – Не беспокойтесь, мы позаботимся о нем.

   – А как насчет фильма? – неожиданно для себя спросила она. – Он будет и дальше сниматься?

   Взгляд Торна сделался безучастным.

   – Что, опять этот Стрикланд? Да кому он нужен, фильм?

   – Мне бы хотелось, чтобы работа над ним продолжалась. Это могло бы помочь нам. Если мы что-нибудь напишем.

   Она уходила от Торна в веселом расположении духа – от виски и от охватившего ее ощущения свободы. Раз у них с Оуэном будут кое-какие деньги и яхта, то о судьбе «Алтан» можно не беспокоиться. Все дело в том, что жизнь у них проходила зря. Отсюда и вечная смертельная скука, которая сопровождала их существование. Оуэн был прав, выбрав гонку. Это наполняло жизнь чем-то значительным.

   Шофер Торна припарковал «линкольн» в нескольких десятках футов от выхода на Семьдесят первую улицу. Направившись к нему, Энн сквозь пелену падавшего снега заметила на противоположной стороне фургон Стрикланда и после секундного колебания двинулась к нему. Подойдя поближе, она разглядела и самого Стрикланда, сидевшего за рулем. Он был один. Увидев ее, он опустил стекло.

   – Что вы здесь делаете? – спросила она. – Вы что, снимаете это для фильма?

   Стрикланд смотрел на нее, сжав свои тонкие губы. Он был какой-то всклокоченный и измотанный.

   – Что происходит с вами, Рон? – спросила она. – Почему вы сидите тут в такую погоду?

   – Может быть, вы догадаетесь за нас обоих?

   На секунду их взгляды встретились.

   – У вас счастливый вид, – сообщил он ей. – Вы довольны собой.

   – Я всего лишь навеселе. Но как бы то ни было, что это значит – «счастливый»? Как понимать «довольна собой»? – Она рассмеялась. – И все-таки – что вы здесь делаете?

   – Назовем это исследованием, – ответил он. – Изучением заднего плана.

   – Вы что, все время ездите за мной следом?

   – Его машина ждет вас, – напомнил Стрикланд. – Куда вы едете?

   – Я еду домой. Больше не тащитесь за мной. – По пути к лимузину она остановилась посреди улицы и крикнула ему: – Вы бессердечный человек! И вы не знаете обо мне ничего!

   – Ошибаетесь, – донеслось в ответ.

   Она сделала было шаг к нему, но затем повернулась и зашагала к лимузину Торна.

   По пути домой она вновь и вновь мысленно прокручивала свою перепалку со Стрикландом. Ей ни за что нельзя было оборачиваться, после того как она пошла к лимузину, ни в коем случае нельзя было заговаривать с ним вновь. Она начинала терять лицо.

   Становилось ясно, что не все было так просто, как им с Оуэном казалось. То, что им представлялось гонкой, оказалось войной, и ставкой являлась жизнь. Оуэн был в море. А она на берегу – осажденная, загнанная в угол, с поколебленными моральными устоями.

   «Я должна быть осторожной, – говорила она себе. – Мне надо понять, что мне нужно». Ей часто приходилось слышать от других, как важно знать, чего ты хочешь. И тут дела у нее обстояли неважно, хотя она надеялась, что для гонки это не будет иметь значения.

   Лимузин мчался сквозь снег, и шофер, как всегда, был в темных очках.

44

   Во второй половине дня ветер продолжал усиливаться, и к шестнадцати часам его скорость по бортовому индикатору была уже тридцать шесть узлов. Не доверяя прибору, Браун открыл сдвижную панель своей прозрачной полусферы и оказался под ледяным дождем. Определить скорость ветра было бы очень трудно даже опытному гонщику. В конце концов он решил не убирать паруса, несмотря на то что барометр обещал дальнейшее падение давления. Он шел на юг в поисках сильных ветров, и теперь надо было воспользоваться ими.

   Защитный колпак над рубкой раздражал его все больше и больше. Он окутывал его, как облако, и затруднял обзор. Замкнутое пространство действовало на нервы. Но, когда его панель была открыта, рубку захлестывали волны и заливал дождь.

   «Нона» все еще лидировала, хотя гонка как таковая отступила для Брауна на самый задний план. Он шел под гротом и передним парусом, в качестве которого использовался третий кливер, поставленный в ширину. Этот прием был позаимствован им из книжек, а не подсказан опытом, но пока он срабатывал успешно. В поведении яхты все больше и больше проявлялось то, что он не замечал при слабом ветре. Из-под пола каюты постоянно доносился какой-то странный треск. При порывах ветра яхта имела тенденцию приводиться к ветру и, когда автопилот разворачивал ее в обратном направлении, теряла скорость. Это вынуждало его подолгу оставаться за штурвалом. Другая проблема заключалась в том, что никакое триммирование не обеспечивало правильной натяжки парусов. Их упрямое перемещение и полоскание доводило его до бешенства.

   В конце концов он выбрался из рубки, прополз по крышке люка вперед и пристегнулся к лееру. У основания мачты медленно встал на ноги и, обхватив ее руками, стал смотреть на раскачивающееся небо. Он стоял так, не спуская глаз с передней шкаторины грот-паруса до тех пор, пока не закружилась голова. Парус был со слабиной и неровным выгибом. В сороковых широтах он ослабил бакштаг, чтобы придать мачте небольшой наклон вперед. Теперь, когда погодные условия стали более сложными, он решил подтянуть растяжку.

   Подавшись назад по крыше каюты, он бросил взгляд на вздымавшиеся черные волны и с удивлением подумал, уж не с одиннадцатибальным ли штормом ему приходится иметь дело. Но в рубке его элегантный анемометр показывал сорок семь узлов, что соответствовало всего девяти баллам. Он где-то читал, что волны всегда составляли примерно три пятых от того, какими они казались.

   На палубе ледяной дождь хлестал со всех направлений. Скрюченный и почти ослепленный, он надел брезентовые рукавицы и подтянул растяжку с помощью гидравлического домкрата. Затем лебедкой выбрал шкот гот-паруса и закрепил его на планке рубки. Поверх шерстяного полярного костюма на нем был надет дождевик.

   К вечеру ветер стал еще сильнее. Море вздымалось от самого горизонта и накатывалось громадами волн, влекущими за собой призрачные шлейфы пены. Вид этих огромных катков и сопровождающих их пенистых шлейфов действовал на Брауна завораживающе. Ему никогда еще не приходилось бывать на море в такой шторм и слышать такой силы ветер. Казалось, яхта парила в воздухе. Над головой нависало по-тюремному серое небо. Он понимал, что ему придется испытать весь драматизм ситуации, в которую он сам поставил себя.

45

   Весь этот холодный серый день Энн пыталась писать. Около трех часов дня она бросила свой рассказ о маленьком Полли-Фуссе в камин и попыталась развести с его помощью огонь. Это были воспоминания об одиночном путешествии в Доминику, которое она совершила в один из своих весенних отпусков много лет назад. Остров был великолепный, но в то же время мрачный и зловещий. Его горы венчали маленькие радуги. Люди там были скрытны, а их говор непостижим. За каждым изгибом тропы угадывалась угроза и чей-то пристальный взгляд. Ей никогда не приходилось так много свистеть, как на этих туманных тропах. Позднее другие рассказывали ей, как опасно там ходить в одиночку, но она и без того чувствовала это и относилась к опасности как к плате за то удовольствие, которое доставлял ей остров.

   Около пяти послышался звук автомобиля, и на подъездной дорожке к дому показался фургон Стрикланда. Энн пила вино и ждала, когда Стрикланд появится в дверях. Но прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем раздался его стук в кухонную дверь, выходившую на задний двор, где уже сгущались сумерки. Она встала и бросила взгляд на себя в зеркале. Зеркало было в золоченой раме с распростертым наверху орлом. В брюках для верховой езды, комнатных туфлях и голубой рубахе, она выглядела тонкой и бледной. Волосы были распущены. Она отвела прядь со лба и неуверенной походкой направилась на кухню, где за стеклянной дверью маячила фигура Стрикланда.

   Его редкие с проседью волосы были мокрыми от дождя. Лицо, казалось, состояло из одних темных углов, если не считать мешков под глазами. Его отрешенный взгляд не предвещал ничего хорошего. Она никогда еще не смотрела в его глаза так прямо. Отворив дверь, она отступила назад и сложила на груди руки. Он вошел и вытер рукавом свитера капли дождя над глазами.

   – Хай. – В ее голосе не было и тени восторга. – Что случилось?

   Стрикланд открыл рот и хотел заговорить, но слова не выходили наружу. Он стоял перед ней и боролся со своей челюстью. Она вдруг, неожиданно для самой себя, закрыла его губы своими пальцами, не думая, что будет потом.

   Когда он обнял ее, Энн была очень близка к тому, чтобы его ударить. Но в следующее мгновение она остро ощутила его горечь, настороженность и насмешливость, и даже тепло, исходившее от его мокрого свитера. И оказалось, что это именно то, чего ей хотелось.

   – Я знала, что вы придете, – сказала она секунду спустя.

   – Вы знали, – проговорил он. – И я знал.

   – С каких пор? – Она попыталась было остановить обнимавшие ее руки, но вместо этого еще теснее прижималась к нему.

   Стрикланд сразу же ответил:

   – С первого дня. Со времени того острова.

   – Острова Стидмана, – подхватила Энн.

   – Вот именно, – заключил он.

   Раздеваясь наверху, он снял с шеи тонную цепочку с каким-то крошечным украшением. Собственная страсть приводила Энн в смущение. Она могла поклясться, что они упивались друг другом не меньше часа.

   – Господи, – проговорила она, – да ты просто Бог, – и засмеялась, услышав свои слова, кощунственным эхом разносившиеся в пустом доме. «Это все алкоголь», – мелькнуло у нее в голове.

   – Нет, я музыкант, – возразил Стрикланд. – Мне говорили об этом.

46

   Среди оглушающего воя ветра Брауну припомнилось, что некоторые испытания, когда счастье не отворачивалось от него, ограничивались только шумом. Пристегнутый под прозрачным колпаком, он с трудом удерживал в руках штурвал. Уже долгое время скорость ветра превышала шестьдесят миль в час. Индикатор скорости его собственного рваного хода зашкаливал, временами она была больше четырнадцати узлов. Каждое скатывание с гребня волны было как падение с головокружительной высоты и так же грозило закончиться в бездне. Каждое зависание руля над водой делало яхту неуправляемой и вызывало болезненное чувство беспомощности. В каждой впадине ее нос все глубже зарывался в воду. Пытаясь вытащить его, судно сотрясалось, как в лихорадке. Ощущение было такое, словно он балансировал на краю зыбкой зеленой стены, готовой вот-вот обрушиться и увлечь его за собой, в свое падение.

   Снасти под напором ветра гудели так, что ему казалось – это весь окружающий мир ополчился против него. Когда они на минуту смолкли, Брауну показалось, что это насекомые, готовые в любую секунду возобновить свое оглушающее пение. И он ответил им своим криком. Когда они загудели вновь, их звук вначале напомнил ему хорошую трепку, школьный хаос или крик человечества в колыбели. Но через некоторое время он услышал в этом гуле небытия пронзительный визг саранчи, во сто крат усиленный бездной.

   – Иисус, то моя любовь была в рунах моих, – произнес он и захохотал в отчаянии.

   Ему представились длинноногие крабы Фиддлера Грина, натиравшие канифолью свои смычки, чтобы потешиться над ним. Бросало в жар. Прошибал пот. Одолевало ощущение бессилия, собственной ничтожности и несостоятельности. Но сильнее всего было чувство одиночества.

   Был и еще один звук, который доводил его до безумия. Он шел откуда-то снизу и был гораздо хуже неистовства ветра, он был по-настоящему отвратительным. Браун не мог вспомнить, когда он услышал его впервые. Наверное, сразу после того как кончилась штилевая полоса, когда налетели юго-восточные пассаты. В его омерзительности было что-то человеческое, какая-то визгливая жалоба и глухой протест. Такие звуки доносятся из сточных канав где-нибудь на задворках Нью-Йорка. Так визжит в соприкосновении с чем-то пластмасса. Прислушиваясь, он до боли сжимал зубы.

   Временами это взвизгивание было похоже на вульгарную речь мелких пакостников на улице. Нелюбимая работа и жесткая эксплуатация. Обман и хитрость. «Проклятая пластмасса», – подумал он в ярости. Так горит грешник в аду. Или мстит за себя пластмасса.

   Так оно и было. И, конечно, ему следовало знать. Он ведь заметил микроскопические трещинки на дверцах шкафчика, они с трудом закрывались. Он до изнеможения напрягал мозг в поисках разгадки, чувствуя себя оловянным солдатиком в кораблике из бумаги. Он вел кусок разваливающейся пластмассы через антарктический шторм.

   – Ты, ублюдок! – закричал он, пытаясь перекрыть рев ветра. – Что ты сделал со мной? Ты, проклятая грязная свинья!

   Трудно было заставить себя спуститься в каюту, где визг был громче всего. «Тебя следовало назвать не «Ноной», а сукой, – сказал он лодке. – Грязной сукой. Тебе нет названия». Но она была даже не сукой. А всего лишь кучей пластмассы.

   Он стал искать в ящиках штурманского стола проектную документацию. Первое, что попалось под руку, был черновик брошюры, написанный им собственноручно. Он встал и, ухватившись за поручень над головой, стал читать свою собственную прозу.

   «Сороковка «Алтан»! Изделие искусных мастеров! Зарекомендовавшая себя лидером среди яхт новейшей конструкции! Все качества гоночного судна, созданного по высокой технологии. Доступна и целесообразна!»

   Это были его собственные слова. Это он искренне одобрил эту яхту. Более того, в своем воображении он сделал ее идеальной. Это было произведение искусства торговли, поставлявшей идеальные лодки для идеального океана в идеальном мире. Именно то, что надо, для похода к идеальному острову, который должен существовать потому, что может быть придуман. Браун стал своим первым и лучшим покупателем.

   Фиберглас издавал визг при каждом порыве ветра, и становилось ясно, что яхта при таком шторме долго не протянет. Он выскочил на палубу и, яростно сражаясь с ветром и дождем, сбросил грот и передний парус, подняв вместо них штормовой кливер. В таком виде яхта сразу стала похожа на раскаивающуюся грешницу.

   Вновь спустившись вниз, он ломом отодрал доски пола каюты, чтобы добраться до степса мачты, и увидел самое худшее, что только можно было представить себе: по корпусу судна разбегалась дьявольская паутина трещин. Браун понял, что с каждым натяжением бакштагов, он просаживал вниз степс мачты, который, упираясь в корпус, вот-вот должен был пробить его.

   Цепляясь за поручни над головой, он принялся разбивать тем же ломом полки и шкафчики, оборудованные на переборках. Это были творения его собственных рук, плохо сработанные, из дешевого материала и заменившие шедевры чокнутого пацифиста Долвина. Лучшей участи они не заслуживали. Разбив шкафчики, пристроенные к главной переборке, он увидел, что и на ней расползлись трещины. Не удивительно, что растяжки все время болтались, ведь вант-путенсы крепились здесь. Все дополнительные крепления держались на честном слове.

   Вновь и вновь Браун опускал лом, сокрушая сияющие блеском украшения каюты своей никчемной яхты. «Что делать с ребенком, если у него такой ужасный смех?» – припомнились ему слова женщины из Коннектикута. Ему даже показалось, что ее голос звучит здесь, в каюте. В голове все смешалось.

   Res sacrum perdita[8]. Он не мог вспомнить, откуда пришла эта фраза. Продал нашу похлебку, растопил полюса, отравил дождь, выжег кислотой горизонт. Презрел наше право первородства. Все забыл, разрушил и высмеял наши святыни. «Что делать с ужасным смехом нашего ребенка?»

   Он опустил штормовой кливер. Оказавшись без парусов, яхта стала испытывать сильную килевую качку. Лежа на полу каюты и упираясь ногами в переборку, Браун пытался подложить под степс мачты сорванные с пола доски. Обломки шкафчиков и полок он втискивал в щель между переборкой и корпусом. Каждые несколько минут его рвало над ведром.

   Разрушавшаяся пластмасса продолжала издавать свои жуткие звуки, этакий ужасный предсмертный хохот. «В этом есть своя справедливость», – думал Браун. Он никогда по-настоящему не хотел вникать в строительство яхты.

   Стяжки, которые он обнаружил за внутренней обшивкой, оказались не стальными, они были сделаны из обычной проволоки с гальваническим покрытием. Увидев, как они растянулись под нагрузкой, он даже рассмеялся, потому что это было больше похоже на шутку. Или на мультфильм, в котором летательный аппарат какого-то лохматого существа сам по себе разваливался в воздухе до тех пор, пока бедняга, смешной в своем ужасе и смущении, не оказывался сам по себе, над бездной. «Не миновать мне участи того лохматого существа», – пронеслось в его мозгу.

   Обливаясь липким потом, он приколотил планки на место и почувствовал, что шум в каюте стал меньше. При убранных парусах давление на корпус ослабело, и лодка пока была избавлена от уготованной ей судьбы. Он выбрался на палубу и почувствовал стыд перед лицом бури.

   Когда ветер изменился на юго-западный, он выставил плавучий якорь и взял курс на северо-восток. Якорь замедлял движение, но Оуэн все равно был вынужден находиться за штурвалом, чтобы выдерживать курс.

   Через несколько часов ветер ослабел. Он опять поднял штормовой кливер и спустился вниз отдохнуть. Но сон не шел. К горлу подступала тошнота, возникали легкие галлюцинации. Он обнаружил, что его до абсурдного заботит внешняя сторона дела. Наверное, каждому было видно, с каким головотяпством устанавливалась грот-мачта. Каждый видел его самого как на ладони, и наверняка многим было очевидно, что ему не достает и знаний, и опыта. Все это было сплошным лицемерием, и он сам стоял у истоков всего этого. От него пошла эта гниль, разложившая лодку и все предприятия. Ему всегда будет что скрывать.

   Сон все же пришел наконец, но был зыбкий и наполненный жаждой. Во сне он пытался с помощью спокойной логики преодолеть насмешливое недоверие пьяного отца. Приходилось быть терпеливым, потому что ум у отца был острый, как бритва, и фантазии его не знали границ.

   Но оружием Брауна была рассудительность. Всегда существовала надежда чем-то удивить отца и вызвать в нем искру согласия. Приходилось идти на ухищрения, чтобы вытянуть из него доброе слово.

   В полусне Браун ощутил то особое беспокойство, с которым всегда ждал насмешку отца. «Если я не буду осторожен, – подумал он, вдавливаясь в койку, – он осмеет и меня тоже».

   Брауну показалось, что он слышит клокотание в горле, которое обычно предшествовало каждому взрыву хохота старика. Его сердце сжалось, в страхе оказаться осмеянным. Затем послышался и сам голос, театральный и сухой в своей бессердечности.

   – Ты нравишься всем, когда прикидываешься кем-то другим, сын.

   «На сей раз не так уж плохо сказано», – подумал Браун.

47

   Ее разбудили чайки. Стидманз-Айленд. За окнами теплой спальни небо было по-зимнему голубым. Они лежали голые под огромным покрывалом такого же цвета.

   Она повернулась и, прижавшись лицом к плечу Стрикланда, положила руку ему на грудь и провела по его животу, вспоминая вечер, когда он пришел к ней. Позднее, ночью, когда они занимались любовью, он, не произнося ни звука, подтолкнул ее вниз по своему телу. Все это было совершенно незнакомо ей. Он подался к ней, и она сделала то, что он хотел, и услышала:

   – Молодец, крошка.

   Ей казалось, что это не она, а совершенно другая женщина. Запахи и ощущения были незнакомыми. Его голос был не похож ни на один из тех, что ей приходилось слышать.

   Проснувшись этим утром рядом с ним, она вспомнила все и почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Она подняла голову и посмотрела на него – он все еще казался спящим, но сквозь щелки слегка приоткрытых глаз она увидела его пристальный и холодный взгляд. «Вид у него фаллический, – подумала она. – Да, самодовольный и змеиный». Она беззвучно рассмеялась и прильнула открытым ртом к его уху.

   В следующую минуту в углу дома раздался удар и в дневном свете мелькнула тень.

   – Черт, – прошептала она и натянула им на головы покрывало. Стрикланд окончательно проснулся.

   – Что происходит?

   – Мы прячемся от мистера Бейли.

   – А это еще кто такой? – грубо спросил он.

   – Мистер Бейли – наш газовщик, – объяснила Энн. – Он меняет наши баллоны с пропаном, чтобы мы не окоченели. Но не надо, чтобы он видел нас.

   – Спасибо, просветила, – отозвался Стрикланд.

   Это показалось ей смешным, и она поцеловала его, когда они лежали, сжавшись под покрывалом.

   Стена сотрясалась, пока мистер Бейли снаружи сбрасывал привезенные баллоны и устанавливал их на место израсходованных. Когда они услышали, что он завел свой грузовик, Стрикланд выбрался из постели.

   Энн потянулась и зарылась головой под подушку. Стрикланд, стоя у окна, смотрел на улицу.

   – Прекрасное место.

   – Мне всегда казалось, что я любила его. Теперь я не знаю.

   – Я испортил его для тебя? Ты это хотела сказать?

   – Нет, – ответила она. – Я имела в виду не это.

   – В прошлый раз мне показалось, что ты была вполне довольна этим местом.

   – В прошлый раз была.

   – О чем ты говоришь? – спросил он. – Все то же самое. И ты.

   Она увидела, что он взял то, что было похоже на маленький медальон на цепочке, которую он положил вчера на комод. Когда цепочка оказалась у него на шее, она поманила его к себе.

   – Покажи мне.

   Он сел на кровать, чтобы она смогла разглядеть вещицу. Приподнявшись на локте, она взяла ее и стала рассматривать.

   – Совсем крошечный, – заметила она. На цепочке висела миниатюрная фигурка человека с мученическим выражением лица. Было похоже, что человека одолевало какое-то крылатое чудовище.

   – Действительно ли я вижу то, что я вижу здесь? Или это только кажется мне?

   – Это Бог д…дискомфорта. – Он засмеялся и стал заикаться.

   – Нет, серьезно. Что это может быть?

   – Это из племени майя. Из Гриджалвы. Этот малый привязан к столбу. Пленник. На столбе сидит гриф и выклевывает ему глаз.

   – Ужасно, – проговорила она через некоторое время.

   – Ну что ты, – сказал Стрикланд. – Это сама утонченность. Посмотри.

   Она выпустила медальон из пальцев и взглянула на Стрикланда.

   – Я в самом деле люблю тебя, ты знаешь.

   Он поднялся и вернулся к окну, чтобы надеть майку.

   – Да, но… Это всего лишь рок-н-ролл.

   Энн опустилась в постель и завернулась в покрывало, пытаясь представить себе все это как рок-н-ролл. «Может быть, – подумала она, – я могу добиться его дружбы».

   – Я не знаю, что это значит. – Она совершенно не представляла себе, чего хочет в конечном итоге. Задуматься над этим у нее не хватало сил.

   Стрикланд продолжал смотреть в окно, оставив ее вопрос без ответа. Неожиданно на нее пахнуло одиночеством и страхом. Пришло раскаяние, как смертная тоска. Ей пришлось бы откреститься от всей своей жизни, чтобы иметь дело с мужчиной, который находится сейчас в ее спальне. И при этом все время защищать себя. Эта мысль заставила ее похолодеть. Она плотнее завернулась в покрывало. На стене напротив были обои в желтый цветочек, которые она наклеивала вместе с Оуэном два года назад.

   – Чего ты хочешь от меня? – спросил он. – Чтобы я обещал, что ты ни о чем не будешь сожалеть?

   – Нет, – отрезала Энн. Хотела ли она, чтобы муж ее был мертвым? Может быть, она хотела, чтобы оба они были мертвыми, и она и Оуэн? Может быть, им обоим следовало умереть еще в 1968-м, в Бу Доп, как они называли любую вьетнамскую деревню. Казалось, что жизнь рушится на глазах. – Нет, – повторила она, – это было бы невозможно. – Через секунду она спросила его: – Как все это будет?

   Он засмеялся и опять стал заикаться.

   – Как у всех, – произнес он наконец. – Что происходит со всеми, произойдет и с нами.

   – А что происходит со всеми? – захотелось узнать ей. Но он не ответил и отправился на кухню. Энн осталась в постели под покрывалом. Он вернулся через некоторое время с двумя чашками чая.

   – Что мы будем делать? – спросила она его. Она все еще лежала голой, плотно завернувшись в покрывало. – Мы будем продолжать снимать фильм?

   – Конечно, – сказал он. – Это наше дело. Именно так мы прокладываем свой путь в жизни.

   – Тогда всем все станет видно.

   – Видно что?

   – Тебя и меня.

   Стрикланд принял озабоченный вид и пожал плечами, не договаривая чего-то.

   – В фильме все будет видно, – настаивала она.

   – Если только я захочу этого, Энн.

   – Люди увидят это.

   – Они увидят то, что захотим мы, чтобы они увидели. – Они увидят нас.

   – Ты что, – возмутился Стрикланд, – веришь в сверхъестественные силы? Считаешь, что камера никогда не врет?

   – Я считаю, что это будет очевидно, – упорствовала Энн.

   Стрикланд лишь рассмеялся в ответ.

   – Не принимай все за чистую монету. Это будет всего лишь картина.

   Какое-то время они сидели в залитой солнечным светом комнате и пили чай.

   – Сочтем это за день жизни. Ты согласна?

   – В общем-то, нет, – ответила Энн. – Я стараюсь жить ради будущего. Правда, я не совсем верю в то будущее, ради которого живу.

   – Аналогичный случай. – Стрикланд, говоря это, имел в виду себя.

48

   Браун кое-как привел каюту в порядок и почувствовал сильную усталость. Было трудно сосредоточиться. Болела рука. Он предполагал, что, наверное, упал в какой-то момент шторма. Радиоприемник продолжал работать – из него доносились новости из Кейптауна и сообщение о гонке, нестройно продвигавшейся на запад. Фоулер и Кервилль шли чуть ли не впритык друг к другу в пятидесятых широтах, преодолевая тот же шторм, из которого недавно вырвался Браун. Северо-западнее, отделенные друг от друга не более чем сотней миль, находились Деннис, Рольф и Сефалу. Яхта Хэлда серьезно пострадала в сороковых широтах, и теперь он в компании с еще одним американским участником направлялся к побережью Аргентины. Браун изумился, когда понял, что сам он за тридцать шесть часов преодолел четыреста десять миль.

   Теперь он шел широким левым галсом, забирая северо-восточнее. Над головой висело пестрое небо, в барашках. Ветер был сильный, но вполне приемлемый. Он наполнял паруса и поигрывал на бесполезном фибергласе внизу, как на дешевой гармошке. Чтобы судно не развалилось, Брауну пришлось смастерить стяжки из попавшейся под руку проволоки и запасных талрепов. Но он знал, что следующего шторма яхта не выдержит, она просто развалится на куски.

   Все еще находясь под впечатлением бури, он поймал себя на том, что раздумывает, что же такое гонка. Отрывы и преследования. Игра. И если ты способен пребывать в непрерывном движении, то это могло быть вполне пристойным образом жизни. Игра – это единственное, что делает вещи серьезными или придает им некоторую определенность. Чтобы прослыть серьезной личностью, необходимо было предаваться одной из них.

   Подобные размышления успокаивали его. Но, по трезвым рассуждениям, он понимал, что гонка для него скорее всего проиграна, и это приводило его в такую ярость, что он не мог ни спать, ни есть. И вообще сон и аппетит посещали его все реже.

   Однажды, к его радости, день сменился ночью, хотя и короткой. Потемневшее небо над головой показалось ему восхитительным. На нем не было видно даже звезд. В полной темноте звонок Даффи явился полной неожиданностью.

   – Что за фокусы, капитан? Где вы пропадали?

   Браун пожалел, что ответил на его вызов. Он совершенно не знал, что сказать. «Я бы победил, если бы яхта была в порядке», – подумал он.

   – Дули сильные ветра, – сообщил он. – У меня было веселенькое время. Прием.

   – У вас все в порядке?

   – Просто здорово.

   – Должен напомнить, чтобы вы не забывали снимать на пленку.

