Цирк

Хуан Гойтисоло

Аннотация

   Перед нами захолустный городок Лас Кальдас – неподвижный и затхлый мирок, сплетни и развлечения, неистовая скука, нагоняющая на старших сонную одурь и толкающая молодежь на бессмысленные и жестокие выходки. Действие романа охватывает всего два ноябрьских дня – канун праздника святого Сатурнино, покровителя Лас Кальдаса, и самый праздник.

   Жизнь идет заведенным порядком: дамы готовятся к торжественному открытию новой богадельни, дон Хулио сватается к учительнице Селии, которая ему в дочери годится; Селия, влюбленная в Атилу – юношу из бедняцкого квартала, ищет встречи с ним, Атила же вместе со своим другом, по-собачьи преданным ему Пабло, подготавливает ограбление дона Хулио, чтобы бежать за границу с сеньоритой Хуаной Олано, ставшей его любовницей… А жена художника Уты, осаждаемая кредиторами Элиса, ждет не дождется мужа, приславшего из Мадрида загадочную телеграмму: «Опасный убийца продвигается к Лас Кальдасу»…




Хуан Гойтисоло
Цирк

   Посвящается Монике

* * *

   Никчемным днем вчерашним породится

   Пустое завтра. (К счастью, не навеки.)

   Оно – палач в обличье проходимца

   И юный аферист с умом калеки.[1]

Антонио Мачадо

Часть первая

   Из-за угла появился глашатай и направился к платановой аллее. Заслышав звук рожка, жители бросили свои дела и устремились к дверям и окнам: все с нетерпением ожидали, когда объявят программу праздников. Ребятишки, возвращавшиеся из школы, радостно хлопали в ладоши.

   Элиса набросила на плечи вязаный жакет и распахнула окно. Глашатай, огромный мужчина, ростом чуть не в два метра, чтобы подчеркнуть торжественность происходящего, надел свой праздничный костюм: куртку и штаны из вельвета, коричневую австралийскую шляпу и высокие сапоги из цветной кожи. Остановившись в нескольких метрах от дома, он вытащил из кармана указ алькальда и громко откашлялся. Разговоры тотчас же стихли. Какой-то мальчишка зашикал было, но его никто не поддержал, и он умолк.

   – Внимание, – сказал глашатай, величественно обводя всех взглядом. – Внимание! – он заученным жестом развернул лист бумаги, который держал в руках. – По распоряжению высокочтимого муниципалитета настоящим извещается, что завтра, 25 ноября, в день святого Сатурнино, покровителя города, в муниципальном округе Лас Кальдас вводится распорядок, соответствующий праздничным дням, нарушение коего подлежит наказанию в соответствии с постановлением от 16 июля сего года…

   Глашатай прервал чтение и еще раз откашлялся. Ребятишки подобрались к нему поближе, а люди, стоявшие в дверях и на балконах, тихо обменялись замечаниями.

   – Чтобы отметить должным образом праздник, высокочтимый муниципалитет установил программу празднеств по нижеследующему расписанию.

   В десять часов – торжественная месса в приходской церкви, которую в присутствии его преосвященства сеньора епископа будет служить глава церковного капитула преподобный доктор Севилья.

   В половине двенадцатого в помещении нового Отеческого приюта – церемония вручения престарелым гражданам медалей за заслуги председательницей благотворительного центра в присутствии уполномоченного правительства.

   В двенадцать – исполнение сардан на Главной площади оркестром общества святой Клары.

   В три часа – встреча футбольной команды спортивного клуба Лас Кальдаса со сборной провинции.

   В половине пятого – открытие новой часовни святого Сатурнино, крестный ход и молебен.

   В семь часов в казино – исполнение сардан и танцы.

   В одиннадцать часов, также в казино, – большой бал.

   По поручению его превосходительства сеньора алькальда – секретарь дон Педро Гайтан Маркес.

   Глашатай положил указ в карман и невозмутимо двинулся дальше. Элиса видела из окна, как он шел в своем великолепном вельветовом наряде вниз по улице, гордый, точно Гулливер в окружении свиты ребятишек. Дойдя до Пасео, он остановился, закурил сигарету и свернул налево в желтую платановую аллею.

   Люди, собравшиеся на улице, медленно расходились по домам. Несколько минут Элиса, не двигаясь, смотрела на растрепанные волокна тянувшихся по небу облаков. Большинство зданий на улице были одноэтажные, побеленные известкой. Словно вобрав в себя за день весь солнечный свет, они испускали теперь странное сияние.

   Она стояла, опершись на пыльный подоконник. Снова раздалось жалобное пение рожка – далеко, очень далеко отсюда: то ли на перекрестке Пасео и Сан-Пабло, то ли даже у приходской церкви, у большой лестницы. Она вдруг почувствовала, что ей холодно, резко выпрямилась и плотно притворила оконные створки.

   После двух лет пребывания в Лас Кальдасе она знала наизусть программу праздников: утром – cap даны и церковная служба, после полудня – опять сарданы, крестный ход и бал.

   Она не стала закрывать окно на задвижку и снова принялась за вязание. С самого полудня Элиса сидела у жаровни, следя за игрой спиц сквозь легкую полудрему, навеянную отблесками солнца в оконных стеклах. В половине пятого к ней явилась представительница благотворительного центра и прочитала ей решение хунты о том, что Элиса удостаивается высокой чести быть включенной в число дам, которые займут места на трибуне во время торжественного акта вручения медалей престарелым гражданам.

   – Церемония обещает быть великолепной, – сказала сеньорита Эльвира. – Наша президентша очень просила меня зайти к вам и убедить, чтобы вы непременно присутствовали.

   В пять часов ей нанесли визит два кредитора Уты – официант из «Убежища рыбака» и рассыльный из табачной лавки.

   – Мужа нет дома, – сказала она им. – Уже больше недели, как он уехал в Мадрид и вернется через несколько дней, не раньше.

   Они сделали вид, что не расслышали, и протянули ей долговые расписки.

   – Я же сказала вам, что он в Мадриде, – повторила Элиса. – Он поехал уладить одно дело с моим свекром.

   Но кредиторы все не уходили, и ей пришлось прибегнуть к старому испытанному средству.

   – Если вам так спешно нужны деньги, – сказала она, указывая на пустые комнаты, – берите что хотите.

   На это нечего было ответить, и они ворча покинули дом.

   Поэтому, когда в третий раз зазвенел звонок, Элиса не сразу поднялась с места. Несколько секунд ее одолевало искушение вообще не открывать. Она чувствовала безмерную усталость при мысли, что ей предстоит еще один подобный визит. Наконец, решившись, она встала.

   Из коридора доносился голос дочери, напоминавшей своим друзьям, что завтра она устраивает вечер. Элиса поправила волосы и, прежде чем открыть, заглянула в дверной глазок. На лестнице стоял мужчина в темном костюме и форменной фуражке.

   – Вам телеграмма, – сказал он, вытаскивая из кармана телеграфный бланк.

   Элиса дала ему песету на чай и заперла за ним дверь. Зажав телеграмму в руке, она направилась в столовую. Лус-Дивина кончила говорить по телефону и играла в саду с Ненукой. Элиса придвинула к камину единственный стул и села.

   Телеграмма могла быть только от Уты, сердце Элисы сильно билось, когда она вскрывала ее. Прошла неделя, как Ута уехал из дома, и до сих пор от него не было никаких вестей, Прежде чем прочесть телеграмму, Элиса подождала, пока успокоится дыхание. Телеграмма была отправлена в три часа. В ней говорилось:

...

   ОПАСНЫЙ УБИЙЦА ПРОДВИГАЕТСЯ К ЛАС КАЛЬДАСУ ОБНИМАЮ УТА.

   Озадаченная Элиса несколько раз перечитала телеграмму. Ута, как всегда, изъяснялся на свой собственный лад, считая само собой разумеющимся, что она его поймет. Но на этот раз у нее не было ни единой зацепки. О результатах поездки Ута не написал ни слова. Телеграмма могла означать и то, что он возвращается, и то, что он остается в Мадриде еще на неделю.

   Вздохнув, Элиса в конце концов оставила попытку что-либо понять. Когда ее муж начинал действовать, предугадать, где он может оказаться, было невозможно. Им руководил случай, и следовал он всегда своими собственными путями. Во время его последних отлучек Элиса получала телеграммы из Галисии, Марокко и Андалузии.

   Телеграмма могла означать и то, что его постигла неудача. В опасных ситуациях мифотворчество было его защитным рефлексом. Чуя нависшую угрозу, он ускользал. Что-то неподвластное ему заставляло его с безумной поспешностью набрасывать на себя одну личину за другой, прикрываясь ими, как щитом.

   Элиса положила телеграмму на стол и оперлась на перила галереи. Сад медленно таял в надвигающихся сумерках. Лус-Дивина и Ненука болтали, сидя под деревом.

   – А мне говорили, что никто не хотел больше ему верить в долг и он уехал в Мадрид просить милостыню.

   – Какие враки! – ответила Лус-Дивина. – Я уверена, что ты это сама выдумала.

   Наступило молчание, и, пока оно длилось, сумерки словно сгустились. Голос Ненуки произнес:

   – Не знаю… Интересно, что он сейчас делает.

   Элиса ушла на кухню в смятении, словно ей раскрылась какая-то тайна. Ведь сама она целый день именно об этом и думала, несмотря на благие намерения не слишком беспокоиться об Уте, убеждая себя, что «отец его так не бросит», что «всегда найдутся друзья, которые ему помогут», и т. д. и т. п.

* * *

   В этот день Ута совершил два поступка, которые дал себе слово никогда не совершать: во-первых, написал отцу письмо, полное оскорблений; во-вторых, для поднятия духа выпил несколько рюмок коньяку.

   Когда он выходил из гостиницы, портье подал ему счет. Чтобы не платить, Ута решил пожертвовать чемоданами. На Алькала он взял такси и дал шоферу адрес своего брата, жившего на Эль-Висо. Увидев Уту, горничная отказалась его впустить. Он настаивал. Она вернулась с конвертом от Мартина, сказав, что господин только что ушел.

   Ута извлек из конверта тысячу песет и стал обходить кафе на Гран Виа. У него было смутное ощущение, что судьба готовит ему ловушку, и он решил подавить свое дурное настроение этим наилучшим из возможных способов. В городе столько сердечных людей и прекрасных женщин. Устав наконец кружить по Гран Виа, он вошел в танцевальный зал.

   Там он сдал пальто гардеробщику и неторопливо направился в бар. На табурете с краю в одиночестве сидела женщина. Ута потребовал две рюмки «Карла I». Удивленная женщина обернулась, чтобы поблагодарить его. Ута слегка поклонился. Он начинал видеть все в радужном свете и чувствовал властную потребность блеснуть. Знаком он попросил женщину подождать и пошел в зал купить цветок.

   Когда он возвращался, танцующие пары покидали площадку и прожектор освещал дверь слева, привлекая к ней внимание публики. Оркестр заиграл веселую мелодию, которую какая-то женщина рядом с Утой окрестила «Я буду твоей до зари». Свет бронзовых ламп под стеклянными колпачками окружал столики в зале туманным зеленым ореолом. Чтобы пройти к бару, нужно было кружным путем добраться до коридора и спуститься по лесенке, отмеченной нитью голубоватых фонариков.

   Остановившись у колонны, похожей на искусственную пальму, Ута улыбнулся цветочнице. Он нес в руке розу, изящно держа ее двумя пальцами, и, проходя по вестибюлю, взглянул на себя в зеркало. Затушеванное полумраком лицо заворожило его. Со своими откинутыми назад волосами, острой бородкой и высоко поднятыми бровями он походил на водевильного офицерика, забияку и искателя приключений.

   Но вот в зеркале появилась певица – великолепная в ослепительном свете направленных на нее прожекторов. Раздались аплодисменты, и Ута обернулся, чтобы разглядеть ее как следует. Мерцая, словно драгоценность, в своем наряде, усыпанном блестками, в юбке из развевающихся лент, женщина передвигалась по площадке, точно одурманенное светом насекомое.

   На мгновение Ута представил себе, будто аплодисменты относятся к нему, а не к актрисе, и шутовски раскланялся на все стороны, подняв руки над головой.

   – О, благодарю, благодарю.

   Но тотчас же, вспомнив наказы Элисы, пробормотал:

   – Не надо, не стоит растрачивать себя на пустяки.

   Острые груди женщины, казалось, царили над толпой. Ута, сделав над собой усилие, облизнул губы и, как лунатик, направился к стойке, где его ожидала незнакомка.

   – Возьми, прелесть, – сказал он, протягивая ей розу. – Маленький подарок.

   Улыбаясь, женщина повернулась на своем табурете, чтобы Ута мог приколоть розу к ее платью.

   – Я думала – вы ушли, – сказала она, когда он наклонился.

   Ута пропустил мимо ушей ее замечание и заказал бармену еще рюмку коньяку.

   – Вы здесь в первый раз?

   – Да, в первый.

   – Не знаю почему, но я готова поклясться, что где-то вас видела.

   – Очень возможно.

   – Вы, верно, нездешний?

   – Нездешний.

   – И далеко вы живете?

   – Как когда. Каждую неделю я переезжаю.

   – Вы любите путешествовать?

   – Вот еще, – ответил он небрежно. – Меня выгоняют, потому что я не плачу.

   Женщина расхохоталась и погладила его руку.

   – Вы странный, – сказала она. – Я чуть было не поверила, что вы говорите всерьез.

   Ута дружески похлопал ее по руке.

   – Я стараюсь забыться, – сказал он.

   – Забыться?

   Она опять хотела что-то спросить, но Ута решил опередить ее: если уступить ей инициативу, возникнет опасность, что разговор безнадежно завязнет.

   – В жизни не всегда делаешь то, что хочется, – заметил он.

   – Уж это известно. Я и сама…

   – Долг призывает нас именно тогда, когда мы меньше всего этого желаем… Например, сегодня я хотел бы остаться с тобой…

   Чувствуя на себе взгляд темных, влажных глаз женщины, от печально махнул рукой и крепко сжал рюмку.

   – Но не могу.

   – Не можете?

   – Да, не могу. Я только что получил приказ и должен немедленно возвращаться.

   – Возвращаться? – повторила она, как эхо, – Куда?

   – Название тебе ничего не скажет. К тому же, – добавил он, понизив голос, – я должен хранить тайну.

   Женщина хотела поднести рюмку к губам, но, передумав, поставила ее на стойку.

   – Вы военный? – спросила она.

   Ута огляделся по сторонам, словно желая удостовериться, что их никто не подслушивает.

   – Пожалуйста, не говори так громко.

   Слегка обеспокоенная, она тоже оглянулась.

   – Когда вы уезжаете?

   – Этой ночью.

   – Надолго?

   – С такой профессией, как моя, никогда нельзя сказать заранее… Может быть, на несколько часов… Кто знает, может, и навсегда.

   Он видел по выражению ее красивого лица, что разыгрываемый им спектакль имеет полный успех.

   Под шум аплодисментов он шепнул ей на ухо:

   – В Марокко началась война.

   – Как так?

   – Племена спустились с гор и вырезали пять наших туземных батальонов. По последним сведениям, количество пропавших без вести достигает двухсот человек.

   – Не может быть! – воскликнула она, пораженная известием. – Сегодня днем в кафе я просматривала газеты и не заметила… Там ничего не говорилось…

   – Цензура, – кратко пояснил он.

   Женщина заглядывала ему в глаза, словно все еще сомневалась в правдивости его слов.

   – У меня там друг, – наконец сказала она, вздрогнув. – Мальчик двадцати двух лет, солдат… В понедельник я получила от него письмо и…

   – Восстание началось двенадцать часов назад. Точнее – ровно в девять утра.

   – Боже мой, боже мой, – простонала она.

   Ута сделал знак бармену и заказал еще две рюмки коньяку.

   – Не надо расстраиваться. Мне вот нужно ехать этой ночью, а я, как видишь, весел.

   – Вы человек закаленный, опытный, а мальчик…

   – Если ты дашь мне его имя и адрес – кто знает, может быть, я повидаюсь с ним.

   – Правда? – Лицо женщины озарилось благодарностью. – В самом деле?

   – Ничего не могу обещать наверняка… В подобных случаях…

   – О, пожалуйста, «прошу вас… Он мой хороший друг и мне хотелось бы…

   – Ладно, ладно… Посмотрим, нельзя ли будет что-нибудь сделать для него…! Например, отправить обратно на Полуостров.

   Он был человек великодушный. Как-то раз, поднимаясь в старом фуникулере на Тибидабо, он сказал машинисту: «Ваша компания прекращает свое существование, дорогой мой. Будьте готовы, недалек час, когда вас вышвырнут на улицу». Служащий компании удивленно уставился на Уту, но, введенный в заблуждение серьезным выражением его лица, в конце концов поверил. Напугав его хорошенько, Ута тут же пообещал ему работу на несуществующем предприятии: «Скоро я дам вам знать». Разыграв этот фарс, он позволил прослезившемуся машинисту обнять себя, словно и в самом деле был его спасителем.

   Так и теперь. Женщина порывисто схватила его руку. Упиваясь своей выдумкой, он разрешил ей это.

   – Я сейчас напишу вам его адрес, – услышал он немного погодя.

   Опершись на стойку, Ута разглядывал женщину, пока она писала адрес на листке из записной книжки.

   – Антонио Фернандес Эредиа, второй пехотный батальон, Мелилья.

   – Идет. – Ута спрятал листок в карман. – Я займусь этим, как только приеду.

   – Он очень славный мальчик, – говорила она, считая себя обязанной еще что-то сказать. – Он хочет стать инженером.

   – Ты не волнуйся.

   Одним глотком он осушил рюмку и снова смежил веки. Его мысли упорно возвращались к разговору, состоявшемуся в полдень в кабинете отца. «Десять тысяч. Ровно десять, чтобы заплатить долги». – «Я сказал тебе, что ничего не дам». «Восемь тысяч. Последняя цифра». «Ни восьми тысяч, ни восьми реалов». Когда он попытался разжалобить отца, заговорив о здоровье Лус-Дивины, тот взорвался: «Сколько раз я должен тебе повторять, что мне наплевать на эту девчонку. Я ее в глаза не видел, да к тому же она еще и некрещеная!» Грубиян! Он его научит вежливо разговаривать.

   Он с наслаждением стал рисовать себе всевозможные беды, которые могут обрушиться на отца: несчастный случай, ограбление, банкротство, пожар. Умирая, отец, конечно, будет умолять привести к нему сына, чтобы попросить прощения за то, что был несправедлив. Но Ута с презрением пройдет мимо под руку с Элисой и девочкой.

   – Вы думаете об отъезде? – внезапно спросила женщина.

   – Нет… То есть… да…

   Он теряет контроль над собой. Надо собрать разбегающиеся мысли, подчинить их строгой дисциплине.

   – Надеюсь, когда я приеду туда, положение прояснится, – сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

   – Куда вас посылают?

   – На передовую.

   Они помолчали. Ута наслаждался произведенным эффектом. Чтобы закрепить впечатление, он вытащил бумажник и показал женщине фотокарточку.

   – Смотри. Это в Мелилье.

   Она бережно взяла фотографию.

   – Это ты? – спросила она.

   Бармен подал ему еще один коньяк. Ута выпил, у него возникло подозрение, что этот человек разгадал его игру. В глазах бармена светилось что-то похожее на усмешку.

   – Сколько я вам должен?

   Наступило молчание. Ута презрительно смотрел на бармена.

   – Двести десять, сеньор.

   Женщина хотела что-то сказать, но он не дал ей открыть рот.

   – Жаль, красавица, – сказал он, глядя на циферблат своих часов, – но я не могу больше задерживаться ни на минуту.

   Ему стала отвратительна атмосфера этого кабака. Широким жестом он швырнул на стойку три сотенные и, не заботясь о сдаче, вразвалку пошел в гардероб.

   – Mon pardessus. My coat. Mon proteçao. Il mio pastrano.[2]

   – Сеньор?

   – Vite. Vite. Quick. Presto.[3]

   – Я вас не понимаю, сеньор, – краснея, пробормотал гардеробщик.

   – Я вам сказал: she is not beautiful, but sife is interesting.[4] Словом, вызовите швейцара.

   Новая знакомая шла ùo коридору. Она протянула ему сдачу. Он отмахнулся.

   – Оставьте себе. Мне они не нужны.

   Когда подошел швейцар, Ута с пренебрежительным видом повернулся к ней спиной.

   – Позвоните, чтобы прислали такси, – сказал он, фамильярно взяв швейцара под локоть. – Отец только что отдал концы, и мне необходимо попасть в Лас Кальдас, прежде чем он успеет остыть.

* * *

   Управление Газовой и электрической компанией Лас Кальдаса поглощало большую часть буднего дня дона Хулио. Каждое утро ровно в девять часов он подъезжал на такси к воротам завода и оставался там до обеда. В четыре часа у себя дома он снова принимался за работу и кончал ее, только когда наступало время идти в казино.

   Любое отклонение от этого распорядка, даже самое ничтожное, доставляло ему удовольствие. И когда в этот день кто-то позвонил у входа, дон Хулио вздохнул с облегчением. Служанка ушла за покупками, и он сам пошел открыть дверь.

   – Дон Хулио Альварес?

   – Совершенно верно.

   – Я Пабло Мартин, сын Элпидио из «Убежища».

   Несколько секунд дон Хулио разглядывал парнишку поверх очков. Он видел его однажды в «Убежище», и сейчас ему показалось, что юноша похудел. Пабло был маленький, смуглый, с темными, выразительными глазами. Он стоял не шевелясь перед доном Хулио и был на вид таким робким и беззащитным.

   – Сын Элпидио? – Дон Хулио любезно посторонился, пропуская его вперед.

   – Проходи, сынок, проходи.

   – Отец сказал, что вы меня ждете… Я по поводу стипендии…

   – Да-да, помню. Входи же… На улице ужасный ветер.

   Дон Хулио провел его в кабинет. Юноша нерешительно следовал за ним. Его взгляд с беспокойством перебегал с одного предмета на другой.

   – Проходи. Я как раз только что разжег камин.