   «Я мог бы сказать, – подумал Браун, – что я был где угодно на планете, если бы не его приемопередатчик, который постоянно отслеживает меня. Я бы мог быть свободным от них всех».

   – Я постараюсь.

   Оба помолчали.

   – Послушайте, у меня есть проблема. Прием.

   – Что за проблема, Оуэн?

   – Тут засорились топливные форсунки, и мне надо прочистить их, прежде чем запустить генератор. Так что некоторое время я, возможно, не буду выходить на связь.

   – Это что, серьезная проблема?

   – Нет, горючее у меня есть, так что все будет в порядке. Прием.

   – Что сообщить болельщикам?

   Это окончательно рассмешило Брауна.

   – Вы смеетесь? – спросил Даффи так, как будто тоже хотел засмеяться, но сдержался из осторожности.

   – Скажите им, пусть немного поспят, – проговорил Браун. – Конец связи.

   Несколькими часами позднее под досками пола ему случайно попалось скомканное письмо Базза Уорда. Он стал читать.

   «Человек не знает, как он будет реагировать на одиночество, – писал Базз. – У одиночества есть несколько разновидностей. Я считаю, что мы бываем гораздо более одинокими в человеческом окружении, которое оказывается совершенно чуждым нам, чем тогда, когда мы находимся одни в море или блуждаем в незнакомом лесу. Все дело в том, чтобы не дать одиночеству превратиться в тюрьму. Старая поговорка, что «не каменные стены делают тюрьму тюрьмой», не теряет своего значения».

   Заточенный в свой скрежещущий гроб из фибергласа, Браун пережидал короткую ночь. Перед самым рассветом на яхте случился короткий перебой с подачей электроэнергии, и топовый огонь погас как раз в тот момент, когда он смотрел на него. Все это показалось ему звеном единой цепи предопределенностей.

   Он опять взял письмо и продолжил чтение, освещая листок фонариком.

   «В 1970-м и 1971 годах мы четырнадцать месяцев сидели в одиночном заточении без света. Через несколько месяцев я обнаружил дыру, сквозь которую можно было видеть солнечный свет, а иногда даже людей. Это были тонкинские крестьяне, в основном пожилые. Они приходили выменять что-нибудь у охраны, что, конечно же, не допускалось. Очень часто они останавливались возле дыры, чтобы перекинуться словом и отдохнуть. Наблюдая за ними, я думал, какие нормальные они люди и как мало они ждут от жизни».

   Когда свет зажегся, Оуэну показалось странным, отчего это он так сомневался в своих способностях яхтсмена-одиночника, что даже опустился до лжи насчет своих прошлых походов. В конце концов, он справлялся с плаванием совсем неплохо. И, если бы лодка не была в таком плачевном состоянии, мог бы и победить.

   По какой-то причине радиосигналы, долетавшие в этот уголок океана, принимались здесь как нигде четко. Голос из Австралии объяснял суть доплеровского эффекта для тех, кто желал получить сертификат радиолюбителя. Инструктор, который, скорее всего, был американцем азиатского происхождения, рассказывал об истории создания спектроскопа:

   «В первых приборах этого типа использовалось сочетание электростатической и магнитной фокусировки, за счет которой ионы распределялись соответственно своим массам».

   Не годится. Затем объявился «дикий» радиолюбитель из Южной Африки с позывным «Зулу Ромео альфа один Джульет пять шесть три», называвший себя Диким Максом.

   Очевидно, это был подросток, шаривший по всему миру и выторговывавший все, что было интересного. Он вел передачу на двух выделенных ему частотах: на одной – в телефонном режиме, на другой – в телеграфном. Браун мог прослушивать частоты только поочередно. В морзянке у Дикого Макса был настоящий талант: паузы у него резонировали, точки и тире звучали ритмично, а молчание во время интервалов было каким-то саркастическим. В телефонном режиме он говорил ломким дискантом, по-африкански растягивая слова. Иногда в его голосе проскальзывали сумасшедшие нотки.

   – У меня есть комплект из солнечной Индии! Есть таиландский комплект из слоновой кости – обычные шахматы, только ладьями в нем являются слоны с бивнями. Есть комплект из красного дерева, вырезанный заключенным на острове Дьявола. Дрейфус? «Монте-Кристо» – лучшие кубинские сигары. У меня есть комплект древней иранской игры Каз, которую все еще можно встретить в Хайбере. Есть также комплект из орехового дерева. Кокосовые? Да, у меня целая куча таких. Просто загляденье.

   Затем он стал сыпать невообразимыми шутками, из которых до Брауна долетали только отдельные куски.

   – Это было не перо и не десять шиллингов, Ваша честь. Это было подлое и низкое коварство ублюдка.

   Он представлялся то уличным торговцем, то болтливым и жадным ребенком.

   На восходе солнца, когда Браун поднялся на палубу, над горизонтом на северо-востоке стояло бледно-голубое сияние. Оно показалось ему таинственным и непостижимым.

   В центре свечения находилось что-то, похожее на перевернутый горный хребет. Горы висели вниз вершинами, как сталактиты, едва не касаясь своими пиками поверхности моря и резко утолщаясь сразу над горизонтом. Казалось, это был целый перевернутый остров.

   Он долго рассматривал это странное видение. Перевернутые пики казались хрупкими и изящными, отливая ледяными оттенками на фоне светлеющего неба. Он не удержался и направил к ним яхту. Примерно через тридцать минут видение исчезло. Но там, где проходила линия льда, в воздухе парил одинокий буревестник, все время выдерживая одно и то же направление по отношению к яхте, словно указывая ей путь. Почувствовав какой-то прилив надежды, Браун направил свое судно вслед за ним.

49

   Стрикланд прижимал к уху телефонную трубку и наблюдал, как Памела Коэстер пытается открыть бутылку с диетическим овощным соком. После нескольких неудачных попыток сорвать пробку она принялась яростно колотить горлышком бутылки по холодильнику. В глазах сверкало бешенство, кончик языка прикушен зубами. Стрикланду пришлось вмешаться. Не отрывая трубки от уха, он подошел к Памеле и забрал у нее бутылку. На линии была его компаньон и менеджер Фрея Блюм.

   – Мы можем продолжать снимать фильм, – счастливым голосом говорила Фрея. – Похоже, нам дадут необходимые средства.

   Этим утром к суду был привлечен ряд людей, связанных с корпорацией «Хайлан», включая и самого Хайлана. Гарри Торну не было предъявлено никаких обвинений.

   – Хорошо, – бросил в трубку Стрикланд. Он обернул пробку посудным полотенцем и, резко крутанув ее, вручил Памеле открытую бутылку. Запрокинув голову, Памела жадно прильнула к ней. – Я как раз наметил несколько новых объектов съемки.

   – В качестве контрапункта?

   – Да. Для многоплановости показа. Думаю, что неплохо было бы послушать кое-кого из корабелов. У нас уже есть лаконичные комментарии этих парней с острова Статен. Мы могли бы развить тему.

   – А если честно, – спросила Фрея, – ты понимаешь, о чем они там толкуют? Ты можешь сделать из этого что-нибудь членораздельное?

   – Не знаю, – ответил Стрикланд. – Может быть, этого как раз и не стоит делать.

   Весь день он пытался отыскать бывшего главного конструктора «Алтан» – человека по имени Фэй. Оставив очередное сообщение на его автоответчике, он увидел, что Памела умудрилась разлить сок по всей кухне, и не удержался, чтобы не крикнуть ей:

   – Не могла бы ты убрать за собой? Нельзя же быть таким ребенком.

   Он прошел в свой жилой угол и увидел, что она свернулась клубком на подушках у большого окна и, подперев кулаком подбородок, с надутым видом смотрит на улицу.

   – Я не заплатила за свое проживание в этом месяце, – сказала она. – Меня это сильно тревожит.

   – Как насчет твоего папочки? Может быть, теперь, когда он готовится перейти в мир иной, у него проснутся отцовские чувства?

   – У него аллергия на меня, – буркнула Памела. Последний шаг Памелы вверх по социальной лестнице привел ее к должности гардеробщицы в новомодном клубе «Марабаут». Но все это кончилось, когда ее поймали при попытке стянуть шарф у одного из выдающихся завсегдатаев. Памела особенно огорчалась из-за того, что шарф она взяла не для себя, хотела подарить его своему новому другу.

   – Не смотри на меня так, Памела. Я не думаю, что подхожу на роль кормильца.

   – Мне это известно.

   – Времена у меня сейчас не из лучших. Я не из Голливуда.

   – Понятно, – кивнула она. – А нельзя пожить у тебя немного?

   – Я дам тебе денег взаймы, чтобы ты расплатилась за жилье. Если тебя беспокоят парни, уезжай из города.

   – Уеду, – пообещала она. – Через пару дней я поеду на Мыс. В Провинстаун.

   – И там свяжешься со своими дружками-героинщиками и увязнешь еще глубже.

   – Это единственное место, где меня примут. Это как дома.

   – Ладно, – проговорил Стрикланд. – Можешь оставаться здесь сегодня и завтра. Позднее мне надо будет уйти. – Он вздохнул. – Я так устал видеть, как люди вываливают себя в дерьме.

   – Неужели? – спросила она. – Я думала, что тебе нравится это занятие.

   – Полагаю, с меня хватит. Наверное, я теряю выдержку, а может быть, и старею.

   Памела изучающе посмотрела на него.

   – Ты выглядишь старым.

   – Премного благодарен.

   – Но счастливым, – добавила она. – Ты выглядишь более счастливым в последнее время.

   – О чем ты говоришь?

   – Я не знаю. Видно, что ты в приподнятом настроении. Куда тебе надо идти? – спросила она.

   – На работу. В Коннектикут.

   – К Браунам?

   – Ты угадала.

   Она искоса посмотрела на него.

   – Ты спишь с ней? Бьюсь об заклад, что спишь.

   – Не твое дело.

   – Но, милый, – заревела она, – а как же мы? Неужели это конец? – На секунду ему показалось, что это у нее серьезно, но в следующий момент последовал взрыв ее истерического хохота.

   Она подскочила к доске информации, где у него было пришпилено несколько дюжин фотографий Брауна и его семьи.

   – Давайте-ка посмотрим сюда, – затянула она, имитируя манерную речь сутенеров. – Взглянем-ка еще разок на нее. – Она держала фотографию Энн на расстоянии вытянутой руки и разглядывала ее под светом одного из софитов. – Да она просто милашка, Стрикланд. Она старовата, но не подает вида. Она никогда не будет выглядеть старухой.

   – Ей нет сорока, – уточнил Стрикланд.

   – Ей должно быть стыдно за себя, – продолжала Памела. – В ее-то возрасте. Имея прелестную маленькую дочурку. И по-настоящему великолепного мужа. Трахаться с таким презренным типом с улицы, как ты.

   – Я не презренный тип с улицы. Верни фотографию на место.

   – Боишься, что я запачкаю ее? Своими грязными лапами?

   Стрикланд отвернулся и посмотрел на улицу. Утро было серым и дождливым.

   – Мальчик, я ни за что не стала бы трахаться с тобой, если бы у меня был такой муж, как Оуэн.

   Это развеселило Стрикланда, и он повернулся к ней.

   – Не стала бы?

   – Ни за какие коврижки, – подтвердила Памела. – Я бы хранила верность.

   – Похоже, он действительно нравится женщинам, этот Браун, – заметил Стрикланд.

   – Ты чертовски прав. – Голос Памелы потеплел. – Он настоящий.

   – Тогда я, наверное, чего-то не понимаю.

   – Это точно. Потому что ты шут из карнавального балагана, а он из высшего сословия. А она, по-моему, думает совершенно не тем местом.

   – Мне кажется, она бесит тебя.

   – Ты не знаешь, что такое любовь, Стрикланд.

   – Все так говорят.

   – Ты совратитель. Ты начинаешь делать свое дело, когда они еще не успели хлопнуться на спину.

   – Значит, в этом есть необходимость, Памела. Иногда людям необходимо знать, что они такое.

   – Ты – просто горстка горячих фисташковых орешков, – объявила Памела. – Именно так я представляю тебя себе.

   – Угомонись, – посоветовал ей Стрикланд. – Повесь фотографию на место. Ты принимаешь слишком много наркотинов. И слишком долго валялась на дне жизни.

   Она пошла назад к стене и запела, обращаясь к Энн на фотографии:


Скажи моей сестренке-крошке,
Чтобы не делала, как я…

   В фильме Стрикланда «Изнанка жизни» был сюжет, в котором Памела громко распевала несколько фривольных строк из «Дома восходящего солнца».

   – Так что же ты будешь делать, Рон? Сбежишь с ней? – Она аккуратно приколола фото к доске. – Что?

   – Я не знаю, – признался Стрикланд.

   – Захотелось любви, – не успокаивалась Памела. – Кто бы мог подумать такое.

   Покончив с овощным соком, она принялась за красное вино. Стрикланд присоединился к ней.

   – Знаешь, – начал он, – существует такой уровень, на который она никогда не поднималась.

   – И если кто-то способен поднять ее туда, – подхватила Памела, – так это только ты.

   – Мне бы хотелось этого, – тихо проговорил он. Памела посмотрела на него и содрогнулась.

   – Что это с тобой? Да ты маньяк.

   Стрикланд вздохнул.

   – Моя дорогая Памела… Кто подобрал тебя? Кто заставил просвещенную публику полюбить тебя? Кто смог понять тебя?

   – Ты.

   – Вот именно.

   Она повернулась к нему с ухмылкой, чуть показывая зубы.

   – Маньяк. Из карнавального балагана. Ты – аттракцион, притягивающий к себе людей. Такой же, как твоя мать.

   – Ну что же, – сказал Стрикланд, помолчав немного, – мамаша была непростой штучкой.

   Памела ушла, а он провел остаток дня в работе за монитором. Около четырех ему ответил Фэй. Они говорили о яхтах и о том, станет ли Фэй сниматься в фильме Стрикланда.

   – Нет, сэр, – как-то по-военному ответил Фэй. – Я бы предпочел не делать этого.

   – Ладно, тогда скажите мне вот что, – отступил Стрикланд. – Какие претензии у финнов? Оуэн получил их яхту или нет?

   – Я могу высказать лишь свои предположения.

   – Да?

   – Ну что же, я считаю, что Мэтти, вероятно, собирался участвовать в гонке на их яхте и запустить эту конструкцию в серийное производство на Востоке. Но он не смог рассчитаться с финнами. Отказываться от участия в гонке он не хотел. Поэтому конструкцию скопировали в Корее, или на Тайване, или где-то еще, и он взял первую сошедшую с конвейера яхту.

   – Чтобы идти на ней вместо построенной финнами?

   – Совершенно верно, – подтвердил Фэй. – Это скоростная конструкция, и он мог бы победить на ней. Обеспечив ей такую рекламу, он потом запустил бы ее в массовое производство. Это как раз то, что надеется сделать Браун. Теперь, когда Мэтти, скажем так, отсутствует.

   – Что представляет собой эта яхта?

   – Я уверен, что сконструирована она хорошо. Другой вопрос, как она построена. Иногда это делается наспех и спустя рукава.

   – Брауну она очень нравится.

   – Браун просто осел. Извините, – спохватился Фэй, – я не то хотел сказать. Он всего лишь торговец.

   – Вы думаете, она ненадежна?

   – Скорее, неудобна. Дешевая лодка способна свести с ума.

   – Если бы она была небезопасна, Браун знал бы об этом? И не пошел бы в море?

   – При условии, что он не настолько торговец, как я о нем думаю.

   – А как насчет Торна?

   – Гарри знает о яхтах не более того, что ему рассказал Оуэн Браун. Сейчас Оуэн Браун его любимец и баловень. Его забота.

   Стрикланду удалось поработать еще какое-то время над монтажом эпизодов с Брауном. Новости на волне нью-йоркской радиовещательной компании в тот вечер были ужасными. В уютных и благополучных городах Европы одна за другой взрывались бомбы, унося человеческие жизни и вызывая перебои в подаче электроэнергии. Это была годовщина чего-то.

   На следующий день у Стрикланда была назначена встреча в Бостоне с людьми из государственной радиовещательной корпорации, и он уговаривал Энн поехать с ним. Она отказывалась, потому что Бостон находился слишком близко от того места, где училась Мэгги. Этим вечером, потягивая вино в ожидании, когда сварится яйцо на ужин, он не смог удержаться и позвонил ей.

   – Сегодня я была в Нью-Йорке, – сообщила она, – и хотела заехать к тебе.

   – Почему же не заехала? Поехали со мной в Бостон.

   – Я не смогла. Я бы сошла с ума. Возвращайся ко мне.

   «Возвращайся ко мне». Стрикланд повторял эти слова про себя и не мог поверить, что это она сказала их ему. Голова шла кругом.

   – К… крошка, – начал он, и они дружно засмеялись.

   – Бедняжка, – говорила она. – Мой бедный заика.

   – Я хочу, чтобы ты делала сумасшедшие вещи со мной, – сказал он ей. – Я буду делать то же самое с тобой. Я хочу, чтобы ты оделась специально для меня. Я хочу, чтобы ты подстригла волосы.

   – Боже! Я люблю, когда ты так говоришь. Как мне подстричь волосы?

   – Коротко. Как только можешь. – Он усмехнулся, уловив беспокойство в ее голосе.

   – Как знак позора. Что мне надеть?

   – Что-нибудь шелковое, облегающее и прозрачное. Так, чтобы было видно, где что находится.

   – И кто платит за эту одежду, босс? – Она называла его так, подражая Херси. – Теперь ты будешь покупать мне одежду?

   – Я буду делать все, – ответил Стрикланд.

50

   Браун следовал по пути, который ему указывал буревестник, до тех пор пока тот не исчез за пенистыми гребнями черных волн. Весь день он продолжал высматривать странные перевернутые башни, привидевшиеся на рассвете. Погода опять начинала портиться.

   Небо было слишком облачным, чтобы определиться по солнцу, а навигационные спутники находились за пределами радиовидимости. Термометр на борту показывал семь градусов по Цельсию. Волнение моря было чуть больше двух баллов. С запада дул устойчивый ветер со скоростью десять узлов, разгоняя клочья тумана. Однажды в нескольких милях он заметил небольшой айсберг. Он продолжал держаться восточнее.

   Когда солнце было высоко, Браун услышал, как его позывные выкрикивает Дикий Макс. Он предположил, что Макс вызвался ретранслировать адресованный ему телефонный звонок. Не настроенный болтать, он решил не выходить в эфир и сослаться при случае на все ту же неисправность генератора. Он занес вызов Макса в бортовой журнал, но отвечать не стал. Вскоре после этого пришел вызов от Виски Оскар Оскара, оператора морской связи из Джерси, который соединил его с Даффи.

   – У нас небольшая проблема, касающаяся всех вас, ребята, – сообщил Даффи – Скажем так: вы исчезли с наших карт.

   Браун спросил, что он имеет в виду.

   – Какие-то баски взорвали приемную станцию спутниковой связи. Теперь нет возможности принимать сигналы вашего ответчика.

   – Баски?

   – Баски, колумбийцы, армяне, кто их знает? Это изобретение капитализма, и они взорвали его. Так что вы должны сообщать о своем местонахождении каждые сутки. Если что-то случится, немедленно дайте нам знать, потому что мы не видим вас.

   Он поинтересовался у Даффи, сколько продлится такое положение.

   – Компания не очень-то распространяется на сей счет, Оуэн. Они не говорят нам точно, где у них резервные передатчики и что они намерены делать. По нашим сведениям, это может тянуться неделю.

   Помолчав, Браун напомнил ему:

   – Мои форсунки по-прежнему доставляют мне неприятности. Скажите им, что меня некоторое время может не быть на связи.

   – Я говорил им об этом, – сказал Даффи. – В остальном у вас все в порядке?

   Браун заверил, что все остальное у него в полном порядке, а про себя решил не отвечать больше ни на какие вызовы. «Раз меня не видно, то пусть будет и не слышно», – решил он.

   Продолжая идти курсом на восток, он больше не видел перевернутых горных вершин. Наверное, был какой-то фокус южных широт, здешних льдов, разреженного воздуха и туманов.

   Ночью он опять случайно напал на миссионерскую радиостанцию. Передача на незнакомом языке неожиданно завершилась словами той самой англичанки, которую он слушал несколько недель назад.

   – Мы заканчиваем нашу учебную передачу на тагальском языке и с семнадцати часов по Гринвичу начинаем вещание на английском. Затем в двадцать два часа по Гринвичу мы повторим этот же урок на кантонском диалекте, в ноль часов – на корейском и в четыре тридцать – вновь на английском. Слушайте нашу следующую передачу на тагальском в десять часов по Гринвичу.

   Решив поесть первый раз за сутки, Браун поставил на плиту камбуза банку куриного бульона.

   – Хотелось бы знать, – поинтересовалась леди, – сколько слушателей принимают наши передачи, находясь в море? Наша почта показывает, что немало их работает в море: это нефтяники, рыбаки. А многие ли из наших слушателей помнят, что первые ученики Иисуса Христа были рыбаками?

   Наливая бульон в кофейную чашку, Браун поймал себя на том, что прислушивается к звуковому оформлению радиопередачи. Оно отдаленно напоминало шум волн, бившихся снаружи о борт его израненного судна.

   – Слушатели, наверное, помнят, – говорила леди сквозь усиливающийся шум ветра и волн, – что, когда наш Господь был преследуем врагами, Он, как сообщает евангелист Матфей, удалился на лодке в пустынное место. Пришедший к Нему народ был отпущен исцеленным душой и телом, а также накормленным чудесным образом. И, отпустив народ, Он пошел помолиться отдельно от других.

   «Утром наступит великий день, – подумал Браун. – Это надо записать на пленку». Его переполняла радость. «Я устрою себе обед в этот день, – решил он. – У меня будут хлеба и рыбы».

   Подключать магнитофон по всем правилам не было времени, и он просто приставил микрофон к приемнику и нажал кнопку «запись». Леди описывала путешествие апостолов, отправившихся морем в Генисарет. С усмешкой на лице он ухватился за поручень над головой и припал к приемнику, сжимая в руке чашку с бульоном.

   – А лодка была уже на середине моря, и било ее волнами: ибо ветер был встречный.

   Он представил, как они слушают это с Энни и как они вместе смеются.

   – В четвертую же стражу ночи Иисус пришел к ним, ступая по морю.

   – Фантастика! – восхитился Браун.

   Сопровождаемый специальными звуковыми эффектами из приглушенного свиста и кошачьего урчания, так мало напоминающими шум настоящей стихии, всемогущий Иисус Христос шел у них по морю, являя миру одно из самых древних и странных чудес.

   – Они были смущены, – провозгласила леди. Браун был так возбужден, что даже пролил бульон.

   – Они закричали от страха, – продолжала она. Браун сделал движение ртом, изображая кричавших от страха учеников.

   – Но, – продолжала леди, – тотчас заговорил с ними Иисус и сказал… – Здесь ее перебил актер с сочным и звучным североамериканским голосом – этакий пляжный калифорнийский Иисус.

   – Мужайтесь! Это Я, не бойтесь.

   Брауна страшно рассмешила эта ханжеская, неестественная манера говорить.

   Простодушного в своем бесконечном изумлении Петра играл африканский актер – скорее всего, тот самый, который исполнял роль Исава, поскольку слова у него звучали так же заученно.

   – Господи, если это Ты, повели мне пойти к Тебе по воде. – Его ломаный английский придавал драме комедийную окраску.

   – И Он сказал… – выдохнула леди.

   – Иди! – в унисон ей прозвучал самодовольный голос американца.

   Браун хохотал. Но в голосе африканца, выкрикнувшего: «Господи, спаси меня!», когда ветер стал крепчать и Петр испугался и начал тонуть, ему послышалось что-то очень печальное, правдивое и отчаянное.

   – Господи, спаси меня, – повторил он вслед за актером, не заметив, что плачет вместе с африканским Петром.

   – Маловерный, – голосом, полным осуждения, обратился к нему Иисус, – почему ты усомнился?

   – И, когда вошли они в лодку, – произнесла англичанка, – прекратился ветер.

   После этого Браун отставил недопитый бульон и лег на койку. «Зачем это нужно, – думал он, – передавать такую бессмыслицу и глупость на тысячи миль среди пустынного океана?» Этот вопрос не выходил у него из головы.

   Он коротал время, размышляя над тем, какие личности скрывались за актерскими голосами. Английская леди, с ее вычурной, безукоризненно правильной дикцией, – кто она и какова ее жизнь? Лживый американец, почтительный африканец. Находясь с ними наедине в океане, Браун иногда забывал, что они не придумывали то, что исполняли. Посреди темной ночи он обнаружил, что все еще плачет. Религия всегда воздействовала на чувства людей.

   Будучи не в состоянии уснуть, он продолжал раздумывать над услышанным. «Очень приятная история», – решил было он, но через некоторое время подумал, что есть что-то циничное в том, когда в тебя вселяют напрасные надежды. Какими бы безыскусными ни казались эти маленькие инсценировки, за ними всегда угадывались чьи-то хитрые замыслы. Люди восприимчивы, и в некоторых обстоятельствах бывает трудно удержаться от того, чтобы не обращаться в мыслях к этим сюжетам вновь и вновь.

   «Рабство, – думал Браун, – мы становимся рабами этих странных историй». Скрытые голоса, специально купленные для этой цели, без конца повторяют их. Когда человек один в океане, ему не остается ничего, как только слушать, и узнавать, и раздумывать, словно у него находится вторая половина долларовой банкноты. Они постоянно принуждают всех видеть себя их глазами. Это не дает человеку быть свободным.

   Сокрытие правды было постоянной темой его размышлений. Кого-то всегда держали за дурака. Сам процесс повествования был игрой в утаивание чего-то. Каждая история была обратима и имела свою внешнюю и внутреннюю стороны. Все они были написаны на месте прежнего текста.

   «Они начинают рассказывать нам истории, – думал Браун, – а мы уже знаем, чем они закончатся, хотя никогда не слышали их. Они ведут нас к воде и заставляют пить, хотя это вовсе и не вода, а вино. Вновь и вновь от тебя требуют слепой веры. Бросайся, прыгай, а там как Бог даст. А Он может дать, а может и нет. И ты, распростертый над океаном, может быть, не упадешь и не утонешь, когда ветер будет встречный. Когда море такое огромное, а лодка такая маленькая. Бесконечные игры. Обман без конца, бесконечность против одного, все против всех. А на ветру, усиленные в стратосфере, звучат истории, призванные облечь все это в форму. Не дать нам расслабиться во льдах и темноте. Истории, как мнимые рассветы. Но льды, потемки, ураганный ветер и мнимые рассветы – все это было в действительности, и все это надо было пережить.

   Если бы у нас не было второй половины банкноты, – размышлял дальше Браун, – если бы конец историй был неизвестен нам, мы могли бы, наверное, что-то понять. Эти истории только усугубляют наше невежество».

   Он вдруг вспомнил, что в книге Джошуа Слокама, кругосветного мореплавателя и мастера галлюцинаций, была подмечена какая-то связь между буревестником и историей, которую ему только что рассказали по радио. Призвав на помощь все свое спокойствие, на какое был способен, он стал рыться в своих книгах, пока не нашел Библию и экземпляр «Одиночного плавания вокруг света» коммодора Слокама. Он помнил вполне отчетливо, что старина Слокам связывал происхождение названия этой птицы с тем же самым убогим чудом. Найти нужное место Брауну не хватило терпения, хотя он был уверен, что читал его.

   Он видел этим утром буревестника, у него не было сомнений в том, что это не простая случайность. Он также вспомнил буревестника, которого встретил в полосе экваториальных штилей. Казалось, что эти птицы обитали в покинутых Богом местах, где не оставалось никакой надежды. Цыплята мамаши Кэри. Моряки должны были испытывать к ним нежные чувства. Разбросанные из ее передника, они были милостью и зерном, рассеянным по самым отдаленным широтам.

   «Если допустить на секунду, – думал Браун, – некую странную зависимость, действующую только в условиях океана, то почему именно буревестники? В них нет ничего красивого. И почему в то утро?»

   Он отложил книги и прилег на кровать. «Если буревестники существуют, то это неспроста, значит, это нужно. Для чего? Что они несут на своих крыльях? Заполняют пустоту? Ради чего? Потому что в этой пустоте – мы? Значит, ради нас? Ради меня?»

   Щелкнув, напомнил о себе магнитофон. Он стал перекручивать пленку, чтобы прослушать запись, но в последний момент испугался того, что мог услышать.

51

   Стрикланд сидел в студии Массачусетского технологического института и смотрел свою центрально-американскую хронику. На экране были грифы. Напуганные, они в беспорядке взвились в воздух с трупа ослика. Их оперение и расправляемые при взлете крылья создавали впечатление, будто распускаются какие-то роковые цветы.

   «Неплохо», – подумал Стрикланд и незаметно глянул в темноте на Клива Анаягама, продюсера Пи-би-си, проявившего интерес к его фильму. Дородный Анаягам, в облике которого проглядывало индейское происхождение, заерзал в кресле и прыснул в кулак. Через одно место от него фильм сосредоточенно смотрела через свои огромные очки помощница Анаягама Мэри Мелиш.

   К большому неудовольствию Стрикланда, Анаягам посмеивался чуть ли не на протяжении всего фильма. В поведении Мэри Мелиш проступало нечто, похожее на тихое удовлетворение, и это тоже представлялось Стрикланду дурным предзнаменованием. Ему неожиданно показалось, что фильм совершенно не отражает того, ради чего он замышлялся. На какое-то мгновение он даже не смог сосредоточиться на исходных установках.

   Когда вспыхнул свет, Анаягам повернулся к нему и еще раз хохотнул.

   – Очень хорошо. Довольно утонченно. Не по-американски.

   – Вы уверены, что хорошо? – вежливо поинтересовался Стрикланд.

   – Да, фильм хорош, хорош, – оживленно заговорил продюсер. В клетчатой рубашке и вязаном галстуке, убеленный сединами и круглолицый, он был бы похож на английского сквайра, будь его кожа погрубее и с оттенком, который придает неумеренное потребление виски. В его глазах Стрикланд заметил огонек лукавства.

   – Интересно, насколько вы искренни?

   – Я не знаю, что вы называете искренностью, – заметил Стрикланд. – Фильм отражает существующую там ситуацию.

   – Правда прекрасна. Вам не кажется? – Анаягам повернулся к мисс Мелиш, и Стрикланду показалось, что он вот-вот подмигнет ей. – Я считаю, что в кино правда прекрасна.

   – Вполне резонно, – согласился Стрикланд.

   – У вас глубоко проникающий взгляд, – продолжал Анаягам. – Вы грубый насильник.

   – Благодарю, – отозвался Стрикланд.

   – Вы знаете, что говорится в законе об изнасиловании? – игриво спросил Анаягам. Его вопрос был адресован прежде всего мисс Мелиш, а потом уже к Стрикланду. – В нем говорится, что проникновение, каким бы незначительным оно ни было, является достаточным основанием для предъявления обвинения в совершении преступления.

   – Разве это правильно? – спросил Стрикланд.

   – Проникновение, – повторил Анаягам, – каким бы незначительным оно ни было.

   Они вышли из затемненного зала в коридор. Вдоль багровой стены стояли выстроенные в ряд металлические стулья с сиденьями, обтянутыми красным кожзаменителем. Напротив в рамке висела афиша труппы «Мимы Сан-Франциско».

   – Греческая гробница в поэме Китса отображает изнасилование, – сказал Анаягам в шутовской манере. – Тем не менее мы говорим: правда прекрасна. И это, безусловно, так.

   Стрикланд изобразил на лице вежливую улыбку.

   – Некоторые из ваших объектов, мистер Стрикланд, могут почувствовать себя оскорбленными, когда увидят ваш фильм.

   – Могут. Но при этом они узнают себя.

   – У вас в фильме сплошная политика, мистер Стрикланд. Это не в духе времени.

   Стрикланд начал заикаться.

   – Она п… присутствует в моих спектаклях постольку, поскольку…

   – В спектаклях? Вы это так называете?

   – Совершенно верно, – сказал Стрикланд.

   – Вы что, режиссер-постановщик?

   – Да, – согласился Стрикланд.

   Анаягам усмехнулся.

   – Опасный род занятий в нашей индустрии развлечений.

   – Это лучший род занятий, – парировал Стрикланд. Анаягам ушел и оставил их вдвоем с Мэри Мелиш.

   – На самом деле, фильм понравился ему, – успокоила она Стрикланда.

   Он окинул ее быстрым, изучающим взглядом. Это была высокая и симпатичная женщина, с острым взглядом синих глаз и волевым подбородком.

   – В самом деле?

   – Я уверена в этом, Рональд. А вы хотели побольше комплиментов? У вас что, комплекс или что-то в этом роде?

   Было уже поздно, когда он вернулся в свой номер в отеле «Сонеста». Из окон, выходивших на площадь Чарлза, виднелись очертания крыш Бостона на фоне вечернего неба. По телевидению шел фильм «Они живут по ночам» Рея, и он смотрел его с выключенным звуком. От кадра к кадру он все больше укреплялся во мнении, что это был лучший в мире фильм.

   Когда фильм закончился, Стрикланд лег на кровать и в мерцающем свете телеэкрана, показывавшего какую-то короткометражную ленту о природе, задумался о своей работе. Никто и никогда не мог обвинить его в приукрашивании действительности. Ни разу в жизни он не изменил ни одного кадра, чтобы кому-то потрафить. Он чтил золото, но никогда не продавался и не покупал дешевого признания. Всегда избегая сентиментальности, он не хотел, чтобы его работы были лишены чувства. Те, кто писал о его фильмах, если даже понимали их, делали это с высокомерием оскорбленных всезнаек.

   Он подумал о себе, сидящем в темноте и ожидающем решения толстяка, и устыдился. Но выбора у него не было. При всей своей гордости, он давно смирился с этими унижениями.

   Вся беда в том, что его фильмы слишком похожи на жизнь. А людям нужны иллюзии. Они хотят обманываться, но тут ему нечего предложить им. У него есть только вещи, о которых они не хотят слышать. Вещи, поданные без мистификации, разочаровывают.

   С другой стороны, беда, возможно, и не в этом. Может быть, есть еще какой-то аспект, которого он не улавливает. Временами он подозревал, а порой и верил, что такой неведомый ему аспект должен существовать. И он может быть совершенно очевидным для того болвана с улицы, внутренним миром которого Стрикланд давно занимается. А его собственное внутреннее зрение могло приобрести свойство, подобное, например, способностям дальтоников. Может быть, он, Стрикланд, видит все рельефно и в перевернутом виде. Так что вполне возможно, что его нетерпимость, въедливость и стремление разоблачать есть следствие неспособности воспринимать вещи такими, какие они есть. Многие карьеры строятся на неверном восприятии окружающего мира. Большинство людей не имеют понятия о том, что же они видят перед собой, и готовы заплатить любому дураку, чтобы он объяснил им это.

   «Прежде всего, – думал он, – надо оставаться самим собой и добиваться ясности и определенности». Его беспокойный ум и дефект речи заставили его познать, что такое пауза. Ничем не заполненная пауза – это анархия, ею может воспользоваться кто угодно, ее нельзя затягивать. Он знал, как надо работать с паузами, белым шумом и темными кадрами. «В любом случае, – думал он, – существует vissi d'arte[9]».

   Несмотря на весь этот философский настрой, сомнения одолевали Стрикланда. Это была его профессия – ясно видеть во мраке. Но, если смотреть во мрак слишком долго, не может ли он заглянуть в тебя? Если во мраке потерять выдержку, то неизбежно упадешь. Ему представилось вдруг, что он давно ослеп. Воображая свою слепоту, он услышал звонок телефона. Звонила Энн.

   – Я решила, что ты не спишь.

   – Правильно решила.

   – Ты слышал о спутнике? – Голос у нее был довольно веселый.

   – О каком спутнике? – спросил он.

   – ГСН – глобальной системы навигации. В Швейцарии взорвана приемная станция этой системы.

   – Взорвана?

   – Армянами, я думаю. Или курдами. С планшетов исчезли все яхты, участвующие в Эглантерийской гонке. И теперь неизвестно, кто где находится.

   – Это окончательно?

   – Я пока не могу разобраться. Думаю, временно. Береговые охранники в Авери-Пойнт говорят, что такое положение может продлиться с неделю.

   – Но ведь это не столь важно. Разве не так?

   Она помолчала секунду.

   – Не так.

   – Но у всех же все в порядке? Оуэн в порядке?

   – Да, – ответила она. – Насколько нам известно, у всех все в порядке. Оуэн не выходит на связь. Неисправен генератор.

   – Ты обеспокоена? – Нет.

   – Ладно, я еду, – заявил он. – Я буду скоро.

   – Все в порядке, – пыталась отговорить его она. – Я только хотела побеседовать с тобой.

   – Я уже еду.

   – Но со мной все в порядке.

   – Еду. – Он уже не слышал ее.

   В Логане он сел на самолет местной авиалинии до Нью-Хейвена, а оттуда взял такси.

   Она только что приняла ванну, но уже успела одеться. Они сели в кабинете на первом этаже, и Энн принесла кофе, словно это был визит вежливости.

   – Я не то чтобы обеспокоена, – оправдывалась она. – Так получилось, что я думала о тебе.

   Стрикланд отставил чашку с блюдцем в сторону, взял Энн за руку и повел в спальню. Она шла с мрачной усмешкой на лице.

   – Что ты делаешь? – спросила она, поддразнивая его.

   Они занялись любовью, и он после этого сразу заснул, а утром, обнаружив себя среди стеганых одеял, подушен и пения птиц, долго не мог понять, где находится. Вошла Энн и Села рядом с ним на кровать.

   – Я рада, что ты приехал. – Она широко улыбнулась ему. Через секунду он понял, что она уже выпила.

   – Как ты себя чувствуешь?

   Она улыбнулась еще шире.

   – У меня шалят нервы.

   – Ты говорила, что все в порядке.

   – Да. – Она продолжала улыбаться. – Я не волнуюсь за Оуэна. Я уверена, что у него все прекрасно. У меня просто шалят нервишки.

   – Ладно. Надеюсь только, что он снимает на пленку. Оуэн, я имею в виду.

   На мгновение во взгляде у нее мелькнул испуг.

   – Я уверена, что он делает все, как ты сказал. Он умеет снимать и делает это аккуратно.

   Стрикланду стало интересно, заплачет ли она, беспокоясь о своем муже, находящемся в море. Он сел на постели.

   – Если ты не волнуешься за него, то почему нервничаешь?

   Слез не было. Она, похоже, владела собой.

   – Я, должно быть, чувствую себя виноватой. Вот в чем дело.

   – Понятно.

   – Знаешь, мне приходится задавать себе вопрос, люблю ли я его.

   – И что тебе приходится отвечать себе?

   – Ну, да, – проговорила она, как само собой разумеющееся. – Конечно же, я люблю его.

   Стрикланд прислонился к освещенной солнцем стене и подложил за спину подушку.

   – Убей меня, я не понимаю, что это значит.

   – Ты не знаешь, что значит любить?

   – Этим словом обозначается столь многое, что я действительно не знаю. Это как алиби. – Он непонимающе пожал плечами.

   – Я была его женой двадцать лет. Мы пережили Вьетнам. У меня никогда не было другого мужчины. Мы росли вместе.

   – Кое-кто назвал бы это проблемой взаимозависимости, – подытожил Стрикланд.

   Энн засмеялась. Он встал, не одеваясь, и усадил ее рядом на кровать. По ее лицу прошла тень, и он подумал, что она опасается, как бы их не увидели в незашторенное окно.

   – Может быть, и так. А ты пытаешься помочь мне?

   – Ты была изолирована от этого проклятого мира. Ты исполняла роль домашней монахини для этого парня.

   Она отстранилась от него и встала.

   – Что ты хочешь этим сказать?

   – Не сердись, – попросил Стрикланд. – Это ревность. Я имею на нее право.

   – Что означает «домашняя монахиня»? Что ты имел в виду?

   – Ты пряталась от жизни, как Христова невеста. В своем искусственном мире. Укрываясь от жизни на том острове.

   – Нас устраивало это.

   – Вас устраивало это, как какую-нибудь парочку сопливых детей, ведущих инфантильный образ жизни. Этот парень ловко провел тебя, понятно?

   – Нет, – отрезала она.

   – А я говорю – да! – выкрикнул Стрикланд. Увидев, что Энн недоуменно уставилась на него, он сбавил тон. – Ты фантастическая женщина. Ты слишком хороша для него. Он самый обычный обыватель. Труп. Скучный и надутый.

   – Я не хочу слышать ничего подобного. Я люблю его.

   – А это как раз то, чего не хочу слышать я, – выкрикнул он.

   Она села на кровать и печально посмотрела на него.

   – Я не бесчувственный чурбан, – продолжал Стрикланд. – Я занимаюсь искусством, так ведь? Как бы там ни было, я делаю фильмы.

   – Но я действительно люблю его.

   – Если ты и дальше будешь произносить это с таким выражением, я за себя не ручаюсь.

   – Двадцать лет это большой срок, Рон.

   – Конечно. – Он с отвращением тряхнул головой. – Ради Бога. Он эксплуатировал тебя. Ты жила с ним двадцать лет, потому что противоположный пол остается для тебя загадкой. Для каждой из вас. И только потому, что ты ничего не знаешь о мужчинах вообще, ты не бросила его.

   – Я знаю об этом так же мало, как и ты. – Она повернулась и пошла вниз. Вскоре она вернулась со стаканом вина.

   – У тебя в самом деле никогда не было другого мужчины?

   – Никогда.

   Ему показалось, что она избегает смотреть ему в глаза.

   – За двадцать лет у тебя ничего не было ни с кем, кроме меня? Извини, но я не верю.

   – Это правда. – Теперь она глядела ему прямо в глаза. Он понял, что это так и есть. И изумился ее высокомерной невинности.

   Он дотянулся и взял у нее стакан.

   – Ты не должна пить из-за всего этого. Во всяком случае, в одиночку. Без меня.

   Он залпом выпил ее вино и задержал дыхание, с удивлением почувствовав себя тем болваном с улицы, который был объектом его исследований и источником информации. Ему вдруг стало страшно от того, что он может потерять ее.

52

   Хмурый рассвет не принес с собой буревестников, но Браун все равно развернул яхту и пошел на восток – туда, где ему привиделись сияющие перевернутые пики. Он отчетливо чувствовал вспыхнувший в душе бунт. К полудню, после нескольких часов хода полным ветром, он увидел эти ледяные громады опять, на сей раз в нормальном положении. Это был горный хребет вулканического острова. Он начал осторожно обходить его, постоянно проверяя дно под собой. Самая высокая вершина, высотой около двухсот метров, разбросала свои зубчатые ответвления в оба конца острова. Браун предполагал, что за хребтом есть большая впадина. Когда он приблизился к берегу, из каньонов на него пахнуло холодным ветром, взметнувшим грот и заставившим мачту содрогнуться на ее неустойчивом степсе.

   Он увидел ниже линии снегов заросли грубой желтой травы. Кое-где горы были покрыты неведомыми темно-зелеными растениями. Ему показалось, что он разглядел несколько алых пятен, похожих на горечавку в цвету. Взору открывались места, поросшие бордовой камнеломкой, а вот деревьев не было вовсе. Совсем близко волны накатывали на берег, и он мог даже представить, как они шумят, встречаясь с землей. Временами ему казалось, что он слышит крики птиц, эхом разносящиеся по каньонам. Сразу за линией прибоя промелькнули взлетевшие большие бакланы.

   День клонился к вечеру, а он все обходил обнаруженный им остров. Сумерки продолжались долгие часы, тени вытягивались такие длинные, что не хватало взгляда добраться до их конца. Море становилось чернильно-черным, а небо пронзительно синим. В тот вечер Браун услышал, как осипший юношеский голос вновь и вновь повторяет его позывной: «Виски Зулу Зулу один Майн восемь семь три». Он не ответил.

   Теперь, когда он укрылся от всех, ему казалось, что сон должен вернуться к нему. Но часы шли, а он все лежал, не смыкая глаз, парализованный холодным гневом. В какой-то момент ему показалось, что ветер задул в обратную сторону. Он думал, что надо непременно освободиться от этой унизительной гонки. В конце концов, измученный, он на короткое время впал в забытье.

   На следующий день, исследуя очертания острова в бинокль, Браун увидел множество птиц – повсюду были чайки, буревестники всех разновидностей и альбатросы. Один из черных кряжей был так заполнен королевскими пингвинами, что он поначалу принял их шевелящуюся массу за листву, а их желтые грудки – за цветы.

   Он подозревал, что на острове должна быть лагуна, которая может иметь где-то выход в море.

   Единственным местом, где можно было подойти к берегу, ему представлялась западная оконечность острова. Но там ветер гнал к берегу такие огромные волны, что стоянка на якоре была невозможна. С подветренной же стороны подступы к острову закрывала высокая отвесная скала, черная, как одежды священника, неприступная, как крепость.

   С каждым днем бунт в его душе нарастал и заполнил все его существо. Когда наступала короткая ночь, он уходил от острова, направляясь по ветру под одним штормовым кивером. Как только начинало подниматься солнце, его яхта поворачивала и шла назад. Он становился все смелее и все ближе подходил к берегу – благо, ветры позволяли, – прощупывая свой путь эхолотом, который ни разу не показал дна.

   Оператор морской связи Виски Оскар. Оскар передавал сообщения о ходе гонки, в которую Браун позволил себя втравить. Навигационный спутник по-прежнему бездействовал. Фоулер, Керуай и Деннис обошли его, пока он дрейфовал в северном направлении. Остальные догоняли их. Браун развлекался за штурманским столиком, рассчитывая, где бы он мог находиться, если бы ветры оставались прежними, если бы яхта не разваливалась на куски, если бы мир был иным. Он вполне мог бы делать в сутки свыше двухсот пятидесяти миль в пятидесятых широтах к югу от экватора. За три недели такого плавания он мог бы пройти большую часть пути до Австралии. В результате этих размышлений на маршруте, которым он не пошел, были даже помечены те места, что он должен был проходить в конце каждого дня путешествия.

   Разглядывая эти пометки на карте, он поймал себя на том, что сочиняет в уме соответствующие им записи в бортовом журнале. Погода во всем районе была достаточно устойчивой, ветры – постоянными и вполне предсказуемыми для этого времени года в этих широтах. Всё это, вместе взятое и сдобренное придуманной отвагой и позаимствованными размышлениями, могло бы войти в книгу, которую он мысленно сочинял. В книгу сурового и стойкого мореплавателя, познавшего, что есть одиночество.

   Брауну очень захотелось увидеть разницу между человеком, которым он мог бы прикинуться в книге, и тем, каким он был на самом деле. Он понял вдруг, что эта разница была бы во всем и столь огромна, что размышлений о ней хватило бы на всю жизнь. Он заточил карандаш морским ножом, взял чистую записную книжку и написал, только чтобы посмотреть, как это могло бы выглядеть в книге:

   «Двести восемьдесят миль за сегодня, и все это чуть ли не при ураганном ветре». Заставить себя написать слово «Нона» он не мог. «Я в отличном расположении духа, несмотря на суровую погоду, незначительные повреждения и неисправный генератор».

   Он мог представить себе, как возрадовался бы его отец, обнаружив эту ложь.


В ночи, что окутывает меня,
Темно, как у негра в желудке…

   Таков банальный и бравурный гимн, столь любимый его отцом. Окутывавшая его ночь была темной, как ад кромешный, где он вообще переставал быть человеком.

   – Я помню ночь, – сказал он старику. – Я помню твои пьяные вопли в ней. Я помню несчастную улыбку на твоем лице.

   Теперь он – капитан, хозяин своей судьбы, истинный бунтарь.

   Браун все-таки умудрился порезаться морским ножом. Рану пришлось промывать в раковине на камбузе. Она была глубокой, и он возился с ней целый час. Позднее выяснилось, что он повредил сухожилие на указательном пальце левой руки и не может его согнуть.

   Взяв следующую чистую записную книжку, он принялся писать дальше. Что еще должно содержаться в поучительном сочинении? С Invictus[10] в качестве эпиграфа. Что-нибудь невероятное, для пылкого детского воображения. Вверх, вниз, прочь от отцовской ночи. Он должен признаться, что победить было бы совсем неплохо. Послужить себе и стране, совершить простой и скромный подвиг.

   Он внимательно пригляделся к отмеченным местам своего воображаемого пребывания на маршруте. Как говорится, какой рассказ без прикрас. Моряки смеются над россказнями друг друга. Еще ни один из них не привез правду на берег. Это не принято.

   Суровый и уравновешенный человек – не такой уж непохожий на Брауна, – выжимавший скорость, о которой свидетельствовали эти фиктивные отметки на карте, должен побывать в известных переделках. Но, самое главное, он должен испытать определенные эмоции и сделать соответствующие наблюдения. Бортовой журнал сурового и уравновешенного человека должен читаться, как десятки других, а его воспоминания должны укладываться в определенные рамки. А дальше дело за издателем, который может нанять целую кучу борзописцев, и они расцветят его повествование наилучшим образом.

   Но если человек на самом деле не такой уж суровый и уравновешенный – просто он восстал против самого себя, и его отметки на карте – фикция, – то у него вообще-то не столь большой выбор. Браун развлекался, воображая себя на месте человека, который предпочел уклониться и пошел на то, чтобы фальсифицировать свое продвижение по всему маршруту. На месте не такого уж сурового и уравновешенного, который не мог обойти вокруг света, а говорил, что идет.

   Необходимо будет кое-что подработать задним числом. Вместо определения местоположения на основе сравнения реальных и расчетных углов визирования, ему придется начать с местоположения и экстраполировать углы по «Морскому альманаху». Для этого потребуются кое-какие весьма замысловатые расчеты. Это будет увлекательная, но и требующая большой смекалки игра. Игра со временем и пространством. Для абсолютного небытия лучшей игры не придумаешь. Она потребует кое-каких сложных перевоплощений. И главное – перевоплощения в личность, которой он так и не стал за всю свою жизнь.

   «Ко всему этому можно относиться философски, – решил Браун, – как к проблеме реальности и ее восприятия». Все будут вынуждены верить его информации и мириться с ней. В этом его спасение. Мысль о спасении заставила его вспомнить об острове с ледяными пиками, обнаруженном им. Если бы только ему удалось найти якорную стоянку, он мог бы отдохнуть там, в безопасной тайной бухте.

53

   Стрикланд, Херси и Джин-Мэри остановились в гостинице, единственной, открытой в этом маленьком островном городке в межсезонье. Стрикланд не хотел бросать тень на репутацию Энн, которая с самого детства проводила на острове Стидман каждое лето. Херси захватил с собой киноаппаратуру, на случай если Стрикланду вздумается поснимать. Джин-Мэри приехала с Херси посмотреть незнакомое ей место и изображала из себя наивную девицу, что страшно раздражало Стрикланда.

   Выяснилось, что они должны делить гостиницу с компанией строительных рабочих, которые пьянствовали, бранились и время от времени приставали к Джин-Мэри. Вскоре строители собрали вещички и отправились в свой родной Бриджпорт, громко жалуясь на судьбу, оставившую их без работы.

   – Дегенераты, – бросила им вслед Джин-Мэри. – Скатертью дорога.

   На третий день пошел дождь. С утра их компания играла в карты с молодыми студентами. Херси, как всегда, упражнялся в коверкании языка.

   – Это есть девять пик, – провозглашал он, подражая цыганской речи, – это есть роковая карта! – Он повторял эту фразу к месту и не к месту. Не выдержав, Стрикланд бросил свои карты.

   – Я отправляюсь по делу.

   – Нам тоже идти? – спросил Херси.

   – Я позвоню, если будет надо, – ответил Стрикланд. Джин-Мэри подошла к залитому дождем окну и посмотрела ему вслед.

   – Интересно, он поколачивает ее? – задумчиво произнесла она.

   Херси сражался за двоих.

   – Поколачивает? Да он влюблен в нее по уши.

   – Влюблен? Этот бесчувственный чурбан?

   – Не поверишь, но он романтик, – сообщил Херси. Джин-Мэри отвернулась от окна.

   – Нам заплатят за это, или как? – обратилась она к своему дружку. – Компания-то обанкротилась. Судостроительная компания.

   – О нем позаботились, – успокоил ее Херси. – А он заплатит нам из своего кармана.

   – Правда?

   – Правда, но я бы стал работать на него и бесплатно, – сказал Херси, – работал бы столько, сколько смог.

   Джин-Мэри уставилась на него:

   – Вот это да!

   Он взял свои карты, заглянул в них и взвыл:

   – Опять девятка пин! Опять роковая карта!

   Стрикланд застал Энн в гостиной, склонившейся над адмиралтейскими картами. Рядом с ее стулом стоял стакан белого вина.

   – Ты рано начинаешь.

   – Да, рано, – согласилась она.

   Он подошел к ней, прикоснулся рукой к ее щеке и отвел назад волосы. Как он и просил, она подстригла их очень коротко. Одежда, в которой она встречала его, белье и ночные рубашки – все она подбирала по его вкусу. Энн наклонила голову и прижалась к его руке.

   – Насколько я понимаю, он все еще не выходит на связь?

   – Да. Я бы не прочь услышать его голос.

   – Так или иначе, они скоро должны отремонтировать эту штуку.

   – В Авери-Пойнт говорят, что вряд ли все передатчики будут работать.

   – Тогда остается некая таинственность. О Господи, хоть бы он победил! – Стрикланд опустился в плетеное кресло-качалку и, качнувшись несколько раз, встал на ноги. – Чертова компания идет ко дну, а он идет вперед и побеждает.

   Ее нетерпеливая улыбка заставила его насторожиться. На мгновение он со всей очевидностью почувствовал, что она ускользает от него. С другими женщинами он никогда не придавал этому большого значения. Обычно он отстраненно и со спокойствием философа наблюдал, как они излечиваются от него, но то было раньше.

   – Нам надо снимать, – проговорил он, шагая по гостиной.

   – О Боже! – воскликнула она, – меня бросает в дрожь от этого.

   – И почему же?

   – Ради Бога, чего ты хочешь? Крепкий домашний тыл? Верная жена в ожидании возвращения супруга? Ты что, смеешься? Я не очень разбираюсь в документалистике, но тут наверняка будет что-то не так с достоверностью.

   – Хорошая точка зрения, – похвалил Стрикланд. – И, тем не менее, мне нужны еще кадры с этого острова.

   Когда дождь прекратился, он вызвал Херси и Джин-Мэри. Они наметили, какими делами должна заняться Энн перед камерой: кое-что купить в бакалее, заглянуть в хозяйственный магазин.

   Продавец в хозяйственном магазине, огромный толстяк лет сорока с инфантильным прыщавым лицом, носил клетчатую фланелевую рубаху нараспашку, демонстрируя всем свой огромный живот и майку. Он был не прочь пооткровенничать и поразглагольствовать перед камерой. Когда Энн сделала покупки и вышла, он выразил свое отношение к походу Брауна.

   – Меня бы под пистолетом не заставили сесть в их маленькое суденышко.

   – А почему? – спросил Стрикланд.

   – Ну его к дьяволу, – хмыкнул тот, – это же опасно. А жить так сладко.

   Образ толстого, мучнистого продавца, провозглашающего сладость жизни, не выходил у Стрикланда из головы. Со временем эта фраза станет расхожей у кинорежиссеров, и они будут бросать ее друг другу, как в цирке. «Эй, жить так сладко!»

   Стрикланд снова и снова прокручивал эпизод, где продавец произносил ее. Херси с Джин-Мэри обменивались непонимающими взглядами у него за спиной. В Нью-Йорке, позже, он несколько раз показывал его Памеле. И каждый раз она то смеялась, то плакала.

   Они закончили съемку, и Херси и Джин-Мэри, уложив аппаратуру, отправились погулять. Стрикланд и Энн вернулись в дом. Энн налила себе еще вина.

   – Я, наверное, выглядела не совсем трезвой, – предположила она.

   – Может быть. Посмотрим.

   Этим вечером в постели она говорила об Оуэне.

   – Он верит во все эти вещи, в которые люди привыкли верить. Еще задолго до тебя. Задолго до нас.

   – В точное бомбометание, – подсказал он, обнимая ее. – Хирургическое искусство. Все эти старые добрые штучки.