   У него всегда горел камин, даже летом. Игра пламени немного оживляла комнату. Не переставая улыбаться, дон Хулио расположился на софе. В руках у юноши была связка книг, он колебался, не зная, куда их положить.

   – Можешь оставить книги здесь, – сказал дон Хулио, видя, что Пабло направляется к письменному столу.

   – О, мне совсем не тяжело, спасибо. – Он осторожно положил книги на край стола и стоял, пока дон Хулио не пригласил его сесть.

   – Итак, ты сын Элпидио… Садись, не церемонься… Твой отец работал в этом доме более двенадцати лет. Помню, он поступил сюда, когда вернулся из армии. Он еще не был знаком с твоей матерью. Они познакомились гораздо позже, в годы Республики. А кажется – только вчера поженились.

   Он снял очки и протер их платком.

   – Сколько тебе лет?

   – Семнадцать. Почти восемнадцать.

   – Да, именно так. Ты родился, когда меня здесь не было. Значит, во время войны.

   – В тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

   – Во время революции, – пояснил дон Хулио, снова надевая очки, – мне пришлось бежать из города. В первый же день красные послали за мной вооруженных людей. Если бы они меня схватили, не быть бы мне живым. Ты молод и не можешь себе представить, что это было за время.

   – Да, – сказал Пабло, покашливая. – Отец часто рассказывает мне про те годы.

   – Пожары, грабежи, убийства… Честные люди не могли чувствовать себя в безопасности.

   – Отец рассказывал, как он два дня вас прятал.

   – Элпидио всегда был человеком порядочным и ничем себя не замарал… Ах, молодежь твоего возраста должна благодарить бога, что ей не довелось жить в те времена!..

   Дон Хулио при малейшей возможности старался предостеречь молодежь от опасностей скоропалительного экстремизма. На этот случай в запасе у него было несколько великолепных историй, показывавших, что творилось в красной зоне. Пабло он рассказал обо всех перипетиях своего драматического бегства во Францию. Юноша выслушал его с большим вниманием. Кончив, дон Хулио взял из корзины для дров два полена и положил их щипцами на пылающие головни.

   – Впрочем, ты слишком молод, и все это тебя мало занимает… На днях я встретил твоего отца, и он сказал, что ты должен зайти ко мне.

   – Да, – отрывисто и сухо покашливая, сказал Пабло. – Мне пришлось пообещать ему это. Сам бы я никогда не посмел беспокоить вас, но отец твердил не переставая: пойди и объясни все дону Хулио, зайди к дону Хулио домой, и столько раз он мне это повторял, что, вот видите – я здесь.

   – Ты хорошо сделал, что пришел, – одобрил дон Хулио. – В жизни все мы нуждаемся друг в друге, как бедные, так и богатые, и те, кто наверху, и те, что внизу…

   – Я никак не мог решиться. Но вы знаете упорство моего отца: пока не добьется своего, ни за что не отступится.

   – Элпидио знает меня лучше, чем ты, вот и все… Если бы ты был знаком со мной столько, сколько он…

   – Ну вот, сегодня утром за завтраком он и говорит мне: пойди к добрейшему дону Хулио и расскажи ему, как у тебя обстоят дела со стипендией… Если ты стесняешься идти один, я пойду с тобой… Увидишь, он все устроит.

   – Ты, должно быть, знаешь, что я не занимаю теперь никакой официальной должности в муниципалитете, – сказал дон Хулио, переплетая пальцы рук, – но у меня никогда не было недостатка в добрых друзьях и порядочных людях, готовых мне помочь…

   Юноша несколько секунд молчал, не сводя глаз с причудливых языков пламени.

   – Не знаю, известно ли вам… – сказал он наконец. – Два года назад муниципалитет дал мне стипендию для поступления в промышленную школу. Небольшую стипендию – на оформление документов и книги. – Он снова кашлянул. – Но этой осенью…

   – Ах, да, теперь припоминаю… Твой отец говорил, что тебя лишили ее.

   – Да, именно так. Когда я явился туда, мне сказали, что муниципалитет не возобновил стипендию и, если я хочу продолжать курс, отец должен внести плату.

   – Ты не провалился в июне на экзамене?

   – Нет.

   – Может быть, у тебя плохая отметка за поведение?

   – Наоборот.

   – Странно, – сказал дон Хулио, поглаживая плохо выбритый подбородок.

   – У меня дома лежат зачетные листки.

   – Так, так…

   Секретарь муниципалитета был многим обязан дону Хулио, и дон Хулио решил позвонить ему домой.

   – Когда начинаются занятия? – спросил он.

   – Через три дня.

   – Хорошо, попытаемся это уладить.

   Юноша снова закашлялся и так сильно, что вынужден был прикрыть рот платком. Дон Хулио с беспокойством оглядел его поверх очков.

   – Ты простудился? – спросил он, когда Пабло отдышался.

   – Ничего, пустяки, – пробормотал юноша. – Я немного продрог на улице.

   – Ты плохо выглядишь… Я заметил это, когда ты вошел, но не хотел говорить тебе.

   – Должно быть, ветром продуло… Когда я шел в гору…

   – Не хочешь ли принять что-нибудь?

   – О нет, не беспокойтесь! – Он снова закашлялся, на этот раз еще сильнее. – Но если у вас найдется таблетка аспирина…

   – Никогда с ним не расстаюсь, – сказал дон Хулио, вытаскивая из кармана пробирку.

   Он испытывал неодолимый страх перед болезнями и всегда носил с собой целую аптечку.

   – Если я не слишком злоупотребляю вашей добротой, – сказал юноша несколько напряженным голосом, – я попросил бы немножко воды, чтобы запить таблетку.

   – Ну, разумеется!

   Дон Хулио направился к полке слева от камина. Служанка, как всегда, поставила там на подносе кувшин с водой и стакан.

   – Ты сначала разжуй ее, – сказал дон Хулио, протягивая юноше таблетку.

   – Спасибо, – ответил Пабло, с яростью давя ее зубами. – Большое спасибо.

   Прошло несколько секунд, но ни один из них не проронил ни звука. Дон Хулио подбросил в огонь еще два полена.

   – Голова у тебя болит?

   – Нет, сеньор. Право же, это пустяки.

   – Тебе не следовало выходить сегодня из дому, на улице такой ветер.

   Дона Хулио вдруг охватил страх, что Пабло его заразит. Да и вообще мальчик, кажется, слаб здоровьем. Дон Хулио заметил, как нервно он ерзает на стуле.

   – Вернусь домой и попрошу маму приготовить мне горячего чаю.

   – Да, пожалуй, будет лучше, если ты зайдешь в другой раз. После обеда я обычно остаюсь дома. К тому времени я улажу твое дело, и мы поговорим без помех.

   Он с облегчением проводил юношу в переднюю, запер дверь и медленно вернулся к письменному столу.

   Оставалось еще просмотреть счета за неделю. Но визит Пабло вывел дона Хулио из равновесия, и, несмотря на все усилия, он никак не мог сосредоточиться.

   Дон Хулио написал на клочке бумаги: «Поговорить секретарь стипендия» и сразу же позвонил в гараж, чтобы вызвать такси Северино.

* * *

   Конечно, «Убежище» предприятие весьма выгодное, – в этом с ней нельзя не согласиться. Деревянный резной потолок с ребрами наподобие палубных перекрытий, стены, украшенные вершами и веслами, бар в виде трюмного отсека для живой рыбы, уставленный всевозможными напитками, – все это, несомненно, представляет определенную ценность. В нынешнем году туристов было особенно много – в любой час дня они слетались сюда, как мухи, Элпидио и сам признает, что заработал внушительную сумму денег. Однако «Убежище» – единственный источник дохода семьи, и впредь следует вести себя осмотрительнее. Во-первых, зимой жизнь в баре замирает. Во-вторых, Пабло еще не зарабатывает, а это значит, что предстоят дополнительные расходы.

   Кроме того, они уже научены горьким опытом: два года назад женоподобный шотландец Лулу, так развлекавший Хулию, сбежал на родину, не оплатив счета. Тогда тоже она поддалась сердечному влечению. Элпидио отлично помнил, что за день до того, как шотландец улизнул, он собирался сообщить о нем в полицию, по помешала жена. Когда же он все-таки сделал это, Лулу уже бесследно исчез.

   – Но Ута, – заявил в заключение Элпидио, – меня не проведет. До сих пор я был с ним очень терпелив. Но терпение мое истощилось. Если в следующее воскресенье он не объявится, пойду прямо в полицию.

   Хулия молча слушала его и вязала чулок. Когда он затевал такого рода разговоры, она делала безразличное лицо, словно ее это не касалось. Чтобы не выйти из роли, она думала об отце. Ее упрямое желание заставить старика вопреки всему и вся участвовать в церемонии чествования престарелых граждан за эту неделю лишь укрепилось. Хулия жаждала, чтобы старик блеснул. Сам не зная почему, Элпидио был убежден, что ее упорство до добра не доведет.

   – Мы с тобой не настолько богаты, чтобы потворствовать этим нахалам, – заговорил он снова. – Для меня человек, который не платит, – просто мошенник. Тут уж меня никто не разубедит.

   Его злило молчаливое несогласие жены с тем, что он говорит. Элпидио набил табаком трубку и стал листать страницы конторской книги. При свете новой лампы на высокой ножке комната выглядела уютно. Немного успокоившись, Элпидио оперся локтем о край стола. В это время кто-то открыл дверь, ведущую из бара.

   – Селия! – воскликнула Хулия, радуясь возможности положить конец неприятному разговору. – Вот так сюрприз!

   Девушка остановилась на пороге, несмело улыбаясь.

   – Извините меня… Может быть, вы заняты.

   – Нет-нет, проходите, – пригласил Элпидио, захлопывая книгу. – Мы просто болтали.

   – Что хорошего, Селия?

   – Сестра обещала, если она пойдет в кино, оставить у вас записку.

   – Нет, она не приходила.

   – Ну, тогда…

   – Нет-нет, оставайтесь.

   – Что вы хотели бы выпить?

   – Не знаю… Что-нибудь прохладительное.

   Хулия скрылась за дверью, расположенной в глубине комнаты. Почти тотчас же оттуда раздался ноющий голос:

   – Не пойду, не пойду и не пойду.

   – Это дедушка, – объяснил Элпидио садясь. – Хулия хочет, чтобы он пошел на чествование престарелых граждан, и бедняга разволновался.

   – Успокойтесь, отец, – произнес голос его жены. – Вы же знаете: врач советовал вам не нервничать.

   – Не хочу, не хочу и не хочу.

   – Не знаю, что с ним сегодня, – вернувшись, вздохнула Хулия. – Никогда не видела его в таком возбуждении.

   – Быть может, это все погода. В эту пору человек преклонного возраста…

   – Да нет! – перебил Элпидио. – Все дело в том, что он свел дружбу с этим пьянчужкой-полуанархистом, по кличке Канарец, пьет уже несколько месяцев и во всем нам перечит.

   – Этот тип вбивает ему в голову невесть что, – сказала Хулия. – С некоторых пор бедняга сам не свой. Все ему кажется плохо, все не по нем.

   – Представьте себе, в прошлое воскресенье он не захотел идти в церковь. Сказал, что по горло сыт проповедями и не желает терять время понапрасну. Никакие просьбы и мольбы Хулии не могли его переубедить.

   – Вы не можете себе представить, что мы пережили. Все твердит: «Нет, нет и нет», – совсем как ребенок.

   – А когда мы вернулись из церкви, его не оказалось дома, и до самого ужина мы не знали, где он пропадает.

   – Ох, до чего же он нас напугал! – воскликнула Хулия. – Мы уж решили, что он совсем уехал из города.

   – Из-за этих туристов он стал бредить путешествиями. Говорит, что ему здесь надоело… Такие глупости несет, просто слов нет!..

   – Как подумаю я о бедной маме!.. – прошептала Хулия с трагическим видом. – Мама говорила, что вышла за него замуж потому, что он был карлистом старого толка…

   – Хуже всего, что он подает дурной пример Пабло. А ведь я всю жизнь из сил выбивался, чтобы дать ему образование…

   – Пабло уже достаточно взрослый, чтобы не поддаваться его влиянию, – сказала Хулия. – По крайней мере я надеюсь на это.

   – Кстати, а где же Пабло? – спросила девушка. – Его что-то не видно.

   – Нет дома, пошел к дону Хулио, – с важностью сказал Элпидио.

   – Ах, вот как? – невозмутимо произнесла Селия.

   – Вы только послушайте: в воскресенье, две недели назад, дон Хулио зашел ко мне в бар. Знаете, мы ведь с ним старые друзья. Во время войны я, можно сказать, спас ему жизнь… Меня очень беспокоил мальчик. Я и рассказал дону Хулио обо всем, а он говорит: «Пришлите его ко мне как-нибудь вечерком. Посмотрим, нельзя ли что-нибудь сделать».

   – Дон Хулио – могущественный человек, – многозначительно заметила девушка. – Я уверена, если он заинтересуется этим делом, то уладит его мгновенно.

   – Конечно, уладит: это так же точно, как то, что меня зовут Элпидио. У мальчика одна блажь в голове, пора бы уж ему образумиться.

   – Пабло сначала рассердился, – объяснила жена. – Говорил, что ни дон Хулио, ни кто другой ничего не может сделать и так далее, и тому подобное. Но сегодня утром он вдруг передумал – я так и не поняла почему – и сказал, что пойдет к дону Хулио.

   – Мальчик не так уж глуп, он понял, что дон Хулио может ему быть полезен. Гордость хороша, но на ней одной далеко не уедешь.

   – У Пабло всегда был странный характер, – сказала Хулия. – Я часто спрашиваю себя, в кого он такой уродился. Во всяком случае, ни на кого из моей родни он не похож.

   – Это возраст, жена, возраст. В его годы я вел себя точно так же.

   – А мне, – сказала Селия, допив стакан кока-колы, – он кажется очень рассудительным мальчиком.

   – Так оно и есть, – поспешно отозвался Элпидио. – Но все дело в том, что Хулия обращается с ним, как с младенцем, забывает, что он уже мужчина.

   – Я знакома и с его друзьями, – продолжала Селия с улыбкой. – Они очень симпатичные.

   – О, вы их плохо знаете!.. Если бы вам, как мне, приходилось встречаться с ними каждый день…

   – Я как-то разговаривала с одним из них… Кажется, его зовут Атила.

   – Фу! Он хуже всех! – вскричала Хулия. – Я его и на порог не пущу!

   – Да? Я встретила его как-то, когда гуляла на кладбище. Он подошел ко мне, поздоровался и был очень любезен.

   – Полно! Не верьте! Все эти жители бараков – шайка бродяг. Доверьтесь им, и вам не избежать неприятностей.

   – О нет, не думаю! По-моему, он хорошо воспитан, живет с матерью. Он сказал мне, что его отец погиб на войне.

   – Слишком уж вы простодушны, – заявила Хулия. – Раз они вами интересуются, значит, у них есть какая-то цель.

   – Цель?

   – Атила и еще один парень из их компании целое лето гуляли с одной разведенной немкой… И можете себе представить, ради чего – ради денег…

   – Как это нелепо! – сказала Селия, краснея до корней волос – В жизни не слыхала ни о чем подобном.

   – Да, дочка, это настоящие подонки. – Хулия поставила корзинку с вязаньем на буфет и снова подошла к Селии, потирая руки. – Я на вашем месте не стала бы даже с ними здороваться.

   Наступило молчание, которое нарушал лишь раздраженный голос дедушки:

   – Не пойду!.. Какого черта!..

   Затем официант просунул в дверь свою вытянутую, как у тапира, голову и сказал, что ему пора сменяться.

   – Ладно, – неохотно отозвался Элпидио. – Подождите меня минутку.

   Селия, воспользовавшись случаем, распрощалась.

   – Ну, я побегу! Если Матильде зайдет к вам, скажите, что я не буду ужинать дома и пойду прямо в «Гайярре».

   Элпидио проводил ее на улицу, вернулся в бар и, заняв свое место, оперся локтями о стойку. Несмотря на канун праздника, кабачок был почти безлюден. Сидя перед пустым стаканом, сорокалетняя иностранка читала у стойки газету, а за столиком старый Филомено развлекался тем, что раскладывал пасьянс.

   Элпидио выбил из трубки пепел и набил ее снова. Как он и ожидал, Хулия вышла из столовой и, вздыхая, села в кресло.

   – Бедная девочка! – сказала она, чтобы начать разговор. – Как ты думаешь, правда то, что говорят?

   В ответ Элпидио только развел руками.

* * *

   Несмотря на свою старую дружбу с Атилой, Пабло так и не привык к петушиным боям. Свирепость дерущихся птиц, распаленные зрители, кровь – все внушало ему неодолимое отвращение. Но главное – ему становилось решительно не по себе, когда он видел напряженное лицо друга, его судорожно стиснутые руки и горящие глаза. Бесполезно обращаться к нему, тянуть за рукав, пытаться как-то привлечь к себе внимание. Атила всем своим существом принимал участие в бое: на шее у него набухали вены, бугром вздувались бицепсы, он курил не переставая, зажигал, отбрасывал прочь и снова зажигал одну сигарету за другой.

   Когда Пабло пришел в «Погребок», Атила выпустил Мачакито против петуха, принадлежавшего каким-то цыганам. Хуана сидела на лавке в дальнем углу. Увидев Пабло, она подвинулась, освобождая ему место. С бледным лицом, зажав в руке погасшую сигарету, она словно завороженная следила за боем. Вокруг нее парни из команды Атилы громкими криками подбадривали его петуха. В первом ряду, стоя на коленях, стонал, бурно выражая свои чувства, Хуан Божий человек, дурачок.

   Петухи одновременно отступили и стали клевать землю, как бы подзадоривая друг друга. Затем, словно повинуясь какому-то сигналу, они возобновили сражение. Их тела яростно сшиблись, и перья закружились в воздухе.

   – Продолжаешь? – спросил Атила хозяина другого петуха.

   – Да, – ответил тот, отирая платком пот. – Какого черта!

   Пабло пытался поймать взгляд Хуаны.

   – Кто этот цыган? – спросил он.

   – Я его не знаю, – ответила Хуана не оборачиваясь. – Никогда раньше не видела.

   Мачакито загнал своего противника в угол площадки и принялся со злобным остервенением долбить его шею.

   – Продолжаешь? – ехидно спросил Атила.

   – Дерьмо.

   – Продолжаешь?

   – Так растак…

   – Продолжаешь?

   – А черт! – крикнул цыган. – Делай что хочешь.

   Шея его петуха обильно кровоточила, он тщетно пытался уклониться от разящей шпоры Мачакито.

   – Бери! – крикнул цыган, швыряя деньги на землю. – Подавись ими.

   Он порывисто схватил побежденного петуха, гребешок которого, как и гребешок Мачакито, превратился в жалкий окровавленный хохолок. Из кармана брюк цыган достал кусок ваты и, не переставая ругаться, оказал петуху первую помощь.

   Атила тоже подобрал своего петуха и, обняв, укачивал его на руках, точно маленького ребенка. Потом он сунул его в клетку и сказал буфетчице:

   – Пусть он побудет у вас, я потом зайду за ним.

   Он все еще был возбужден после напряженного боя и вытер пот рукавом пиджака. Товарищи по команде окружили его, вратарь Эрнесто поднес вина. Атила пил, высоко подняв кувшин, запрокинув голову и громко причмокивая языком. Осушив кувшин, стукнул по мраморной стойке и заказал бутылку вина.

   – Пей, приятель, – сказал он, протягивая бутылку цыгану.

   Тот, ворча, принял приглашение. Лицо его блестело от пота. Он отхлебнул добрый глоток. Атила радостно засмеялся и похлопал его по спине. Окружающие тоже выпили, бутылка переходила из рук в руки.

   Только тогда, казалось, Атила заметил друга, и в глазах его появился стеклянный блеск. Сжимая лежавшую у него на коленях руку Хуаны, Пабло растерянно глядел, как Атила приближается к нему с невозмутимой улыбкой на губах, засунув руки в карманы.

   – Как дела, ребятки?

   Должно быть, он уже слегка опьянел. Он обнял их обоих сразу и звучно расцеловал.

   – Как вам понравился Мачакито?

   От него разило вином. Хуана встала, сделав движение, чтобы уйти.

   – Прощай, – сказала она Пабло. – Мне пора домой.

   Но Атила схватил ее за руку и заставил снова сесть.

   – Ты останешься, куколка.

   Пока они препирались, Пабло соскользнул со скамьи и пристроился по другую сторону стойки на штабеле ящиков с лимонадом.

   – Рюмку рома, – сказал он буфетчице.

   Женщина сразу же налила ему, но он не пил, все еще оглушенный двусмысленностью происходящего, и ждал, когда успокоится дыхание. Рядом Эрнесто разговаривал с друзьями.

   – Пойдешь завтра на матч?

   – Загляну, чтобы вам посвистеть.

   В углу Атила продолжал сжимать кисть Хуаны. Если прислушаться, можно было, несмотря на шум и гам, разобрать, о чем они говорили.

   – Придешь?

   – Мне больно.

   – Придешь?

   – Отпусти меня.

   – Придешь?

   – Я тебе сказала – пусти.

   Атила оставил ее наконец. Побежденная Хуана, не подымая глаз, смущенно расправила складки юбки. Потом взяла с консоли сумку и нетвердыми шагами направилась к выходу.

   Атила несколько секунд не двигаясь глядел ей вслед: его глаза блестели, как два стеклянных жука, на рубахе под мышками темными кругами выступил пот. Потом, засунув руки в карманы, он медленно повернулся, сверля Пабло вопрошающим взглядом.

   – Как дела? – спросил он наконец.

   – Я только что от него.

   Не сговариваясь, они сели за угловой столик, подальше от товарищей.

   – Тебе удалось?

   – Старик не отходил от меня ни на минуту… Я не мог ничего сделать.

   – Дурак! – прошипел Атила.

   – Я два раза пытался, но…

   – Заткни глотку.

   – …не было никакой возможности…

   – Я тебе сказал – замолчи.

   В его голосе звучала та жестокость, которая не делает различий между другом и незнакомцем, товарищем и противником… Когда Атила заговорил с ним таким тоном, Пабло почувствовал, как щеки его запылали.