   «Выпали плохие карты, – думал он. – Роковые карты. Мне никогда не выиграть. Но эта сучка завладела моим мозгом, моей кровью».

   – Мужество и доблесть, – сказала она. – Морское благородство.

   Ими вдруг овладело жгучее желание. Позднее, надевая ему на шею амулет, она поцеловала его.

   – Мой воробышек, – проговорила она заплетающимся языком и вновь заинтересовалась резным изображением на орнаменте. – Он такой маленький. Как можно было вырезать на нем такое изображение, не пользуясь увеличительным стеклом или чем-то вроде того?

   – У них было много таинственного. – Черты пленника – микроскопические, но четко изображенные в талантливой и чуть иронической манере, свойственной искусству майя, выражали явную агонию.

   – Я бы назвала его «Страдалец». – Энн взяла амулет в руку.

   – Хорошее название, – заметил Стрикланд. – А как ты думаешь, кто он?

   – Не знаю. Доносчик? Соглядатай? – Во взгляде у нее не было даже тени милосердия, когда она смотрела на крошечную фигурку. – Лжесвидетель?

   – Нет, – возразил он. – Свидетельствующий правду.

54

   В шестистах ярдах от южного берега таинственного острова эхолот Брауна неожиданно показал глубину сто двадцать футов. Все утро он осторожно продвигался к берегу, гадая, удастся ли ему найти стоянку, где можно было бы бросить якорь. Через несколько секунд прибор снова перестал регистрировать дно. Браун развернул нос против ветра, опустил грот и бросил якорь примерно в девяноста футах от берега. Якорь зарылся в грунт, и он начал медленно дрейфовать по ветру, воображая, что идет над пластом лавы, извергнутым некогда с острова, лежавшего перед ним.

   В пасмурном небе показалось солнце, но не успел он достать секстант, как его вновь закрыли тучи. У южной оконечности острова морскую поверхность будоражила беспокойная рябь, поднимавшаяся как бы наперекор ветру. Разглядывая в то утро берег, он заметил необычный проблеск, показавшийся ему проходом в вулканической стене, и сразу начал продвигаться к берегу.

   Браун был доволен стоянкой. Теперь он оценивающе вглядывался в далекий горизонт, хотя смотреть там особенно было не на что. В любой момент ветер мог перемениться и задуть в полную силу. И перед этим не будет ни предупреждающего бриза, ни падения давления.

   Он достал из багажа свою надувную лодку «зодиак», накачал ее, прикрепил подвесной мотор и привязал лодку к кормовому трапу. В качестве экипировки для своей пробной вылазки он избрал маску ныряльщика, свайку и древний ручной лот с кожаными метками глубины, который был привезен кем-то из предков Энн с Ньюфаундленда.

   Непривычно было, покинув яхту, видеть ее покачивающейся на ненадежной якорной стоянке. Ее скверно сработанный остов и потрепанная оснастка не вызывали в нем никакого сожаления. Он был рад, что покинул ее. Освободился.

   Оуэн шел зигзагами, проверяя, нет ли рифов. То и дело его ручной эхолот уходил в воду и каждый раз оставался туго натянутым, не доставая дна. С острова налетали беспорядочные порывы ветра удивительной силы, разворачивавшие нос «зодиака» и обдававшие его ледяными брызгами. Наконец он вполне отчетливо разглядел проход в скале. За следующим поворотом на скалах распластались два морских льва. Они с удивлением смотрели на него. Словно миниатюрные дельфины, мимо прошмыгнули несколько пингвинов. Навстречу к нему летели хищные черные чайки. Отовсюду на него были устремлены глаза. Когда он подошел ближе к берегу, морские львы нехотя скользнули в воду.

   На уровне моря проход в стене имел в ширину около сорока футов. Вода в нем хотя и изобиловала водорослями, была необыкновенно прозрачной, и Брауну с первого взгляда стало ясно, что глубина здесь достаточная для прохода яхты. Ниже поверхности воды проход, похоже, становился шире, словно это была пещера в лаве или подводный тоннель, крышу которого либо разрушило море, либо снес человек. В любом случае он устраивал его. Подвесной мотор взревел, и лодка вошла в обнаруженную им бухту.

   Это, несомненно, была лагуна. Вокруг нее тянулся приглаженный кряж, над которым явно потрудилось время. Над ней, перекрывая крики поморников и завывание подвесного мотора, стояла оглушающая тишина. На гребне кряжа лежал снег, а ниже темнела буйная растительность. Окружающие вершины гор отбрасывали глубокие и холодные тени.

   Он не сдержался и крикнул. Звук собственного голоса удивил его, но, когда он вернулся к нему эхом, Браун на мгновение ощутил себя хозяином этого места. Поднялся ветер, и его отголоски тоже зазвучали в кратере, словно какая-то невообразимая симфония скал.

   Вернувшись на «Нону», Браун решил войти в залив под парусом, хотя ветер дул неблагоприятный. Можно было также отбуксировать яхту с помощью его надувной лодки, воспользовавшись приливом. Но, представив себе весь этот процесс, он почувствовал, что у него не хватит терпения. Он поднял якорь и поставил малый кливер, оставив надувную лодку болтаться на привязи за кормой.

   – Вот так, леди, – обратился он к яхте и подумал, что «леди» было бы самым подходящим названием для нее. Его следует произносить на нью-йоркский манер, с завуалированным, но в то же время очевидным презрением. «По причине, известной одному мне, я переименую ее в книге и фильме», – думал он, когда порывы ветра с острова трепали парус яхты, а её стены давили на него, словно тюремные.

   Изменившийся ветер ему благоприятствовал, и он, благополучно проследовав через проход, бросил якорь посреди лагуны. Скальное дно находилось в сорока футах под ним. Поздно вечером тусклое солнце скрылось за ледяной грядой. Стоять на якоре в заливе после открытого моря было столь необычно, что Брауну было не по себе. Пока на камбузе варилось яйцо для сандвича, он включил приемник. На частоте тридцать мегагерц в самом начале часа до него долетел голос оператора морской связи, называвшего имена и позывные каждого участника гонки. Пройдя по диапазону на самый верх, он услышал веселый галльский лепет Керуайя. Ему пришлось еще пошарить по диапазону, чтобы найти ответ. Из приемника послышалось: «Четыре ноль ноль по Гринвичу. Прием». Он решил, что это, наверное, время, когда спутниковая система возобновит слежение за яхтами. По «ролексу», самой дорогой его вещи, если не считать дома, Браун определил, что оно должно наступить через одиннадцать часов. И тогда его местонахождение станет известно в Нью-Йорке. Он стал размышлять над этим. Неизвестно почему, в голову пришло высказывание Эрнеста Шеклтона, который был героем его детства и воплощением того исчезнувшего мира, который он, по своей детской наивности, надеялся унаследовать, а обрел вместо этого бунт в душе. Со времен Шеклтона мир, конечно, сильно изменился. Он стал другим даже с тех пор, когда Браун читал старые книги, сидя по воскресеньям в будке привратника.

   «Мужчина должен оценивать себя по новой шкале, сразу же, как только старая сравняется с землей».

   Этой ночью он забрался на мачту и снял передатчик, чтобы никакие системы слежения не обнаружили ни его местонахождения, ни его существования.

55

   В тот уик-энд, несмотря на дождь, Стрикланд уговорил ее поехать в Атлантик-Сити, сославшись на то, что у него появился новый замысел. Унылая, с безвольно опущенными плечами, она потащилась с ним, не помня ничего, пока вдруг не обнаружила, что сидит уже битый час в баре, потчуя себя слабой «Кровавой Мэри» и дожидаясь, когда он снимет им номер в отеле «Балли». На огромном экране, пристроенном к малиновой стене за стойкой бара, показывали музыкальный видеофильм. Каб Каллоуэй в желтом костюме «зут» вытанцовывал кекуок посреди улицы, напоминавшей Нью-Йорк-стрит из старого кино. Бит был вполне современный и совершенно безжалостный.

   – Что я здесь делаю? – спросила она Стрикланда. – Все это так ужасно.

   – Считай это вылазкой на натуру, – ответил он.

   Во второй половине дня в отеле шли соревнования по боксу, и он хотел посмотреть один из боев в среднем весе. Он уже давно следил за превратностями судьбы боксера из Провиденса по имени Джо Аззолино, которого он называл не иначе как «подопытный психопат». Аззолино встречался с боксером из Филадельфии, которого звали Андерхилл.

   После этого они с Энн собирались на вечеринку, чтобы повидать кое-кого из персонажей «Изнанки жизни».

   Бой проходил среди гвалта непристойных выкриков, с кровью и плевками. Полупьяная, она вдруг осознала, что воспринимает все это проще, чем могла бы себе представить.

   – Тебе понравилось, – настаивал он, когда они ушли. – Тебе нравилось видеть, как эти парни мордуют друг друга. Это распаляло тебя.

   – Может быть, – согласилась она, чувствуя себя сбитой с толку и смущенной. – Я дралась, когда была маленькой, и это нравилось мне.

   Их номер был небольшой, но чистый. Из окна сквозь дождь можно было видеть огромный, в несколько квадратных миль, кусок океана. Молочно-бежевый пейзаж был в тон интерьеру и будил в душе грусть. Мимо проносились клочья тумана. Со стаканом виски в одной руке и губной помадой в другой, Энн смотрела в огромное зеркало и казалась себе вульгарной и пресыщенной. Перед глазами мелькнула картинка из будущего – на мгновение она увидела себя толстой, растрепанной и неряшливой, погрязшей в выпивке в дешевых гостиничных номерах. Бывшая жена и бывшая мать, потворствующая своим желаниям и преданная забвению. Пока, однако, она все еще удерживалась на вполне утешительной отметке ста двадцати восьми фунтов и могла рассчитывать, что расплата наступит не скоро.

   Когда они вышли из номера, она была одета так, как нравилось ему, элегантно причесана и подтянута до девичьей стройности.

   – Как женщина моя и больше ничья, – произнес он голосом, который был ей незнаком. Она подумала, что, возможно, у него началось какое-то перевоплощение.

   Вечеринка шла в окутанных облаками дыма апартаментах другого отеля. Жалкий город внизу был едва освещен тусклыми желтыми фонарями, фарами бегущих автомобилей и вывесками мотелей. На тусовку собрались около сотни мужчин и женщин, пропахших бензином и кожей, черных и белых – в равных количествах. В громкоговорителях ревел Джеймс Браун.

   Подошел мужчина по имени Джуниор, она смутно припоминала, что видела его в фильме.

   – Послушай, мой друг, – сказал он Стрикланду. – Послушай, мой друг Рон.

   Высокий, очень черный и круглолицый, он объяснялся на осторожном и шепелявом наречии:

   – Почему, – говорил он, – женщина тянется к сильному? Все сильное привлекает женское естество. В центре всего – сила. Вы понимаете, о чем я говорю? Будьте естественны, как приливы и отливы, как фазы луны. – Он обращался по очереди то к Энн, то к Стрикланду.

   – Мужское начало – это твердая субстанция, женское имеет свойства жидкости. Эта сладкая жидкость притягивает субстанцию. Субстанция отличается стойкостью, нектар – текучестью. Субстанция – это тепло и сила, приливы вызывает луна. Мягкое и податливое горит отраженным светом.

   – Боже милостивый, – проговорила Энн.

   – Женщина всегда будет отворачиваться от слабого к сильному – такова ее природа, таков ход вещей. – Он тщательно выговаривал слово «вещей», словно желая показать, что в этом значении оно отличается от вещей вообще. Его голос звучал чуть ниже преобладающего здесь уровня грохота музыки.

   – Женское начало находит свое заключение в мужском, как сок в ветке, мед в камне. Так все вещи обращаются к свету. Понимаете, о чем я говорю?

   – Я так набралась, – пробормотала Энн, – что вы зря тратите на меня время.

   – Понятно, – сказал Стрикланд.

   Их растащили в разные стороны. Энн оказалась в обществе мужчины, утверждавшего, что играл в оркестре Лестера Ланина.

   – Я помню вас, – настаивал он. – Это было в Скоттсдале. Точно было.

   – Я никогда там не была.

   – Точно было. Там, в загородном клубе. Я помню вашу фигуру, человек. Я помню ваши глаза.

   – Почему вы называете меня «человек»? – спросила она.

   – Вы были там со своим любовником. Вы сказали мне: «У нас будут неприятности».

   – Черт возьми! Да это чья-то целая жизнь, ко мне это не имеет никакого отношения.

   – Было, точно было, – продолжал настаивать мужчина.

   В конце концов она нашла Стрикланда. Он беседовал с бледным толстяком в смокинге, который при ее появлении расплылся в лучезарной улыбке.

   – Будь добр, – попросила она Стрикланда. – Давай пойдем.

   – Чему мы обязаны таким удовольствием? – засуетился толстяк в смокинге. – Что привело вас в Джерси? Вы – его замысел?

   – Она мой д… друг, а не замысел.

   – Своего рода друг, – пояснила Энн. – Экс-замысел.

   – Экс-замысел? – переспросил толстяк и повернулся к Стрикланду. – Это шутка?

   – Поди разбери, – пожал плечами Стрикланд.

56

   За ночь выдался один-единственный час, когда небо очистилось и холодные южные звезды открылись ему на своих чуждых курсах. Рядом с Южным Крестом хорошо просматривалось созвездие Скорпиона, и он решил определить угол на Антарес. Браун то терял его, то вновь находил. Каждое содрогание плеча вынуждало его рыскать по созвездиям. В конце концов ему все же удалось привести звезду Антарес к горизонту. В молодости он хорошо владел астронавигацией, зная больше названий и параметров звезд, чем кто-либо другой.

   Без особой уверенности Браун рассчитал, что находится в точке, примерно соответствующей сорока девяти градусам южной широты и девятнадцати градусам восточной долготы. Ни адмиралтейские карты, ни карты Гидрографической службы не показывали, что здесь имеется какой-либо остров.

   Когда рассвело, он выпил немного сока и уселся за штурманский стол. Приняв за начало отсчета свою ночную засечку, он наградил себя ветром в тридцать узлов и средней скоростью движения чуть больше девяти. При таком темпе он делал бы двести пятьдесят миль в сутки и тысячу семьсот пятьдесят миль в неделю.

   Когда он заносил в журнал свое ложное местоположение на следующий день, его охватил страх. Не от того, что эта отметка была ложной, а от того, что она обозначала непрожитое еще время. После этого работа пошла довольно легко. Получив точку счисления пути, определил по справочнику расчетное и истинное склонения. Истинное – для его ложного положения. По этим величинам нанес точку пересечения и провел линию положения. Работать на якорной стоянке, когда тебя не болтало, было приятно.

   Чтобы разметить недельный путь, потребовался целый день. Когда заносил отметки в бортовой журнал, Оуэн подумал, что ему придется измыслить погоду в каждой из этих точек. И не только погоду, но и мелкие инциденты, якобы имевшие место. Перехлесты, сломанные стеньги, порванные оттяжки, перетершиеся фалы, рифы, срезанные, болты и заклиненные лебедки. И, конечно же, все это должно сопровождаться подходящими размышлениями – не какими-нибудь там причудливыми терзаниями воспаленного воображения, а полезными и здравыми умозаключениями, которые будут вдохновлять счастливых энтузиастов во всем мире. Ему придется изобрести совершенно другой мир и поместить в него свое усовершенствованное «я». А самому тем временем надо будет скрываться в реальном мире, будучи таким, каким его сделали обстоятельства.

   Браун даже удивился самому себе – так у него получались мнимые углы и местоположения, так быстро и просто придумывались убедительные детали воображаемого путешествия. Это было намного легче, чем воспроизводить то, что происходит на самом деле, даже в грубом приближении. Казалось, он, сам того не ведая, нащупал некий принцип существования. От этих занятий он приходил во все большее возбуждение. Когда стремительно и живо придуманное недельное плавание осталось позади, ему неожиданно захотелось почувствовать себя хозяином открытого им острова. До того момента, когда спутниковая система слежения возобновит свою работу, оставалось еще несколько часов. Он надел арктический комбинезон для ненастной погоды и вышел на палубу.

   Над гребнем хребта тянулась голубая полоска ясного неба, в которой проглядывало солнце. Все остальное пространство над головой было затянуто мрачными тучами. Ледяные порывы ветра чередовались с теплыми. Взяв камеру, свайку и маску для ныряния, он забрался в надувную лодку и отвалил от яхты.

   Оуэн ступил на берег, где под ногами оглушительно шуршала разъезжавшаяся галька. Неподалеку, там, где к острову подступал океан, огромные волны бились о каменистый берег и с шипением откатывались назад. Порывистый ветер с разных сторон доносил птичий гомон. Увязая в гальке и соскальзывая вместе с оползнями, он потащился к более твердой почве. Диск солнца алел над водой и покрытыми льдом вершинами. Он надел солнцезащитные очки.

   Путь к океану оказался нелегким, ибо проходил через вулканический хребет высотой с четверть мили, представлявший собой язык застывшей лавы. Его хрупкая черная поверхность была усеяна острыми, как бритва, выступами, глубокими разломами, пустотами и вздувшимися окаменелостями. Скалы казались Брауну отлитыми в аду и застывшими в разгаре бури. Продвижение было опасным. Однажды он упал и поранил себе руки.

   Ближе к океану берег был покрыт черным песком, мелким, как пыль, в котором ноги увязали по щиколотку. Продвигаясь к обрывистой кромке берега, он впервые почувствовал себя свободным. «Морская стихия», – думал он и повторял шепотом эти слова. Огромные волны, накатывавшие с океана, во всю мощь демонстрировали свою убийственную силу. Бросаясь на камни с ожесточенностью дикого животного, они вздымались и словно бы удваивали свою силу в последнем накате. Достаточно было только увидеть их – от этой мощи перехватывало дыхание и становилось не по себе. Каждая волна рассыпалась градом осколков, и, приближаясь, Браун ощущал на своем лице не только ледяные брызги, но и каменную крошку с песком, забивавшим глаза. Все это заставило его вспомнить, что он не герой романа и что океан стал ему тюрьмой, а не дорогой к дому. Это зрелище перевернуло все его нутро, он свалился на песок и не смог сдержать рвоту.

   Лежа на песке, он увидел птиц и догадался, что это исходивший от них запах, а не океан вызвал у него тошноту. Тысячи птиц сидели рядом с ним, на краю песчаной полосы. У них были черные глаза-бусинки и ярко-желтые грудки, на которых солнце и водяная пыль океана создавали бесчисленные радуги. Он поднялся и, ступая по песку, направился к ним.

   Пингвины окружили его, как колосья пшеницы в поле. Почва под ногами была скользкой от бурых водорослей и помета. Зловоние было такое, что хоть зажимай нос. Пингвины расступились, давая ему дорогу. Пока они не угомонились, в ушах стояло сплошное кваканье, эхом разносившееся среди скал. Стоя с протестантской чопорностью на своем каменном острове под низко нависшим черным небом, птицы являли собой забавное зрелище. Над самым горизонтом, словно отражаясь в большом зеркале секстанта, сиял краешек солнца. «Все имеет свое измерение, – думал Браун, – все, что я вижу». Солнечные лучи играли на грудках пингвинов тысячами красок.

   Впереди него, на пингвиньем берегу, в лучах солнца виднелось что-то белое. Лед, подумал он вначале. Но, подобравшись ближе, разглядел, что это был не лед. То, чем это могло быть, ставило его в тупик. На первый взгляд оно показалось ему чем-то бессмысленным и бесформенным. Но при более близком рассмотрении оно принимало формы, чем-то знакомые ему. На мгновение его внимание отвлекло зрелище молодого пингвина, осаждаемого поморниками. Пингвин терпел бедствие в одиночестве. В радиусе десяти футов вокруг него никого не было. Ни одна из птиц не подходила ближе. Он был без глаз, хотя и вытягивал шею и силился взглянуть в небо. Одно его кожистое крыло было задрано в жалком гневе на мир, а другое, окровавленное и изувеченное, бессильно распласталось на земле. А сверху кружили хищные чайки. Каждую минуту из круга с криком срывалась и пикировала очередная хищница, чтобы вырвать из тела умирающей птицы кусок мяса. Браун отвернулся и закрыл тыльной стороной ладони глаза от ярких лучей. «Сейчас мне нужна та миссионерша, – подумал он, – чтобы сделать из этого зрелища историю. Матушка Кэри пестует своих цыплят. Божьи воробышки нападают прямо на глазах. Создания, которым природа по какой-то таинственной причине отказала в полете, по частям уносятся в небо в виде кусков мяса».

   Теперь Браун видел, что впереди него, выбеленные морем и солнцем, белели на берегу китовые кости. Среди них, как жители города, важно расхаживали пингвины. Он пошел быстрее, опираясь для равновесия на свайку.

   Здесь были плавниковые кости, похожие на крылья без обшивки; позвонки размером с голову; челюсти, полные зубов неправильной формы величиной с кулак. Грудные клетки с пятифутовыми ребрами лежали, как ярусы стилизованной тюрьмы, поднимаясь на недосягаемую высоту. Полоса костей тянулась на целую милю и терялась в конце бухты. Вначале Браун был шокирован, словно натолкнулся на что-то мерзкое или скандальное. Но красота зрелища, упорядоченность и выразительность чистых и сухих костей привели его в состояние покоя.

   Он двинулся дальше и за следующим поворотом увидел на берегу какие-то черные башенки. Это были огромные котлы на треногах. Вокруг валялись закопченные камни и кости. Видно, в этой котловине когда-то бушевал пожар.

   В нескольких сотнях ярдов от берега стоял черный металлический сарай. Приблизившись, Браун увидел, что он покрыт сажей. Он остановился и уставился на стены сарая, силясь понять смысл начертанных на них слов:

   «ОНИОНХЭД. ХОББ. ТРЕМАДЖИСТЕР. СЕМЬ ДУХОВ»

   Под ними были изображены трезубец и трехцветный флаг какой-то страны, который Браун, неплохо разбиравшийся в национальной символике, не смог опознать. Здесь же были нарисованы кое-какие знаки семафорной азбуки, а также половые органы и странно улыбающиеся рожицы.

   Налетевший порыв капризного ветра загремел металлической крышей. Одна из искривленных стен запела на манер музыкальной пилы. По земле заметались какие-то фигурки. «Крысы», – подумал он, заметив серо-коричневое мелькание, но, присмотревшись, увидел, что это небольшие нелетающие птицы, похожие на ощипанных пингвинов. «Кажется, они называются водяные пастушки», – вспомнил он.

   На земле валялась палка, покрытая высохшей белой краской, и он поднял ее, намереваясь написать что-нибудь на стене, чтобы оставить свой след. Но краска на палке осыпалась, и писать было нечем. «Будь верен мечтам своей молодости», – подумал он и слово за словом вывел это на черной стене сарая белой палкой, хотя она почти не оставляла никаких следов:

   «БУДЬ ВЕРЕН МЕЧТАМ СВОЕЙ МОЛОДОСТИ»

   Внутри сарая вой ветра был оглушительным. Проржавевший пол закоптился до черноты. В углу стояла пустая бутылка из-под австралийского бренди.

   Выйдя из сарая, он увидел еще одно строение, которого не заметил раньше, – приземистый двухэтажный дом, укрывшийся от ветра за холмом. Рядом была огороженная забором площадка, которая могла служить собачьим двориком или чем-то другим, может быть, огородом. Защитный холм, неестественно круглый, порос грубой желтой травой. Он пошел к дому по каменистому и незаметному для глаза подъему. Дом был сложен из бревен, которые, обгорев, превратились в уголь, но каким-то образом продолжали сохранять свою форму.

   Входом дом был обращен к лагуне, в которой Браун стал на якорь. Обуглившийся балкон каким-то чудом не обрушивался под собственной тяжестью. Дверь отсутствовала, и он уже собирался войти внутрь, но тут его глаз уловил яркий всплеск, подобный мелькнувшему флагу. Обернувшись в сторону океана, он увидел цветную материю в легких складках. Ветер нес яркое шелковое платье, раздувая его, как парус, и создавая впечатление находящейся в нем плоти. И вдруг он осознал, что видит женщину. Она тут же исчезла, но он мог явственно представить ее лицо и хмурый взгляд синих глаз.

   В первой комнате дома стоял полумрак. Окна были заколочены досками. Стены покрывал грибок, а в каждом углу висела вековая паутина. Свет проникал сюда только через вход. Из полумрака показались две странные маленькие птички и уставились на него с удивлением. Почему-то здесь не пахло гарью. Под ногами лежал толстый слой песчаника.

   После сияния антарктического солнца глаза его не сразу привыкли к полумраку. Приглядевшись, он увидел за первой комнатой вторую. Дверь, ведущая в нее, была распахнута. За дверью в коридоре начиналась лестница. По ней он поднялся на второй этаж и оказался почти в полной темноте. Сразу перед собой он разглядел еще одну дверь, из-под которой пробивался свет. Все было смутно знакомо, словно он уже был когда-то в подобном месте.

   Он открыл дверь и увидел окно, обращенное пустотой в океан. В его обрамлении находился тот же полудиск солнца, который он наблюдал несколько часов назад над горизонтом. «Такого не может быть, – мелькнуло в голове, – чтобы солнце зависло во времени». Брауна охватил страх. Он осторожно переводил дыхание. Как солнце могло так затаиться здесь? Оно что, сыщик или просто шутник? Видение напомнило ему о том, что он вольно обошелся со временем и поместил себя там, где на самом деле не был. «Это разрывы непрерывности», – подумалось ему.

   Постепенно он разглядел, что часть комнаты недоступна для повисшего в окне солнца. Она была огромная, с высоким потолком. В одном из ее темных углов стояло нечто, похожее на старомодное кресло-качалку с высокой спинкой. Там кучей лежали старые стеганые одеяла. Ему показалось, что среди вороха одеял он видит заплетенные в косу человеческие волосы, и сразу на смену его беспокойству пришло сексуальное возбуждение.

   Лихорадочный позыв дрожью пробежал по телу. Под ключицей сильно бился пульс. В глазах потемнело от прилива внезапных эмоций, похожих на страстное влечение к любимой и ожидание чего-то необыкновенного. Он заподозрил, что в комнате кто-то есть.

   – Кто здесь?

   В воздухе вокруг него неожиданно поплыл тонкий аромат и зазвучал бой часов. Возникло ощущение, что он играет в какую-то старую игру. Игроки были знакомыми и желанными, но во всем этом присутствовал какой-то оттенок конфликта и преследования. Слышалась насмешливая и оживленная музыка. Панические моцартовские напевы.

   – Кто здесь? – снова спросил он, улыбаясь.

   Звук его настойчивого голоса повис в воздухе. По полу расползались щупальца первых сумерек. Он почувствовал, что его будто призывают к галантности или к разуму. Полагая, что в комнате с ним находится женщина, он принялся провозглашать свою вечную любовь. В какой-то момент ему показалось, что она пытается предупредить его, что она совсем не такая пристойная и сдержанная, как он думает. Но он не придал этому значения. Он плакал и размахивал руками. Тени, легкая музыка – все говорило о том, что она была женщиной не его круга, слишком похотлива, бесстыдна и развязна.

   Он решил, что видение вызвано игрой света, вспыхнувшей чувственностью и атмосферой призрачности, обычной в старых домах. Сквозняки сливались в женский шепот. Ветер наполнялся голосами.

   – Гардемарин Браун.

   – Нет такого.

   Браун был уверен, что здесь нет никого. Он осторожно взглянул на солнце, так странно повисшее в окне, на самой кромке неба. Оно усиливало иллюзию. Он разговаривал с пригрезившимся видением, которое по ошибке принял за свою жену, уговаривавшую его остаться.

   Решив воспользоваться старым морским принципом, он выставил вперед ладонь и описал по часовой стрелке полукруг от горизонта до горизонта. Полный порядок. При определении относительного движения тел всегда необходимо держать в голове их курсы. Все, что двигалось по часовой стрелке, двигалось правильно. Это был священный закон.

   Он считал, что идет вокруг земли сообразно движению солнца и звезд. Именно такой круговорот является истинным и очевидным продвижением.

   – Посмотри, что связывает меня с ними, – сказал он иллюзорной женщине, имея в виду своих жену и дочь.