   Его друг некоторое время сидел молча. Потом рука, державшая сигарету, описала дугу и мягко опустилась на плечо Пабло.

   – Я слушаю тебя, – сказал он.

   Пораженный, Пабло несколько секунд глядел на него, не веря своим ушам.

   – Видишь ли… – произнес он, откашливаясь.

   Неизвестно почему, ему вдруг показалось ужасно трудным в немногих словах рассказать, как прошел его визит.

   – Когда я позвонил, он сам открыл мне дверь и провел в свой кабинет.

   – Он был один?

   – Да… Во всяком случае, я никого больше не видел… Его кабинет – первая комната слева от входной двери… Напротив – столовая, а в глубине коридора – лестница.

   – Короче.

   – Я сразу же понял, когда вошел, что это та самая комната, о которой говорил отец: шкаф, письменный стол, камин… Когда я клал на стол книги, мне удалось разглядеть сейф…

   – Какого типа сейф? – спросил Атила, приглаживая усики. – Вделан в стену? Передвижной?

   – Передвижной, квадратный, небольшой… Я ждал случая отделаться от старика, чтобы пошарить по ящикам, но не было никакой возможности.

   – А свой трюк с кашлем ты не пробовал?

   – Как не пробовал?! – воскликнул Пабло с горечью. – Я кашлял чуть не полчаса. Еще немного – и я надорвался бы.

   – И что же? – нетерпеливо перебил его Атила. – Никакого результата?

   – Никакого результата? – язвительно повторил Пабло. – Этот тип спросил, что со мной. Я сказал, что простудился и мне нужен аспирин. «Аспирин? – обрадовался он. – К счастью, я никогда с ним не расстаюсь». Бац – он достает аспирин из кармана пиджака. «Я запиваю его водой, сеньор», – говорю я. Но он, кажется, все предвидел. Встает, направляется к шкафу и приносит кувшин с водой… Ну, не подлость ли это?…

   – Надеюсь, ты по крайней мере не вызвал у него подозрение – сказал Атила. – Черт побери, о чем же вы говорили все это время?

   – Сам не знаю… О всяких пустяках… Я пошел к нему из-за стипендии… У папаши Мартина, по кличке Жмот, так мало денег, что ему приходится побираться в муниципалитете… А поскольку у старика рука длинная…

   – Хорошо, договорились… Теперь нам нужно только узнать – оставит ли он завтра ключи Эредиа.

   – Завтра?! – испуганно воскликнул Пабло.

   – Да, завтра, в праздник святого Сатурнино, покровителя города. – Атила пустил ему в лицо струю табачного дыма. – Никогда в жизни нам не представится более удобный случай: Эредиа – сторож, служанка – на танцах. Вся ночь – наша.

   – А старик? Кто поручится, что он не заявится домой, когда мы будем там?

   – Ну, и глуп же ты! – сказал Атила. – Разве ты не читал «Эль Эко»?

   – Нет… А что там?

   – Старый хрыч – президент хунты казино. В этот час он непременно будет на балу.

   Атила хотел еще что-то прибавить, но вдруг запнулся. Кто-то бесшумно подкрался к ним, отбросив на стену гигантскую тень.

   Это был Хуан Божий человек, дурачок. Его глаза светились, точно фары. Он улыбался, обнажая верхние коренные зубы, и возбужденно жестикулировал – совсем как пьяный.

   – Ладно, ладно, видели тебя, – отмахнулся от него Атила. – Иди, не маячь здесь.

* * *

   – Когда я услышала рожок, было часов семь, не меньше… Мы шли по Главной улице мимо «Олива». Ненука сказала: «Это там», и я побежала на площадь Муниципалитета.

   Ее стакан с фруктовым соком был покрыт прозрачной пленкой испарины. Лус-Дивина прикоснулась к нему пальцами, и мгновенно образовалось пять островков – неровных, расплывчатых, напоминавших след какого-то чудовищного животного. Но они быстро потеряли свои очертания – испарина поглотила их снова.

   – А потом? – спросила Роса. – Что было потом?

   – Ничего особенного. Некоторые пошли за ним до Мирамара и зажгли на площади огонь.

   – В прошлом году было интереснее, – сказала Монтсе. – Помнишь, как толпа подошла к твоему дому?

   – Конечно, помню, – отозвалась Лус-Дивина. – Папа надел мавританский тюрбан, вышел на балкон и произнес речь.

   – Я этого не видела, – сказала Лусила. – Это правда, что он бросал в окно деньги?

   – Да нет! Какие враки, – краснея, возразила Лус-Дивина. Она снова прижала к стакану пальцы и стала нервно рисовать на запотевшем стекле какое-то озеро. – Ребята просили его выступить, вот он к ним и вышел.

   – Лусила путает, – вмешалась Роса. – Ей, верно, рассказывали, что он одно время дарил деньги всем приходившим к нему детям, даже тем, что из бараков.

   – И вовсе не дарил, – запротестовала Лус-Дивина. – Взамен ребята приносили ему раковины, цветы, рисунки…

   – Рисунки? – воскликнула Мария-Глория. – Самая обыкновенная мазня. Мальчик из лавки на углу принес ему лист бумаги в чернильных кляксах и получил за это шесть реалов.

   – Ведь папа – художник, он говорит, что детские рисунки… – начала было Лус-Дивина, но сразу же умолкла.

   Когда подруги обсуждали поступки отца, оставалось одно – молчать. Объяснения, которые ей давала мать, на таких девочек, как Роса, не производили никакого впечатления.

   Одно было совершенно очевидно: папу, который для нее и для матери был лучшим существом в мире, люди, не скрывая этого, считали просто забавным сумасбродом.

   Лус-Дивина часто опрашивала себя, чем это можно объяснить, и в конце концов пришла к выводу, что тут какая-то тайна, которую ей не разгадать.

   – Завтра, – сказала она, чтобы переменить тему разговора, – я устраиваю ужин. Не забудьте. Приходите все.

   Среди подруг воцарилось молчание. Лус-Дивине почему-то показалась, что они переглянулись.

   – Кого ты думаешь пригласить? – спросила наконец Мария-Глория.

   – Еще не знаю, – ответила Лус-Дивина. – Пакиту и ее брата… Вас… Викки… Педро… Альваро…

   – Завтра я иду на футбол, – сказала Роса. – Эрнесто, мой двоюродный брат, стоит в воротах, я буду болеть за него.

   – Я тоже думаю сходить поглядеть, – отозвалась Лус-Дивина. – Само собой разумеется, ужин начнется не раньше семи.

   – Словом, я тебя не обнадеживаю, – заявила Роса. – Если смогу, загляну к вам.

   – Ой, посмотри-ка, кто идет! – воскликнула вдруг Монтсе.

   Увидев в зеркале отражение Викки, Лус-Дивина была потрясена. Ее подруга казалась красивее, чем когда-либо, в своем голубом свитере из ангорской шерсти, коротких брючках, с прической «лошадиный хвост». Викки держала в руке незажженную сигарету и, проходя мимо группы моряков, небрежно кивнула им.

   – Что будете пить? – спросила ее женщина за стойкой.

   Викки несколько секунд колебалась.

   – Дайте мне кока-колы, похолоднее.

   Чувствуя, что вызывает восхищение, она постояла еще немного перед зеркалом, внимательно разглядывая свое отражение.

   – Я растрепана, как ведьма, – изрекла она наконец, приглаживая непокорные пряди волос.

   – Брось, брось, не скромничай, – перебила ее Монтсе. – Ты прекрасно знаешь, что выглядишь потрясающе.

   – На таком ветру невозможно сохранить прическу, – пробормотала Викки, пропуская мимо ушей ее замечание.

   – Можно ли узнать, откуда ты явилась? – спросила ее Мария-Глория, когда она села.

   – Ходила в «Олива» на танцы.

   – Полагаю, не одна, – игриво сказала Монтсе.

   – Разумеется. Меня водил Альваро.

   – Вот обманщица! – воскликнула Лусила. – Вчера вечером я видела тебя под ручку с Педро.

   – Что за вздор! – отпарировала Викки. – Если я хожу с Педро, разве я не могу ходить с его братом?

   – Я видела вас обоих поздно вечером на Пасео, в том месте, где не освещено…

   – Хотелось бы мне знать, что ты там делала в этот час, сыщик из сыщиков…

   – Была с папой и мамой, к твоему сведению. Мы возвращались от дяди с тетей, и вдруг мама сказала: «Посмотри-ка, кто это там? Не Виктория ли с сыном доктора Гонсалеса?» Я оглянулась и увидела: вы стояли в обнимку.

   – Ах, так? – небрежно протянула Викки. – Что же еще ты видела?

   – Больше ничего… Если этого, по-твоему, мало…

   – Ерунда!.. Я уж думала, ты собираешься рассказать приключенческий фильм. С твоим-то воображением…

   – Ты же не станешь утверждать, что я говорю неправду…

   – Нет, конечно, нет… Но если бы ты меньше косила, ты заметила бы, что твои сплетни мне надоели.

   Лус-Дивина и ее подруги расхохотались. У бедной Лусилы глаз стал косить еще сильнее. Она сказала только:

   – Большое спасибо.

   – Если я тебя обидела, извини, – прервала Викки последовавшее за этим неловкое молчание, – но впредь постарайся не совать нос в чужие дела.

   Помолчали еще. Через некоторое время Мария-Глория спросила:

   – Ты свободна завтра вечером? Лус-Дивина устраивает ужин.

   – Завтра? – переспросила Викки (сердце Лус-Дивины билось, словно зажатая в кулаке птица). – Нет, занята. Иду на surprise-party.

   – Что ты говоришь? – промычала Монтсе, у которой рот был набит шоколадом. – Кто тебя пригласил?

   Викки прислонилась головой к деревянной лакированной колонне. Подчеркнутая освещением чудесная красота ее лица ослепляла, от нее было больно глазам.

   – Сеньоры Лопес, – ответила она. – Соня, их дочь, звонила мне сегодня утром. По-моему, там будут еще дочери бразильского консула и несколько мальчиков-иностранцев.

   – Хотела бы я взглянуть, как у них в доме, – сказала Мария-Глория. – Мама как-то рассказывала, что они держат мажордома и полдюжины лакеев.

   – Да нет же, ты путаешь, – вмешалась ее сестра. – Мама сказала, что с такими деньгами они могли бы держать не только мажордома, но и дюжину слуг.

   – На днях я проходила мимо их сада. Перед оградой стояла толпа народу, уж не знаю – то ли глазели на лакеев, то ли еще на что-то.

   – Наверняка разглядывали новый павильон, – сказала Викки. – Сеньор Лопес распорядился построить гимнастический зал и зал для игр.

   – Как тебе повезло! – с завистью воскликнула Монтсе. – Учительница как-то познакомила меня с Соней, но она, наверное, забыла о моем существовании.

   – Когда они устраивали прием для старшей дочери, – сказала Роса, – праздник длился до утра.

   – У Сониной мамы во всем чувствуется размах, – пояснила Викки. – Не то что у матери твоей подруги, – прибавила она, обращаясь к Монтсе. – В последний раз у них на вечере уже через два часа во всем доме не осталось ни капли пунша.

   – Сеньора Ровира вечно скаредничает, – подтвердила Мария-Глория. – Когда праздновали именины Тете, не хватило бутербродов, и пришлось спешно посылать прислугу в лавку.

   В этот момент в дверях кафетерия появился Панчо в ковбойском костюме – широкополой шляпе, клетчатой рубашке, короткой кожаной куртке и техасских штанах. С его пояса свисала кожаная кобура с двумя игрушечными револьверами. Войдя в зал, он выхватил их с замечательной быстротой и направил на группу, в которой находилась его сестра.

   Онемев от восхищения, Лус-Дивина смотрела, как он, лавируя меж пустых табуретов у стойки и столиков, выкрашенных в желтый цвет, вразвалку подходит все ближе – с напряженным лицом, держа указательные пальцы на спусковых крючках, хорошенький и хрупкий, как фарфоровая статуэтка. Американские моряки перестали петь и свирепо замахали воображаемыми пистолетами. Но Панчо, вскинув голову, прошел мимо них, не проявляя враждебных намерений. Подойдя к столу, где сидели девочки, он немного отступил и, победно выставив вперед свое оружие, с силой нажал на спусковые крючки.

   – Как дела, Панчо?

   – Ты откуда?

   – Отчего это ты не в духе?

   – Кто тебе подарил костюмчик?

   Не отвечая на град вопросов, Панчо целился в девочек, позволяя любоваться собой.

   – Это мамин подарок, – объяснила Викки, польщенная успехом брата. – Вчера ему исполнилось девять лет.

   – Мы ш Карлитошом перебили челое племя, – заявил мальчик, – Больше дешяти тышяч индейчев. Они наш ошадили в шторожке, и мы ни одного не оштавили в живых, ни одного, ни одного…

   – Поди-ка сюда, – сказала Роса, обнимая его, – Твой костюмчик – просто прелесть!

   – У братишки Джорджа был похожий, – вставила Викки.

   – Да, помню, – подтвердила Монтсе. – Из грубой ткани, с кожаной курточкой…

   – Кстати, – ехидно спросила Мария-Глория, – что слышно о твоем друге?

   Викки посадила брата на колени и с беззаботным видом отпила глоток кока-колы.

   – Он в Мидлбери-колледже, в Ридинге… Как раз вчера я получила от него два письма.

   – На днях в школе говорили, что вы поссорились.

   – Какие глупости! Мы с Джорджем, как и прежде, хорошие товарищи. Следующим летом он приедет сюда на два месяца, а я навещу его, когда поеду осенью в Англию.

   – Тете говорила, что вы больше не переписываетесь, и еще кто-то сказал тогда, что Джорджа видели с одной итальянкой…

   – Несомненно, Лусила, которая ездила в Англию шпионить за ним, – ядовито подсказала Викки.

   – Не будешь ли ты так любезна оставить меня в покое? – сказала Лусила. – На этот раз ты меня задираешь.

   – Ладно, ладно, – успокоила ее Викки, – не сердись…

   – Хорошо, вернемся к нашему разговору, – настаивала Мария-Глория, – ты пойдешь завтра к Лус-Дивине?

   – Я уже сказала, что не могу, – повторила Викки. – В восемь я должна идти на surprise-party.

   – Ты могла бы прийти раньше, – предложила Лус-Дивина, – а потом, в восемь…

   – Нет, я не успею. Мне пришлось бы еще возвращаться домой, чтобы привести себя в порядок, и…

   – Кажется, я тоже не смогу, – сказала Лусила.

   – Что ж, после матча мы с сестрой придем.

   – А мальчикам можно прийти? – поинтересовался Панчо.

   – Да, – ответила Лус-Дивина.

   – Тогда, ешли хотите, мы поиграем в полицейшких и гангштеров. У меня ешть два пиштолета, рогатка и нож. В шаду мы поштроим баррикаду и будем брошать бомбы в другие дома…

   – Знаешь, Панчо Вилья, – сказала Викки, дергая его за уши, так что они стали пунцовыми, – если ты будешь строить такие гнусные планы, я скажу маме, чтобы она отняла у тебя костюм of cowboy.

   – Я не штрою гнушные планы, – возразил глубоко оскорбленный Панчо. – Я только шкажал, что мы можем поиграть в гангштеров и полицейшких, чтобы вешело провешти время.

   – Нечего тебе об этом думать, – сказала Мария-Глория. – Хочешь быть с нами – веди себя как взрослый.

   – Тогда, – сказал он, засунув ручонки в карманы техасских штанов, – что, черт возьми, вы будете делать? Вешь вечер ешть?

   – Мы сядем под миндальным деревом и будем разговаривать, – ответила Мария-Глория, – а когда нам надоест, станем загадывать загадки.

   – В таком галучае я думаю, что не приду, – объявил Панчо. – От ваших жагадок можно умереть шо шкуки… Может быть, я жагляну, когда подадут ужин, а потом пойду ш Карлитошом в другое мешто…

   Убаюканная жужжанием голосов, Лус-Дивина, как сквозь сон, глядела на стол, заставленный бутылками, тарелками, стаканами. Слева от нее американские моряки громко хлопали в ладоши, и самый пьяный из них, фальшивя, подпевал пластинке. Потом музыка смолкла и накупила долгая пауза. У дальнего края стойки перешептывались парочки. Слышалось энергичное пыхтение кофейного аппарата и гудение микстера, сбивавшего гоголь-моголь для Панчо. Наконец Викки вытащила из кармана портсигар и бережно раскурила сигарету.

   – Кто-нибудь из вас слышал, что говорил глашатай? – спросила она.

   Сделав над собой усилие, чтобы стряхнуть сонливость, Лус-Дивина переломила пополам соломинку, которую держала в руках.

   – Я шла с Ненукой по Главной улице, – сказала она, – и, проходя мимо школы…

   В этот миг из проигрывателя полилась новая мелодия, какая-то чужая и в то же время знакомая.

* * *

   Такси, на котором ехал Ута, было «ситроеном» устаревшей модели. Хозяин держал машину на стоянке против большого ресторана, в двадцати метрах от Гран Виа, и, когда швейцар обратился к нему, тут же вызвался довезти пассажира до Лас Кальдаса.

   – Только мотор ведет себя не очень-то по-христиански, – не вдаваясь в подробности, сказал он Уте, когда тот сел в машину, – поэтому я предпочел бы захватить с собой механика.

   Развалившись на кожаном сидении, Ута ответил, что он может брать с собой столько механиков, сколько пожелает.

   – Если случится авария, мы составим партию в карты.

   Искусно миновав все уличные заторы, водитель такси подвез Уту к огромной станции обслуживания.

   – Подождите меня, сейчас я его поищу, – сказал он. – Тем временем машину проверят.

   Ута вытащил из кармана портсигар и не спеша раскурил сигару. Он оперся локтями о пружинистый подлокотник сиденья и с увлечением стал разглядывать рабочих гаража.

   Отделенный от них стеклянной перегородкой, в новом, с иголочки пальто, кашне и перчатках, он был склонен сурово судить о рабочих – со смесью высокомерного презрения и утонченного ужаса. Заурядные люди. Вот именно – заурядные. Работают целый день, у них грязные руки и лица в мазуте, получают пособие на каждого ребенка и состоят в каком-то профсоюзе. Поскольку его отец говорил, что они «социально полезны», Ута с гордостью думал, что сам он паразит – столапая гидра с головой водяной лилии, вызывающе бесполезная, предательски фальшивая.

   К счастью, отъезд дело решенное, вскоре он покинет этот гараж. На следующий день к ужину он снова будет в Лас Кальдасе. Правда, у него не хватит денег, чтобы расплатиться с хозяином такси, но, если подумать хорошенько, это не так уж важно. Во-первых, люди тотчас же возмещают свои потери. С другой стороны, дома нетрудно будет найти заимодавца, который ссудит ему нужную сумму. Шофер удалится со сказочными чаевыми в кармане, не переставая кланяться. Кто знает, может быть, он даже попытается поцеловать ему руку!

   Ута подумал об этом со смутной улыбкой… Во время своей последней поездки в Севилью он, как и теперь, совершенно запутался в долгах, но удача поспешила ему навстречу в обличье майора-баска. «Здесь, – сказал ему Ута, – у меня нет даже жалкого крова, мне негде преклонить голову, в то время как два выставочных зала в Барселоне оспаривают друг у друга исключительное право на показ моих полотен. Если бы благородный человек, подобно вам, испанец и католик, помог в решающий момент Эль Греко, ныне все исторические труды превозносили бы его до небес».

   Ослепленный этим доводом, майор со щедрым гостеприимством распахнул перед ним двери своей виллы. Но через несколько дней, устрашенный количеством и жадностью кредиторов, которые набросились на него, он отвез своего гостя в джипе на аэродром; там ему нетрудно было отыскать знакомого летчика, который из дружеских чувств к майору согласился переправить Уту в Барселону, спрятав его в кабине своего самолета.

   Так и теперь он благополучно прибудет к месту своего назначения, и никто, как и тогда, не потребует у него денег за проезд. Утешенный этой приятной мыслью, Ута снова принялся разглядывать людей, которые его спасут, на этот раз более благосклонно. Хороший народ. Всегда внимательный, самоотверженный и трудолюбивый, движимый идеалами справедливости. Сокровище, Настоящее сокровище.

   Повторив несколько раз про себя эти слова, он почувствовал, что у него пересохло горло, и решил немедленно промочить его. На углу находился кабачок, освещенный зелеными кольцами неоновых трубок «Ута открыл дверцу такси и не спеша направился к заведению.

   – Дайте мне две бутылки коньяка.

   Пока человек, стоявший за прилавком, ходил за коньяком в комнату позади бара, Ута лениво облокотился о стойку.

   – Ах да, – ворчливо прибавил он, – принесите мне еще бочонок.

   – Бочонок? – Голова бармена тотчас же высунулась из-за двери.

   – Да, бочонок, – подтвердил Ута, – чтобы поставить туда коньяк.

   Им внезапно овладела потребность импровизировать, и он прибавил непринужденно:

   – Красного или черного дерева – все равно. Главное, чтобы его не пробивали пули.

   – У меня нет такого бочонка, сеньор.

   Бармен оперся о косяк двери и некоторое время разглядывал посетителя с явным недоверием.

   – Мои приятели только что проделали славную работенку, – объяснил Ута, делая вид, что ничего не замечает, – чистую работенку, мастерскую.

   Человек снова исчез за дверью, но при этом следил, чтобы она не захлопнулась.

   – За десять минут. Настоящий рекорд. – Ута наклонился вперед, словно собираясь сообщить дополнительные подробности, но вдруг выпрямился. – Словом, завтра у вас будет возможность прочитать об этом в газетах.

   Бармен вернулся с двумя бутылками и осторожно поставил их на стойку.

   – Вас устраивает терри, сеньор? Или, может быть, вы предпочитаете другой сорт?

   – Принесите фундадор,[5] – ответил Ута. – Это любимая марка Джимми. От фундадора у него наверняка прекратится кровотечение.

   Бармен унес обратно в кладовую обе бутылки. Через некоторое время он возвратился с двумя другими бутылками требуемой марки.

   – Желаете чего-нибудь еще? – спросил он.

   Ута снова погладил бородку и сделал вид, что не слышит.

   – Нам казалось, что это дело безнадежное, тем более при таком скоплении публики. Но Джимми был великолепен. Никогда не видел, чтобы он действовал так быстро и ловко.

   Теперь человек за стойкой глядел на него с откровенной неприязнью.

   – Вы что-то сказали? – спросил Ута, внезапно приблизив к нему лицо.

   – Сеньор?

   – Ну! – Ута стукнул кулаком по стойке. – Что вы сказали?

   – Ничего, сеньор, я ничего не говорил.

   Молчание длилось несколько секунд, Ута подозрительно разглядывал бармена.

   – Завернуть бутылки, сеньор?

   – Нет, пока нет. Сначала дайте мне выпить.

   – Чего прикажете, сеньор?.

   – Чего? То есть как это чего? – воскликнул Ута. – Разумеется, того же, что и всегда.

   – Я вас не понимаю, сеньор.

   – Уж не хотите ли вы сказать, что не помните меня?…

   – Вы ошибаетесь, – сказал бармен. – Я вижу вас впервые.

   – Ну и что? – сухо ответил Ута. – Разве я уверял вас в обратном?

   Он пытливо оглядел бармена и весело поставил диагноз:

   – Конченый человек.

   Шофер такси уже прижимался толстым носом к стеклу, и Ута поманил его пальцем, повернувшись спиной к хозяину.

   – Как мотор? – спросил он, когда тот вошел.

   – Как новый.

   – А плечо Джимми?

   – Отлично.

   – Сменили ему повязку?

   – Только что.

   – Промокла?

   – Ерунда… Немного.

   Лицо шофера оставалось совершенно серьезным, и Ута одобрительно подмигнул ему.

   – Что будешь пить, Джонни?

   – То же, что и вы, шеф.

   – Две можжевеловых с ромом?

   – Великолепно.

   Ута повернулся лицом к стойке.

   Не дожидаясь, когда ему повторят, бармен уже составлял смесь.

   – Что будем с ним делать? – спросил Ута, кивнув на него.

   – Делать? – переспросил новоявленный Джонни.

   – Он слышал больше, чем следует, и может разболтать.

   – Никогда не поздно устроить ему баню.

   – Да, – мечтательно сказал Ута, – никогда не поздно.

   Бармен налил смесь в два стаканчика и осторожно подвинул их к краю стойки.

   – Ты посмотри, – сказал Ута шоферу, показывая на стаканы, – этот тип, должно быть, принял нас за баб.

   Таксист тоже поставил локоть на стойку и несколько секунд пристально глядел на бармена.

   – Послушай, крошка, – сказал он, наконец, язвительно. – Мы с шефом не монахини-урсулинки. Когда мы пьем, нам подают в чайных стаканах.

   Ута послал человеку за стойкой прекраснейшую из своих улыбок.

   – Вы, как видно, не знаете, что случилось с хозяином «Цыганского трактира» всего две недели назад.

   – Валяйте, расскажите ему, шеф.

   – Он был человек неделикатный и болтливый и любил повторять все, что услышит.

   Ута медленно провел левой рукой по губам. Когда он отнял руку, лицо его было совершенно серьезным, словно никогда и не улыбалось.

   – Его убили.

   Шофер взрывом смеха выразил свою радость.

   – Да еще каким манером, шеф.

   – Да, – подхватил Ута, – каким манером.

   Человек за стойкой налил смесь в два больших стакана, заботливо наполнив их до краев.

   – Это другое дело, – одобрительно заявил шофер.

   Оба чокнулись, прежде чем выпить. Ута положил на стойку сотенный билет.

   – Возьми, парень, – сказал он хозяину, – и постарайся, чтобы с тобой ничего не случилось.

   Шофер распахнул двери настежь. Ута вручил ему две бутылки. Как два старых друга, свидевшихся после разлуки, они с песней вышли на улицу, не утруждая себя ответом на неуверенный поклон бармена.

   – Знаешь, – сказал Ута, когда они пришли в гараж, где стояла машина, – ты мне нравишься.

* * *

   – Какой красивый кораблик, сеньорита Флора, – послышался голос Лолиты. – Чей, вы говорите, это подарок?

   – Одного молодого человека по имени Беремундо. Беремундо Саласар Чокано уроженец Ла Риохи, как и мы. В конце войны он пришел в город вместе с националистами[6] и остался у нас в усадьбе.

   Рехина со вздохом отложила шитье и чуть качнула кресло-качалку. Из-за двери в противоположном конце салона до нее доносилось бормотание двух женских голосов. Нахмурившись, она спросила себя, неужели у Флоры хватит бесстыдства продолжать этот разговор. До сих пор она пичкала нелепой историей своих отношений с Беремундо только старых друзей дома, но с некоторого времени совсем потеряла голову и начала рассказывать ее даже случайным знакомым. Теперь она намеревалась поведать ее служанке, сопливой девчонке, только что приехавшей из Мурсии. Если так будет продолжаться, в один прекрасный день Рехина, пожалуй, застанет сестру за обсуждением всех подробностей этой истории с электромонтером или мальчишкой-посыльным из лавочки.

   – Вы говорите, он сам его сделал, сеньорита Флора? – спросила девочка своим певучим голосом.

   – Да, сам, собственными руками. Ах, ты не можешь себе представить, до чего он был способный. В жизни я не встречала такого одаренного человека… Из какого-нибудь полена он за десять минут вырезал фигурку.

   …Останься он еще на год, он заполонил бы этими фигурками весь дом. Ссылаясь на их высокую художественную ценность, Флора заставила его деревяшками все уголки. Но однажды в ее отсутствие (она ушла в город за покупками) Рехина побросала фигурки в огонь, превратив их в горсть пепла. Сестра пожелтела от ярости, когда обнаружила это, и полгода с ней не разговаривала.

   – Сразу видно, что это ценная работа. Нужно быть настоящим художником, чтобы сделать такой кораблик. – Наступило молчание, и Рехина представила себе обеих погруженными в созерцание восьмого чуда света. – Сколько времени, вы говорите, он прожил у вас, сеньорита?

   – Ровно два года и восемь месяцев… Ах, пока он жил у нас, усадьба, в которой мы проводим лето, казалась совсем другой!.. Он был очень веселый парень, Беремундо! Он любил смеяться, шутить, рассказывать анекдоты… Но человек он был серьезный, положительный. Мы стали близкими друзьями.

   …Каждый вечер Флора спускалась на кухню и допоздна не давала ему спать. Она сделала открытие, что у молодого человека вкусы схожи с ее собственными, и настойчиво пыталась внушить ему, что это факт чрезвычайной важности. Беремундо слушал ее, скрестив руки, отвечал сухо и односложно. Однажды Рехина услышала, как Флора произнесла: «Такой молодой и предприимчивый человек, как вы, должен подыскать себе пару». Напрягая слух, она разобрала еще: «Вы коренной риохец, как и я. Ни вас, ни меня не интересуют люди из других мест».

   – А почему он уехал из вашего дома, сеньорита Флора?

   – Однажды в середине лета он получил телеграмму из дому, в которой сообщалось, что его мать при смерти. Он уехал к себе всего на несколько дней, но добрая женщина выздоровела и, так как она одна на свете, не захотела, чтобы он возвращался в Каталонию… Это был жестокий удар для нас обоих. Но, что поделаешь, жизнь есть жизнь…

   …Хотя эта история давно набила ей оскомину, Рехина не могла сдержать улыбку… В то лето Флора замкнула кольцо осады вокруг Беремундо, и приказчик не нашел иного выхода, кроме бегства. Разумеется, в телеграмме не было ни слова правды, он сам попросил отправить ее. Быть может, в родных краях у него была невеста или он просто хотел избавиться от Флоры. Одно несомненно: он улетел далеко, этот Беремундо. И хотя Флора терпеливо ждала долгие годы, он так и не дал больше о себе знать, словно сквозь землю провалился.

   – Странно, что вы о нем больше не слыхали, – говорила девушка. – Кто знает, а вдруг с ним что-то случилось!

   – В этом не было бы ничего удивительного, говорю тебе. В наше время никто ни в чем не может быть уверен… Беремундо был настоящим рыцарем, не то что нынешние мужчины – они рыцари только на словах… Достаточно выйти на улицу, чтобы убедиться в этом. Никогда прежде на меня не смотрели с таким бесстыдством…

   Рехина снова отложила вышивку и машинально расправила складки на юбке. С некоторых пор у ее сестры появилась навязчивая идея, будто мужчины преследуют ее на улице и ночью пытаются влезть к ней в окно.

   – Кажется, трудно поверить, но они действительно нигде не оставляют тебя в покое. Вчера под вечер на Пасео…

   Флора закончила свое признание шепотом. Наступило непродолжительное молчание, затем Лолита спросила:

   – Что же вы тогда сделали, сеньорита?

   – Что, по-твоему, я могла сделать? Уже стемнело, кругом ни души… Я ничего не ответила и бросилась бежать к проспекту Марии. Что мне было еще делать? К счастью, я встретила там старого друга нашей семьи, он был так любезен, что проводил меня домой…

   Рехина захлопнула корзинку с рукоделием и, сдерживая дыхание, направилась в комнату сестры.

   Она хорошо знала, что, когда имеешь дело с людьми, подобными Флоре, надо запастись терпением. Но известно, что терпение тоже имеет свои пределы.

   – Не будешь ли ты добра замолчать? – сказала она ей. – Мне надоело слушать одну и ту же пластинку.

   – Если тебе надоело, – ответила Флора, не отрываясь от работы, – уйди куда-нибудь.

   Стоя под притолокой голубой с золотом двери, Рехина почувствовала,»что щеки ее запылали. Итак, она хочет войны? Что ж, она ее получит!..

   – Нет, я не уйду, – сказала она. – Я работаю у себя в спальне и не понимаю, почему я должна сносить твои фантазии…

   – Никто тебя не просит их сносить, – неприязненно возразила Флора. – Тебе достаточно закрыть двери в салон. Нет ничего проще.

   – Постыдилась бы в твои годы рассказывать такие истории девчонке.

   Неловкая фраза вырвалась у нее помимо воли, и Рехина поспешила прибавить:

   – Послушай-ка, Флора: я тебе уже сказала однажды, что некоторые вещи терпеть не намерена.

   – Хотела бы я знать, что ты называешь «некоторыми вещами»? Если ты имеешь в виду мою дружбу с Беремундо…

   – Твою дружбу с Беремундо… и все остальное…

   – Выражайся яснее, чтобы я могла понять.

   – По-моему, я не по-турецки изъясняюсь.

   – В таком случае признаюсь, что я тупа, как ослица.

   – Полно, не к чему делать такое лицо! Ты отлично понимаешь, о чем я говорю.

   – Если ты намекаешь на то, что случилось вчера на Пасео…

   – Вот именно.

   – …то я не вижу в этом ничего особенного. Такие вещи происходят каждый день.

   – Со мной никогда.

   – Это не моя вина.

   – Флора! – воскликнула скандализированная Рехина. – Как ты смеешь?…

   – Ладно, ладно, я ничего не сказала… Но ты должна понять: если мужчины преследуют меня на улице, я тут ничего не могу поделать.

   – Раньше они тебя никогда не преследовали, хотя ты была молодой и хорошенькой.

   – Большое спасибо, Рехина, ты очень любезна.

   – Извини, если я тебя обидела, но я нахожу все это совершенно нелепым… Чтобы женщине твоего возраста мужчины не давали прохода… Никогда такого не слыхала.

   – Теперь ты слышишь… Среди бела дня, прямо на улице…

   – Видимо, ты даешь повод преследовать тебя.

   – Рехина!.. Я запрещаю тебе…

   – В таком случае остается только одно объяснение… Твой небесно-голубой костюм… Должно быть, они находят его нелепым…

   – Нелепым мой костюм? Мне просто смешно…

   – Видали вы когда-нибудь сорокалетнюю женщину в юбке с воланами? Даже иностранные туристки не осмеливаются выходить на улицу в таком виде…

   – Прекрасно понимаю, к чему ты клонишь… Но дай мне сначала сказать, что думаю я: ты ревнуешь, Рехина. Да, ты умираешь от ревности и зависти.

   – Я ревную? – Рехина захохотала. – Ты безумнее, чем я предполагала, если считаешь меня способной на…

   – Зависть, да, на зависть…

   – Ну, довольно, Флора! Я всегда старалась быть с тобой терпеливой, но всякое терпение имеет свои пределы…

   – Да-да, разыгрывай из себя мученицу. Как будто все недостаточно ясно… Как будто не бросается в глаза, что ты умираешь от зависти…

   – Хотела бы я знать, чему мне завидовать, – с иронией сказала Рехина. – Разве что твоим маскарадным нарядам и притираниям!..

   – Тогда позволь мне сказать, – ответила Флора, и кровь прилила к ее щекам. – Ты завидуешь тому, что мужчины оборачиваются и смотрят мне вслед, когда я прохожу по улице… Ты всегда была ревнивой, с детства. Из ревности ты сделала все возможное, чтобы удалить Беремундо… И всю жизнь ты старалась держать меня в четырех стенах. Из зависти, слышишь, из зависти!..

   – Сейчас же замолчи, Флора! Ты расстроена, взвинчена… То, что ты говоришь, просто смешно.

   – Нет, я не замолчу… Ты с детства держала меня в рабстве, но теперь комедия окончена… Отныне и впредь я намерена жить по-своему, и что бы ты ни говорила, для меня это не будет иметь ни малейшего значения. И знай: я сойдусь с первым же мужчиной, который мне понравится. Мне надоело сидеть в девицах.

   – Флора!.. Я не намерена выслушивать… Если ты сейчас же не замолчишь!..

   – Надоело, слышишь!.. Надоело, надоело, надоело!..

   Швырнув в угол вышиванье, она. выбежала из комнаты, всхлипывая, как маленькая девочка.

   Тишина в салоне сгустилась и казалась осязаемой. Мебель вдруг приобрела какой-то нереальный, неестественный вид. Рехина почувствовала колотье в висках и поискала рукой, где стол, чтобы опереться о него.

   – Боже мой, боже мой, – простонала она.

   Придя в себя, она увидела, что Лолита испуганно глядит на нее из угла. Кто-то настойчиво звонил у входной двери.

   – Что же ты! – крикнула она девушке. – Разве не слышишь, что звонят? Почему ты смотришь на меня с таким дурацким видом?

   Лолита убежала, не сказав ни слова. Несколько успокоившись, Рехина прошлась по комнате, ожидая, чтобы дыхание стало ровным. Спустя некоторое время девушка снова показалась в дверях и, передохнув, объявила:

   – В гостиной сеньорита Эльвира… Она говорит, что зашла за сеньоритой Флорой, чтобы идти в дамскую хунту.

   Рехина медленно вернулась к себе в комнату и снова взяла вышиванье.

   – Если она пришла к сеньорите, – сказала Рехина расслабленным голосом, – попроси ее немного подождать. И сейчас же ступай к сеньорите в спальню, предупреди ее.

* * *

   Хуана расстегнула свитер из ангорской шерсти и опустила молнию на юбке. Затем, стоя перед овальным зеркалом комода, она сняла с себя одежду и несколько секунд неподвижно созерцала свое отражение.

   Ее гибкое, изящное тело стало за эту осень еще стройнее и тоньше – старые платья теперь широки в талии; резко выступившие скулы, казалось, снимали все лицо. «Немножко солнца и немножко спорта, – сказал осматривавший ее врач. – Поменьше книг и поменьше сигарет». Но врач, как и ее родители, уделял слишком много внимания мелочам и не решался называть вещи своими именами. Вместо того, чтобы смело браться за некоторые проблемы, он предпочитал оставаться в неведении.

   Халат лежал на одеяле. Дрожа от холода, Хуана закуталась в него. Из-за двери до нее доносился шум льющейся в ванну воды. Как обычно, мать унесла шампунь вниз, чтобы вымыть собачонку. Убрав одежду, Хуана вышла из спальни и, опершись локтями о перила лестницы, вздохнула.

   – Хасинта.

   Бедняга глуха, как стенка. Без крика ее не дозовешься.

   – Хасинта!..

   По навощенному полу прошуршали осторожные, словно нащупывающие незнакомый путь, шаги. Затем Хуана увидела крашеные волосы матери, ее капот ядовито-зеленого цвета, ужасные тапочки.

   – Это ты, Хуана?

   – Нет, это бабушка.

   Наступило молчание, мать, казалось, подыскивала ответ. Должно быть, она ничего не придумала, потому что спросила:

   – Чего ты хочешь?

   – Хочу, чтобы Хасинта принесла мне наверх шампунь.

   – Шампунь? Зачем?

   Нелепые вопросы матери всегда приводили Хуану в бешенство.

   – А как по-твоему – зачем?

   – Ты хочешь принять ванну?

   – Да.

   – Ты собираешься вечером пойти куда-нибудь?

   – Хасинта!

   – Я с тобой разговариваю, дочь моя.

   До чего же упряма! В жизни Хуана не встречала ничего подобного. Эта вечная мания все уточнять, до всего доискиваться.

   – Извини… Я не слышала.

   – Я спрашивала, пойдешь ли ты в кино.

   – Нет. Не знаю.

   – Знаешь, какая картина идет в «Гайярре»?

   – Нет.

   – Адела сказала мне, с Монтгомери Клифтом.

   – Может быть.

   – Не помню точно, как она называется… Но думаю, это занимательно.

   – Ради бога, мама!.. Если я постою здесь еще минуту, я схвачу насморк.

   Серый узел волос с голубыми переливами еще долго не двигался с места. Затем мать исчезла, бормоча:

   – Ладно, ладно… Я скажу ей.

   Когда Хуана кончила мыться, часы в коридоре показывали ровно десять. В один миг она натянула кожаную курточку и темно-синие брюки. Внизу семья была уже в сборе. С огромным трудом Хасинте удалось уложить спать Нану, которая впервые надела сегодня свой новый костюмчик, была страшно возбуждена и кричала истошным голосом, когда ее раздевали. Панчо гордо расхаживал по комнате все еще в ковбойском наряде с двумя револьверами у пояса; Викки, лежа на диване, как те красавицы, портреты которых она видела в журналах, приводила в порядок ногти; в кресле у радиоприемника папа жадно слушал новости.

   – Ну, дети… – Когда мать обращалась к своим домашним, она говорила тоненьким голоском, верно считая это весьма изысканным, хотя это было просто смешно. – Ужин на столе.

   Не говоря ни слова, Хуана заняла за столом свое обычное место и молча ждала, когда остальные последуют ее примеру. Папа усилил звук приемника, чтобы не упустить в новостях ни единой запятой. Викки взяла дешевенький роман и прислонила его к кувшину с вином. Панчо стал коленками на подушку, положенную на сиденье, и приподнял крышку супника.

   – Уф! Опять рыбный шуп.

   Мать, соблюдая строгую очередность, разлила суп большой ложкой, каждый поблагодарил ее. Все это превратилось в обряд, все повторялось: хриплый голос диктора, шумное хлюпанье Панчо, звяканье приборов о тарелки. С жестоким удовлетворением Хуана подмечала полное совпадение всех деталей: отец делал большие глотки в промежутках между новостями, мать подносила ложку ко рту с подчеркнутым отвращением, по-мышиному откусывая рыбу зубками, радио вещало о столетних старухах, о пламенном поклонении древнейшей реликвии. Потом Панчо стучал ножом о тарелку:

   – Пушть нешут что там дальше.

   Мать словно выходила из состояния глубокой летаргии и изящно встряхивала колокольчиком.

   Тщетно: Хасинта ее не слышала.

   Мать это знала, но ведь так изысканно – пользоваться колокольчиком…

   – Хасинта! – звала она тогда тоненьким голоском.

   Служанка в конце концов появлялась, и повторялся неизменный и привычный ритуал раздачи второго блюда.

   – Кто хочет пойти сегодня в кино? – Вопрос был явно обращен к папе, но тот сделал вид, что не понял намека.

   – Тебе не хочется пойти в кино, Франсиско?

   – Ты же знаешь, что вечером я не могу, детка.

   – А тебе, Викки?

   – Я иду спать, мама. У меня сегодня был урок танцев, и я совершенно разбита.

   – А тебе, Хуана?

   – Я тебе уже сказала на лестнице, что не могу…

   – Какие противные! – протянула мать тоном маленькой девочки. – В доме муж и две дочери, и никто не способен хоть немножко пожертвовать собой.

   Вероятно, она ожидала вежливого протеста, но они и не подумали опровергать ее слова.

   – Я целый день твержу, что скучаю, как устрица в своей раковине, потому что в этом дрянном городишке нет даже кинотеатров. И вот, когда наконец представляется случай развлечься, я должна сидеть дома, потому что никто не хочет пойти со мной.

   – Пойдем завтра, жена, – сказал папа, прислушиваясь к информационному бюллетеню.

   – Да, но завтра картина с Монтгомери Клифтом уже не будет идти. Завтра премьера «Священной туники».

   – Ну, так позвони маме Монтсе, – сказала Викки, – Она, кажется, собиралась в «Гайярре».

   – Да? – воскликнула мать, поднося ко рту крошечный кусочек мяса. – Сейчас я ей позвоню. – Она ребячливо повернулась к папе. – Ты слышал, Франсиско?

   – Да, деточка.

   – Ты меня отпустишь в кино с мамой Монтсе?

   – Пожалуйста… Я слушаю новости.

   – Хорошо, хорошо… Не буду тебя отрывать. – Она сделала движение, чтобы подняться со своего места, но передумала. – Так, значит, сегодня я пойду с сеньорой Кано, а завтра с тобой, Викки.

   – Я не смогу, мама… Я приглашена завтра вечером на surprise-party в дом Лопесов.

   – Ах да, конечно, я и забыла. Какая у меня ужасная память!.. – Она отпила глоточек воды и спросила: – А Хуана? Она идет с тобой?

   – Хуана занята другими делами, – колко сказала Викки.

   Та бросила на нее яростный взгляд.

   – Другими делами? – спросила мама. – Какими другими делами?

   – Не знаю, – ответила Викки, принимая таинственный вид. – Спроси у нее самой.

   – Викки говорит глупости, – сухо сказала Хуана.

   – Лучше говорить их, чем делать.