   На его теле были костяные крючья, продетые в мышцы, чтобы он мог свободно раскачиваться. Невидимые нити притягивали его к мачте, центральному полюсу, земной оси. Он раскачивался в правом круговороте под разными углами к голубому горизонту, поддерживаемый своими надежными крючьями. Нити стонали, стоило ему лишь слегка отклониться от своего курса. Сам он пел во власти своих крючьев и радовался этому плену, испытывая ликование на крутых поворотах и виражах. Рациональный, алгоритмический танец солнца. Такой была любовь.

   «Я разбогатею на земле Японии, – говорил себе Браун, – доставив туда свои прелестные шелка и янтарь». Так думали многие до него.

   Неожиданно Браун со всей ясностью ощутил, что он здесь один и что ему лучше убраться из этого знакомого дома. Галлюцинации, эту неотъемлемую часть любого одиночного плавания, иногда очень трудно отделить от подлинного проникновения в свою сущность, которое становится возможным только в море. Иногда за это удовольствие приходится дорого расплачиваться.

   В следующей бухте он опять обнаружил кости и еще кое-что знакомое. На камнях в кольцах ржавой проволоки среди хаоса вентиляционных колен, клепаных дымовых труб и чугунных котлов валялся древний паровой брашпиль.

   После этого он повернул назад. Завидев обугленный дом, остановился на секунду и с беспокойством посмотрел на окно второго этажа. Ему хотелось, чтобы там показался кто-то, но в то же время он страшился увидеть ее. «Это типично для него, – мелькнуло в голове, – бояться того, чего хотел».

   Эта мысль заставила его задуматься над тем, что он узнал о себе. Вообще-то он знал о себе такое, о чем не осмеливался размышлять. Неужели каждому приходится что-то скрывать?

   Ноша была тяжелой, и каждый день добавлял к ней еще груза. Каждый час приносил свои неприятные открытия. Чем дольше все это тянулось, тем сильнее давила тяжесть уверток и отговорок. Необходимо было жить, а затем оправдывать и уравновешивать воображаемое и действительное. Необходимо было воспринимать жизнь такой, какая она есть, и в то же время как-то приводить ее в соответствие со своими представлениями.

   Браун остановился и обернулся на дом. Он сильно устал и был готов заснуть на ходу. «Как было бы спокойно, – подумал он, – если бы можно было положить себя с одной стороны, а все свои мысли оставить на другой». Взглянув на горизонт еще раз, он, к своему огромному облегчению, увидел, что солнце наконец село.

57

   Как-то позвонила Джойс Маннинг из офиса Торна и сообщила, что Гарри согласен предстать перед кинокамерой Стрикланда.

   – Серьезно? – переспросил Стрикланд. – И что же заставило его принять такое решение?

   – Если честно, Рон, то я думаю, что ему всегда была любопытна ваша деятельность. Он сказал Даффи, что лично рассчитается с вами.

   – Звучит зловеще, – заметил Стрикланд. Гарри пришел один в студию на Хеллз-Китчен.

   – Мне захотелось взглянуть. – Он оглядывал студию, и было ясно, что она не производила на него должного впечатления. Они поговорили о кинофильмах.

   – У меня есть друзья в кинобизнесе, – сообщил Торн. – Они много о себе думают, но дело свое делают неплохо.

   Стрикланд записывал звук сам. Проверив уровень громкости, он навел камеру на своего гостя.

   – Вот как? И что же они делают?

   Торн добродушно засмеялся.

   – Можно сказать, предвосхищают вкусы публики. По всей стране и по всему миру. Думаю, что это совсем даже неплохо.

   – Ваши друзья в художественном кино фабриковали общественные вкусы, когда в их руках находились все средства. Теперь они стали просто шулерами.

   – Похоже, вы все знаете об этом.

   – Это известно всем. Люди в таком бизнесе не знают, что найдет сбыт в следующем сезоне. Это псевдорациональный процесс. Они как шаманы. Если идет дождь, они приписывают его себе. Если нет, то винят в этом других.

   – Но мне представляется, что вам не удалось пробиться туда.

   – Я занимаюсь другим делом и нахожу для себя иные вещи.

   – Правда? – Торн снял очки и пристально посмотрел на Стрикланда с кривой усмешкой, как будто так ему было легче разглядеть его. Стрикланд продолжал снимать. – Наверное, менее тривиальные вещи?

   – Наверное.

   – Вы, полагаю, считаете голливудские фильмы тривиальными. Что ж, большинство из них таковыми и являются. Документалистика, конечно, более серьезный жанр.

   – Мы стараемся.

   Казалось, Торну доставляет удовольствие созерцать без очков процесс съемки и самого Стрикланда.

   – Мужики в Лос-Анджелесе снимают массу тривиальных лент о тривиальных вещах. Наверное, это плохо. Другие же делают тривиальные фильмы о серьезных вещах. Таких, как война во Вьетнаме. Они опошляют то, что является важным.

   – Кто опошляет? – спросил Стрикланд. – Я?

   – Как знать, – ответил Торн, – может быть, даже вы. Человек рискует жизнью, а вы выискиваете мелкие многозначительности.

   – Мелкие многозначительности, – заметил Стрикланд, – говорят о многом.

   Торн снова надел очки и устроился в кресле.

   – Некоторые идут и делают дело, – сказал он, – бросая на нон свою жизнь и репутацию. Другие, как видно, считают, что их задача идти по следу. И проверять. С фонариком. Выискивая трещины.

   – Или с лопатой, – проговорил Стрикланд, не переставая снимать, – подбирая дерьмо.

   Торн добродушно рассмеялся.

   – Я хочу сказать, что существует разница между теми, кто делает настоящие дела, и теми, кто выискивает ошибки, засовывая нос во все дырки и вынося свои суждения.

   – Неверно, – возразил Стрикланд. – Разве я ничего не делаю? Фильм – это уже что-то.

   – Только не ваш фильм, Стрикланд. Ваш фильм – это просто отношение к чему-то.

   Размышляя над его словами, Стрикланд отложил в сторону камеру и повернулся к окну, чтобы проверить, достаточно ли освещена комната, ибо день шел к концу. На улице внизу он увидел, как у противоположной обочины затормозил седан Браунов и из него вышла Энн. Она посмотрела на часы и закрыла дверцу на ключ.

   – В этом есть своя польза, я полагаю, – продолжал разглагольствовать Торн. – Ибо сформировать отношение – это тоже важно. Вот почему мне посоветовали нанять вас. Теперь я считаю, что мне неправильно посоветовали. Думаю, что это была пустая трата времени.

   – Здесь вы, наверное, правы, – согласился Стрикланд, наблюдая, как Энн направляется прямо ко входу в здание. Она явно не заметила «линкольн» Торна, припаркованный на углу Одиннадцатой улицы, с шофером, сидевшим за рулем. – Было бы лучше, если бы вам порекомендовали другого человека.

   – Это все Мэтти. – Торн передернул плечами. – Со своей оригинальностью. И Энн. Это ей нужен был фильм. Но, как бы там ни было, думаю, мы достигли момента, когда нам надо расстаться.

   Внизу раздался звонок. Придется спуститься и открыть ей. Там он вполне сможет отправить ее назад.

   – Извините, – начал было Стрикланд, – я жду гостей.

   Но Торн считал свой визит законченным.

   – Я ухожу. Мои люди свяжутся с вами. У вас есть что-нибудь, требующее моей подписи? Документ о расторжении контракта?

   – Вы не прочь подписать документ о расторжении?

   Торн был доволен собой.

   – Рад, что мои мысли попали на пленку.

   Он надел пальто, они вышли и втиснулись в обшарпанный лифт, кабина которого была испещрена непристойными надписями. Стрикланд нажал кнопку, и лифт пошел вниз.

   – Очень плохо, что из этого ничего не вышло, – заключил он.

   – Да, очень плохо, – подтвердил Гарри.

   Когда Стрикланд открыл двери лифта, Энн стояла прямо перед ними, словно только что сошедшая с картинки модного журнала. Она виновато улыбнулась в полном замешательстве и мило покраснела. Момент действительно был неловкий. Взглянув на Гарри, Стрикланд заметил, как тот чуть было не задохнулся, но тут же пришел в себя, довольно быстро разобравшись в ситуации.

   – Гарри, – удивилась она, – Боже праведный, что вы делаете здесь?

   – Энн, – ровным тоном произнес Торн. – Рад вас видеть. – Он быстрым шагом прошел мимо нее и остановился у мостовой. В тот же самый момент возле него замерла его машина.

   – О Господи, – выдохнула Энн, поднимаясь со Стрикландом в лифте. – Я совершенно не ожидала встретить Гарри.

   – Да, он случайно оказался здесь.

   – Господи, – повторила она. – Да ведь он все знает, разве не так? Про нас.

   – Мне так не кажется, – возразил Стрикланд. – Ты всегда была осторожной.

   – Я? Была?

   – Конечно.

   – Я ничего не знаю об этом. – Энн вышла из лифта, обхватив себя руками и глядя в пол.

   Ее смущенный вид тронул его, но в то же время он был доволен, что так получилось. Он не желал ей плохого. Его страстным желанием было пленить, а не убить ее. Иногда он даже придумывал, что бы с нею такое сделать, чтобы она стала более похожей на него. Ради компании. Чтобы не быть одиноким.

58

   В четыре часа по Гринвичу Браун сидел, склонившись над радиопередатчиком, и ждал. В тот же самый момент в Саутчестерском яхт-клубе напрасно всматривались в монитор, ожидая его сигнала. К четырем тридцати развернутся повсеместные поиски. В начале и в половине каждого часа все заинтересованные персоны в лице небезызвестного Виски Оскар Оскара, а также Кило Оскар Индия с кипарисовых утесов Марина, Виски Оскар Индия с Золотого берега Флориды начнут призывать его откликнуться. Он ждал с улыбкой на лице. Его ложь, скрученная в пружину, была готова вырваться в пространство.

   В четыре семнадцать на частоте 21,390 мегагерц застучал неистовый ключ Дикого Макса: «CQ DE ZRA1J563, CQ DE ZRA1J563». И так снова и снова.

   Макс запрашивал всю планету, оповещая заодно и о своем существовании и приглашая к разговору. Браун решил позабавить его, отстучав на его частоте свой позывной и сучье имя «Нона». Макс был в восторге.

   – JLY GD RARE DX EXCLT SPR, – воскликнул он, выражая бурную радость по поводу такого хорошего приема на столь большом расстоянии.

   Затем, как того требовал обычай, Макс поинтересовался погодой. Браун бросил взгляд на последний факс с метеосводкой, чтобы узнать, приведены ли в нем условия для точки, которую он выбрал для своего ложного местонахождения. Он решил объявить, что находится в точке с примерными координатами пятьдесят три градуса южной широты и сорок восемь градусов восточной долготы.

   На Макса это произвело неизгладимое впечатление:

   – SPR DX. – Он считал это потрясающей передачей. – QRX? – интересовался Макс слышимостью собственного сигнала. Браун отстучал ему цифру «пять», что означало «отлично», и в свою очередь поинтересовался местонахождением Макса. Макс обитал в наталийском Питермаритцбурге. Он просил Брауна прислать ему открытку, чтобы засвидетельствовать их радиообмен, состоявшийся на столь большом расстоянии. Браун с готовностью согласился. Затем он дал Максу номер телефона в офисе Даффи и попросил связаться с ним. Макс радировал одному из своих партнеров по сверхдальней связи в Нью-Джерси, а тот ретранслировал сигнал на телефон Даффи. В одно мгновение встревоженный публицист оказался на линии. «Возвращение в мир, – подумал Браун, – к которому я уже не принадлежу».

   – Рандеву на 29,871 мегагерц, – вещал Макс. На этой частоте Браун обнаружил вышедшего из себя Даффи.

   – Во имя всего святого, приятель! – кричал Даффи. – Куда, к черту, вы запропастились?

   – У меня были засорены баки, Даффи. Я не мог зарядить аккумуляторы. Мне только что удалось разделаться с этим.

   Симплексная связь позволяла им легко переговариваться.

   – Мы уже думали, что вы утонули, дружище. Ваш ответчик не посылает сигналов.

   – Я, наверное, не один такой.

   – Не один, – подтвердил Даффи. – Сефалу и Деннис тоже сошли. От Денниса ничего не слышно. Где вы находитесь?

   Браун дал ему свои ложные координаты.

   – Тогда вы лидируете. Все ли у вас нормально?

   – Все прекрасно.

   – Можете придумать что-нибудь для прессы?

   – Я, пожалуй, воздержусь от выдумок.

   – Правильно, мы не нуждаемся в том, чтобы представляться странными или необычными, приятель. А как насчет того, чтобы позвонить Энн?

   – А надо?

   – Конечно.

   – Тогда позвоню.

   – Может быть, нам уже пора начинать готовить мир к вашей победе? Когда вы рассчитываете пройти мыс Горн?

   – Я дам вам знать. Это дурная примета – загадывать.

   – Хорошо, дружище, – согласился Даффи. – Продолжайте в том же духе.

   – Продолжаю, – ответил Браун.

   Немного погодя Макс стал отстукивать ВТ: та-ти-ти-ти та, та-ти-ти-ти та, та-ти-ти-ти та, что на языке радиолюбителей обозначало заминку. Он придумывал, что сказать дальше.

   – Жди HLS, – неожиданно отстучал он. Браун попытался вспомнить, что такое HLS.

   – Сообщите значение HLS.

   – Ха-ха-ха-ха, – телеграфировал Макс. Сочетание HLS означало смех.

   Браун вздохнул и передал, что понял его.

   – Слышал о миниатюрных передатчиках?

   Браун ждал.

   – Для тех, кто не любит много говорить.

   – HL, – передал он Максу.

   – Твой вызов, как две дерущиеся змеи.

   Браун представлял себе это зрелище и ждал.

   – Вызов был – яд против яда.

   – HL, – ответил Браун.

   – Одна лошадь с другой лошадью на скаковой дорожке.

   Браун пережидал град точек и тире.

   – Не могу вспомнить твою кличку, но галоп мне твой знаком.

   – HL, – ответил Браун. Каламбуры продолжались еще какое-то время. Прервав очередную серию ВТ, Браун передал сигнал окончания сеанса связи. Выключив передатчик, он сразу же занялся прокладкой своего мнимого курса в восточном направлении, выбирая точки и определяя углы для них до тех пор, пока не почувствовал, что устал. Навалившаяся усталость была довольно сильной. Он встал, надел подбитую мехом куртку и вышел на палубу.

   Лагуна то оставалась совершенно неподвижной, то вдруг по ее поверхности проносился налетавший из-за гор ветер и перемешивал краски отражавшегося в ней неба. Опираясь на поручни, Браун неожиданно вспомнил свое выступление перед репортерами в Объединенном пресс-центре. Его манера говорить вызывала в зале непривычную тишину. Слова, тщательно подобранные и четко произносимые, увеличивали внимание аудитории. Собственная искренность завораживала его, и репортеры чувствовали правдивость его слов. В памяти не сохранилось, что там он доводил до сведения прессы. Трудно сказать, дезинформация то была или нет. Помнилась только та атмосфера праведности, которую он создавал вокруг себя.

   «Я уже больше не тот человек, – подумал Браун, – и даже не тот, кто помнит того человека. Тот, наверное, умер». Он вернулся к штурманскому столу и с отвращением посмотрел на справочники. Мысль о том, чтобы продолжить работу, была ненавистна ему. Это было выше его сил. Он опять вернулся на палубу.

   Вся хитрость заключалась в том, чтобы обладать истинным знанием, одновременно лишая такой возможности весь остальной мир. На мысль о таком обладании как раз и наводили библейские притчи. Власть над реальностью состояла в причастности к ее природе и в единоличном обладании этим знанием. В какой-то момент Браун вдруг почувствовал, что в такой власти ему всегда будет отказано.

   – Я не могу поступить так, – громко сказал он. Его голос эхом пронесся среди окружающих скал.

   Убедившись, что вернуться к работе больше не сможет, Браун решил вновь сойти на берег. Время было позднее, солнце низко склонилось над горизонтом. Он сел в лодку и направился вдоль западного берега лагуны в надежде отыскать дом, который видел днем раньше. Когда позади осталось несколько миль, а дом все не показывался, он повернул назад. В конце концов он высадился в бухте, которая напомнила ему ту, что он видел перед домом. Все бухты здесь были очень похожи друг на друга. Прогуливаясь по берегу, он обнаружил устье ручья и пошел вдоль него в глубь острова.

   Ручей быстро бежал, прокладывая русло среди черных камней и лугов, поросших грубой желтой травой. На небольшом удалении от берега лагуны он поворачивал и расширялся, образуя пруд. Браун подошел ближе и посмотрел в воду. Он удивился, увидев там лососей, пробиравшихся вверх против течения. Они были хорошо видны в лучах заходящего солнца – огромные и тяжелые рыбины с серебристой чешуей и шрамами от ударов о скалы. Сражаясь с течением, они по долям дюйма отвоевывали у него свой путь.

   При виде лосося Браун растрогался до слез. Ему подумалось, что в мире нет созданий с более тяжелой судьбой. Они победили время и океан. Они все пережили и пришли домой. Как ему хотелось стать таким, как они!

   Впереди ручей падал с трехъярусного обрыва трехметровой высоты. Взобравшись наверх, Браун услышал шум моря и увидел обгоревший дом.

   Направляясь к дому, он пытался вспомнить, где он видел лосося раньше. «На тихоокеанском побережье, – догадался он, – при таком же полярном свете». Он мог наблюдать за ним часами.

   На этот раз он уверенно поднялся на крыльцо и прошел через комнаты первого этажа. Оказалось, что здесь находится больше почерневшей мебели, чем он заметил в первый раз. На стене висела выгоревшая вышивка с готической надписью на незнакомом языке. Повернувшись, он увидел вспышку отраженного света. К стене в этом месте было прикручено облупившееся и растрескавшееся зеркало. Приблизившись, Браун увидел в нем лицо. Лицо было темно-коричневое, бородатое, с дикими глазами, как у Заморского гостя Садко. «Или у дервиша», – подумалось ему. Лицо человека в тисках чего-то сверхъестественного и нечистого. Он поднес руку к бороде. Отражение в зеркале сделало то же самое.

   – В это невозможно поверить. – Браун рассмеялся. На коричневом лице в зеркале блеснули белые зубы. Маленькое зеркало в изголовье койки на яхте обманывало его.

   Он поднялся по лестнице и, открыв дверь, оказался в комнате, где уже был прежде. На полу лежал резной бивень. Из темного угла послышалась возня, и он увидел там кучу крабов. Под ногой затрещал чей-то панцирь, и он отступил назад. Ему казалось, что он где-то слышал, что водяные пастушки и сухопутные крабы воруют друг у друга яйца. Пастушки занимаются этим днем, а крабы – по ночам.

   – Где вы?

   С осторожностью акробата и изобретательностью инженера один из крабов спускался по ножке древнего кресла-качалки. Уцепившись одной клешней за полоз кресла, а другой за край сиденья, он подождал, когда его закованное в панцирь тело обретет равновесие, с грохотом шлепнулся на пол и поспешил прочь, как рыцарь, волоча за собой свой меч. Браун подошел к креслу и посмотрел на истлевшие одеяла и конский волос, которые в прошлый раз показались ему фигурой человека. Гнездо крабов он принял за свою жену.

   – Джонни Землепашец, – затянула бессердечная женщина во мраке. – Джонни лучше-бы-тебе-не-ви-деть-океана.

   Это была старая песенка, напоминавшая ему о том, с чем он не хотел иметь ничего общего.

   – Посмотри туда, – пропело гнездо женским голосом.

   Брауну захотелось призвать на помощь того честного красноречивого молодца, за которого он выдавал себя. Но образ, в котором он когда-то представал перед прессой, не вырисовывался. Слишком многое надо было объяснять. Что-то заставляло его обратить внимание на окно. Браун не поддавался. Он боялся, что может увидеть другое лицо, под стать своему. От ума и глаза можно ждать любых вывертов, ведь он почти не спал все эти дни.

   – Посмотри туда, – нараспев произнесла она. Он представил, что это завывает тонкая женщина с голубыми, как вода, глазами.

   В конце концов, сломленный, он согласился повернуться, испытывая ужас от того, что может увидеть в окне. Там, вместо заходящего солнца, теснилось бесчисленное множество бесформенных дисков, уходивших в бесконечную глубину на неожиданно расширившемся горизонте. Это была какая-то пародия на визир секстанта. Каждый искаженный шар был отражением другого в большом зеркале, каждый висел, наполовину погруженный в замерзшее море. Они продолжались вечно, уходя в бесконечность, во вселенную бесконечного своеобразия. В океане, как бы говорили они, не может быть меры и смысла. В нем не может быть ни направления, ни горизонта. Океан лишен начала, здравого смысла и света.

   В таком океане надо распрощаться со справочниками и верой в счастливую звезду. «Эта игра не по мне», – подумал Браун. Нырнув в пучину, он чувствовал, что акваланг почти пуст. Дыхательное горло сжалось. Глубокие вдохи не наполняли воздухом грудь. Надежда покинула его, и он упал на колени, страстно желая ее возвращения и сожалея о своей лжи.

   На секунду ему показалось, что он может справиться с наваждением. «Я отправлюсь домой, – думал он, – пока я на самом деле не принял гнездо крабов за жену. Пока я не стал довольствоваться привидением вместо жены». Но ему было ясно, что возвращаться слишком поздно. Он уже был другим человеком с другой судьбой.

59

   Стрикланд направлялся в офис капитана Риггз-Бауэна. На лужайке Саутчестерского яхт-клуба цвели бледно-желтые нарциссы, из кустов белой акации доносились трели какой-то певчей птицы. Ему припомнилась пропитанная духами, алкоголем и звуками волынки атмосфера, царившая здесь прошлой осенью.

   Капитан заваривал на мармите чай «тайфу». Он был в белом ирландском пуловере и бордово-золотистом аскотском галстуке – это был первый «аскот», попавшийся Стрикланду на глаза за последние годы. На столе у капитана стояли флаги, среди них он заметил национальный американский и английский военно-морской. В рамке на стене за столом красовался документ с арфами и якорями Королевского ирландского яхт-клуба.

   Капитан Риггз-Бауэн пил чай с сухим молоком. Стрикланд предпочитал с лимоном.

   – Ну вот, – проникновенным голосом проговорил капитан, – он на переднем крае, ваш человек. Вы должны быть довольны.

   – Да, – отозвался Стрикланд. – Мы довольны. Может быть, теперь у вас будут какие-нибудь комментарии по поводу Гонки для нашего фильма?

   – Я испытываю искушение прокомментировать гонку, – признался Риггз-Бауэн. – Но пока не буду делать этого.

   – Как ему удается это? Что вы думаете?

   – Интересный вопрос. Я бы тоже хотел это знать.

   – Его яхта, должно быть, лучше, чем вы думали.

   – Х-мм… – Капитан уклонился от ответа.

   – Такое возможно?

   – Я в полной растерянности, Стрикланд. Совершенно сбит с толку. Нам придется искать ответ в его бортовом журнале. Надо будет тщательно разбираться с его записями.

   – Зачем?

   Риггз-Бауэн с невинным видом посмотрел за окно, где стоял весенний день.

   – Ну, за тем, чтобы найти там секрет его успеха. – Он повернулся к Стрикланду с уверенной улыбкой на лице. – Разве нет?

   – Когда все закончится, вы предстанете перед нашей камерой?

   – Когда все закончится – да. У вас может получиться более сенсационный фильм, чем вы думаете.

   – Вы держитесь так, словно знаете какой-то секрет.

   – Вы ошибаетесь. Я не знаю ничего такого, что не было бы известно вам.

   – Ладно, но вы же видели отчеты, которые он присылает. Не могли бы вы обобщить их?

   – Его отчеты довольно бесцветны. В них отсутствуют детали. А скорости отличаются большим разбросом. Так что очень трудно сказать, что происходит.

   – Я не понимаю почему. Ведь он вполне владеет словом.

   – Я тоже не понимаю.

   Стрикланд смотрел на Риггз-Бауэна, ожидая дальнейших слов.

   – Я не думаю, что он наслаждается жизнью, – продолжал капитан. – Я не думаю даже, что он получает удовольствие от плавания. Некоторые из них, знаете ли, отправляются туда, чтобы пострадать.

   – Я думаю, что он в некотором смысле философ.

   Риггз-Бауэн рассмеялся.

   – Так считает его жена?

   Стрикланд, не отрываясь, смотрел в чашку.

   – Она боготворит его, – сообщил он капитану. – Он для нее – свет в окне.

   – Счастливчик, – усмехнулся Риггз-Бауэн.

   Направляясь к своему автомобилю, Стрикланд чувствовал, что его угнетает ласковая весенняя погода. Он мчался к Энн, переживая приступ отчаяния. Не оставалось никаких сомнений, что никому на свете не было никакого дела до гонки, затеянной Мэтью Хайланом, и до странствующего Оуэна Брауна.

   Оставив машину у подножия холма на почтительном расстоянии от дома, он прошелся пешком и вошел через кухню. Она одевалась наверху, в спальне.

   – Рон?

   – Ты угадала.

   Он налил себе виски и прошел в гостиную. На каминной полке стояла фотография Оуэна, только что получившего начальное воинское звание младшего лейтенанта и чуть ли не завернутого в государственный флаг США. «На каком-то этапе, – подумал Стрикланд, – надо будет проделать нечто подобное с флагами и вымпелами».

   – Где ты оставил машину? – спросила она сверху.

   – В нескольких милях, – ответил он. – А потом я не думаю, что здесь это кого-то интересует.

   Он поднялся со своим стаканом наверх. Энн лежала на кровати в джинсах. Рядом валялась сложенная газета. Ему показалось, что она чем-то озабочена и напряжена. Впервые за много дней он стал заикаться в ее присутствии и на какую-то секунду почувствовал ее нетерпение.

   – Я… ездил на встречу с Риггз-Бауэном. Думал, что смогу уговорить его сняться в фильме.

   – И тебе удалось это?

   – Нет.

   – Очень плохо, – заметила она.

   – Это действительно очень плохо. Ему есть, что сказать, но он изображает из себя надутого индюка.

   – Это тебя возмущает?

   – Я думаю, что это не к лицу человеку, который не пьет.

   В музее «Метрополитен» проходила выставка картин Уинслоу Хомера, и он решил, что им надо посетить ее. Взбегая с ним по ступенькам музея, она на мгновение почувствовала себя школьницей из провинции, выбравшейся на день в город. Ей было забавно узнать, что Стрикланд, оказывается, член «Метрополитен».

   В галерею, где были выставлены картины Хомера, он вел ее за руку, и это почему-то вызывало в ней ощущение обреченности. Как только взору открылись морские пейзажи на стенах, она вырвала у него руку.

   – Ну и как тебе эта мазня? – спросил Стрикланд. На картинках в первом зале океан бился о берег в Праут-Нэк.

   – Что ж, – отозвалась она, – по крайней мере, мне знакомо то, что изображено здесь.

   – Только не строй из себя мещанку, пожалуйста.

   – Хочешь прочитать мне лекцию?

   – Точно. – Стрикланд, взяв ее под руку, подвел к самой большой картине. На ней были изображены четыре женские фигурки, стоящие на скале возле бушующего моря. – Океан свирепствует. Стихия неудержима. Женщины подавлены ее мощью. Конец девятнадцатого века, Эрос и Танатос, Красная Вселенная. Картина передает атмосферу пошатнувшейся нравственности. Ты видишь это?

   – Думаю, что да.

   Она и вправду сама была вполне способна увидеть то, что, по его словам, выражала картина. Ведь океан был ее старым знакомым.

   – Взгляни на женщин, – говорил он. – Они выведены из равновесия и обращены в разные стороны, словно слышат разные голоса.

   – Там действительно есть все это?

   Он опять стал заикаться.

   – К… конечно, есть. Это передается композицией. – Хорошо одетая латиноамериканская пара, стоявшая перед соседней картиной, бросила на них осуждающий взгляд.

   – Ты злишься?

   Стрикланд в отчаянии рассмеялся.

   – Нет конечно.

   – Ты прав, – заметила она, рассматривая картину. – Я вижу это.

   К тому времени, когда они обошли все шесть залов, океан рябил у них в глазах. Приглушенные цвета в стиле Мане принадлежали миру, который теперь был потерян для нее. Она чувствовала себя закутанной в шаль, как та женщина на первой картине, стоящая в оцепенении у воды.