   Мать удивленно глядела на обеих: было видно, что она ничего не понимает.

   – Словом, – вздохнула она, – кто пойдет со мной в кино?

   Панчо положил вилку на тарелку и вытер рот рукавом.

   – Может, я пойду, – сказал он. – Жавишит от того, какая картина.

   – Я не смогу пойти с тобой, – поспешила вставить Хуана.

   – Ешли это картина ш выштрелами и там ешть убийштва и налеты, я пойду… Но ешли она из этих шкучных, когда никто никого не убивает…

   – Хорошо, пойду с вашим отцом, – сказала мама сдаваясь.

   Услышав, что говорят о нем, папа словно очнулся от забытья. По радио только что закончилась передача последних известий.

   – В Памплоне, – объяснил он, старательно поправляя очки, – построили храм высотой в пятьдесят метров менее чем за восемьдесят пять дней…

   Сообразив, что его никто не слушает, он запнулся и молча принялся за тушеное мясо с картошкой.

* * *

   «Мы с Сантьяго вернемся в восемь. Раз ты простужена, полагаю, тебе не придет в голову выйти прогуляться…» Она знала, что сестра ждет ее, чтобы затопить камин, но все не решалась войти. В атмосфере показного семейного счастья она чувствовала себя больной. Сама не зная почему, Селия невольно вспоминала праздники в монастырском пансионе: как и монахини, ее сестра считала, что обязана смеяться, но веселье это было слишком шумным, чтобы быть искренним. Матильде полагала, что владеет ключом к Истине, поскольку прочно бросила якорь в ее гавани. «Выходи замуж. В твоем возрасте женщина не должна жить одна. Посмотри на меня: с тех пор, как у меня Сантьяго, я стала другим человеком». Она действительно стала другим человеком: прибавила двадцать кило, возилась с кашей и пеленками, и ее сходство с прежней Матильде было просто совпадением. Окруженная Сантьяго и детьми, она повторяла: «Посмотри, как мы счастливы. Тебе нужно только последовать нашему примеру». Она не понимала, что такая настойчивость приводит к прямо противоположным результатам. К тому же, если считать этот брак идеальным, Селии надо благодарить бога за то, что она осталась незамужней. И Сантьяго и Матильде имели врожденную склонность легко впадать в детство, но, когда у них появились малыши, эта склонность стала настоящим бедствием. Они сами превратились в младенцев и болтали друг с другом на ломаном языке, пересыпая свою речь смехотворными детскими словечками, словно не они учили говорить Артуро, а ребенок учил говорить их. Этот спектакль разыгрывался с утра до вечера и выводил Селию из себя.

   Но Матильде, казалось, не замечала этого и, чтобы избежать всяких споров, самодовольно поучала сестру: «Ты очень возбуждена, Селия. Ты мало ешь и плохо спишь. Я на твоем месте постаралась бы изменить образ жизни». Выражение «изменить образ жизни» несколько недель назад сменило в ее лексиконе слова «выйти замуж». Селия должна изменить образ жизни, или она кончит неврастенией. Женщина двадцати шести лет, к тому же хорошенькая, не может вечно довольствоваться заработком учительницы. Работа, конечно, позволяет чувствовать себя независимой, но независимость, когда речь идет о женщине, – бессмысленная свобода, пустой звук. «Мы, женщины, не можем жить одни. Мы нуждаемся в опоре. Ты не замужем и не можешь себе представить, как изменилась моя жизнь с тех пор, как я вышла за Сантьяго». О чем бы она ни говорила, пластинка всегда кончалась одним и тем же, и Селии оставалось либо терпеть, либо уходить из дому. С некоторого времени она стала обедать в ресторане, а дома говорила, что ей нужно подготовиться к какому-нибудь уроку. Побродив по окрестным холмам, она возвращалась только к ужину. Но Матильде в конце концов узнала об этом и прочитала ей нравоучение: «Будь осторожна. Кругом столько мошенников. И потом я не уверена, что это выглядит вполне прилично». Конечно же, сестра не понимала или притворялась, что не понимает, почему Селия бежит из дому, и относила эти непредвиденные отлучки за счет ее чудачеств. Все, что Селия делала, казалось сестре бессмысленным и безрассудным. Проводить вечера с Утой, например, было нелепостью, которая не укладывалась у нее в голове: «Не знаю, какой интерес может представлять для тебя человек без определенных занятий и доходов, к тому же еще полоумный». Если даже Селия и пыталась объяснить, что Ута ей нравится потому, что он не такой, как другие, потому, что все, что он делает и говорит, отмечено печатью своеобразия, слова в защиту его не имели успеха, ибо когда речь заходила о каком-нибудь из его оригинальных поступков, Матильде неизбежно находила этот поступок достойным порицания: «По правде говоря, милочка, я не знаю, что хорошего ты находишь в том, что кто-то топором рубит стулья и топит ими печь, вместо того чтобы топить дровами, как все люди». Нет, ее сестра не способна была понять человека, который не платит по счету в баре, но зато дарит по песете всем детям, приходящим к нему в гости. Ее здравый смысл восставал против того, что она называла «отсутствием критерия». Праздная, самодовольная, она считала себя реалисткой, потому что продала жизнь за чечевичную похлебку. Принять выгодное предложение, выйти замуж и наводнить мир детьми было для нее логичным, достойным и правильным. Поддерживать безрассудные знакомства, жить одной и гулять по холмам было, наоборот, вредно, опасно, нездорово. «Ты не думай, что я говорю тебе это лишь бы что-то сказать. Мы с Сантьяго очень беспокоимся». Само собой разумеется, Селия никогда не говорила с ней об Атиле. Представив себе, какое было бы выражение лица у Матильде, если бы она узнала о нем, Селия невольно рассмеялась. Она в это время шла по улице и сделала над собой усилие, чтобы сдержаться. Если бы ее увидел кто-нибудь из знакомых, он наверняка решил бы, что она не в своем уме, и чего доброго вздумал бы рассказать об этом Матильде. Овладев собой, она зашагала по улице Буэнайре и поднялась по лестнице дома номер 15.

   – Ута в отъезде с пятницы, – сказала Элиса, проведя ее в столовую. – Он уехал в Мадрид повидаться с адвокатом. Мой свекор по-прежнему не дает нам ни гроша, и мы решили возбудить против него дело.

   – То-то мне казалось, что последнее время его нигде не видно… Сегодня я заходила в «Убежище» и «Марисель». Меня удивило, что его там не было.

   – Как раз сегодня ко мне приходили из «Убежища». Хотели получить долг, можешь себе представить. – Элиса кротко улыбнулась. – Я сказала им, что они могут забрать все, что хотят.

   – Теперь припоминаю: кажется, Элпидио говорил о нем, когда я вошла. Впрочем, не знаю… Не уверена.

   – О, это весьма вероятно! Когда надо взимать долги, он – настоящий коршун… Ты что-то сказала?

   – Нет, ничего.

   – Надеюсь, Уте удастся вытянуть что-нибудь у отца. Если же нет, дитя мое…

   – А где Лус-Дивина?

   – Она пошла вместе с соседской девочкой повидать подруг… Бедняжка так волнуется: завтра она устраивает вечеринку.

   – Ах, да, несколько дней назад она мне говорила в школе. Кстати, одна из ее подруг сказала, что мать не разрешает ей идти.

   – Не разрешает? – простодушно удивилась Элиса. – Почему же?

   – Можешь себе представить, из-за Уты…

   – Какой вздор! Не понимаю, причем тут девочка…

   – Я тоже не понимаю. Глупость людская, что ты хочешь!

   Они сели у камина. Потом Элиса вышла сварить кофе. Селия заметила, что исчезли новые стулья.

   – А твое вязанье? Как идут дела? – спросила она, когда Элиса вернулась с чашками.

   – Кое-как перебиваюсь. Если бы мне удалось открыть собственное дело…

   – Я думаю, это принесло бы куда больше дохода.

   – Женщина, на которую я работаю, выручает около пяти тысяч.

   – Вязальные машины, должно быть, очень дороги…

   – Да, они стоят больших денег… Двадцать, двадцать пять тысяч песет.

   – Если бы Уте удалось убедить отца, ты могла бы открыть мастерскую.

   – Да услышит тебя господь. А пока я тружусь целый день и зарабатываю жалкие гроши.

   – Дай-ка мне взглянуть на эту кофточку. Ты сама делала выкройку?

   – Я всегда делаю их сама. Хозяйка только копирует мои модели.

   – У тебя замечательно получается… Правда, какая досада, что приходится работать на таких условиях.

   – Но я не жалуюсь, – вздохнула Элиса. – По крайней мере могу сидеть дома.

   – Да. Дома тебе лучше… С девочкой и Утой…

   – Когда мы втроем дома, я даже не замечаю, что работаю… Вот теперь, когда я осталась одна, стены наваливаются на меня.

   – Ты должна благодарить бога, что у тебя такая семья.

   – Я не перестаю благодарить его, Селия… Несмотря на все невзгоды, я чувствую себя с каждым днем счастливее. Мы связаны неразрывными узами.

   – Ута – необыкновенный человек, Элиса… Ты, девочка и он… Иногда я думаю, что вы – единственные люди, с которыми мне было бы жаль расстаться.

   – Наш обычай тебе известен. Что скажут недоброжелатели, нас не беспокоит. Но друзей мы принимаем с распростертыми объятиями.

   – Если бы ты жила в «порядочной семье», как я, ты понимала бы, как это ценно.

   – Для Уты деньги значения не имеют. Есть они у него или нет – он их тратит, – улыбнулась Элиса. – Перед тем как отправиться в Мадрид, он обещал мне запечатлеть свой девиз в мозаике: «Где едят трое, едят и четверо».

   – Я помню, когда он это сказал. Это было незадолго до дня Иоанна Крестителя, на том знаменитом ужине…

   – В доме у нас никогда не будет мебели. Но как бы наш дом ни был беден и пуст, я не променяю его ни на какой другой…

   – Я обожаю его, – сказала Селия, обводя взглядом стены. – С каким удовольствием я осталась бы здесь жить.

   – Боюсь, тебе пришлось бы сидеть на полу, – засмеялась Элиса. – Перед отъездом Ута сжег плетеное кресло и складной стул.

   – Все равно. Я унесла бы из дому всю мебель, и мы разожгли бы большущий костер.

   – Интересно, какое лицо состроила бы твоя сестра, если бы она тебя услышала. Кстати, – спросила Элиса, уже другим тоном, – как ты с ней ладишь?

   – Плохо, – хмуро ответила Селия. – С каждым днем все хуже…

   – Что ты говоришь! – воскликнула Элиса, порывисто хватая ее за руку. – Что-нибудь случилось?

   Селия опустила голову, уставившись неподвижным взглядом в какую-то точку.

   – Знаешь, эта история с доном Хулио, судя по всему, никогда не кончится. В прошлый понедельник он пригласил меня ужинать в «Мирамар». Ты, конечно, понимаешь, мне совсем не хотелось идти, но Матильде устроила такой скандал, что у меня не было другого выхода.

   – Виданное ли дело… Бесстыдник…

   – Ты даже представить себе не можешь, каково мне было. Два долгих часа с ним наедине, и помощи ждать неоткуда.

   – Бедняжка! – с состраданием прошептала Элиса.

   – Послушала бы ты его, Элиса. Он рассказал мне с начала до конца всю свою жизнь и все свои деяния, рассказал о своем одиночестве, своих разочарованиях… Потом вдруг, понизив голос, заявил мне, что ищет подругу жизни.

   – На твоем месте я бы ему ответила, что он, верно, ошибся: если он ищет себе подругу, ему лучше всего обратиться в богадельню.

   – Я чуть так и не сказала, Элиса. Клянусь тебе, чуть было не сказала. Ты не знаешь, что я пережила, сидя напротив него. Он не сводил с меня глаз и все говорил и говорил… Когда он признался, что беспокоится о судьбе своего состояния и хочет иметь сына…

   – Нет, это невозможно… Он тебе это сказал, Селия? Он сказал тебе, что хочет иметь сына?

   – Да, сказал. При этом он сжал мою руку и пытался покрыть ее поцелуями.

   – Боже мой! – пробормотала Элиса. – Меня сейчас вырвет.

   – Погоди, погоди, это еще не все. Не помню, до или после этого объяснения, он признался, что думал обо мне с тех самых пор, как узнал, что я хорошая сиделка… «Мы, пожилые люди, – сказал он, – нуждаемся в том, чтобы возле нас был человек, который сумеет ухаживать за нами…»

   – Нет, не может быть. Это уж чересчур!

   – Да умереть мне на этом месте, если я тебя обманываю. Я передаю совершенно точно его слова: ему нужна женщина, которая родила бы ему сына, и сиделка, которая ухаживала бы зa ним.

   – И ты говоришь, что Матильде?…

   – Ты бы только послушала ее, когда я ей все рассказала.

   Я думала, с ней случится припадок. Она кричала, что я не в своем уме, что я легкомысленна, что я неврастеничка…

   – Бедная милая Селия!

* * *

   Элиса по-матерински обняла девушку.

   – Самое скверное, – продолжала Селия с глазами, полными слез, – что эта история еще не кончилась… Старик каждый день присылает мне цветы, а Сантьяго и Матильде требуют, чтобы я снова встретилась с ним…

   Сдавленное рыдание помешало ей закончить фразу. Элиса приподняла ее подбородок, как бы желая убедиться, что она плачет, мягко привлекла ее к себе и стала гладить ей лицо.

   – Ну же, ну, – бормотала она ей на ухо, – не будь ребенком!..

   Ободряющее прикосновение ее рук дало девушке силы продолжать.

   – Все они сговорились против меня и ни на секунду не оставляют в покое… Я не могу больше!.. Я больше не могу!..

   – Успокойся, Селия. Пожалуйста.

   Элиса вытерла платком слезы, струившиеся по щекам Селии.

   – Не нужно так убиваться, сокровище мое. Если не хочешь его больше видеть, никто не может тебя заставить. А потому – выше голову!..

   Селия слушала, закрыв глаза, отдавшись теплым прикосновениям ее ласковых рук.

   – Ты так добра ко мне, Элиса!.. Если бы не ты и не Ута, я, наверное, давно бы бросилась в море.

   – Ну, не ребячься!.. Такие вещи нельзя говорить даже в шутку.

   Исполненная жалости к самой себе, Селия плакала навзрыд, закрыв лицо руками и прильнув к Элисе, которая нежно и заботливо утешала ее.

* * *

   Когда Хуана пришла к месту свидания, Атила уже ждал ее. Он внезапно появился перед ней на светлом трепещущем фоне олеандров, засунув руки в карманы с таким видом, словно намеревался посчитаться за какую-то обиду.

   – Ах, – сказала она. – Это ты?

   Несколько секунд Атила стоял неподвижно и смотрел на нее; лицо его, темное и враждебное, было в тени. Он сказал только:

   – Я знал, что ты придешь.

   Резким движением он попытался обнять ее за талию, но она отпрянула назад.

   – Конечно… Но я сейчас же должна уйти, – ответила она. – По правде говоря, я пришла, чтобы сказать тебе, что не могу… Пришла только потому, что дала слово.

   Место, где они обычно лежали, находилось шагах в двадцати от тропинки. Хуана, словно во сне, почувствовала, что идет туда.

   – Я не должна была приходить, – сказала она, пробираясь сквозь расступавшиеся перед ними кусты, – В конце Пасео я встретила соседей. К счастью, они меня не узнали.

   – Место выбирала ты.

   – И дома начинают подозревать. По крайней мере Викки что-то заметила.

   – Ну и что из того… Ведь не станет же она доносить родителям.

   – Ты ее плохо знаешь… Ей все никак не удавалось меня сожрать… Она бы сделала это с огромным удовольствием… И тогда всему бы пришел конец…

   Атила снова обнял ее за талию, и на этот раз Хуана не отстранилась.

   – Нет, не конец, – сказал он ей на ухо. – Наоборот, может быть, начало.

   – Пусти меня! Ты пьян! От тебя до сих пор несет вином…

   – Чувствительное обоняние сеньориты Олано, – сказал Атила.

   Крепко сжав ее бедра, он заставил ее глядеть себе в глаза, под луной его лицо, словно вырубленное топором, казалось еще более жестким.

   – О Атила, – пробормотала она.

   Прогалина была в двух шагах от них. Все еще оглушенная прикосновением его губ, Хуана покорно позволяла вести себя, как маленькую девочку.

   – Наш уютный семейный уголок, – сказал он, снимая куртку, чтобы подложить под голову. – Сеньорита Олано питает отвращение к людным местам.

   – О, замолчи, если бы ты только знал!.. Я так перепугалась!.. Представь, что они бы меня увидели…

   – Когда человек решается на какой-то поступок, он должен иметь мужество нести за него ответственность.

   – Да, я знаю… Так должно быть. Но я не могу, Атила… Ты отлично знаешь, что не могу.

   – Скажи лучше, не хочешь… тебе стыдно показываться со мной.

   – Нет, это не так. Но я должна вести себя осторожно. Если моя семья…

   – Твоя семья, вечно твоя семья… Иногда мне кажется, что на все остальное тебе наплевать…

   – Ты сам прекрасно знаешь, что говоришь неправду… Ведь я с тобой, не так ли?… С тех пор как я узнала тебя, я ни с кем не встречаюсь.

   – Да, но когда ты со своими друзьями, мне не позволено приближаться. Тогда ты – сеньорита Олано. Сеньорита Олано в окружении людей своего класса.

   – Это неправда. Я тебе тысячу раз говорила, что…

   – Беда в том, что ей эти неженки не нравятся… Поэтому она предпочитает Атилу, сына мурсийцев… И вот, когда ее никто не видит, сеньорита оставляет своих друзей и отправляется на поиски мурсийца, который, не в пример другим, дает ей возможность приятно провести время…

   – Атила! – вскрикнула она, отбиваясь от его объятий. – Я запрещаю тебе так говорить… Мне противно видеть тебя пьяным…

   – Сеньорита хотела бы забыть эти минуты… Когда она лежит со своим мурсийцем…

   Ей с трудом удалось наконец вырваться. Атила растянулся на траве и спокойно зажег сигарету.

   – Если хорошенько подумать, – произнес он, когда зажигалка осветила его лицо, – пожалуй, права ты, а не я. Тебе подходит какой-нибудь тип, вроде Пабло.

   – Хотела бы я знать, зачем ты вмешиваешь сюда Пабло, – сказала Хуана.

   – А почему бы и нет? – возразил он. – Он хороший мальчик, спокойный, прилежный, образованный… Такой парень вполне подходит порядочной девушке.

   – Иногда, Атила, я не могу отгадать, что у тебя на уме. Сейчас, например… Клянусь, я не понимаю, о чем ты говоришь.

   – К тому же, – продолжал Атила, не слушая ее, – он из обеспеченной семьи!

   – Не можешь ли ты объясняться яснее? – спросила Хуана.

   – Кажется, я говорю по-испански.

   – Но я не пойму, что ты имеешь в виду… Уверяю тебя, я ни слова не понимаю.

   – Я говорю о нем и о тебе… Думаю, нельзя выражаться яснее.

   Сердце Хуаны заколотилось, точно барабан под рукой сумасшедшего.

   – Атила! – пролепетала она. – Быть может…

   – Эта мысль осенила меня в «Погребке», когда я увидел вас рядышком.

   Глаза Хуаны были полны слез.

   – О Атила!..

   Она провела рукой по его телу и нагнулась, отыскивая губы. Но Атила со злостью повернулся на бок.

   – Отстань! – сказал он.

   Не слушая его, Хуана приникла к нему, прижалась щекой к его подбородку.

   – Ты ревнуешь? – зашептала она, и радость, прозвучавшая в ее голосе, поразила ее самое. – Любовь моя!.. Мой милый, дорогой!..

   В его молчании была враждебность, одеревеневшее тело не отвечало на ее ласки.

   – Ты ревнуешь, – снова сказала она. – Ты в самом деле любишь меня?

   Ветер шевелил острые листья олеандров, и световые блики то тут, то там вспыхивали на траве. Колеблющиеся тени кустов падали на Хуану. Она не сводила глаз с его лица, с черных кудрявых волос, густых своевольных бровей, жестоких каменных глаз. Затем Атила резким движением привлек ее к себе, и Хуана почувствовала возле уха его шевелящиеся губы:

   – С завтрашнего дня нам больше не нужно будет пробираться сюда тайком, словно мы отверженные… Я поведу тебя на танцы в «Олива», как другие. Или в кегельбан. У меня будут деньги, и ты сможешь пойти со мной, куда тебе захочется.

   Его голос звучал хрипло, он задыхался, как всегда, когда был взволнован, и она, опустив веки, молча слушала, прижавшись к нему всем телом.

   – Мне надоело скитаться, словно я Хуан Никто, в то время как всякие ничтожества щеголяют в накрахмаленных воротничках и разъезжают в автомобилях. Надоело проходить мимо, когда я встречаю тебя на улице. Надоело. Надоело.

   – О Атила, – сказала она наконец. – Ты снова пойдешь работать? Ты виделся с хозяином гаража?

   Но он, казалось, не слышал вопроса и, не отвечая, только гладил ее волосы.

   – С этим покончено. Тебе не придется больше стыдиться меня, как в тот раз, когда мы встретились на площади… Иисус, я бы стер в порошок того кривляку, который тебя провожал!.. Да он хлюпик рядом со мной, зато появляться с ним вполне пристойно, оттого что в семье у него водятся денежки… Завтра я буду таким же, как он. Смогу гулять с тобой, где захочу.

   Она снова спросила:

   – Но каким образом, Атила? Ты нашел работу?

   Он еще раз поцеловал ее в губы, делая вид, что не слышит вопроса.

* * *

   Салон доньи Кармен был тесноват для вечеринок. Когда пришла Эльвира, большинство дам хунты уже разместилось в неудобных плюшевых креслах, образовав кружок возле хозяйки дома. Другие, собравшись небольшими группками, болтали, сидя в углу на диванчике и креслах или на софе, втиснутой между кадок с пальмами.

   – Эльвира, милая, мы уж думали, ты не придешь! Еще немного и осталась бы без суфле.