   После осмотра Энн уговорила его зайти в кафетерий и выпить вина. Они сидели на застекленной веранде и слушали, как шумит вода в фонтане. Вид у Стрикланда был недовольный.

   – Мне понравились картины, – подчеркнула она. – Я увидела то, что ты хотел, чтобы я увидела. Так в чем дело?

   – Я не знаю, – ответил он. – Счастливая творческая судьба раздражает меня.

   – В жизни Уинслоу Хомера, очевидно, было очень много несчастия, Рон. Пусть это успокоит тебя.

   – Это не помогает, – сказал Стрикланд. – К тому же он прожил долгую и благополучную жизнь. И умер в богатстве и славе. Исполнив все, что задумал. Этого вполне достаточно, чтобы выжать из себя слезы умиления.

   – Разве у тебя недостаточно успехов?

   – Ах, – отмахнулся Стрикланд.

   Энн допила свое довольно скверное шабли.

   – Что не дает мне покоя, – сказал Стрикланд, – так это то, как из такой скукотищи, как вода, можно делать такие захватывающие вещи.

   – Вода – не скукотища, Рон. В океане нет скуки. – Она обвела взглядом музейное кафе, все еще опасаясь, что их увидит кто-нибудь из друзей или знакомых. – А что такое «Красная Вселенная»?

   – О-о, – воскликнул он, – запомнила! Это природа. Окровавленная, в зубах и лапах. Прости, Господи! Изгиб линии. Оттенок света, и он делает это. Бесконечно приближаясь к тому, чего вообще невозможно достичь.

   Стрикланд элегантным движением изогнул руку в запястье. Этот неожиданный жест, взмах его сильной и грациозной руки в клетчатой манжете возбуждали и отталкивали ее.

   – Рон, – заметила она, – ты делаешь то же самое. Делаешь это в своих фильмах.

   – Ах! – вырвалось у него. – Но я скован людьми и их глупостью. Если бы только я мог устранить человеческий фактор.

   Это показалось ей необыкновенно смешным. Она взяла его руку и прижалась губами к пальцам, сдерживая так свой смех.

   В тот вечер в его жилище на чердаке они курили марихуану, приносившую минутное облегчение. Ночью она проснулась в отчаянии. Ей снился Оуэн. Она видела его как наяву, ощущая его присутствие каждой клеточкой своего тела. Внезапно ей стало страшно от того, что рядом с ней лежит этот невозможный человек. Все перепуталось настолько, что ей показалось, она теряет не только сознание, но и самое себя. Ее сознание кочевало по полям желаний и воспоминаний. Испытывая вспышки стыда и безумия, она плакала и смеялась. Серый утренний свет пришел вместе с изнеможением, ощущениями жажды и влечения. С ней творилось что-то невообразимое. Все это она относила на счет марихуаны.

   Она увидела, что Стрикланд не спит.

   – Он возвращается, Рон. Мне надо готовиться.

   Он перевернулся на другой бок.

   – Не будь смешной.

   – Да. Я должна.

   Он обвил ее руками. Она лежала, не шелохнувшись.

   – Послушай, все это в прошлом. С ним покончено.

   Ее трогал его просительный тон. В то же время она понимала, что ей будет намного легче с Оуэном, чем с ним. Вопрос о нем теперь уже не стоял.

   – Ты должна перестать говорить об этом, – приказал он. – Ты должна прекратить думать об этом. Ты и так уже потратила достаточно своей жизни на этого человека.

   «С ним мне было бы слишком неспокойно, – думала она. – Слишком много было бы перебранок». Для этого ей слишком много лет. И опять же, Мэгги.

   – Нам придется продолжать жить, – сказал Стрикланд. – Запомни это.

   Она была полностью согласна с ним. «Почему-то, – думала она, – он не может понять, что в этом-то как раз и заключается проблема». Желая хоть как-то утешить его, она положила ему голову на грудь и задумалась над тем, чего же он ждет от этой жизни. Неужели он действительно надеется, этот страдалец? Верит в счастье?

60

   Браун регулярно вел бортовые журналы: в один записывал свои фантазии, в другой – то, что видел на берегу. Иногда ему казалось, что он держит курс на Азорские острова. Периоды сильного воодушевления сменялись приступами апатии. Погода на северных курсах стояла великолепная, и он все вечера проводил на палубе, наблюдая звезды. В черном субтропическом небе пролетали метеориты, оставляя за собой яркие полосы света. В мыслях он продолжал идти вокруг света, деловито заполняя ложный журнал и посылая через Дикого Макса сообщения о своем местонахождении.

   Макс продолжал развлекать его на морзянке.

   – Слышал о физике-ядерщике, который поджарил слишком много ионов, наглотался урана и подцепил атомную болезнь?

   – HL, – передал Браун.

   В шуме ветра и плещущихся парусов он слышал смутно знакомые голоса, и временами ему казалось, что те, кому они принадлежали, были здесь, на яхте. Но такое случалось редко, и вообще-то он знал, что вокруг никого нет.

   «Записывай свои мысли», – внушал он себе. Ветер нашептывал: «Запоминай каждую деталь».

   Иногда ему казалось, что все можно было бы объяснить. Любое оправдание будет принято, если он не станет предъявлять свои претензии на победу, и тогда он мог бы вернуться к той жизни, которую оставил. Но беда была в том, что та жизнь все больше и больше представлялась ему неприемлемой. В ней не было места для него.

   Однажды он пересек сороковую параллель и оказался в нескольких сотнях миль восточнее острова Тристан-да-Кунья. И, хотя согласно официальным сведениям, его яхта была далеко отсюда, в центральной части Тихого океана, он занес приятную здешнюю погоду в ложный журнал.

   Океан удивлял необыкновенно глубокими оттенками голубизны, и почти таким же голубым было небо. Мимо проносились стаи летающих рыб. На западе, там, где должен был находиться остров, высилась огромная пирамида туч.

   Вновь оказавшись под теплым солнцем, он ощущал всепоглощающую тоску по невиновности и правдивости. Невозможно было поверить, что они навсегда утрачены для него. Вечером появился буревестник. Ночью Браун слушал миссионерскую станцию:

   – Итак, силки расставлены вокруг тебя, – сообщила английская леди, – и внезапный страх вдруг охватывает тебя.

   – Или темнота темнее ночи, и толща воды покрывает тебя.

   – Разве не Бог в вышине небес? И вот ты уже вознесся к звездам. Как высоко они над землей!

   – И ты говоришь, как Бог может знать? Как может Он видеть сквозь темные тучи?

   – Плотные тучи лишь скрывают Его, не мешая Ему видеть, когда Он совершает свой путь на небесах.

   И Браун понял, что он раскрыт. Раскрыт до мельчайших деталей своих снов. Перед глазами возник берег, где не было теней. Со стороны солнца заходили чайки. Силки напоминали крабов, чья возня тогда вызвала у него галлюцинации. Страх означал утрату реальности, которую нельзя вернуть, если откажешься делить ее со всеми. Звезды символизировали обман.

   Макс слал очередные смешки:

   – Вот будет потеха, – сказал летчик, – когда узнают, что я вовсе не летчик, да еще и слепой.

   Записывая сообщение, Браун почувствовал, что его озарило, и запросил радиосвязь в телефонном режиме на частоте 29,871 мегагерца.

   – Виски Зулу Зулу один Майн восемь семь три, Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три, говорит Зулу Ромео Альфа один Джульет пять шесть три, прием. Милости просим, – с резвостью базарного зазывалы выкрикивал Макс.

   – Зулу Ромео Альфа один Джульет пять шесть три, – ответил Браун, – это Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три. У меня есть вопрос, Макс. Прием.

   – Валяй. Прием.

   – Я догадываюсь, что ты слепой. Я прав? Прием.

   – Подтверждаю, – ответил юноша.

   – Я это знал. – Браун торжествовал.

   – Большое спасибо. Откуда? Прием.

   – Я знаю больше того, что я знаю, – объяснил Браун и почувствовал неловкость за свое ликование. – Сколько тебе лет?

   – Шестнадцать. Прием.

   – Слепой от рождения?

   – Последнее неверно. Ослеп в возрасте одиннадцати лет. Упал с мотоцикла. Прием.

   Мысль о молодом Максе, переговаривавшемся с миром из своей темноты, завладела воображением Брауна.

   – Знаешь, что такое камбала? – спрашивал Макс. – Это рыба, которая переспала с китом. Знаешь, что такое свинец? Это муж свиньи.

   – Очень интересно.

   – Понравилось? Прием.

   – Да, шутки отличные. Обхохочешься.

   – В шахматы играешь? – спросил Макс. – Прием.

   – Знаю, как надо ходить.

   – Знаешь только, как ходят фигуры? И всего-то? Прием.

   – Думаю, с меня достаточно.

   – Подружка есть? Прием.

   – Есть.

   На частоте появилась помеха, но ему удалось разобрать слово «фотография».

   – Да, – ответил он. – Где-то завалялась фотография.

   «Где-то завалялась» у него фотография Энн.

   – Макс, – спросил Браун, – зачем ты коллекционируешь шахматы, если ты не можешь видеть их?

   Макс встревожился.

   – Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три, прошу соблюдать порядок радиообмена. Прием.

   – Почему шахматы?

   – Мне нравятся шахматы. Я люблю изящные вещицы. Прием.

   – А монеты?

   – Монеты гладкие. У них есть ребра. У них есть углубления. Прием.

   – Послушай, – телеграфировал Браун, – нам надо и дальше поддерживать контакт.

   – Контакт! – выкрикнул Дикий Макс. – Я понял. Конец связи.

   Позднее Браун обнаружил, что после небольшого натаскивания Макса можно было использовать в качестве штурманского справочника для построения линий положения. Однажды в своем нетерпении продвинуться как можно дальше на бумаге он продержал его без сна целые сутки. И пожалел об этом.

   – Сон – это важное дело, – сообщил он Максу. – Ты счастливчик.

   – Все спят, – заметил Макс.

   – Только не я, – возразил Браун.

   Через несколько дней переговоров Браун стал размышлять вслух, сможет ли Макс когда-нибудь вновь обрести зрение. Макс ненадолго прервал связь.

   – Я могу передавать только в телеграфном режиме, – сообщил ему Макс на следующий день. – Это все мои предки. Они не хотят, чтобы я разговаривал с тобой.

   Он научился называть своих родителей «предками», переговариваясь с подростками-радиолюбителями из Америки, большинство которых тоже были слепыми.

   – Я понимаю, – согласился Браун.

   Но на следующий день он опять связался с Максом:

   – Послушай, я хочу, чтобы ты ретранслировал мой телефонный разговор.

   Он дал Максу номер своего телефона в Коннектикуте, и тот, в свою очередь, передал его своему приятелю в Нью-Джерси. Браун услышал голос жены. Слышалась также приглушенная музыка, похожая на современный джаз. Оказалось, что он совершенно не способен представить себе ее жизнь. Не произнеся ни слова, он выключил свой передатчик.

   Однажды вечером на палубе он вдруг подумал о возвращении. Он только что слушал абсурдную болтовню Даффи о публичных выступлениях и рекламных поездках. Браун прервал связь, сославшись на технические неполадки.

   У него не было ни малейшего желания путешествовать и возить по свету свои тайны. Теперь он был полностью занят тем, что учился жить во Вселенной. Необычности, где ни одно действие и ни одна мысль не имели определенной связи друг с другом и где ни одно слово не имело точного значения. Необычность имела свои прелести, но мешала сосредоточиться.

   Интереснее всего ночная необычность, когда ее можно наблюдать на звездном небе. Можно было разобщать и перетасовывать целые созвездия. Созерцание звезд спасало от голосов и галлюцинаций, вроде тех, что породили крабы.

   Однажды ночью, во время настоящего звездопада, Дикий Макс прислал ему таинственное сообщение:

   – Лучше путешествовать с надеждой, чем возвращаться.

   – Последнее понял, – просигнализировал ему Браун.

   «Как это красиво и правильно», – думал Браун. Даже самые старые пословицы приобретают совершенно иные значения, когда их рассматриваешь в свете необычности. Так надежда превращалась в противоположность возможности. Совершенство – это всегда нечто, близкое к небытию.

   Голову стали осаждать мысли о слепоте. Другой звездной ночью он ощутил желание забыть порядок расположения звезд на небе, чтобы эта иллюзия не отвлекала его от необычности. Может быть, слепота была бы выходом для него? Но он знал, что, даже если бы он был слепым, во мраке его черепа все равно зародились бы звезды. У сознания всегда обнаруживается третий глаз, ищущий что-то сияющее, чтобы человек мог благоговейно склониться перед ним. Всегда нужно, чтобы было за что уцепиться.

   – Пусть бы я был слепым, – взмолился он, подразумевая под слепотой свободу, и прислушался к ветру, словно ожидая ответа.

61

   Энн увидела «линкольн» Торна, остановившийся у дома, и в ее душе шевельнулась надежда. К тому же очень хотелось выглядеть в его глазах невинной. Торн подошел к двери со шляпой в руках. Мрачное выражение его лица не оставляло ей никаких надежд.

   – Входите, пожалуйста, – пригласила она.

   Он сухо поблагодарил и прошел в дом. Вначале он даже отказался от кофе. Ей пришлось чуть ли не умолять его взять чашку.

   – Оуэн справляется очень хорошо. – Тон его оставался холодным. – Мы довольны.

   – Да, – быстро проговорила она. – Все мы очень гордимся им.

   Торн продолжал хранить мрачное выражение.

   – В нашем предыдущем разговоре я сказал вам, что наша корпорация позаботится о нем.

   – Да, Гарри.

   – Это остается в силе. Мы начинаем справляться со своими трудностями, можно сказать. Так что вам не о чем беспокоиться. Можете наслаждаться плодами его…

   – Приключения, – подсказала она.

   – Правильно, – согласился Торн. – Думаю, вам известно, что лодки – это не моя стихия. Они не являются предметом, о котором мне многое известно.

   Она кивнула.

   – Мы все хотим его возвращения, правильно? Мы позаботимся о нем и сделаем все возможное для него.

   – Я ценю это, Гарри.

   – Когда мы беседовали с вами раньше, я старался, чтобы вы поняли меня.

   – Гарри, я все понимаю. И мы действительно очень благодарны вам.

   – Хорошо. – Он отставил чашку в сторону и повторил: – Хорошо. А вот съемки документального фильма нашему другу Стрикланду надо прекратить. Я знаю, что у вас особый интерес к нему. – Он изобразил озабоченность и натянуто улыбнулся. – Этот человек никому не принесет ничего хорошего. Поверьте мне.

   Она почувствовала, как к лицу прилила кровь, и опустила глаза. Полированный дуб, плетеные испанские ковры на полу, эта уютная обстановка домашней жизни – все было ей молчаливым укором.

   – Этот Стрикланд, – вкрадчиво продолжал Гарри, – он просто пес. По моему разумению.

   Она попыталась произнести что-нибудь, чтобы заполнить наступившую вслед за этим паузу.

   – И в самом деле, – спросил Гарри, – разве он собирается помочь нам? Разве он хочет помочь Оуэну? Нет. Поэтому мы рассчитаем его, и пусть занимается своими делами где-нибудь в другом месте.

   – Это вам решать.

   Он словно не слышал ее слов.

   – Знаете ли, я – фантаст. А может быть, весь мир – фантазия. Люди не перестают удивлять меня. Может быть, я даже люблю их. – Он улыбнулся, довольный своей оригинальностью. – Я идеализирую их.

   – Я понимаю. – Она чувствовала себя так, словно с нее содрали кожу.

   – Хорошо еще, что у меня есть чувство юмора. Я всегда думал, что успех моего дела зависит от моего умения разбираться в людях. Сейчас я еще раз убеждаюсь, что это именно тан.

   – Гарри, вы заслуживаете лучшего к себе отношения со стороны всех, кто имеет с вами дело.

   – Не я один заслуживаю этого, – со значением проговорил Торн.

62

   Они вернулись на чердак Стрикланда в половине четвертого, незадолго до рассвета. Накануне днем у Энн была пресс-конференция в яхт-клубе. Она выразила уверенность, что Оуэн вскоре должен миновать мыс Горн, на сотни миль опережая своих соперников. Стрикланд снимал ее выступление. Вечером они отправились в «Да-Сильвано» поужинать, а затем – в «Рекс» на вечеринку, где все сплошь оказались либо союзниками, либо противниками Стрикланда. Солист, как выяснилось, знакомый Стрикланда, немедленно вскочил и начал импровизацию в его честь. Памела была больна.

   Дома Стрикланд с полчаса просматривал отснятый материал на мониторе, а когда пришел в спальню, обнаружил Энн у круглого окна с пустым стаканом в руке. Стакан пришлось забрать. В колоннах ревели хиты шестидесятых годов, которые она заказала как-то с пьяных глаз, увидев рекламу по телевидению.

   – Такие дни мне уже не под силу, – пожаловалась она. – Я больше просто не вынесу этого.

   – Ты была великолепна, – заверил ее Стрикланд. – Я покажу тебе пленку, если хочешь убедиться.

   – Нет, спасибо.

   – Ты должна посмотреть ее. Я гордился тобой.

   – Пожалуйста, нет, – взмолилась она. Стрикланд подошел к окну и выглянул на Одиннадцатую авеню.

   – Я отнюдь не в восторге, когда считают, что я – олицетворение скрытого порока, ты знаешь.

   – Я тебя понимаю, – отозвалась она, – но я не знаю, как мне быть дальше.

   – Я буду непреклонен, – предупредил Стрикланд. – И тебе придется пройти через все это дерьмовое ликование.

   – Да, я помню, ты сказал, мне придется продолжать жить.

   – Ты говоришь так, будто жизнь не заслуживает того.

   – Уже поздно. Нам лучше поговорить завтра. – Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, у изголовья кровати.

   – Что-нибудь не так?

   – Нет-нет, – ответила она. – Мне просто хочется домой.

   – Я почему-то знал, что так и будет, – вздохнул Стрикланд.

   – Не принимай это на свой счет. Так просто удобнее. – Она обошла вокруг кровати и села на нее, стиснув руки коленями, – Дел теперь будет все больше и больше.

   – У меня такое ощущение, словно ты вытравливаешь меня из своей души.

   – Он возвращается домой, Рон.

   – Ты разговаривала с ним?

   Она покачала головой.

   – А хотела бы?

   – Я боюсь.

   – Чего?

   – Что он, не дай Бог, узнает, – сказала она. – Что он почувствует что-то.

   Стрикланд поморщился.

   – Неужели ты серьезно надеешься продолжить вашу жизнь как ни в чем не бывало? Тебе не удастся это. Поверь мне.

   – Я должна попытаться. Если смогу.

   – Ты сошла с ума. В тебе не найдется столько лицемерия.

   – О, найдется, – возразила она. Он засмеялся.

   – Ты не знаешь, что говоришь. Ты не способна на это.

   – Извини. Но я должна.

   Она смотрела, как он силится произнести что-то важное.

   – К слову сказать, – удалось выдавить ему, – ты не можешь поступить так со мной.

   – Ну, зачем же так. – Она махнула рукой. – А потом, твоя жизнь не для меня. Я слишком проста для нее, Рон. Я не принадлежу к таким, как ты.

   – Ты шутишь, должно быть.

   – Рон, – проговорила она, – я обожаю тебя и всегда буду…

   Стрикланд прервал ее.

   – Пожалуйста, не говори этого.

   – Но все это безнадежно. – Она посмотрела на него с отчужденной улыбкой. – И невозможно.

   – Почему?

   Этот робкий и пронизанный болью вопрос отрезвил их обоих.

   – Тебе известно это не хуже меня.

   – Ты ошибаешься.

   – Ну давай посмотрим, – продолжала она. – Взять хотя бы эту вечеринку, к примеру. Ты ходил в этой толпе, как в музее. И реагировал соответствующим образом. Я не могу быть столь беспристрастной, подобные мероприятия слишком тяжелы для меня.

   – Да что мне эти вечеринки, Энн? Ты думаешь, подобные глупости что-то значат для меня?

   – Нет, мой дорогой, не думаю. И тем не менее.

   Стрикланд подошел и сел рядом, что было не похоже на него.

   – Неужели ты не видишь, – спросил он, – какой великолепной командой могли бы стать мы с тобой? Какой была бы у нас жизнь? Сколько радости могли бы мы испытать вместе?

   – Радости? – Она удивленно посмотрела на него и засмеялась.

   – Возможно, это звучит несколько легкомысленно, но я не знаю, как выразиться иначе.

   – Мне очень жаль, – сказала она.

   – Я много путешествовал, Энни. И знаю, что это как раз то, чем хотела бы заняться ты. Я отношусь к этому серьезно. Мне казалось, что нам мог бы представиться шанс пожить приличной жизнью.

   – Я понимаю.

   – Разве тебя не интересует такая жизнь?

   Она беззвучно рассмеялась.

   – У меня нет амбиций такого уровня.

   – Я не могу позволить тебе вернуться в прежнюю жизнь и служить половиком этому чертову зануде. Это оскорбляет меня. Это противоестественно.

   Чтобы удержать его от дальнейших слов, она прижала свои пальцы к его губам, как в тот зимний вечер несколько месяцев назад.

   – Хватит слов. Хватит переживаний.

   Он дал ей увлечь себя ласками, и они занялись любовью. Она отдавалась ему всем своим существом и чувствовала, что и он тоже, не помня себя, страстно желает навсегда привязать ее к себе. Радость этой близости рождала в ней веру, что их отношения могут продолжиться. Но стоило ей оторваться от него, как она уже знала, что ничто невозможно. Он уснул, обессиленный, а она лежала без сна и плакала, потому что это было в последний раз.

   Всю следующую неделю она держала телефон на автоответчике и не отвечала на его звонки. Она знала, что в конце концов он придет. В среду она обедала с Даффи в ресторане напротив железнодорожного вокзала в Согатаке. Говорили о возвращении Оуэна.

   – Привлечь его к радиобеседам не составит труда, – объяснял публицист. – Мне нравится идея вашего участия в них. Например, за неделю до его возвращения.

   – Нам пока нечего предложить, – проговорила она. – Позднее у нас будет наш видеофильм. И его книга.

   Вид у Даффи стал озадаченный.

   – Честно говоря, я подумал, что Оуэну надо будет отдохнуть. Он говорит по телефону так, словно пребывает в прострации. Вам не кажется?

   – Я не знаю. Мы не разговаривали.

   – Не разговаривали?

   Она покачала головой.

   – Ну что же, мир не будет ждать, – помедлив минуту, объявил Даффи. – Нам надо ковать железо, пока горячо.

   Им с Даффи, ирландцам по происхождению, было легко в обществе друг друга, но от этого лишь явственнее ощущалась та нервозность, которая в них обоих нарастала.

   – Как идет работа над фильмом? – поинтересовался Даффи, пробегая глазами один из своих пресс-релизов.

   – Нормально. Готовимся к последней сцене.

   – Будете скучать по роли звезды?

   Она скосила на него глаза.

   – Что вы имеете в виду, Дафф?

   – О, я всего лишь хотел сказать, что вам, наверное, будет не хватать внимания.

   – Это будет прекрасно, – ответила она. – В мире опять наступит затишье.

   Когда они расстались на вокзальной автостоянке, она крикнула ему вслед:

   – Попросите Оуэна позвонить мне. Думаю, хватит ему молчать.

   – Непременно, – отозвался Даффи.

   Но Оуэн по-прежнему молчал. В пятницу она ответила на звонок Стрикланда, обнаружив, что ей ужасно не хватает его.

   – Я чувствую себя брошенным ребенком, – объявил он. – Мне следовало бы обратиться к чувству юмора, если бы оно у тебя было.

   – Оно у меня есть, – заверила она. – Нам обоим придется обращаться к чувству юмора.

   – Если это пойдет на пользу, я готов, – согласился Стрикланд. – Боюсь показаться самоуверенным, но почему придется именно мне, а не ему?

   «Потому что в своей любви к тебе я сделала тебя частью себя, – подумала она. – И все, что будет необходимо вынести мне, придется переносить и тебе». Но она не стала объяснять это ему по телефону.

   – Ты хочешь сказать, почему придется ему, а не тебе, Рон.

   Тем не менее она согласилась увидеться с ним в следующий уик-энд, у себя дома в Коннектикуте. Они встретились в летнем домике, стоявшем среди солончаков за Уэстпортом. Из столовой открывался вид на заболоченную пойму, по которой расхаживали кваквы. Энн и Стрикланд пили «Шардоннэ», и это было ее первое спиртное со времени их последней встречи.

   – Мне лучше знать, – убеждал Стрикланд. – Ты должна поверить мне.

   – Рон, – упорствовала она, – ты удивляешь меня. Неужели ты на самом деле надеешься на счастье? Не будь таким ребенком.

   – Я не знаю, что это. Я не могу объяснить, что это.

   На автостоянке у них едва не вспыхнула ссора. Они приехали по отдельности, но теперь Стрикланд настаивал, чтобы домой они возвращались вместе. Он ехал за ней по шоссе 1-95, ведя машину так безобразно, что она удивлялась, почему его не остановят. Возле дома он свернул на подъездную дорожку вслед за ней. Она впустила его, но затем, обеспокоенная его упорством и не желая сворачивать с намеченного пути, заявила:

   – Будем считать, что между нами все кончено. Нам пора возвращаться к действительности.

   – Если ты думаешь, что я отступлюсь, – заявил он в свою очередь, – то ты сумасшедшая. Ты еще передумаешь. Я собираюсь переделать тебя.

   – Ты недостаточно хорошо знаешь меня, Рон. Если бы ты знал, ты бы не стал говорить так.

   – Я не собираюсь расставаться с тобой. Из-за меня. Из-за тебя.

   – Не будь таким собственником.

   – У меня есть на это право.

   – Нет у тебя такого права. И не загоняй меня в угол.

   – Будь я проклят, если дам тебе погрязнуть в заурядности с этим болваном! В этом глупом провинциальном окружении. Как какой-нибудь толстозадой военно-морской женушке.

   – Это как раз то, что я есть. И хватит об этом.

   – Чепуха! Нонсенс.

   – Ты становишься помехой в серьезном деле. Мы повеселились. Теперь этому пришел конец. У меня есть дела, которыми надо заняться.

   – Не строй из себя холодную сучку. Меня не купишь на это.

   – Ты тешишь себя иллюзиями, Рон. Поверь мне, я могу быть холодной сучкой, среди самых лучших из них.

   – Я собираюсь удержать тебя от этой катастрофы. Я настаиваю.

   До этого она избегала его взгляда, теперь же не отводила от него глаз.

   – Что мне непонятно, так это, почему ты такой злой.

   – Я ничего не могу поделать с собой. Все это убивает меня наповал.

   – Меня тоже. Но тем не менее, я кончаю с этим.

   – А я не могу.

   Стрикланд выглядел так, словно был близок к срыву. Это начинало действовать ей на нервы.

   – Придется научиться.

   Он начал заикаться. Она отвела взгляд.

   – Я согласен ждать, – выговорил он наконец. – Я буду.

   – Нет, – отрезала она. – Я не буду. Я не буду подавать тебе надежду, потому что надеяться не на что. Я уверена в этом.

   – Но это же нелепо – навсегда остаться в лапах этого дерьма.

   – Послушай. Я умею ладить с ним. Я привыкла к жизни с ним. С тобой я не умею ладить.

   – Ты вкусила новой жизни, – убеждал ее он. – Это только начало. Теперь ты знаешь, что это такое.

   – Возможно.

   – Тогда не будь самоубийцей.

   Она стояла посреди столовой, скрестив на груди руки, и качала головой.

   – Это дается только раз. У тебя только одна жизнь.

   Она засмеялась.

   – Это уж точно, – заметила она. – Жить так сладко.

   Размахнувшись, он ударил ее по лицу ладонью так, что голова у нее откинулась назад. Пораженная, она отшатнулась.

   – Извини, – пробормотал он и пошел вслед за ней в ванную, где стоял у нее за спиной, пока она смотрела на себя в зеркало. – Я не помнил себя, – объяснил он.

   Энн посмотрела на свою пылающую щеку и потрогала краешек верхней губы.

   – Полагаю, что это не всерьез, – проговорила она.

   – Извини.