   – Это я виновата, – поспешно сказала Флора. – Когда она пришла ко мне, минуло только половина десятого, но я еще не была готова и заставила ее ждать больше сорока пяти минут.

   – Об этом не трудно догадаться, милочка, – воскликнула Магдалена. – Ты похожа на неаполитанскую королеву.

   Она поспешно отправила в рот кусок фруктового торта и пощупала ткань ее юбки пальцами, унизанными драгоценностями.

   – Ты позволишь?

   – Я купила материю у Дике, но раскроила ее сама, по выкройке сестры.

   – Дорогая, это прелесть что такое… Настоящее чудо…

   – По-моему, немножко ярко… Разве что для лета…

   – Что ты, дурочка. Я еще никогда не видела тебя такой воздушной!.. Ты, как говорится, настоящий розанчик!..

   – Фу, зачем преувеличивать!.. Наверно, я кажусь уродиной!.. Я все сомневалась, надевать ли это платье, боялась, что меня засмеют на улице.

   – Плутовка, ты одержишь немало побед! В таком платье и с твоей новой прической ты смело можешь сбавить себе десять лет.

   – Нет-нет, не смейтесь надо мной!.. Со мной покончено!.. Мне пора на свалку!..

   – На свалку? – воскликнула Мария-Луиса. – Многие двадцатилетние девушки хотели бы иметь такую грациозную походку, как у тебя. – Она повернулась к донье Кармен и подмигнула ей. – Разве не правда?

   – Конечно… Как раз на днях мы с матерью говорили о тебе. «На малютке Флоре, – сказала она мне, – годы не оставляют следа… Никогда еще я не видела ее такой молодой и красивой».

   – Ой-ой-ой, я ухожу! Вы насмехаетесь надо мной. Смотрите: я стала красная, как помидор.

   – Видишь, какая ты упрямица! – воскликнула Эльвира. – Не говорила ли я тебе то же самое, когда мы выходили из дому? – Она с улыбкой повернулась к остальным. – Если бы я не вмешалась, она сняла бы это платье и надела другое.

   Дамы из хунты шумно запротестовали. Затем донья Кармен позвонила в колокольчик, и прислуга внесла поднос с пирожными.

   – Разбирайте их поскорее, – сказала донья Кармен, отодвигая свой стул, чтобы расширить круг. – Сейчас подадут суфле.

   Эльвира взяла полдюжины пирожных и принялась их уничтожать одно за другим. Слойки она поглощала молниеносно, каждую в один прием. В лионских пирожках она предварительно съедала начинку, ловко вылизывая языком сливочный или шоколадный крем.

   – Я так ослабела, просто еле жива, – извинилась она с набитым ртом. – Я вышла из дома в три часа и с тех пор все время на ногах.

   – Ты не забыла зайти к Консуэло? – спросила Магдалена.

   – Нет, но ее не было дома. Меня принял ее племянник, тот, которого удостоили «дополнительной награды».

   – А сеньора Ровира?

   – Она обещала прийти. Я перехватила ее по дороге на станцию. Она собиралась в Барселону, к матери.

   – Да ну! – сказала Мария-Луиса. – А я и не знала, что донья Тереса уже ходит.

   – Да, в прошлом месяце ей сняли гипс с ноги.

   На маленьком подносе лежали остатки фруктового торта. Донья Кармен передала Эльвире кусок с толстым слоем варенья.

   – Знаете, к кому я еще зашла? – спросила Эльвира, пользуясь паузой. – К Элисе, жене этого сумасшедшего художника.

   Сознавая, какой интерес вызвало ее сообщение, Эльвира с достоинством, не спеша надкусила торт.

   – Мне давно хотелось попасть к ним домой… Я слыхала такие странные вещи… И вот, направляясь по Буэнайре к Консуэло, я сказала себе: «Была не была!.. Поднимусь-ка я к ним!»

   – И зашла? =– воскликнула пораженная Анхела.

   – Да, не могла устоять перед искушением. Я хотела знать, правда ли то, что говорят… Позавчера в лавке рассказывали, что они на краю пропасти… Никто больше не хочет верить им в долг…

   – А под каким предлогом ты туда явилась?

   – Чтобы пригласить Элису на открытие Отеческого приюта.

   – Ну и что? – спросила Мария-Луиса, блестя глазами. – Тебе удалось увидеть квартиру?

   – Конечно. Там было пусто, никакой мебели, стены закопченные, как будто в комнате разводили костер.

   – Невероятно.

   – Умереть мне на этом месте, если я сочинила хоть полслова… Даже обеденного стола нет, говорю тебе…

   – А Ута? Он был дома?

   – Нет, его я не видела. Элиса сказала, что вот уже неделя, как он в Мадриде.

   – Выдумки. Вернее всего, он дома, просто не смеет показаться на глаза.

   – Поди узнай. Хозяин лавки говорит, что они должны деньги половине Лас Кальдаса.

   – Бывают же такие люди, просто непонятно, как это им еще разрешают свободно ходить по улицам.

   – Если бы это от меня зависело, я бы упрятала их в тюрьму…

   – Разве это не позор…

   – Да что там позор – это бич.

   – Правильно – бич.

   Наступила долгая пауза. Сеньориты, сидевшие в углу на диванчике и креслах, тоже молчали, жадно высасывая из вафельных трубочек красную массу суфле; время от времени они отнимали трубочки от губ, чтобы перевести дыхание, и, улыбнувшись друг другу, с легким вздохом возвращались к своему увлекательному занятию.

   – Ты ходила смотреть столовую? – вдруг спросила Мария-Луиса.

   – Правда, очаровательно?

   – Эти занавеси, мебель… Там все преобразилось.

   – Знаю, это глупо, – сказала донья Кармен, – но я готова прыгать от радости, как ребенок.

   – Вовсе не глупо. Хотя я работала куда меньше, чем ты, я тоже…

   – По правде говоря, если бы не ты, думаю, ничего не было бы сделано.

   – Притом еще здесь все делается так медленно, а алькальд так неповоротлив…

   – Ты имеешь полное право утверждать, что столовая – дело твоих рук.

   – Если бы не вы, – вздохнула донья Кармен, – плохо бы мне пришлось!..

   – Мы? – сказала Эльвира. – Мы помогали тебе урывками.

   – Наши старички, право же, вполне заслужили это, как и многое другое. Бедняжки, они были такие бесприютные…

   – Там они будут чувствовать себя как дома… Столько света и так чисто!..

   – Алькальд только что прислал список чествуемых. Представь себе, один из них участвовал в кубинской войне.

   – Это дедушка Хосефы с рынка, – сказала Флора. – Ты разве не знала?

   – Кто? Тот старичок, что ходит в белой шапке?

   – Да, такой милый старичок, он еще раздает детишкам каштаны.

   – Предстоит еще вручать медаль тестю Мартина из «Убежища». Днем я разговаривала с Хулией, она мне об этом сказала.

   – Кажется, у него не все дома, – заметила Эльвира. – Недавно мои племянники видели, как он выписывал кренделя прямо перед церковью, вдрызг пьяный.

   – Что ты говоришь!.. Раньше он никогда не пил.

   – Хулия мне все объяснила, – сказала донья Кармен. – Бедняга немного свихнулся…

   – Это очень печально, в его годы.

   – Что поделаешь! – вздохнула Эльвира. – Такова жизнь…

   Прислуга принесла новый поднос со сластями, и донья Кармен воспользовалась паузой, чтобы развязать узел и спустить тяжелые желтые занавеси на окнах. Люстра под потолком отбрасывала радужные отсветы. От сквозняка, гулявшего по комнате, стеклянные подвески люстры позвякивали.

   – Какой ветер, – сказала донья Кармен. – Соседи, которые живут в той половине дома, неплотно прикрыли окно, и у них вылетели все стекла.

   Эльвира незаметно покинула кружок хозяйки и подвинула стул к своим подругам, расположившимся на софе.

   – Видели бедняжку Флору? – спросила она, понижая голос.

   – Мы как раз о ней говорили.

   – Где она откопала этот наряд?

   – Бедняжка в нем как в маскарадном костюме.

   – Я едва удержалась от смеха, когда ее увидела…

   Мария-Луиса тоже поднялась и оперлась локтями о спинку стула, на котором сидела Эльвира.

   – Что такое? – прошептала она.

   – Ничего особенного. Мы говорили о Флоре.

   – Я так и подумала, глядя, как вы смеетесь…

   – Ты обратила внимание на ее юбку?

   – Да что там, я не могла оторвать глаз от декольте.

   Все расхохотались.

   – Ой, я отойду! – сказала Мария-Луиса. – А то она поймет, что мы смеемся над ней.

   – Что ты! Бедняжка думает, что она нас ослепила.

   – К тому же сейчас она разговаривает с Анхелой. Уверена, что она даже не слышит нашего смеха.

   – Тогда я пойду к ним, – сказала Эльвира. – Если она разговаривает с Анхелой, я не хочу пропустить ни единого слова.

   Когда она подошла к кружку, донья Кармен протянула ей тарелочку:

   – Дорогая, вот тебе еще сласти.

   – Я никогда не выезжала из Испании, – говорила Анхела, – но достаточно поглядеть на все, что появляется из-за границы, чтобы представить себе, какой там ужас.

   – Мы говорили о безнравственности, которая царит в других странах, – пояснила Лола. – Магдалена утверждает, что везде одинаково.

   – Нет, этого я не говорила. Я лишь утверждаю, что в упадке наших нравов виноваты не только туристы.

   – Магдалена права, – вставила Эльвира. – У нас не меньше бесстыдства, чем во Франции или в тридесятом царстве.

   – О нет-нет, не говори так, – запротестовала Флора. – В нашей стране, к счастью, еще сохранились кое-какие принципы. Но во Франции…

   – Ба, то же, что и здесь! Может быть, только все немного откровеннее, потому что там придают этому меньше значения.

   – Когда я в последний раз была во Франции, – сказала Флора, краснея, – я ехала однажды в переполненном купе первого класса… Внезапно поезд вошел в туннель. Едва лишь стало темно, как господин, сидевший рядом со мной, захотел этим воспользоваться…

   – Что ты говоришь! – воскликнула Анхела.

   – Хуже всего, – продолжала Флора, красная как кумач, – что этот человек считал свое поведение вполне нормальным и, кажется, очень удивился, когда, вместо того чтобы предоставить ему свободу действий, я отвесила ему пощечину.

   – Подумать только, – с наивным изумлением прошептала Лола. – В жизни не слыхала ничего подобного.

   – С бедной Флоритой вечно случаются странные вещи, – прошелестела Эльвира на ухо донье Кармен. – Как-то она рассказала мне, что видела в Париже ревю, где мужчины выходили на сцену в чем мать родила… совсем без всего…

   – Думаю, дорогая, – продолжала Флора, – что они, должно быть, к этому привыкли. Насколько я могла заметить, мой сосед не был единственным… Только остальные женщины в вагоне и не думали протестовать.

   – …даю тебе слово, – уверяла Эльвира донью Кармен. – Когда она поняла, что я ей не верю, она стала объяснять, что в таком виде выступал Шевалье и театр был полон женщин с полевыми биноклями.

   – Что бы мне ни говорили, – сказала Лола, – а я бы таких женщин сажала на кол.

   – И притом я была среди представителей высшего общества… можешь себе представить, каковы низшие классы…

   – Они бывают иногда лучше прочих, – заметила Магдалена.

   – Да, – сказала донья Кармен, прищелкнув языком. – На них можно положиться.

   – Кажется, носителями культуры становятся менее образованные люди…

   – Как раз об этом я думала летом… Стоит только посмотреть на наши пляжи…

   – По-моему, Флорита права. Но в Испании все же еще остались порядочные люди.

   – Да, слава богу, – заключила Флора. – Иначе, если бы все так шло, мы скоро не знали бы куда деваться.

   Как заводные куклы, приведенные в движение одной и той же пружиной, дамы, сидевшие кружком возле хозяйки, с единодушным одобрением закивали головами.

* * *

   Когда, прощаясь, Пабло спросил Атилу, пойдет ли он вечером в «Погребок», тот даже не удостоил его ответом. Власть, которую он имел над своим другом, этим и была хороша: что бы Атила ни делал, Пабло всегда подчинялся ему беспрекословно и не допытывался, какими соображениями он руководствуется. Атила коротко бросал: «Принеси это. Сделай то», и Пабло выполнял приказ, довольный уже тем, что может оказать ему какую-то услугу, хотя отлично знал, что друг не поблагодарит его, а если даже и будет благодарен, постарается это скрыть.

   Трудность порученного ему дела не имела значения. Однажды Пабло украл для него деньги из отцовского сейфа, в другой раз заплатил из своих сбережений за сумку, которую Атила купил в подарок Хуане. Оба раза Атила лишь улыбнулся: «Браво. Со временем мне, быть может, удастся сделать из тебя что-то путное». Пабло во всем полностью полагался на него, без возражений признавал его превосходство и, казалось, гордился своей ролью статиста. В его покорности было что-то от покорности животного: он лизал руки хозяина, словно побитый пес.

   Тем не менее в этот вечер он попробовал спорить:

   – Позволь мне пойти с тобой, Атила… Ты знаешь, больше мне выйти не с кем… Если ты уйдешь, мне придется сидеть дома.

   Но Атила не снизошел к его слезным мольбам. То, что Пабло пожимал руку Хуаны, привело его в ярость, и он решил воспользоваться случаем, чтобы отомстить. Пабло пришлось смириться, и Атила, уходя, крикнул ему:

   – Не жди, что я попрошу у тебя прощения. Если меня от чего мутит, так это от твоего страдальческого вида.

   Нет, с такими людьми, как Пабло, ничего не поделаешь. Целый день он следовал за Атилой как тень, куда бы тот ни шел, давал деньги, когда ему хотелось выпить, заботился о нем, когда тот падал пьяный, – ну прямо воплощение преданного друга, молчаливого и самоотверженного. Подавляя зевок, Атила открыл дверь «Погребка» и, войдя, потребовал у хозяйки литр белого вина. В заднем помещении громко пели цыгане, сопровождая каждый куплет возгласами и хлопая в ладоши:


О святой Иосиф,
Скоро выйдет замуж
Пречистая дева
За господа бога.

   Самый молодой из них плясал без пиджака, стиснув пальцами воображаемые кастаньеты. Остальные подзадоривали его криками, подносили выпить, когда он останавливался, и снова выталкивали его в круг, пьяные и возбужденные.

   – Давай, Пепе.

   – Молодец, Пепе.

   – Тебе это раз плюнуть.

   – Жми, ты все можешь.

   Музыка словно превращала самих зрителей в участников этого танца. Руки хлопали в такт, припев песенки без конца повторялся, и Пепе, вдребезги пьяный, потрясая воображаемыми кастаньетами, дергался, как эпилептик, и подпевал:


О святой Иосиф.
О святой Иосиф.

   Иностранцы – двое мужчин и две женщины со светлыми волосами – за угловым столиком внимательно следили за спектаклем. Они вполголоса обменивались впечатлениями, всем улыбались и безуспешно пытались попасть в такт своими хлопками.

   – Они заказали кока-колу, эти парни, – сказал кто-то рядом с Атилой. – Ради этого незачем ездить в Испанию.

   В конце стойки Канарец, сидя перед кружкой пива, произносил речь для всех, кто желал его слушать.

   – Тот, кто в неразумном ослеплении или движимый преступными склонностями… – гнусаво бубнил он.

   – Что это с вами сегодня, дедушка? – спросил Атила, проводя рукой по его спине.

   – …предается глупому роптанию, свойственному жалким людишкам…

   – Да он вас и не слышит, – сказала хозяйка в фартуке. – Сегодня он слишком много выпил.

   – …забывая о тех, кто, не дрогнув сердцем, не покладая рук и не смыкая глаз…

   – Что я вам говорю… Когда он заведет свою пластинку, сам господь бог его не остановит.

   – Сейчас он все-таки потише, – сказал рабочий с газового завода, – Я встретил его сегодня, когда шел от родни, он орал на всю улицу.

   – А он хороший человек, – убежденно заявила хозяйка. – Когда он тихий и не выпивши, я не знаю никого приятнее и обходительнее.

   – Кто пристрастился к бутылке… – сказал рабочий, прищелкивая языком.

   – Свобода, да, но свобода упорядоченная, свобода вкупе с порядком, дисциплиной и иерархией, требующая одушевленности единым порывом чувств при виде апельсинового дерева…

   – Черт побери, – воскликнул Атила. – Дедушка воображает, что он по меньшей мере диктор радио.

   – Как жаль, что он всегда вот такой. Я стараюсь не давать ему напиваться, но это бесполезно. Он выходит отсюда и идет в другое место.

   – Да, это уж дело известное. Пока в кармане водятся денежки, за вином остановки не будет.

   – А ведь он – такой грязный, оборванный, с виду совсем нищий, – человек ученый. Это так же верно, как то, что меня зовут Магда.

   – Ничего удивительного, я вам верю. В жизни, неизвестно почему, одни поднимаются наверх, а другие…

   – Когда я была маленькой, я чуть не умерла от столбняка. Тогда он спас меня каким-то уколом. Он знал, что у моего отца дела идут неважно, и ничего не хотел с него брать.

   – Да, иногда так бывает: если человек слишком добрый, люди садятся ему на шею, и из-за своей же доброты он становится несчастным.

   – Бедняге не повезло, вы угадали. Его единственный сын погиб во время войны, остались только две дочки, блаженные дуры. По-моему, они и виноваты в том, что он здесь околачивается.

   – Околачивается? – воскликнул вдруг Канарец, поворачиваясь к хозяйке. – Кто сказал – околачивается?

   – Ступайте-ка спать, дон Элио. Сегодня вы уже достаточно выпили.

   – Достаточно, остаточно, придаточно, раздаточно, – выпалил он одним духом.

   – Рифмовать-то он рифмует, – насмешливо заметил Атила.

   – Конечно, рифмую… Я поэт, эстет, аскет, сто лет.

   – Дон Элио, кончайте. Мы сейчас закрываем.

   Канарец хотел взглянуть на циферблат своих часов, но потерял равновесие. Его руки судорожно взметнулись, ища, за что ухватиться. Атила поддержал его и, смеясь, подтянул к стойке.

   Старик, нахмурившись, поглядел на него.

   – Все вы смешиваете свободу с распутством, – сказал он скрипучим голосом.

   Он хотел еще что-то прибавить, но язык отказывался ему повиноваться. Поглядев на них бессмысленным взором, он закрыл глаза, и рабочий воспользовался этим моментом, чтобы оттащить его к одному из столиков.

   – Эй, потише, юноша!.. Мной не командуют.

   Он наклонился вперед, лицом к стене, и его вытошнило прямо на ящики.

   – Ему бы кофе покрепче, – сказал рабочий Магде.

   – Присмотрите, чтобы он не запачкал стол. Сию минуту принесу кофе.

   Туристы с интересом следили за этой сценой. Они давно уже допили свою кока-колу и стучали по столу, чтобы привлечь внимание Магды.

   – Сейчас, сейчас! – проворчала женщина. – Не так скоро. Вы здесь пока еще не хозяева.

   Атила докончил бутылку вина л пошел в заднюю комнату взглянуть на цыган. Пепе отплясывал все под ту же песню, но движения его потеряли прежнюю четкость. Волосы колечками падали ему на лоб. Он вспотел. Его товарищи быстро передавали по кругу бутылку мансанильи. Тот, кто пил, хватал бутылку за горлышко, запрокидывал голову, локоть его взлетал вверх, потом он облизывал пальцы и передавал бутылку соседу. Затем с еще большей живостью, чем прежде, он подхватывал песню, яростно и горячо поощряя Пепе то похвалами, то ругательствами.

   Самые бойкие по очереди в конце каждого куплета пытались соперничать с Пепе. Они становились перед ним с дерзким видом и, казалось, вызывали его на поединок. Наконец один из зрителей заплатил за литр рома и под аплодисменты вручил Пепе бутылку.

   У Пепе блестели глаза, рубашка была вся в пятнах. Когда он вскинул вверх локоть, ром потек у него по подбородку, и на цементном полу образовалась маленькая лужица. Несколько секунд он вертелся вокруг своей оси, точно волчок, и вдруг, прежде чем его успели подхватить, повалился на одну из лавок.

   Веселье мгновенно стихло. Цыгане бросились приводить своего товарища в сознание, обмахивали его, били по щекам и прикладывали холодные компрессы. Комната с грязным потолком и потрескавшимися стенами обрела свой всегдашний вид. Даже напряжение в электролампочке, казалось, упало. Только белокурые красотки на стенах, рекламирующие напитки, вносили что-то яркое – и потому нереальное – в эту обстановку.

   Пепе на руках вынесли из помещения на свежий воздух. Вечернее оживление у стойки угасало. Туристы по-прежнему сидели за столиком, с недоумением глядя, как снуют взад и вперед пьяные цыгане. Канарец выпил свою чашку кофе и храпел, положив голову на штабель ящиков.

   Атила расплатился и вышел на улицу. Вино ударило ему в голову: ему тоже не хватало воздуха. Кто-то крикнул вслед:

   – Иди спать… Завтра у тебя игра.

   Дувший с моря ветер пригибал кипарисы, которые вытянулись по обе стороны дороги, ведущей в его квартал. Единственная лампочка сеяла вокруг микроскопическую изморось световых пылинок. Подвешенная к проводу посреди улицы, лампочка раскачивалась от порывов ветра, как качели, и с каждым взмахом на заросли колючего кустарника словно накатывали и снова отступали волны известкового моря.

   В бараках, приткнувшихся сбоку к холму, света не было. На мгновение луна, мелькнувшая среди черных туч, несущихся на запад, подобно вспышке магния, осветила их неровные силуэты. На скалы с глухим шумом набегало море, все в длинных белых барашках.

   За живыми изгородями и оградами из колючей проволоки по обе стороны карабкавшейся на холм дороги лежали террасы возделанной земли. Атила засунул руки в карманы и замедлил шаги. Внезапно он остановился посреди дороги и попытался закурить, но из-за ветра не смог зажечь сигарету и снова спрятал портсигар. Затем он вдруг решительно повернул назад и пошел по тропинке, которая вела к заводу.

   Цыган Эредиа, которого дон Хулио несколько месяцев назад нанял ночным сторожем, ждал вестей от Атилы с четырех часов дня. Атила взглянул на циферблат: час, нет – половина второго. Самое лучшее время для встречи.

   Стараясь ступать бесшумно, Атила пересек пустынную площадку перед входом и подошел к железной решетке ворот. Он осторожно потянул засов, который Эредиа нарочно оставил незадвинутым. Вставляя засов в гнездо, он услышал шаги на дорожке, посыпанной гравием, и различил за будкой тень своего приятеля.

   – Как дела? – спросил Эредиа, выходя ему навстречу.

   – Все улажено.

   Цыган провел его в будку. Керосиновая лампа освещала тюфяк, покрытый смятыми одеялами, судки, в которых Эредиа держал еду, и сваленные грудой комиксы.

   – Ходил туда малый, смотрел?

   – Да. Он был там сегодня.

   Атила предложил ему закурить. Эредиа высыпал на ладонь горстку табаку.

   – А ты как? Договорился с этим типом?

   – Да. Завтра в шесть поменяемся.

   – А под каким предлогом? Что ты ему сказал?

   – Да ни под каким. Сказал, что хочу в субботу быть свободным.

   – Он даст тебе ключ, это точно?

   – Да ну тебя к черту, – буркнул Эредиа. – Я ведь тебе уже обо всем говорил сегодня.

   Наступило молчание. Сидя на корточках на тюфяке, они с притворным интересом рылись в груде комиксов.

   – В котором часу пойдете? – спросил наконец Эредиа.

   – К восьми.

   – Бал начинается без четверти восемь.

   – Поэтому так и решили. Он наверняка уйдет позже.

   – Я подожду вас в условленном месте.

   – Не беспокойся. Будем вовремя.

   – А потом пойду с колотушкой к площади.

   – Здоровайся с прохожими. Чтобы видели, что ты на дежурстве.

   – Не волнуйся, если я примусь голосить, меня даже поп услышит…

   Больше говорить было не о чем. Но Атила сидел на тюфяке как пригвожденный, весь во власти необъяснимого смятения.

   – Цыган, – сказал он.

   Растянувшись на одеялах лицом вверх, Эредиа развлекался тем, что пускал дым колечками, нанизывая одно на другое.

   – Цыган, – повторил Атила.

   – Что?

   – Я влюблен.

   Вспышка сигареты на мгновение осветила черты его лица.

   – Ну и что? Не в новинку.

   – Нет, но на этот раз меня забрало всерьез.

   – Всерьез? Что значит всерьез?

   – Клянусь своей матерью, цыган.

   Опять наступило молчание, нарушаемое лишь истерическим треском цикад.

   – Я знаю девушку?

   – Да. Ты видел ее в воскресенье.

   – Та белокурая?

   – Да. Я приводил ее в «Левантинку».

   – Мне бы следовало догадаться.

   Атила пытался в полумраке разглядеть выражение лица цыгана.

   – Ты чокнутый.

   – Да.

   – Эта женщина не для тебя.

   – Да.

   – Эта барышня думает только о том, как ей выйти замуж.

   – Да.

   – За парня своего круга с туго набитым бумажником.

   – Да. Да. Да.

   – Что ты хочешь сказать своими «да»?

   Атила чуть не сказал: «Завтра у меня тоже будут деньги», по вместо этого ответил:

   – Ничего. Что я влип.

* * *

   Шоссе длинной белой лентой разматывалось перед фарами автомобиля. Окаймлявшие дорогу платаны, с которых осень сдула листья, оставив одни голые сучья, боязливо прикрывались от света, вскидывая ветви. Равнина, простиравшаяся до черной извилистой линии гор, была усеяна десятками огоньков, луна светлым пятном пробивалась сквозь тучи, круглая, серебристая, блестящая.

   Развалившись на заднем сиденье такси, Ута радостно следил, как быстро сменяются проносящиеся мимо картины. В кармане у него была откупоренная бутылка фундадора, и время от времени он машинально подносил ее ко рту. На переднем сиденье двое мужчин тоже пили, коньяк привел их в великолепное расположение духа, и они болтали, покуривая толстые сигары.

   – Джонни.

   – В чем дело, шеф?

   – Та машина…

   – Вы думаете?

   – Принадлежит другой банде.

   Шофер резко увеличил скорость, рванувшись в погоню за машиной, красный огонек которой мигал вдалеке. Ветер бешено бился в стекла, его ледяное дыхание врывалось в щели.

   – Джонни.

   – Слушаю.

   – Когда проедем мимо, запиши номер.

   – Не беспокойтесь, шеф.

   – Держу пари, она тоже идет в Лас Кальдас.

   Расстояние между машинами быстро сокращалось. Машина, которую они преследовали, была темным «пежо», с багажником, набитым чемоданами. Но, прежде чем Джонни настиг «пежо», тот свернул направо на проселочную дорогу.

   – Что я вам говорил?…

   – Сукин сын…

   – Улизнул.

   – Да. Почуял неладное.

   Возбуждение, вызванное погоней, не улеглось до Альгаро. Джонни остановил такси у какого-то бара. Ута вошел и заказал три мясных солянки.

   – Что, охота жрать, сеньоры? – воскликнул механик. – Мы больше ста километров гнались за одним пегасом, огромным, как аквариум, и уже собрались приписать его к своему счету, но он, как трус, увильнул с дороги.

   – Кстати, – сказал Ута, – не проезжал ли здесь автомобиль под пиратским флагом?

   – Это машина наших врагов, – пояснил Джонни. – Если вы увидите ее, непременно дайте мне знать.

   Буфетчик, улыбаясь, поставил на стойку поднос с русским салатом из крутых яиц, ракушек и разных овощей.

   – Что будете пить?

   – Дайте бутылку красного и три стакана. Джонни разлил вино. Чокнулись:

   – За притеснение паралитиков.

   – За крушение «Кон-Тики».

   – За истребление мау-мау.

   Улыбка бармена напоминала дынную дольку.

   – Извините, я хочу спросить вас, – сказал он наконец, – вы киноактер?

   Ута осушил стакан красного.

   – Нет. Я дипломат.

   – А!.. То-то мне показалось… – На его лице появилось выражение торжества. – Ваше лицо… Я где-то его видел…

   – Очень возможно, – сказал Ута. – Мы с принцессой Маргарет снимаемся для рекламных объявлений в газетах.

   – Если вы дипломат, – сказал Джонни, подмигивая ему, – то я епископ.

   – Возьмем у него интервью, – блестя глазами, предложил механик. – Интервью у посла Галапагосских островов.

   – Слушайте позывные Навалькарнерского радио, – Джонни исполнил несколько музыкальных тактов. – Внимание! Внимание! Начинаю передачу.

   – Интервью с его превосходительством послом Галапагосских островов.

   Механик стоял, положив руку на плечо Джонни. Он снова наполнил стакан и поспешно поднес его к губам.

   – Спросим, желает ли его страна укрепить узы, связывающие ее с матерью-родиной, – сказал он.

   – Спросим, с волнением ли ступает он по нашей земле, – прибавил Джонни.

   – Спросим, искренне ли он любит Испанию.

   Литр вина кончился. По знаку Уты буфетчик снова наполнил стаканы.

   – Когда мы приедем в Лас Кальдас, – сказал Ута, – я насяду на кровопийцу дона Хулио и вышибу из него все до последнего гроша.

   – Если хотите, мы поможем вам, шеф, – предложил Джонни. – Вы только скажите.

   – Да. Сообщите нам, и мы за него возьмемся.

   Захватив с собой про запас еще две бутылки коньяку, они снова пустились в дорогу. Уходя, Ута сказал бармену:

   – Если люди в «пежо» едут на помощь дону Хулио, дайте мне телеграмму.

   На улице дул холодный ветер. Местечко словно вымерло. Небо очистилось от облаков. Пыль, скопившаяся по обочинам дороги, тучами поднималась в воздух и бешено крутилась между домами.

   – На дона Хулио, – сказал шофер такси, трогая машину с места.

   – На дона Хулио.

   – Мы его поймаем.

   – Мы его уничтожим.

   – Мы разнесем его в клочья.

   Они пересекли плоскогорье, все в рытвинах и расщелинах, миновали блеснувшую серебряной чешуей реку, в которой отражался лунный диск, вскарабкались на ощетинившийся кустарником каменистый склон и въехали в долину, где мелькали огоньки населенных пунктов, подобно светлячкам или крошечным млечным путям.

   – Мы уже в Арагоне, – заявил Джонни.

   – Это надо отметить.

   С помощью ножа механик откупорил бутылку. Ута сделал первый глоток.

   – Мы будем в Каталонии, прежде чем сообразим, где мы, – сказал Джонни.

   Полчаса спустя уровень жидкости в бутылке снизился наполовину, а в голове Уты крутилась карусель каких-то ослепительных образов.

   – Когда увидишь приличную деревню, – сказал он шоферу, – остановись. Я совершаю инспекционную поездку и не хочу упустить ни единой детали.

   Близ Калатаюда они остановились у трактира перекусить. В этот час там было почти пусто, и оба официанта дремали.

   – Сосиски на троих, – заказал Ута. – А пока пропустим по стопочке.

   Рядом с ним опирался о стойку парень с сонным лицом. Ута подмигнул шоферу и внезапно приблизил лицо к юноше.

   – Вы знакомы с доном Хулио Альваресом?

   – Нет. Не знаю, кто это такой.

   – Слышишь, – сказал Ута, обращаясь к Джонни, – он говорит, что не знает, кто это такой.

   – Ничего удивительного, – каким-то странно усталым тоном отозвался парень. – Я родился здесь и никогда отсюда не выезжал.

   – Дон Хулио – хозяин завода, – сказал Ута.

   – Дон Хулио – кровопийца, – прибавил Джонни.

   – Именно, кровопийца. – Ута сбоку прикрыл рот рукой и прошептал парню на ухо: – Мы приехали прямо из Мадрида, чтобы пришить его.

   – Вам виднее, – ответил тот.

   – Слыхали, шеф? – воскликнул возмущенный механик. – Вот так рассуждение!

   – Не знаю, кем себя воображает этот тип у стойки, – сказал Джонни. – У него самомнение, как у гранда… Ни дать ни взять Кларк Гейбл.

   – Никакого самомнения у меня нет, и я вас не трогаю, – возразил парень. – Сеньор обратился ко мне, хотя меня не знает, и я ему ответил, вот и все.

   – Ай-ай-ай, какой обидчивый… Можно подумать, что мы оскорбили его матушку…

   – А ну его! Оставьте его в покое!.. – сказал Ута. – Он серость, тупица и невежда. Дон Хулио послал его сюда для возбуждения умов.

   – И пусть с ним ничего не случится, – сказал Джонни.

   – Именно. Пусть с ним ничего не случится.

   Парень проворчал, что, хоть он и родился в небогатой семье, он ничем не хуже других и образования у него не меньше, чем у тех, кто слишком о себе воображает, и он никому ни в чем не уступит.

   – Тупица! – сказал Ута нежно. – Ты тупица.

   Он не помнил, как снова очутился в машине с Джонни и механиком, сжимая в руке непочатую бутылку коньяка. Расплачиваясь у стойки, он успел наскоро пересчитать свои капиталы: две сотенных и одна четвертная. Дон Хулио, только дон Хулио мог его спасти.

   Такси вихрем проносилось через спящие городки. Каждый раз, когда они встречали кого-нибудь на дороге, Джонни тормозил, а Ута высовывался из окна и спрашивал:

   – Вы не видали дона Хулио Альвареса?

   Затем, не дожидаясь ответа, прибавлял:

   – В общем, если вы его увидите, дайте нам телеграмму.

   Подъезжая к Сарагосе, они встретили жандарма, который, завернувшись в шинель, совершал обход дороги. Ута предложил ему выпить.

   – Держите, – сказал он. – Отхлебните глоток.

   – Черт побери! – воскликнул, улыбаясь, жандарм. – Вы едете со свадьбы или выиграли по лотерее?

   – Ни то ни другое, – торжественно ответил Ута. – Мы псы святого Бернарда.

   – Что ж, спасибо. – Жандарм с усердием приложился к бутылке. – Большущее спасибо.

   – Предупреждаю вас, что коньяк отравлен, – сказал Ута.

   – Ничего. Я вижу, вы все шутите.

   – Шутим? – воскликнул шофер. – Пусть с вами ничего не случится!

   – Именно. Пусть с ним ничего не случится!

   Ута крикнул ему отъезжая:

   – Если увидите дона Хулио Альвареса…

   – …дайте нам телеграмму, – закончил механик зевая.

   Снова шоссе. Ута откинулся на сиденье и закрыл глаза. В полусне ему чудилось, что он пересекает равнины, горы, населенные пункты, долины. Потом он почувствовал, что катится в пропасть, и, задыхаясь, несколько раз позвал на помощь. Но из горла его не вылетело ни звука.

   Уставившись вдаль белыми пятнами фар, автомобиль плавно, без толчков мчался и мчался вперед.

Часть вторая

   Когда он открыл глаза, светящиеся стрелки будильника показывали без четверти восемь. Дон Хулио еще долго лежал неподвижно, не сводя глаз с солнечного луча, перерезавшего оконную створку. Затем, приподнявшись, он ощупью нашел продолговатую грушу выключателя и, сунув ноги в старые вязаные шлепанцы, встал, чтобы открыть окно.

   Сад, еще влажный от росы, дыша затаенным покоем, сочно зеленел под лучами солнца. Опершись руками на заоконный выступ, дон Хулио оглядел густую эвкалиптовую аллею, старинные поблекшие вазы, купы олеандров. Гравий на дорожках, только что прочесанный граблями, отливал зеленью, напротив балкона магнолия под сенью пальм казалось сама излучала свет.

   Дон Хулио прошел в ванную и отвернул кран душа. Прежде чем стать под водяные струи, он с любопытством оглядел себя в зеркале, словно видел впервые. Жирные складки живота, набухшие синие вены на руках и ногах произвели на него тягостное впечатление. Несколько месяцев назад врач посоветовал ему отдохнуть: «Вы уже не юноша, дон Хулио. В ваши годы нельзя предаваться излишествам». Теперь дон Хулио вынужден был признать, что врач прав. Уйдя с головой в дела, он, к сожалению, не заботился о своем здоровье, о своем теле.

   Нет, он еще не старик. Если вести правильный образ жизни, отказаться от алкоголя, табака и публичных домов, можно еще долго прожить. Намыленной, пузырящейся губкой дон Хулио неистово тер себе спину. От воды шел пар и мутно оседал на зеркале. Дон Хулио долго нежился под душем, потом завернулся в купальный халат и вылез из ванной.

   Служанка повесила костюм в шкаф. Сорочка с твердым воротничком, как всегда, лежала на спинке стула. Надев ее, дон Хулио взял с письменного стола письмо и перечитал его, продолжая одеваться: «Надеемся, что ты пребываешь в добром здоровье, дорогой дядя, и желудок больше не беспокоит тебя… Ты знаешь, как нас волнует твое здоровье, но, к сожалению, служебные дела Лусио не позволяют нам навестить тебя, чего бы мы очень желали…»

   Дон Хулио вложил письмо обратно в конверт и разорвал на мелкие клочки. Одевшись, он спустился в вестибюль. Дверь в столовую была открыта, и поднос с завтраком дымился на столе. Кармен возилась на кухне. Немного погодя она выглянула оттуда и поздоровалась:

   – Добрый день, дон Хулио.

   – Добрый день.

   – Кажется, погода установилась… После давешней бури…

   – Да, я уж видел… В этом году на погоду пожаловаться нельзя.

   Дон Хулио уселся во главе стола. Под бдительным взглядом служанки он намазал медом обе половинки булочки, затем налил в чашку молока и подул на него, прежде чем выпить. Кончив есть, он продел салфетку в кольцо, вошел в вестибюль и надел пальто.

   Гравий на дорожках был разровнен граблями. Дон Хулио свернул направо и обошел дом вокруг. Буря, прошедшая накануне, сорвала последние листья с каштанов. С восточной стороны пробивавшееся сквозь ветки эвкалиптов солнце уже начинало припекать.

   Садовая калитка была на замке. Дон Хулио ключом отомкнул его и снова навесил, не запирая. Опавшие листья буро-желтыми холмиками лежали в закоулках между домами. Плодовые деревья в соседнем саду тоже пострадали от бури: у миндаля, росшего возле самой ограды, были сломаны две ветки. Дойдя до перекрестка, дон Хулио остановился, колеблясь, какой маршрут избрать. В конце концов он двинулся по улице Сан-Хинес в сторону старого города.

   Несмотря на ранний час, всюду чувствовалось праздничное оживление. По тротуарам ходили нарядно одетые люди; десятки мальчишек носились по мостовой на велосипедах. Чисто подметенные улицы в лучах солнца выглядели совсем по-летнему: побеленные стены сияли, поникшие цветы на балконах поднимали головки от живительного солнечного тепла, что-то неуловимое в лицах и во всем поведении людей заставило бы даже неосведомленного человека, если он наблюдателен, догадаться, что наступивший день не был днем обычным.

   Дон Хулио шел медленно, приветливо кивая головой здоровавшимся с ним людям. Он вырос в этом квартале и чувствовал себя здесь как дома. Старинные особняки в колониальном стиле сохранили свой прежний облик, тот же, что и при жизни его родителей: застекленные балконы в форме башенок, романтические парки на английский манер и уединенные шелестящие листвой внутренние дворики. Они не претерпели никаких изменений, как будто время на пятьдесят лет прекратило свой бег и, повинуясь некоему магическому заклинанию, жизнь остановилась.

   Идти в церковь было еще рано. Дон Хулио решил пройтись до кладбища и заглянуть на завод. На заводе, как и во всем муниципальном округе, день был нерабочий. Однако дону Хулио доставляло удовольствие обходить пустые помещения одно за другим, удостоверяясь, что все в порядке, и он обычно делал это по воскресеньям в хорошую погоду…

   За Музеем XIX века улица выходила к участкам возделанной земли. Они отделяли собственно город от Квартала здоровья, где жило большинство нанимавшихся на завод андалузских переселенцев. По ночам с поворота дороги лучи автомобильных фар освещали два огромных, возвышавшихся на склоне холма, рекламных щита:

«БЕНЗИН ЭССО И ЧЕСТЕРФИЛД – ПОДЛИННО АМЕРИКАНСКАЯ МАРКА».

   Ниже тянулись бараки квартала бедняков.

   Не торопясь, дон Хулио миновал поля. Здесь его тоже узнавали многие мужчины и женщины; они здоровались с ним еле слышно, как-то боязливо. Для каждого у дона Хулио находилась приветливая улыбка. Иногда он жестом останавливал кого-нибудь и заводил разговор.

   – Ну что?… Как поживаете?

   – Да как видите, дон Хулио… Понемногу…

   – А семья?… Все здоровы?

   – Да, слава богу. Малыш вот простудился…

   – Скажите…

   – Пройдет… Лакричные таблетки и микстура…

   – На днях я видел вашего старшего, Паулино.

   – Он в меня, дон Хулио… Крепыш от рождения.

   – Это хорошо. Когда есть здоровье…

   – Что вы хотите… Простым людям, вроде нас, болеть некогда.

   – Всем некогда, Хосе. И бедным, и богатым. И тем, кто наверху, и тем, кто внизу. Каждый на своем посту. Каждый должен быть стойким.

   – Да, это верно… Вы правы.

   – Ладно, не буду вас больше задерживать… До свидания, Хосе… Увидите жену, передайте от меня привет.

   – Благослови вас бог, дон Хулио… Большое спасибо.

   Обходя зловонные кучи мусора, он добрался до залитой известкой площадки, раскинувшейся перед входом на завод. Цыган у ворот читал какую-то книжку; завидев его, он поспешил ему навстречу.

   – Добрый вам день, дон Хулио.

   – Добрый день, парень.

   Эредиа преданно смотрел на него. Когда он был ребенком, дон Хулио платил за него в школу.

   – Есть какие-нибудь новости?

   – Никаких.

   Эредиа распахнул ворота и отступил, давая хозяину дорогу.

   – Нет, я не пойду туда. Я хотел только взглянуть.

   Прислонившись к решетке, цыган сунул руки в карманы.

   – Значит, гуляете.

   Дон Хулио скользнул взглядом по растрескавшейся штукатурке стен.

   – Да, гуляю.

   Он, не торопясь, раскурил сигару из отборного табака и пустился в обратный путь той же дорогой, что пришел. Часы показывали без двадцати десять. Колокол приходской церкви уже давно звонил, созывая верующих на богослужение.

   Кубинская улица. Улица Сан-Пабло. Улица Сантьяго. Выйдя на площадь перед церковью, дон Хулио свернул * на Главную улицу и вошел в цветочный магазин.

   – Добрый день, – сказал он, протягивая девушке карточку и двадцать дуро. – Мне букет, такой же, как и вчера… Две дюжины красных роз… До полудня, будьте добры.

   Затем, предупреждая ее вопросительный взгляд, прибавил:

   – Адрес написан на конверте… Тот же, что и всегда.

* * *

   – Видела? – спросила мать, тыча пальцем в сторону Главной улицы. – Дон Хулио вошел в цветочный магазин.

   Викки не дала себе труда ответить и только нетерпеливо пристукнула каблуками. Солнце, ударяя в витрину магазина, превращало ее в зеркало, в котором Викки могла видеть свое отражение.

   – Как странно!.. Мама Монтсе сказала мне на днях, что он ухаживает за вашей преподавательницей английского языка.

   Лента, которая перехватывала «лошадиный хвост» Викки, была завязана слабо. Непокорные пряди волос падали на спину.

   – Мама.

   – Что…

   – Уже поздно.

   – Подожди. Я на минутку зайду в лавку купить что-нибудь к ужину.

   Мать вошла с решительным видом. Поколебавшись несколько секунд, Викки последовала за ней. Панчо, гордясь своим ковбойским костюмом, предпочел подождать их на улице.

   – Добрый день.

   – Добрый, добрый день, сеньора Олано.