   – Но мне это совсем даже не нравится. Лучше тебе не делать больше ничего подобного.

   Они вернулись в гостиную. Она посмотрела на него, потом на дверь.

   – Ладно, я не могу, чтобы ты ехал в таком состоянии. Можешь остаться в комнате для гостей.

   – Ничего страшного, – успокоил он ее. – Я утратил контроль над собой лишь на секунду.

   – Я не смогу быть с тобой этим вечером. Извини.

   – Хорошо. Все нормально.

   – Забавно, – вслух размышляла Энн. – Я росла с отцом и тремя братьями – единственная девчонка. Все они были не сахар. Но никто никогда не поднимал на меня руку. Двадцать лет я была замужем за офицером, и ему никогда не приходило в голову ударить меня. Как и никому другому. Пока я не стала таскаться с такой чувствительной творческой натурой, как ты. И вот схлопотала.

   – У нас темперамент.

   – Правда? Ну, а я не привыкла к этому. Так что не надо проявлять свой темперамент.

   – Ты же знаешь, что я люблю тебя. Ты же знаешь это, не так ли, малышка?

   Она быстро прошла мимо и, обернувшись, молча указала ему на комнату для гостей. В спальне наверху она закрыла дверь на ключ и достала из аптечки свое снотворное. Сев на кровать, высыпала таблетки на покрывало. Их оказалось двадцать пять. Слова, которые он произнес последними, все еще стояли в ушах:

   – Я люблю тебя… Ты же знаешь это.

   Напрасные слова, печальная песенка. Отложив одну таблетку, она аккуратно ссыпала остальные в бутылочку.

63

   Однажды ярким голубым утром Браун почувствовал, что не может больше фальсифицировать свое продвижение. Бесконечные необычности устраняли все связи. На протяжении долгих недель он пытался сводить реальность к сериям углов. Одинокий и спрятавшийся от всего мира, он постоянно ощущал на себе чей-то испытующий взгляд.

   Реально он находился севернее острова Вознесения, официально – далеко в Тихом океане. Он мастерски овладел необходимыми математическими приемами и без конца занимался вычислениями. Солнечная и ветреная погода как нельзя лучше подходила для плавания под парусом. Мачта держалась прочно. В эфире Дикий Макс выменивал монеты. На его вызовы Макс больше не отвечал. Браун напугал его.

   Ночи по-прежнему были наполнены голосами. Один из них принадлежал женщине, за которую он принял гнездо крабов. Спать он не мог. Иногда иронические советы подавал отец:

   – Заверяй их, как только можешь, сын. Выкладывай все, что у тебя есть. Это единственный путь.

   «С меня достаточно», – думал Браун. Несмотря на никудышную яхту, он хорошо изучил океан. Тут им следует отдать ему должное. Его никогда не покидало желание победить и вернуться домой. Беда была лишь в том, что он устал от мнимых курсов. Та пропасть, которую он не преодолел, оказалась шире и глубже, чем он представлял.

   В то утро он швырнул линейки на штурманский стол и вышел на палубу. День занимался такой яркий, что он мог явственно представить себе на горизонте белый портовый город. Его купола и шпили были бы желанным зрелищем после долгих месяцев занятий той беспощадной геометрией, рассекавшей небесную полусферу и море в ее основании на мнимые углы. Стимулируя свое местонахождение во времени и пространстве, он низвел себя до размеров точки, а необычность стерла все ориентиры.

   «На соборной площади, – благоговейно думал Браун, – я стал бы на колени и пополз по булыжникам к храму и бился бы лбом о его нижнюю ступеньку до тех пор, пока не хлынула бы кровь, не пришел сон, а вместе с ним и конец вычислениям».

   Что такое говорил его отец о религии? Елейная религиозность в ее крайнем проявлении? «Это для женщин, мой сын. Для маленькой Жуаниты, постаскушки Марии и твоей досточтимой мамаши».

   Портовый город, заросли бугенвиллей. Красные черепичные крыши и мадолины. На прохладной соборной площади он откроется в своем унижении Святому Духу. Теплым весенним вечером будет созерцать и молиться.

   «Все относительно, – думал Браун, – только шутка остается шуткой». Другой человек, наверное, смог бы совершить это – взять приз и тихо посмеиваться до конца жизни. «Но, Господи, – думал он, – ведь я люблю только правду и всегда любил только ее. Правда – моя избранница, моя первая и величайшая любовь». Каким обманом все это было! Он никогда не сможет обманом взять приз и войти под парусом в белый портовый город своей мечты.

   На войне тоже все оборачивалось странным образом. Боевые отчеты, разведывательные донесения, кодекс чести – все было иллюзорным. Правда была там лишь едва видимым мерцанием, уловкой ума, загонявшей в тупик логику, заставляя слова отбрасывать странные тени.

   Браун воспринимал возникающие образы с удивительной ясностью, словно на его состояние влияла погода. Небо было чистым, как при сотворении мира. Море сияло первозданной синевой. Он поискал взглядом буревестников и пеликанов, но ни тех, ни других не заметил.

   Он стоял, ухватившись одной рукой за мачту и подставляя лицо свежему ветру. Как было бы прекрасно, крутилось в голове, опять стать тем человеком, которым он был однажды. Тем честным и невинным трутнем, никогда не видевшим голубых сороковых широт и не слышавшим пения крабов. Но теперь это недостижимо. Ему пришло в голову, что человек, каким он некогда был, никогда не удовлетворял его. В любом случае, теперь уже было слишком поздно. Ложь вырвалась наружу и осталась там. «Это ужасно, – подумал Браун, – когда приходится врать до мельчайших деталей, используя для этого такие безукоризненные в своей правдивости инструменты, как компас, секстант, линейку». Это разъедало его сердце и душу.

   Он предполагал, что всегда найдется, что скрывать. Это была трудная ситуация для такого взалкавшего правды, каким стал он. Он чувствовал, что готов пойти на все, чтобы найти примирение.

   В эфире послышался Дикий Макс. Браун узнал его почерк и прислушался:

   – Повторите описание от 18.00 Зулу сфальцованной вклейки в журнале «Плейбой» за август 1989-го, прием.

   Он задумался о слепоте парня, скрывавшей весь мир. У него же была возможность различить реальные и очевидные стороны вещей. Он ухватился обеими руками за мачту, и та стала заваливаться под его тяжестью. Какая нелепость, когда мир перед ним был таким совершенным и пребывал в полном равновесии.

   Если он предпочтет мрак, то те несколько истин, которые остались при нем, будут навсегда утрачены. А некоторые из них стоили того, чтобы о них узнали. Он оказался не таким уж плохим моряком в конце концов. Он не поддался ни страху, ни шторму. Он заглянул в тот ужасный свет. Ложь была всегда лишь игрой, о которой никто никогда не узнает.

   «А кому интересно знать правду?» – подумал он. Энн и Маргарет были теми, кого он любил больше всего. Досадно, что они никогда не поймут, как все вышло. Мэгги, по сути своей, хорошая и умная девочка. Она, наверное, будет жить долго, видеть облака, смотреть в ночное небо. Его раскаяние перед ней было светлым и терпким, как плоды жимолости, как нарушенное обещание, прервавшее их путь к лету. Очень плохо, что ложь разрушила все заветы. Обстоятельства оказались сильнее его, и правда больше не принадлежала ему. Однако служить надо было только ей одной. «Но я собственноручно сделаю себя честным человеком», – думал он.

   Браун спустился вниз и нашел в убогой каюте пояс для погружения под воду, который захватил с собой, считая его бесполезной обузой. Теперь он должен послужить ему.

   Он сделал последнюю запись в бортовом журнале. Затем поднялся наверх, сел на корме и надел пояс. Поднявшись на ноги, он стоял, прижавшись спиной к поручням, и не отрываясь смотрел на струю, вырывавшуюся из-под кормы. В груди вдруг вспыхнула надежда. Он так много узнал, он чувствовал свет внутри. Откуда-то пришло ощущение, что, несмотря ни на что, он может еще вернуться и, как все, рассказывать истории и принимать жизнь такой, какая она есть. Он почти расстегнул пояс и дал ему свалиться к ногам. «Жизнь, – подумал он, – вот единственная на свете правда».

   Но стоило ему сделать один-единственный шаг к штурвалу, как сразу стало ясно, сколь обманчивы были его ощущения. Единственный шаг – и он оказывался в сонме неопределенностей. Единственное слово, малейший жест были компромиссом. Реальности в чистом виде никогда не существовало, как и всего остального. Все говорило об этом. Каждое хныканье, каждое суетливое движение, каждый довод – все развенчивало правду. Он никогда не будет удовлетворен. Он всегда будет испытывать стыд.

   И, даже оттолкнувшись и ступив в пучину, он не переставал с удивлением спрашивать себя: неужели нет того, что спасет его? Прежде он почему-то всегда верил, что что-то такое есть. Он даже не подозревал, как сильно он верил в это. «Жди меня там, – обратился он неведомо к чему, – где я упаду».

   Но там ничего не было. Там была лишь избиваемая волнами поверхность воды. И он почувствовал, как она заключила его в свои теплые объятия. В небе над головой не было ни облачка. «Здесь, – подумалось ему, – глубже, чем в Генисаретском озере».

   Сделав последнее усилие, он поднял голову и увидел, как яхта, устойчиво удерживая руль, продолжает свое существование, предоставляя ему захлебнуться в ее кильватерной струе. Затем океан потушил свет в его глазах.

64

   Торн стоял у пуленепробиваемого окна и глядел на реку, когда раздался звонок. Человек звонил из Бразилии. На прошлой неделе «Нона» без хозяина была подобрана в море.

   – Вы уверены в этом? – спросил его Гарри.

   Человек утверждал, что достоверность этого не подлежит сомнению. Браун вел два бортовых журнала – один подлинный, другой поддельный. Он не продвинулся дальше мыса Доброй Надежды. Похоже, что он упал за борт. Его последние записи в журнале совершенно невозможно понять.

   – Кто знает об этом, – спросил Гарри, – на настоящий момент?

   Звонивший был адвокат адмиралтейства Майами по фамилии Коллинз, консультировавший морские страховые компании.

   – На настоящий момент, – ответил он, – вы, я, Даффи и леди. А также ее друг. Тот, который снимает фильм.

   – Стрикланд? Он там?

   – В том же самом отеле. Торн замолчал на секунду.

   – А как насчет грека?

   Брошенную «Нону» взял на борт панамский сухогруз «Эгея». Его капитан Диамантопулос просмотрел бортовые журналы и позвонил Даффи, чей телефон был записан на полях.

   – Нам неизвестно, что узнал этот грек. Очевидно, он понимает английский. Так или иначе, его судно сейчас в море. Направляется в Ла-Гуайру.

   – Ваш телефон защищен?

   – Нет.

   – Черт бы побрал это дерьмо, – с горечью произнес Гарри. – Скажите Даффи, чтобы позвонил мне.

   Утро уже подходило к концу, когда позвонил Даффи. Голос у него был более чем бесцветный.

   – Сиди теперь в этом дерьме, – сказал ему Гарри. – Понимаешь, о чем я говорю?

   – Гарри, что еще я мог сделать?

   – Нам надо что-то делать со Стрикландом.

   – Это ее дело, Гарри.

   – Вполне справедливо.

   Ему пришлось провести несколько бессонных ночей в «Царстве теней». Это место действовало ему на нервы. Сквозь большие сводчатые окна, наполовину затянутые плющом, можно было видеть лунный свет на Гудзоне и громаду горы Сторм Кинг, высившуюся на фоне светлого ночного неба. В углу отделанной под дуб комнаты стояло кресло, в котором он читал при свете лампы «Тиффани». Его книги были выстроены вдоль стены рядом. В камине горел огонь. В тот вечер он читал книгу по истории Венецианской республики.

   «Будь я злопыхателем, – думал Торн, – эта насмешка судьбы заставила бы меня порадоваться». Но он старался не быть им. Раскрылось последнее и в высшей степени коварное предательство Мэтти Хайлана: банки, приобретенные на бросовые облигации, делают займы под обеспечение ничего не стоящих лодок. Состряпанные книги, сфабрикованные складские накладные. Лично Торну удалось выйти сухим из воды. Все до единого подразделения, находящиеся под его непосредственным управлением, выдержали бурю. Ни одно из обвинений в бесчестности, выдвинутых против него, не подтвердилось. Воскресные приложения и бульварные газетенки помещали его самые невыгодные фотографии, нагло выпячивая недостатки. Они издевались над его благими намерениями, его интересом к культуре, его произношением. Они потешались даже над памятью его умершей жены. Но в конечном итоге им не удалось доказать ни одного обвинения. Теперь его адвокаты изучали вопрос о клевете.

   Все дело было в том, что кому-то нужна была его смерть. Его хотели видеть разбившимся в лепешку на тротуаре, подобно старому Сэму, лишенному чести и выбросившемуся из окна. Им хотелось поюродствовать и поразглагольствовать над его трупом и высмеять дело всей его жизни.

   В конце концов подтвердились все его самые мрачные предположения, рухнули все его надежды. Мнимые друзья и злопыхатели, сладкоречивая ложь и дурные намерения разоблачили себя. Настало время сведения счетов, когда хитрецам будет чем поживиться, а штатным насмешникам – над чем потешиться. Но последним смеяться будет он. Если, конечно, захочет.

   Но смех приходит и уходит. И на сей раз ему хотелось не смеха. Ему хотелось, чтобы что-то человеческое произвело на него должное впечатление, укрепило его веру и вызвало в нем почтение. И вот что он получил вместо этого.

   При свете каминного огня в своей крепости на берегу реки Гарри покачал головой, задумавшись о Браунах. Такая элегантная, интеллигентная, а на деле совершенно никчемная пара. С его стороны наивно было попасться на удочку, хотя он довольно часто становился жертвой подобных иллюзий.

   Больше всего беспокоило, что пришлось разочароваться в Энн. Он даже мог вообразить, как она смеется над ним. Хотя, учитывая ее происхождение, можно было представить себе и не такое. Он хорошо знал ее отца. Не удивительно, что дочь Джека, хотя и великовозрастная, оказалась вертихвосткой с ангельскими глазками. Среди прочих разочарований это было самое горькое.

   «Вполне достаточно, чтобы заставить честного человека удариться в религию», – думал Торн. Его старый друг Сэм был грамотеем, обманутым своими книгами и запутавшимся в толкованиях. Все дело, конечно, было в вере, а не в комментариях и трактовках.

   Расплата пришла к ней. Можно представить ту сцену в Бразилии. Новоявленная вдова, чей муж погиб в бесчестье; ее заикающийся дружок, оказавшийся умным пройдохой. Какой-то Богом забытый экваториальный порт. К чему он склоняет ее, интересно. Он мог бы сделать там многообещающий фильм, будь у него деньги.

   Фильм, конечно, был ни к чему. Слишком много дурного проявилось бы в нем. Более того, Энн должна понимать, что утешительный фонд, который он учредил, после того как была обнаружена «Нона», перестанет существовать с выходом фильма. Вряд ли кому-то захочется жертвовать деньги в пользу семьи махинатора. Он мог бы предоставить ей кой-какие средства сам в частном порядке, если фильма не будет. И если у нее окажется достаточно самоуважения, чтобы незаметно убраться с глаз долой. С другой стороны, ей может прийти в голову попытаться заручиться поддержкой и использовать фильм в своих интересах. Если, конечно, она настолько бессовестная, чтобы извлекать выгоду из своего семейного унижения. «Поживем – увидим», – решил Торн.

   Мысль о том, чтобы предусмотреть кое-что для нее, показалась ему привлекательной. Чтобы они даже не посмели вообразить себе, что он, разочарованный поклонник высоких качеств в человеке, надеялся извлечь свою выгоду из их лживого рыцарства. Когда рассвет окрасил небо над горой, он поднялся и отправился спать.

65

   Отель стоял у реки, которая называлась Качоэйра, окна его выхолили на убогий порт. С улицы доносились звуки полицейских клаксонов, запахи выхлопных газов и гибискуса.

   – Да как же ты не видишь? – требовательно вопрошал Стрикланд, мокрый от пота, потому что из-за неполадок с электричеством в номере не работал кондиционер. Над темно-зелеными вершинами гор на севере прогремел гром. – Это же невероятная история!

   – Что мне из того? – спросила она. – Что из того Мэгги?

   – Эта история важнее судьбы пары человек.

   – В твоем мире – возможно. Но только не в том, где живу я.

   – Послушай, – настаивал он, – это же хороший способ, чтобы все уладить.

   – Мне не нужен твой совет, как все уладить.

   – Ты говоришь так, словно это не мое дело.

   – Это действительно не твое дело, – сказала она. – Оно совершенно не касается тебя. Не тебе предстоит пройти через все это.

   Он стоял в дверях открытого балкона и стряхивал пот с бровей.

   – Я здесь ради вас.

   Она отмахнулась от его слов и отвернулась, чтобы не видеть его.

   – Ты не права, – мягко настаивал он. – Ты будешь жалеть всю свою жизнь, если мы не закончим его.

   Ее ясные глаза были обращены куда-то в серое небо.

   – Я несу ответственность за свою дочь. Сейчас я обязана защитить ее.

   – Ты не обязана прятать концы. Ты не обязана врать.

   – Все это из-за меня, – проговорила Энн. – Я виновна во всем. Я лишила ее отца, позволив ему отправиться в плавание.

   – Энн, но это же полная бессмыслица.

   – Он был надломленным человеком. Я склонила его к этому проклятому героизму, вместо того чтобы помочь ему справиться с собой. Я разыграла этот спектакль.

   Стрикланд возвел глаза к небу.

   – Думаю, что это Бог покарал меня, – продолжала она.

   – Ты кто? Какая-нибудь забитая провинциалка? Надо держаться независимо.

   – Я не могу вернуть ей отца. Но я могу не допустить, чтобы он стал презренной фигурой в глазах всего мира.

   – Это заблуждение, – убеждал ее Стрикланд. – Мир и так все узнает. Тебе известно об этом так же хорошо, как и мне. – Он грустно улыбнулся. – Я хочу сказать, что это слишком хорошая история, чтобы ее скрывать. Подобные вещи всегда всплывают.

   – Я знаю, на что эта история станет похожа в твоих руках.

   – Ты говоришь так, словно я тебе враг.

   – Ты враг ему. И не говори, что это не так.

   – В некотором отношении, да. В том, что касается тебя. – Стрикланд отступил назад и сложил руки, словно удивляясь своим словам. – Что правда, то правда.

   – Ты потешался над ним. Ты подстрекал его, чтобы он разобрался со своими мечтаниями.

   – Я говорил ему, чтобы он не ходил, – оправдывался Стрикланд. Он неожиданно вспомнил это. – Ручаюсь, что ты не сделала ничего подобного.

   – Говорил?

   – Да. На яхте, когда она уже стояла в порту, у Саут-стрит. У меня было предчувствие.

   – Ну что же, ты оказался прав. – Перед глазами у нее всплыла кошмарная ночь накануне отплытия Оуэна. Он бы не пошел, стоило ей только попросить об этом. «Ты не сделала даже этого».

   Какое-то время они стояли молча.

   – Извини.

   – Не беспокойся. Все в порядке, – заверила она. – Я знаю, каким ты можешь быть жестоким. Вот почему я не могу позволить тебе продолжать.

   – Полагаю, я должен вынести из этого разговора, что между нами все кончено? Она отвела глаза.

   – Жаль, что приходится слышать подобное. Но такова жизнь, да? – Его взгляд был устремлен поверх жестяных крыш, к реке с манговыми деревьями по берегам. – Так что я не буду говорить о том, что ты могла бы получить в нашей с тобой жизни. – Он подошел к ней и молитвенно сложил руки. – Позволь мне объяснить тебе кое-что, Энн. Тебе, наверное, кажется, что имя Оуэна будет покрыто позором. Ты, наверное, думаешь, что мир будет вспоминать о нем с презрением, а мой фильм еще подольет масла в огонь. – Он покачал головой и продемонстрировал свою бесцветную улыбку. – Но ты глубоко заблуждаешься, если думаешь так. Как ты не можешь понять? То, что сделал он, делает каждый, всю свою жизнь.

   Она устремила взгляд в потолок и сложила руки на груди.

   – Нет, я не могу понять, Рон. До меня не доходит смысл твоих слов. Как не доходил никогда.

   – Все блефуют, Энн. Все симулируют. Тут нет сомнений. Все мы стремимся к недостижимому. Поверь мне, я снимал вдохновителей и вершителей всю свою жизнь. Так или иначе, все они мошенники. Это непременное ус. ловие, – с трудом выговорил он.

   Ее взгляд заронил в нем надежду.

   – По-своему он настоящий герой, Энн. Не из числа дутых победителей, а обычный человек. Он свел свои жизненные проблемы к простой схеме – небо, океан. Ради всего святого, понимаешь ли ты это?

   – Это была бы обычная ложь! – выкрикнула она. – Ему просто пришлось бы сказать нам неправду.

   – Я чувствую, что ты ошибаешься, – продолжал Стрикланд. – Думаю, что он рассказал бы вам все.

   – Я бы не поверила ему, – проговорила она. – Не поверила.

   – Моя дорогая Энн. Конечно, ты бы поверила. И простила бы его.

   – Неужели ты и в самом деле теперь такого высокого мнения о нем? – спросила она отчужденно. – Раньше было иначе.

   – Теперь мне не надо бояться, что ты вернешься к нему, – сказал Стрикланд, – поэтому я о нем такого высокого мнения.

   Кусая губу, она отвела взгляд. Стрикланд сел на кровать и смотрел на нее.

   – Знаешь, настоящей его проблемой была его честность. – Он покрутил головой и потер затылок. – Некоторые просто одурачили бы всех и провели остаток жизни, тихо посмеиваясь. Но наш Браун так не мог. – Он некоторое время молча смотрел на нее, а затем, пожав плечами, начал снова. – Ты должна гордиться им. Он не был выдающимся моряком. Но он оказался честным человеком в конце концов. Энни, – спросил он, глядя в опаловый омут ее глаз, – ты слышишь меня или нет?

   – Да. Я слышу тебя.

   – Я скажу тебе еще кое-что, моя любовь. Моя бывшая любовь, если иметь в виду тебя, а не меня. Я на самом деле художник. Я хочу сказать, до такой степени, когда это что-то значит, если это вообще значит что-то. Я действительно стремлюсь им быть.

   – Думаю, ты прав, – откликнулась она.

   – Клянусь тебе в этом, Энн. – Он встал и поднял правую руку. – Любая аудитория, увидев мой фильм, поймет, что я сказал в нем. Если только ты позволишь мне работать. Если ты позволишь мне рассказать эту историю, я заставлю их понять. Теперь ты понимаешь, о чем я говорю?

   – Конечно. Теперь я понимаю. Окончательно и бесповоротно.

66

   Ночь прошла на снотворном, а утром она вновь вернулась к своему горю и шуму дождя. Прошел почти час, когда она заметила пропажу большого старомодного конверта из плотной желтой бумаги, в котором лежали листы бортового журнала. Прежде чем звонить кому-либо, она села и попыталась сообразить, что могло произойти.

   Ключ от ее номера был у Стрикланда. Задвижка замка, наполовину отодвинутая, позволяла открыть замок любому, у кого был ключ. Она позвонила адвокату Коллинзу и Даффи. Когда они сидели в ее номере и раздумывали, как им поступить, в городе опять пропало электричество, оставив их без света и с неработающим кондиционером. Даффи открыл жалюзи на окнах.

   – Чертовы нервы, – заметил он. Энн мерила шагами пол.

   – Я не могу поверить, что это сделал он, – говорила она им.

   Через какое-то время позвонил портье и. сказал, что для нее оставлен конверт. В конверте находились пропавшие бортовой журнал и записка Стрикланда. Она тут же, не читая ее, сообщила об этом Коллинзу.

   «Энн, – говорилось в записке, – я несу ответственность перед Оуэном, самим собой, всеми остальными людьми в этом мире и даже перед тобой с Мэгги. Это единственное, что ты не можешь отнять у меня. С любовью, Р.»

   Она села и перечитала ее, вскипая от гнева. Он переснял записи в офисе отеля. Позднее Коллинз узнал, что он побывал в шлюпочной гавани и забрал весь отснятый материал, какой только смог найти на яхте. Затем вылетел в Сальвадор, оттуда в Майами, а потом уже домой.

   – Этот пострел везде поспел, – сказал Даффи.

   – Но это была его пленка. Ведь это он снабдил ею Брауна, – возразил Коллинз.

   – Она принадлежала мне, – настаивала Энн. – Нам. Мы должны были сделать так, чтобы она осталась в руках бразильских властей.

   – Должен заметить, мэм, что Стрикланд оказался разворотливей нас. – Коллинз развел руками.

   Во второй половине дня она взяла такси у входа в отель и отправилась в шлюпочную гавань, где стояла яхта. Дорога туда проходила мимо горевшего тростникового поля и скота, пасшегося в тучах одолевавших его мух среди загубленного виноградника. Земля была кроваво-красная, покрытая буйной растительностью. Рядом с плодородием всюду соседствовала смерть. Из автомобильного приемника лилась вкрадчивая музыка.

   Ворота в гавань охранял чернокожий матрос в белой форменке и коротких гетрах, вооруженный карабином. Распахнув металлические створки, он жестом пропустил такси без какой-либо проверки. Они поехали по извилистой асфальтовой дорожке, ведущей к морю через прибрежные заросли винограда и кокосовых пальм. Там, где она заканчивалась, в бухту уходили два длинных причала, возле которых рядами стояли прогулочные яхты богачей. В воздухе пахло тиковым деревом и кремами от загара, но море штормило и желающих поплавать не было. Ветви пальм беспокойно подрагивали. Голый такелаж пришвартованных яхт свистел и болтался на ветру. Шофера она оставила ждать на причале.

   «Нона» стояла в сторонке, пришвартованная у домика начальника порта в северном конце гавани. Энн на мгновение показалось, что сейчас она увидит на ней Оуэна.

   Мачта у «Ноны» сильно осела и покосилась. На крыше каюты валялись талрепы и проволока. Незакрепленные паруса провисали. Она сбросила туфли на настиле причала и вошла на борт, перешагнув через носовое ограждение. Ступая босыми ногами по разогретой палубе, она остро чувствовала, что здесь совсем недавно ходил он.

   Энн провела рукой по поверхности мачты, покрытой слоем соли, и, прислонившись к ней, посмотрела в открытое море. Его светло-зеленая поверхность под мрачно-серым и душным небом пестрела от грязных барашков. В глубине ее души жила слабая надежда на то, что его могли спасти, если он по какой-то причине случайно оказался за бортом. Но теперь при виде этого беспокойно-зеленого океана, она поняла, что он мертв. Многомесячное одиночество сделало свое дело. Именно это она предчувствовала.

   Задержавшись еще секунду на палубе, она спустилась в главную каюту. Казалось, что здесь все еще витал тяжелый мужской запах, какой, наверное, бывает там, где совершается насилие. И она чувствовала, что дело тут не просто в игре воображения. Вокруг степа мачты она обнаружила бесчисленное количество кусков пластмассы и обломков разбитых переборок.

   Возвращаясь самолетом в Нью-Йорк, она не притрагивалась к спиртному и всю дорогу, не таясь, плакала. Самолет был заполнен в основном бразильцами, следовавшими до Майами. Бразильцы были молоды, шикарно одеты и добродушно настроены. Многие из них своим видом напоминали голубых. Через проход от нее сидела дама средних лет и сочувственно наблюдала, как Энн плачет. Вернувшись домой и сидя в одиночестве своей гостиной в Коннектикуте, она решила получить совет по поводу Стрикланда и пленки и тем же вечером позвонила отцу.

67

   – Итак, – подытожила Памела, – все и в самом деле обернулось интересно. Похоже, они были обречены.

   – Они все поставили на одну лодку, – согласился Стрикланд.

   Он только что вернулся из Бразилии, сделав по пути остановку на ночь в Майами. Они лежали рядом поперек огромной кровати, покрытой одеялом и заваленной записными книжками. До рассвета оставалось около часа, и каждый уже выпил изрядное количество спиртного.

   – А ты, как видно, нашел свою любовь. Он глянул на нее с тупым раздражением.

   – Бьюсь об заклад, что ты теперь не такой циничный, – продолжала Памела, – в отношении любви и всего подобного.

   – Любовь и вправду движет миром.

   – Но с этим все кончено, не так ли?

   – Все кончено.

   – Ручаюсь, что она ненавидит тебя и себя тоже.

   – Нет сомнений.

   – Но ты на коне. У тебя, похоже, получается превосходный фильм.

   – Еще нет, – возразил Стрикланд.

   – Я уверена, что он будет хороший.

   – Он может быть таким. В том, что Браун снимал в океане, нет ничего особенного. Самое интересное во всем этом – он сам и его бортовые записи.

   – Ты сможешь, Рон, я уверена, сможешь.

   – Записи просто поразительные, – вслух размышлял Стрикланд. – Мне только надо найти способ, как представить их в фильме. Я имею в виду его цитату из Мелвилла. «Будь верен мечтам своей молодости». Он записал ее в журнале.

   – Ого! «Мечтам своей молодости», – повторила она.

   – Мелвилл! – воскликнул Стрикланд. – Моби, проклятый Дин.

   – Здорово!

   – В этом – весь смысл. Я так думаю. Но не знаю, смогу ли показать это.

   Поспав немного, он вновь принялся прокручивать пленку. Синева океана была потрясающей. Появлявшийся на мониторе Оуэн Браун совсем не походил на того кроткого жителя Коннектикута, который отправился в плавание от причала на Саут-стрит. У человека на мониторе был сверкающий взгляд и волчий оскал. Вначале Стрикланду показалось, что это вообще другой человек. Звук был очень плохой, и он не разобрал почти ни слова из случайных монологов Брауна. Из того, что удалось понять, он заключил, что Браун рассуждал о глобальных вещах. О проблемах мироздания.

   Он задумался над тем, как ему совместить бортовые записи с отснятым материалом. Это повлечет за собой небольшой обман, поскольку связь между словами и отснятыми эпизодами была довольно условной и допускала вольное трактование. Но такой обман пойдет на пользу. Его размышления прервал телефонный звонок. Звонила Фрея Блюм.

   – У тебя могут быть неприятности с законом, – сообщила она ему. – Вдова Брауна претендует на пленки как на свою собственность. Думаю, она собирается подать на тебя в суд.

   – Она сошла с ума. Нет, она определенно рехнулась. Может быть, мне все же удастся уговорить ее.

   – Имей в виду.

   Фрея знавала в своей жизни трудные времена, если не сказать хуже, и Стрикланд был склонен доверять ее нюху на неприятности.

   – Собираешься в Манхэттен?

   – Да, сегодня во второй половине дня.

   – Приходи к обеду. Я собираюсь снять копии с пленок. Это можно сделать с помощью моего телевизора. Один комплект я отдам тебе.

   При этом он подумал, что ему следует сделать дубликат и копий бортовых журналов Брауна, которые у него были. Проникнуть в квартиру Стрикланда было трудно. И все же.

   Взяв журналы, он отправился в ближайшее копировальное бюро на углу Сорок седьмой и Восьмой улиц. Когда копии были сняты, он зашел в гастроном купить сыра и соуса к обеду с Фреей.

   Возвращаясь домой, он подумал, что может положить дубликаты в свой гаражный сейф и покончить с этим. Незаметно для себя он оказался у самой реки.

   Между Одиннадцатой и Двенадцатой авеню мимо него на большой скорости проскочил длинный лимузин, из которого, как ему показалось, кто-то свистнул ему. Для Нью-Йорка это было не совсем обычно. Спустившись к зданию хранилища возле своего гаража на Двенадцатой авеню, он стал свидетелем стычки между двумя парнями.

   – Ты, хрен собачий! – выкрикнул один из них.

   – А ты ирландский тупица, – ответил другой. Преграждая ему путь, они переругивались с глупыми улыбками на лицах и скорее всего были пьяны. Стрикланд описал вокруг них большую дугу и вошел в хранилище через гаражный вход. Запах бензина на первом этаже вызывал в нем какие-то смутные воспоминания детства. Он попытался оживить их в своей памяти. Перед глазами всплыли хромированные красавицы, выстроившиеся в ряд на какой-то ярмарке. Какое-то поле слякотным весенним вечером открывалось на краю задымленного шахтерского городка где-то на западе. В голову пришла мысль о фильме, который он не снял и уже никогда не снимет.

   Возле стальной двери, соединявшей гараж с хранилищем, стоял охранник средних лет с бледным одутловатым лицом и длинными замасленными волосами. При приближении Стрикланда он просто отошел от двери, которая оказалась незапертой. За столом на входе, где обычно регистрировались посещения, никого не было.

   Лифт, на котором он поднимался на второй уровень, освещался лишь тусклым аварийным указателем. Двери открывались с трудом. Когда он выбрался в узкий коридор, сердце его учащенно билось. Ряды запирающихся ящиков уходили под потолок из пористого бетона с расположенными на нем приборами противопожарной системы и лампочками в защитных колпаках из проволоки. Идти прямо было невозможно. Приходилось протискиваться боком, чтобы не задевать за грязные дверцы ящиков. Пробираясь по первому коридору, он испытывал раздражение, подавленность и все усиливавшееся беспокойство. Только сейчас он понял, что записи в конвертах, которые он крепко сжимал в руках, заключают в себе всю суть дела. Сзади загрохотал лифт. Дальше коридор расходился в разные стороны. Стрикланд остановился и посмотрел в оба его конца. Слева тянулась глухая кирпичная стена. Алюминиевая табличка с номерами секций отсутствовала, и он какое-то время не мог вспомнить, в какую сторону идти. Вдали послышался стук открываемых дверей лифта, и из него вывалились люди. Стрикланд почувствовал облегчение.

   Он тащился к своему ящику, как ребенок, заплутавший среди аттракционов. Неимоверная печаль наполняла сердце, причиной которой, как он понимал, были женщина и фильм. Стресс и муки любви. Надо перестать пить и сосредоточиться на работе. Работа даст силы превозмочь все это. Прижимая к себе конверты вместе с сыром и соусом, он услышал, как где-то в здании зазвонил телефон.

   На секунду Стрикланду пришлось задержать шаг. От сожаления и тоски болью перехватило горло. Такого с ним еще никогда не было. Очевидно, подумал он, будет даже хуже, чем он мог представить себе. Никогда в жизни он не стремился произвести впечатление на кого-то, занять или развлечь. Раньше он никогда не стремился, чтобы его понимали. Как раз наоборот. Теперь же, испытав ее присутствие рядом с собой и ощутив, как она стремится к нему душой и телом, он не мог забыть этого. Впервые за всю свою одинокую жизнь Стрикланд почувствовал себя одиноким.

   – Бесчувственная сука, – пробормотал он и тут же услышал голоса на этом же уровне. Ему показалось, что переговариваются каким-то зловещим шепотом.

   Ближе к реке хранилище становилось посвободнее и было поделено металлическими перегородками на секции с нацарапанными на них номерами. К каждой секции примыкала крошечная комнатка длиной в несколько футов. В нее вела одинарная металлическая дверь с наборным замком. Стрикланду стало не по себе, и он поспешил вперед, ощущая смутную тревогу. Надежность этого хранилища была явно недостаточной, и он решил, что, как только появится возможность, он арендует депозитный сейф в банке. Раньше он никогда не хранил ценности в таких сомнительных местах, как это. Далекий телефон перестал звонить.

   Он нашел свой отсек и остановился возле него, не решаясь включить свет. Журналы были стиснуты под одной рукой, пакеты из гастронома – под другой. По коридору шли двое. Один из них тихо насвистывал сквозь зубы заунывную мелодию. Стрикланду вдруг захотелось броситься прочь, но он остался на своем месте.

   Первое, что он почувствовал, когда парочка приблизилась к нему, был запах алкоголя. Еще до того, как один из них потянулся и включил свет в отсеке, он понял, что это была та самая парочка, которая скандалила на Двенадцатой авеню.

   У одного из парней были густые черные волосы, забранные сзади в хвостик. Не зная о нем ничего, Стрикланд окрестил его про себя Донни Шансом за его предполагаемую галантность с дамами. Второй был белокурый. Его длинные ресницы и большие глаза заставили Стрикланда вспомнить свою собственную фразу о «глазах поэта». Этого, с поэтическими глазами, он назвал Форки Энрайтом, вспомнив отвратительный инцидент с местными хулиганами на пикнике в Нью-Джерси.

   – Открывай замок, ты, козел, – обратился к Стрикланду Донни Шакс. Форки выхватил журналы у него из-под мышки.

   – Ты, пьяный идиот, отдай мне их! – закричал Стрикланд.

   – Открывай замок, – повторил Донни Шакс. Стрикланд наклонился и открыл свой шкафчик. Там было пусто. Он выпрямился.

   – Они не представляют никакой ценности, – попытался объяснить он. Форки ухмыльнулся и вновь стал напевать. Донни Шакс посмотрел по сторонам.

   – Ирландия уже была, когда Италия только прослыла, – заунывно выводил Форки. – Ирландия есть Ирландия и Ирландией останется!

   Стрикланд уставился на менестреля. Тот запел еще громче:

   – Все мы католики! Все мы посещаем мессу! А вы, ублюдки, можете поцеловать меня в одно место!

   Донни Шакс протянул руку и выключил свет.

   – Помогите! – без всякой надежды крикнул Стрикланд. – Я позову п… п… п… – Ему так и не удалось выговорить это слово.

   Кулак одного из них пришелся ему в лицо. Стрикланд в ярости бросился на них. Он воспитывался женщиной, претендовавшей на благородство, и насилие, хотя он повидал его немало, всегда открывало новые и ужасающие глубины в его психике. Он был полон решимости драться за журналы. Заметив в последнюю секунду тень от надвигавшегося на него орудия, он успел вскинуть в защитной стойке кулаки и почувствовал, как костяшки его пальцев превращаются в крошку, словно вдребезги разбитый рождественский орнамент. Это была бейсбольная бита, после удара которой в живых не остался бы ни один кинорежиссер. Он нырнул, пытаясь увернуться, но все же получил сильный удар по ребрам и еще один – чуть слабее, но более чувствительный – по позвоночнику. Остальные задевали вскользь и были нацелены, в основном, на ноги, потому что Форки был пьян и с трудом переводил дыхание. Донни Шакс сломал Стрикланду нос первым своим ударом.

   – П-п-п-п-п… поп? П-п-п-п… пооп? – Форки нависал над ним в темноте, опираясь на биту, и лопотал, как недоумок.

   – Лучше не говори полиции, ты, козел. Ты собирался сказать полиция? Лучше не надо, ты…

   – Ладно, – сказал Стрикланд, лежа на цементном полу. – Берите.

   – В тебе совсем нет почтения, – бросил ему Донни Шакс. – В этом твоя беда.

   Когда они ушли, он поднялся на ноги и обнаружил, что не может ни разогнуться, ни сжать руку в кулак. Боль была серьезной. Переступив через растоптанный пакет со своими покупками, он потащился вниз по наклонной плоскости, ведущей в гараж. Выбравшись из гаража и завидев прохожих на улице, он повис на дорожном ограждении и закричал:

   – Я все равно сделаю его! Я сделаю! Все равно!

   Как ни странно, никто не обратил на него ни малейшего внимания, хотя у гаража было полно людей, входивших и выходивших из него. С окровавленным лицом, согнутый пополам в пояснице, поддерживая изуродованную руку здоровой так, словно просил пощады, он брел с проклятиями на устах к своему автомобилю под невидящими взглядами прохожих. Чтобы открыть замок и распахнуть дверцу, потребовались неимоверные усилия. Оказавшись за рулем, он на короткое время потерял сознание.

   Когда Стрикланд пришел в себя, ему вдруг стало страшно, что в таком виде он пойдет по улицам, а прохожие не будут замечать его. С трудом удерживая руль в разбитых руках, он вывел машину из гаража и подъехал к будке кассира.

   Служащий в будке оказался тем же самым молодым латиносом, который дежурил в день его возвращения из Центральной Америки. Когда он вручил ему свой месячный билет, тот не вернул его обратно. Вместо этого он взял свои бумаги и вышел, чтобы посмотреть на номер автомобиля Стрикланда.

   – Вы больше не можете ставить здесь свою машину, – заявил мальчишка.

   – О чем вы говорите?

   Юноша мгновенно вспыхнул и засверкал глазенками.

   – Я говорю о том, что вы больше не можете оставлять здесь свою машину. Потому что здесь нет свободного места.

   Какое-то время Стрикланд смотрел на него. Спорить было бесполезно.

   – Понятно, – бросил он.

   Тяжко и осторожно, все так же удерживая баранку краями ладоней, он проехал по Двенадцатой авеню и, свернув на Сорок шестую улицу, припарковался вопреки правилам перед своим зданием. Медленно передвигая ноги и не разгибая поясницы, вошел, сожалея, что тревожит своим видом спешащих мимо прохожих, и понимая их положение. Не далее чем в половине квартала отсюда три человека были застрелены за то, что они попытались помешать организованному убийству.

   Наверху он нашел Памелу, болтавшую с Фреей. Разговор шел о мебели. Обе женщины подскочили при его появлении.

   – Да что же это такое? – ужаснулась Фрея. Стрикланд прислонился к стене и проговорил:

   – Думаю, что мне нужна ванна.

   – Тебе нужен врач, – тихим от испуга голосом произнесла Фрея. – Что случилось с тобой?

   – О Боже! – взвыла Памела.

   – Мне нужна ванна, – повторил он. – Это все.

   Но, оказавшись в ванной, где уже были открыты краны, он понял, что у него нет сил. Он вернулся в гостиную и, опустившись в скрипучее кресло, посмотрел за окно, где на землю опускался тихий весенний вечер. Спина у него по-прежнему не разгибалась.

   – Я не могу бросить его, – обратился он к женщинам. Они все еще стояли и смотрели на него расширенными глазами. – Но я не знаю, смогу ли теперь закончить его. Но мне надо попытаться, понимаете?

   – В госпиталь Рузвельта, – проговорила Фрея. – Это в Сент-Льюке. Мы отвезем его на такси.

   – Я приехал на своей машине, – сообщил им Стрикланд.

   – Приходили из лаборатории и забрали пленку, – сказала Памела. – Я впустила их.

   – Кто приходил? Какую пленку?

   – Ту, что с яхты Оуэна. Парни из Ю-пи-си. Они унесли ее в лабораторию.

   – Я не обращался ни в какую лабораторию. Это была обычная видеопленка. Я собирался сделать с нее копию.

   – Но те парни забрали ее. Она была на больших бобинах с пометкой «Браун». Они просто отобрали их и унесли. Все, что было с этой пометкой, они забрали.

   Он встал, превозмогая боль, и, добравшись до монтажной, мгновенно обнаружил, что все пленки Брауна исчезли. Но было кое-что и похуже. Большую часть своего оригинального звукового материала к фильму он держал в отдельном ящике, собираясь озвучить фильм по-своему. На ящике было написано: «Звук Браунов». Теперь он стоял раскрытый и пустой.

   – Мой звук. Они забрали мой звук.

   – Звони в полицию, – посоветовала Фрея.

   – Они забрали мой звук, – повторил он. – Они забрали у меня журналы. Они забрали пленку.

   – Свяжись с адвокатом.

   – Придется. – Вся пленка, на которой он снимал Браунов на берегу, была надежно спрятана в подвале его лаборатории. Большая часть отснятых на ней эпизодов была теперь немой, и отсутствовала пленка с яхты. И не было бортовых журналов. – Но я не думаю, что это поможет.

   Создать фильм из этих жалких остатков почти наверняка будет ему не по силам. Для этого потребовались бы фантастическая изобретательность и неизмеримо огромный труд. В то же время он вовсе не был уверен, что удержится от того, чтобы попытаться сделать это. Ему придется сидеть в потемках и смотреть на немую и жалкую пародию утраченного фильма. И на утраченную женщину. На это может уйти его оставшаяся жизнь.

   «Мне не удастся», – думал Стрикланд. Рука его уже никогда не будет такой бесстрастной и беспечной, как прежде.

   – Пойдем, – звала Фрея. – Мы отвезем тебя.

   – О Боже! – причитала Памела.

   – Тебе надо позвонить в полицию сейчас, – говорила Фрея, когда они ковыляли к двери.

   – Правильно, – согласился Стрикланд. – Страховка.

   – Что дальше? – спросила она.

   – Я не знаю, смогу ли я сделать его теперь. Но я должен попытаться.

   – Ох, бедный, – воскликнула Памела. Во взгляде у нее промелькнуло что-то похожее на гордость.

   – Я должен выбраться отсюда. Устроиться где-нибудь. Может быть, мне все же удастся сделать что-то.

   Пронзенный болью, он остановился. Женщины держали его под руки.

   – Господи, – прошептал он, – мои руки… – Одна из них сильно распухла. Он с трудом проглотил слюну. – Или, может быть… может быть, мне надо просто поискать что-то другое. Может быть, этот фильм у меня просто не задался. Злой рок.

   – И правда, – согласилась Памела.

   – Все равно я не могу оставаться здесь.

   – А почему? – спросила Фрея.

   Он стал хрипеть. Им показалось, что он смеется.

   – Мне кажется, я лишился своего места парковки.

68

   Когда рабочие вынесли последний ковер, Энн разложила пляжное кресло и села с сигаретой посреди голой гостиной. Неизвестно откуда взявшееся, но неодолимое желание вновь начать курить пришло к ней в самом начале лета. Ей было слышно, как наверху в своей ободранной спальне плакала Мэгги. Энн явственно представляла себе, как девочка сидит на полу, прислонившись к стене, и прижимает к себе медвежонка. Энн закрыла глаза и откинула прядь со лба. Волосы у нее наконец начали обретать свою прежнюю длину.

   Она сняла дом для них возле Саут-Дартмута в Массачусетсе. Это был старый дом с видом на Баззардскую бухту, из тех, что она предпочитала: выстроенный в колониальном стиле. Там Мэгги сможет посещать дневную школу и жить дома. А сама Энн будет готовиться к гонке. Она планировала принять в ней участие, когда Мэгги будет учиться на первом курсе колледжа. Тем более что сейчас уже все оставили надежду отговорить Энн от этого.

   Если не считать курения, образ жизни у нее был здоровый. Какое-то время она каждый вечер посещала общество анонимных алкоголиков при местной церкви. В нем состояли исключительно мужчины – умеренно пьющие провинциалы и несколько рабочих.

   Мужчин, казалось, тяготило ее присутствие. Возможно, оттого, что слишком явными были ее раны, а может, просто потому, что они считали ее запойной. И это было не так уж далеко от истины. Чувство юмора приобретало у нее какой-то хулиганский и не совсем приличный оттенок. Горький и немного жестокий. Хорошие манеры, усвоенные в школе, понемногу забывались. И, что хуже всего, терпение ее почти иссякло.

   Письмо, которое она забыла отдать Оуэну, обнаружилось в старом заброшенном портфеле, куда она сунула его по ошибке во время сборов. В нем она приводила строчки из «Ромео и Джульетты»:


Моя любовь без дна, а доброта —
Как ширь морская. Чем я больше трачу,
Тем становлюсь безбрежней и богаче.

   Она не могла представить себя переписывающей такие сантименты.

   Слухи о том, что случилось с Оуэном, начинали просачиваться, несмотря на принятые ею предупредительные меры. Капитан Риггз-Бауэн, без конца лепетавший об осторожности, оказался болтливым выскочкой, которому не терпелось добиться дешевой популярности, рассказывая о том, что он предвидел все заранее. Это было смешно. Стрикланд в конечном итоге оказался прав, теперь она не сомневалась, что он все понимал. Кто бы мог подумать такое?

   Фильм у него, конечно, получился бы великолепный. В одном из журналов проскользнуло сообщение, что он все же пытается что-то слепить из оставшихся кусков. Людское любопытство служило хорошим стимулом к продолжению работы. И, если все это выплеснется на телевидении, она ничего не сможет сделать. Ей нелегко будет пройти через это. Когда ее всюду будут узнавать и жалеть, судачить о ней и даже через годы не упускать ее из виду. Нет. Ей и без того приходится несладко. У нее есть заботы посерьезнее, чем карьера одного умника и последнее слово в кинематографе.

   Отец однажды туманно намекнул, что они как следует наехали на Стрикланда. Она не желала тому зла, но и задумываться на этот счет тоже не стала. Если так случилось, значит, произошла еще одна вещь, достойная сожаления и раскаяния.

   В жажде исповедания она все рассказала как-то Баззу Уорду. О Стрикланде и всем остальном.

   – Черт бы меня побрал, – сказал тогда он.

   – Это не похоже на отпущение грехов, – усмехнулась она.

   – Это и не отпущение. Какое там, к дьяволу, отпущение. – Он махнул рукой.

   Для Базза верность была синонимом чести. Но, несмотря ни на что, она почему-то чувствовала, что он частично простил ее. Ему было известно, чем иногда оборачивается жизнь. А может быть, ей лишь казалось, что он простил.

   Сцена исповеди отложилась в ее сознании чуть ли не как комичная, и она думала порой: а не посмеются ли они однажды над ней вместе. Секс, любовь – все здесь казалось абсурдом.

   Но хуже всего было другое. Временами она не могла представить себе, что Оуэн мертв. В преследовавших ее нелепых, кошмарных снах он виделся ей живым и неподвижно висевшим вдали над морем, как Летучий Голландец, неподвластный времени. При этом его лицо и не восстанавливалось полностью в памяти, и не стиралось из нее.

   Она положила сигарету в банку от кофе, приспособленную под пепельницу. Наверху Мэгги зашлась в горестном плаче. Он эхом разносился в пустом доме.

   Энн все чаще и чаще ловила себя на том, что ее мысли обращаются к сумасшедшим запискам Оуэна. Особое впечатление на нее производил его танец солнца, в котором он вращался в зените, подвешенный на крюках к земной оси. И теперь, когда на лестнице раздались шаги Мэгги, она думала об этом.

   – Ты готова? – позвала она.

   Девочка ничего не ответила. Энн обернулась и увидела, что дочь стоит, уставившись в окно, из которого был виден берег. Игрушечный медвежонок безжалостно зажат под мышкой. На лице – неимоверно фальшивая улыбка.

   – Я буду очень рада убраться отсюда, – объявила Мэгги.

   – Ты должна помнить то хорошее, что было у тебя здесь, – проговорила Энн. Она знала, что рискует тем самым вызвать бессмысленный спор, для которого у Мэгги найдется в тысячи раз больше энергии, чем у нее. Но они покидали этот дом, и последняя минута пребывания здесь требовала от них уважения к нему и благоразумия.

   – То хорошее, что было! – со смехом повторила Мэгги. – Ну не смешно ли?

   Мэгги сочинила четверостишие об отце, которое начиналось словами: «Лжец, лжец, лжец». Она прочла бортовые журналы. Энн приходилось постоянно упрашивать ее не повторять стих.

   Энн с грустью наблюдала за отвратительными попытками дочери позлорадствовать. Своим высоким лбом и открытым взглядом честных серых глаз она так напоминала своего отца. Разве можно было представить себе когда-нибудь, что отец с дочерью окажутся столь несовместимыми?

   Почувствовав легкое головокружение, она прикурила еще одну сигарету.

   – Ты не должна говорить так, дорогая.

   – Я знаю, – кивнула Мэгги. Вид при этом у нее был такой, как будто над ней зло подшутили и она вот-вот расплачется.

   – Может быть, тебе надо еще раз проверить все как следует? Просто чтобы убедиться, что ты взяла все, что нужно.

   – Я уже проверяла несколько раз, – ответила девочка. Они стояли друг против друга посреди пустой комнаты. – Может быть, ты сама посмотришь, мам.

   Энн обнаружила, что равнодушно бродит по осиротевшему дому. Здесь была столовая, а вот тут – кабинет, который оборудовал для нее Оуэн. Затем она оказалась в залитой солнцем кухне.

   – О Боже! – Она невольно поморщилась. – Здесь все еще стоит запах того вяленого мяса.

   «Во время своей гонки, – решила она, – я обойдусь без этого продукта». Ей неожиданно пришло в голову, не могло ли что-нибудь из того, чем она снабдила его в плавание, испортиться и отравить его так, что он повредился в уме. Это сомнение посещало ее очень часто, когда, перебирая в памяти подробности подготовки к плаванию, она выискивала упущения и просчеты, в которых могла бы обвинить себя.

   Энн вернулась в гостиную и остановилась за спинкой пляжного кресла. Она знала, что отъезд будет тяжелым. «Важно справиться с собой, – думала она, – ради Мэгги». Но удержаться от попытки хоть как-то успокоить ее она почему-то не смогла.

   – Мэг, – начала она. – Это был фальстарт. Мэг, ты не должна судить столь строго.

   «Напрасный труд», – говорило выражение лица ее дочери.

   – Когда-нибудь настанет такой день, – она все-таки продолжала, – и ты поймешь, кем был твой отец. Он рискнул своей жизнью. Он рискнул своим здравомыслием. Он испытал все. Очень немногие шли на такое. Очень немногие подвергали себя подобному испытанию.

   Мэгги отвернулась, глухо застонав. Энн знала, что так у нее проявлялось презрение и раздражение по поводу самообмана матери.

   – Однажды ты поймешь, Мэг.

   Мэгги бросилась к входной двери и исчезла на улице. Энн побежала следом, обеспокоенная тем, что, сбежав с холма, дочь выскочит прямо на рельсы, или на шоссе, или на берег Зунда. Но Мэгги бежала всего лишь к машине, где и устроилась с медвежонком на заднем сиденье.

   Глядя на Мэгги сквозь стекло, Энн отметила про себя, как изменилась за год ее дочь. Она выглядела чуть ли не взрослой девушкой, цеплявшейся за нелепого медвежонка. «Надо было заставить ее не брать его», – подумала Энн.

   Когда-нибудь, так или иначе, Мэгги поймет. А до той поры она будет пребывать в смятении. Энн оставалось только надеяться, что это укрепит ее – прелестное и невинное создание, дочь Оуэна – перед лицом любовных разочарований и нарушенных обещаний, которые, несомненно, ждут ее впереди.

   В гонке Энн будет участвовать на яхте, построенной в Висконсине по ее спецификациям на деньги, частично предоставленные ее братьями, частично – редакцией журнала «Андервэй» и частично, как она обнаружила, Гарри Торном. Оказавшись вдовой мошенника, она не осмелилась искать спонсоров в промышленных кругах. Вначале все были шокированы ее решением. Ей приходилось объяснять снова и снова, что это совершенно необходимо и что это риск, на который необходимо пойти. Она была убеждена, что ее честь может быть восстановлена, если она выйдет в море. Она видела в этом искупление. Ей хотелось верить, что там она сможет каким-то образом отыскать его и все объяснить ему. Океан охватывал все, и в свете его безграничности могло быть понято все. Все истинное в отношении океана, оказывалось истинным для жизни в целом.

   Энн спала очень мало, но принимала свою бессонницу как должное. Она научилась ценить восходы и ранние предутренние часы. Однажды утром она лежала и слушала белогрудого воробья, чирикавшего на единственном живом вязе через улицу. Его незатейливая песенка утешала. Вокруг дома в Саут-Дартмуте их было много, и она с нетерпением ждала, когда поселится там. Ей хотелось верить, что земля будет для нее желанной, когда закончится ее плавание. Она надеялась, что вид прибоя станет самой дорогой в ее жизни картиной. Ей показалось, что в стройной простоте воробьиной песни она открыла себе образец для подражания.

   Она сложила кресло и понесла его с собой на улицу, отпустив тиковую дверь дома, которая громко захлопнулась за ней.


Примичания

Примечания

1

   Так проходит земная слава (лат). – Прим. ред.

2

   Иди туда (исп.). – Прим. ред.

3

   Наверх (исп.). – Прим. ред.

4

   Landing zone – район высадки (десанта) (англ.). – Прим. ред.

5

   1 фут равен 0,3048 м. – Прим. ред.

6

   Алкиона – дочь Эола, супруга Кенка, погибшего в море. – Прим. ред.

7

   Osso buco (итал.) – итальянское блюдо – телячьи ножки с рисом и приправой. – Прим. ред.

8

   Утерянные священные основы (лат.). – Прим. ред.

9

   Сила искусства (итал.). – Прим. ред.

10

   Непобедимый (лат.). – Прим. ред.