   Мать говорила сладким тоненьким голоском. Делая покупки, она притворялась, будто никак не может решить, что взять. Она любила, чтобы продавец ей советовал. Истощив его терпение, она со вздохом делала выбор:

   – Хорошо… Положите мне полфунта этих…

   До крайности раздраженная, Викки демонстративно повернулась к ней спиной и стала у двери. Когда она ходила куда-нибудь с матерью, ей постоянно чудился укор в глазах людей. Викки скрестила руки, давая понять, что она тут ни при чем, хоть и приходится сеньоре Олано дочерью.

   – Мама…

   – Иду, дочка, иду!.. Только расплачусь и пойдем…

   На улипле Панчо целился в прохожих из своих блестящих револьверов. Некоторые шутливо поднимали руки вверх. Один пожилой господин схватился за сердце, притворяясь убитым.

   – Я убил двух индейцев и еще двух ранил, – объявил Панчо, когда они вышли.

   Часы на колокольне пробили десять. Викки шла впереди, нагруженная разноцветными пакетами. Служба начиналась через полчаса, а ей понадобится больше двадцати минут, чтобы привести в порядок волосы. Однако мама, легкомысленная, как птичка, казалось, не замечала, что она торопится.

   Когда они подошли к дому, было десять минут одиннадцатого. В последний момент мать ухитрилась завязать разговор с сеньоритой Рехиной, которая с требником в руке шла по противоположному тротуару.

   – Мама, – сказала разъяренная Викки.

   Схватившись за косяк двери, она смотрела, как женщины целуются. Затем сеньорита Рехина, видимо, спросила о ней, потому что обе обернулись и посмотрели в ее сторону. Чтобы выразить свое возмущение, Викки сделала вид, что вошла в дом, но, полная любопытства, остановилась за дверью, прислушиваясь. Правда, ей не удавалось разобрать слов сеньориты Рехины, но до нее ясно доносился голос матери, говорившей о surprise-party.

   – Да, Соня позвонила и пригласила ее. Мать Сони как-то говорила мне, что девочка буквально не может жить без Викки… У Викки такой характер, что все ее любят… Вот уже год, как она берет уроки танца у мадам Жозетт, а теперь будет учиться играть на пианино, не говоря уже о французском и английском… Я хочу, чтобы в будущем году она поехала в Англию… Мне рассказывали об одной школе в старинном замке, где учатся дети знатных людей; им дают уроки гольфа и тенниса, обучают верховой езде…

   Легкий скрип за спиной предупредил ее, что за ней кто-то следит. Стоя посреди вестибюля, Панчо целился в нее из своих игрушечных револьверов:

   – Шпионка… Ты шпионишь…

   Не обращая на него внимания, она поднялась наверх. Дверь в спальню Хуаны была полуоткрыта. Викки осторожно сунула туда нос и отважилась бросить в комнату быстрый взгляд. Хуана еще лежала в постели; увидев сестру, она с пренебрежением отвернулась.

   – Как? – сказала Викки. – Ты не встаешь?

   – Нет. Я устала.

   – Это меня не удивляет. Твой образ жизни…

   – Мой образ жизни – это мое личное дело, – ответила Хуана. – Нечего тебе вмешиваться.

   – Это ты так считаешь, дорогая… Если раскроются твои шашни с этим цыганом, меня тоже запрут и ни в какую Англию я не поеду.

   Хуана поднесла к губам дымившуюся на ночном столике недокуренную сигарету.

   – Цыган… Шашни… Право, не знаю, о чем ты говоришь…

   – Брось, не прикидывайся наивной!.. Мне очень хорошо известно, что ты уходишь по вечерам, и известно, когда ты возвращаешься. Тебе бы следовало поблагодарить меня за то, что я так долго молчала.

   – Ты настоящий ангел, – сказала Хуана с гримасой.

   Викки дважды повернулась на каблуках, но не тронулась с места.

   – Будь осторожна, – сказала она, скрестив руки. – Ты можешь нарваться на сюрприз в тот момент, когда меньше всего будешь ожидать этого.

   – Мне следует расценивать твои слова как угрозу? – спросила Хуана.

   – Расценивай, как тебе угодно.

   Она собиралась выйти из спальни, но передумала.

   – Да! – прибавила она. – И торопись. Служба начинается в половине одиннадцатого.

   – Не утруждай себя. Я не собираюсь идти.

   – В прошлое воскресенье падре сказал, что все в этот день обязаны идти к мессе.

   – Мне это безразлично.

   – Ладно, – сказала рассерженная Викки. – Поступай как знаешь.

   Дверь в ванную была плотно притворена. Там, стоя на коленях, Хасинта вытирала полотенцем Нану.

   – Ну вот, красавица моя, теперь все в порядке. Сейчас я расчешу твои волосики, и ты будешь настоящая королева.

   Викки подошла к зеркалу и начала прихорашиваться. Голубой костюм идет к ее глазам, но ленту в волосах надо сменить. Муаровая лента гранатового цвета подойдет больше. Лицо было немного бледновато, и она пощипала себя за щеки. Тайком от матери она купила розовую губную помаду. Улучив момент, когда никто на нее не смотрел, Викки боязливо подвела губы.

   Между тем Хасинта усердно начесывала кудряшки Наны на уши и укладывала их в локончики. Девочка с гордостью смотрела на себя в зеркало и подняла крик, когда служанка сочла свою задачу выполненной.

   – Ладно, ладно, – вздохнула Хасинта. – Я уложу тебе еще и здесь…

   Пока она этим занималась, малышка вылезла из ванны и вскарабкалась на пластмассовый табурет, чтобы увидеть себя в зеркале с головы до ног. Викки кончила причесываться и обернулась. У девочки была ослепительно белая кожа, словно фарфор или целлулоид, от солнечного света, лившегося в окно, в ее волосах вспыхивали золотые искры. В своей голубой рубашонке сестренка походила на дорогую куклу, золотисто-бело-голубую куклу, которая чудесным образом вертела головкой в колечках кудрей, скакала, как коза, и улыбалась своему восхитительному двойнику в зеркале.

   Затем вошла мама, держа в руках платьице с воланами; застегивая на ходу пиджак, появился и папа. Они долго любовались Наной, которая, бдительно следя за Хасинтой, казалось, совсем не замечала их. Наконец мама помогла ей надеть платье, Хасинта обула ее ножки в башмачки, а Викки повязала лентой волосы.

   – А ну-ка, – сказала мама, отступая. – Дай я на тебя взгляну.

   Нана с недовольной гримасой повиновалась. Ее большие голубые глаза, похожие на глаза заводной куклы, смотрели в какую-то точку, затерявшуюся по ту сторону небосвода.

   – Ты очаровательна, – изрекла наконец мама.

   Наклонившись, она звучно поцеловала ее. Папа присел на край ванны и поднял девочку. Нана молча позволила ему это. Время от времени она поворачивала голову и снова гляделась в зеркало. Хасинта смотрела на нее с восторгом. Поставив девочку на пол, папа тоже захотел ее поцеловать, но она подняла страшный крик:

   – Ты – нет!

   Полная уверенности в себе, Нана горела нетерпением поскорее выйти из дому на улицу. Привстав на цыпочки и не обращая внимания на мамины увещевания, она потянула ручку двери. Викки подхватила ее на руки и понесла вниз по лестнице. Панчо еще играл со своими револьверами; увидев сестер, он спрятался за кресло гранатового цвета.

   – Пум! Пум! – сказал он. – Убиты.

   – Ты еще не готов? – крикнул ему папа с лестничной площадки. – Марш переодеваться!

   Панчо осторожно высунул голову из-за кресла и посмотрел вверх, словно не понимая.

   – Переодеватьша? Жачем переодеватьша?

   – Полагаю, ты не думаешь в таком виде идти в церковь?

   – Да, я думал идти так, – ответил Панчо. – Карлитош тоже, у него коштюм маршианина.

   – Что делает Карлитос – меня не касается. А ты марш переодеваться!

   – Но, папа…

   – Никаких пап.

   Панчо бросился на ковер лицом вниз. Несколько секунд он колотил кулаком по полу. Потом издал оглушительный вопль. Папа приказал ему немедленно замолчать. Вместо того чтобы повиноваться, ребенок заорал еще громче. Папа дернул его за ухо и влепил ему пощечину. Панчо попытался укусить папину руку. Папа ударил его снова. Мама в шляпке с перьями ходила по холлу, умоляя их успокоиться. Лицо Викки выражало досаду. Нана в голубом платьице следила за этой сценой, не мигая, как завороженная.

   Ураган улегся так же быстро, как и начался. Панчо утер слезы и поднялся наверх переодеваться. Папа надел демисезонное пальто, и Викки помогла ему повязать шарф. Мама, припудривая «лебедем» щеки, спросила тоненьким голоском:

   – А Хуана? Разве она не идет к мессе?

   – Куда там! – поспешно откликнулась Викки. – Разве ее поднимешь? Я сказала ей, что сегодня обязательный праздник, а она рассвирепела.

   Отец с явным неудовольствием наморщил нос, но Панчо уже спускался вниз в своем голубом костюмчике, и не было никакого смысла задерживаться.

   – Пошли, – сказал папа, беря Нану за руку. – Надо спешить, а то мы явимся после дароприношения.

* * *

   Он шел между двумя рядами побеленных известкой домов, страдая от ослепительного солнечного света. Расфранченные верующие направлялись в церковь, порой, собравшись в кружок, они останавливались поболтать на перекрестке – женщины в мантильях, мужчины в широкополых шляпах. Одни говорили ему «добрый день», другие в знак приветствия только приподнимали руку. Впереди, сзади, вокруг него звучал праздничный гомон. А он продолжал идти по краю тротуара, тихонько отсчитывая число шагов.

   – Идемте. Скорей…

   – Который час?

   – Мы опоздаем.

   Люди торопливо стекались к площади. По мере того как он приближался к церкви, все громче становился трезвон колокола. Избегая шумливой детворы, он свернул на газон у ограды рынка. Оттуда он увидел, что однорукий его опередил. Маленькая площадь была заполнена автомобилями. Театрально размахивая уцелевшей рукой, однорукий регулировал движение и открывал дверцы машин перед широкой лестницей церкви.

   А он вошел в церковь и стал у маленькой двери, которую нельзя было миновать, направляясь к сосуду со святой водой, слева от кружки с надписью «на ремонт храма». Группы хорошо одетых людей непрерывным потоком двигались с паперти. Прежде чем войти, женщины поправляли мантилью, а мужчины обнажали голову. Он толкал дверь и протягивал руку, иногда успевая сказать:

   – Подайте милостыню!..

   Но обычно, уступая дорогу, лишь молча кланялся.

   Некоторые бросали ему немного мелочи. Но другие – и таких было большинство – не давали ничего. Он нажимал на ручку, открывал дверь и склонял голову, словно благодарил их.

   Одна дама с пучком перьев на голове дала ему дуро. Другая, в фетровой шляпе, монету в десять реалов. Он принимал подаяние не мигая. Неукоснительно выполняя свои обязанности, он продолжал толкать дверь, протягивал руку, в немой благодарности склонял голову.

   Время от времени его осаждали ватаги мальчишек. Ребята останавливались перед ним, подражали его движениям, кривлялись.

   – Кто это?

   – Хуан Божий человек.

   – Что он здесь делает?

   – Просит подаяние, что же еще?

   – Почему он так смотрит?

   – Гляди-ка, не шевелится.

   – Кажется, он нас не понимает.

   – Ясное дело, не понимает. Разве ты не видишь, что он идиот?

   – Идиот! Идиот!

   – Брось, оставь его!..

   – Ты идиот?

   – Подайте милостыню.

   – Что он говорит?

   – Подайте милостыню.

   – Просит подаяние.

   – Смотри, какие у него глаза.

   – Желтые. Печень, наверно, больная.

   – Ну-ка, что это такое?

   – Ты ему выколешь глаз.

   – Гляди, не закрывает.

   – И правда.

   – В точности как рыба.

   – Скорее всего, он не умеет моргать.

   – Вот это да.

   Внезапно раздались звуки органа. Высокими голосами запел детский хор. На улице автомобили нетерпеливо сигналили. Вошли две дамы в голубых шляпах: пять реалов. Господин с требником – ничего. Он толкал дверь, протягивал руку, говорил: «Подайте милостыню!» – и благодарно кланялся. Музыка органа ласкала его слух. Он поискал взглядом певчих. С улицы все еще доносились гудки автомобилей. В левом кармане у него была мелочь. В правом – бумажные деньги и монеты по два, четыре и десять реалов. Мальчик в матросском костюмчике дал ему дуро. Затем смолкли и орган, и автомобильные гудки, и хор тоненьких голосов.

   Паперть опустела. Однорукий, вертевшийся возле автомобилей, присел на нижнюю ступеньку лестницы и единственной рукой пересчитывал выручку. Он тоже осторожно ощупал свои карманы. Два и два, и пять, и пять, и один, и два…

   – Четверг, – сказал он.

   Он тщательно пригладил отвороты пальто и слюной счистил с медали ржавчину. Стараясь ступать бесшумно, он пробирался между группами людей, которые следили за церемонией из бокового нефа, и наконец пристроился подле одной из кружек. Рядом с ним старуха в черном тихо читала молитвенник.

   Его взгляд остановился на священнике в расшитой ризе. Ему больше нравились зеленая или желтая. Сегодня была белая. Белая, затканная золотом. Над головами прихожан разноцветным столбом клубился лившийся сквозь витражи свет. На хорах опять запели дети, и снова раздались звуки органа.

   – Deus, qui humanae substantiae dignitatem mirabiliter con-didisti…

   – Мама…

   – Что…

   – Мама…

   – Молчи.

   – Смотри, как он одет.

   – Сказано тебе, молчи.

   – Offerimus tibi, Domine, calicem salutaris…

   – Мама…

   – Тш…

   – Он смотрит на меня.

   – Тихо.

   – Я боюсь…

   – Veni Sanctificator Omnipotens aeterne Deus…

   – Пепито…

   – Чего тебе?

   – Посмотри на того человека.

   – Я его видел.

   – У него рваное пальто.

   – Ясно. Он бедный.

   – Он на меня смотрит.

   – Замолчите вы наконец или нет?

   – Это Карлитос.

   – А ты ему не отвечай…

   – Он не дает мне молиться.

   – Я боюсь.

   – Поди сюда. Стань с другой стороны.

   – Sanctus. Sanctus. Sanctus.

   Служка трижды потряс колокольчиком. Те, кто сидел на скамьях, опустились на колени. На хорах перестали петь. Некоторые, слушавшие мессу стоя, тоже преклонили колени. В церкви царила такая тишина, что звенело в ушах.

   Внезапно раздался стук каблучков. Несколько голов повернулись в ту сторону. По боковому проходу в клетчатом – желтом с белым – костюме шла сеньорита Флора. Подойдя к нему, она остановилась и, покраснев, опустилась на колени. В молитвенной тишине вознесения святых даров их ноги соприкоснулись. Вставая, она улыбнулась:

   – Добрый день, Хуан Божий человек.

   Ее белая надушенная рука была украшена браслетами. Как обычно, она протянула ему никелевый дуро.

   – Заходите к нам домой в семь часов, – шепнула она. – Девушка покормит вас.

   Он кивнул головой в знак того, что понял. Сеньорита Рехина сидела на передних скамьях. Нервными движениями оправляя мантилью, сеньорита Флора направилась к ней.

   Он провожал ее взглядом, пока она не скрылась в том ряду, где сидела сеньорита Рехина. Тогда, спрятав медаль в карман, он попятился к выходу. В дверях он обмакнул палец в святую воду и перекрестился. Однорукий по-прежнему сидел на лестнице; своей единственной рукой он указал ему на площадь:

   – Вон отсюда, бродяга, попрошайка!..

   Он повиновался, держа руки в карманах пальто, чтобы защитить свои жалкие гроши. В сквере он столкнулся с двумя женщинами, идущими с рынка; они посторонились, давая ему дорогу.

   Дойдя до большой лестницы, он остановился и стал глядеть на голубую гладь бухты. Море, исчерченное продольными белыми линиями, было спокойно. Солнце ослепляло, отражаясь от побеленных стен домов. Закрыв глаза и опершись на балюстраду, лицом к солнцу, он ждал окончания мессы.

* * *

   С окаймленной кипарисами дороги, ведущей в город, она смотрела на густые толпы прихожан, которые выходили из церкви. Паперть, терраса и площадь кишели крошечными фигурками и походили на гигантское осиное гнездо. Как игрушечные, сновали под лучами солнца автомобили. Немного спустя, словно унылая процессия муравьев, по боковой улице потянулись в обратный путь девочки из интерната при колледже Святых матерей.

   Дорога, повторяя все изгибы береговой линии, шла по серому скалистому уступу, почти отвесно спускавшемуся в море. Внизу, между утесами, лежали небольшие заливчики, дно которых было устлано мелкой галькой. Летом их осаждали туристы, но осенью они всегда пустовали. По тропинке, вдоль которой росли кактусы, Селия спустилась к ближайшему заливу. Внизу она обнаружила, что ее опередили. Два молодых человека в голубых пиджаках фотографировали море. Несомненно иностранцы. Скорее всего, американцы, приехавшие в отпуск.

   До нее донесся шум голосов. Два нищих старика соорудили среди камней кухню. Лица их были знакомы Селии, она часто встречала этих стариков в окрестностях города. Одевались они одинаково и были схожи, как близнецы. Один носил серую фуражку, другой – мятую, потасканную шляпу. На грязной клеенке было разложено все их хозяйство: пустые консервные банки, бутылки из-под газированной воды, армейские котелки. Когда Селия подошла, они спорили, яростно размахивая руками:

   – Это твое дело…

   – Нет, твое…

   Моторная лодка стремительно пересекала бухту. Туристы стреляли фотоаппаратами – клик-клак. Нищие перестали спорить и принялись готовить обед. Турист пониже ростом обернулся и показал на них своему товарищу.

   – Видел? – услышала Селия английскую речь. – Как будто с картины Гойи или Соланы…

   – Особенно тот, что постарше, слева… Хотелось бы мне это сфотографировать…

   – Пожалуй, он рассердится.

   – Ты обратил внимание на его движения?

   – Никогда не видел, чтобы бедняк держался с таким достоинством.

   – Величие у них в крови.

   Селия легла между камней и закрыла глаза. Солнце грело ей лицо, шею, руки. Тщетно пыталась она изгнать из памяти слова Хулии: «Летом он гулял с одной иностранкой… Он хуже всех в этой банде… Я на вашем месте не стала бы даже здороваться с ним». Всю ночь она повторяла эти слова, беспрестанно ворочаясь с боку на бок. Бессонница, ужасная бессонница, происхождение которой вызвало бы у Матильде улыбку, мучила ее до самого рассвета, когда наконец пришел спасительный сон.

   С вечера она поставила будильник на десять. Предлог был прост – ей хочется прогуляться. По крайней мере так она сказала Матильде за завтраком. Но маршрут прогулок был всегда один и тот же, казалось, что-то более сильное, чем она сама, гнало ее на улицу и направляло ее ноги все по тому же пути.

   Как всегда, Селия прошла мимо церкви к рынку. Оттуда ноги несли ее к «Погребку», где Пабло обычно встречался со своими друзьями. Потом она сворачивала на дорогу, обсаженную кипарисами, где Атила однажды заговорил с ней, спускалась к заливчику, куда он иногда ходил удить рыбу, и наконец попадала в квартал, где он жил со своей матерью и братьями.

   Поиски почти всегда оказывались бесплодными. В стеклах «Погребка» сверкало солнце, мешая разглядеть мужчин у стойки; на кипарисовой дороге и у заливчика ей попадались одни незнакомые люди; дверь его дома была распахнута настежь, но внутри не видно было ни души.

   Пройдя футбольное поле, Селия повторяла маршрут в обратной последовательности: опять пустой дом, снова незнакомые люди, неотвязное солнце в стеклах. И ноги, словно налитые свинцом, и обещание себе больше никогда не возвращаться сюда, и усталость, и бешенство. Кровь стучала в висках, сердце отчаянно билось.

   «Не будьте наивной. Если он с вами любезен, значит, у него какая-то цель». Выйдя из «Убежища», она было решила, что потребует у него объяснений, но в конце концов нелепость подобной затеи стала для нее очевидна. Они с Атилой почти не были знакомы. Один только раз парень подошел к ней и проводил до дверей школы. Селия не имела на него никаких прав, и он мог вести себя, как ему заблагорассудится.

   «Женщина в твоем возрасте не может жить одна. Либо она выходит замуж, либо в конце концов совершает безрассудство». Она внезапно вспомнила о своем последнем споре с Матильде и почувствовала непреодолимое отвращение. «Дон Хулио пригласил тебя ужинать. Не собираешься же ты отплатить ему дерзостью?» В ней все больше укреплялось подозрение, что за ее спиной плетется заговор. «Любая другая девушка на твоем месте чувствовала бы себя польщенной. Не понимаю, почему ты делаешь такое похоронное лицо».

   В тысячу раз лучше день за днем проделывать один и тот же маршрут, глядеть, как отсвечивает солнце в стеклах «Погребка», сталкиваться с незнакомыми людьми на кипарисовой дороге и без толку исхаживать весь квартал из конца в конец. Не всегда же ее будет преследовать невезение. В один прекрасный день Атила должен взглянуть на нее. Один лишь взгляд – и он все поймет. А пока ей оставалось только ждать: противиться планам Матильде и снова и снова повторять свой маршрут.

   Когда она открыла глаза, солнца не было. Всклокоченные волокна облаков скрыли его за своей белой завесой. Ветер утих, и море было спокойно. Туристы покинули заливчик и карабкались но откосу к дороге. Нищие продолжали возиться с обедом.

   Селия встала на ноги, отряхнула юбку. Она не знала, сколько времени пробыла здесь – очень долго или всего лишь несколько минут. Взгляд, брошенный ею на часы, не разрешил ее сомнений – часы стояли. Она огляделась вокруг, ища ответа на свой невысказанный вопрос: нищие успели развести огонь, какой-то человек спустился по тропинке и с берега удил рыбу спиннингом.

   Прошло минут десять. Быть может, четверть часа.

   Чтобы выполнить привычный ритуал, оставалось еще совершить прогулку по кварталу, и, собравшись с силами, Селия пустилась в путь. Вскоре солнечный диск снова появился на небе и прижал к земле ее тень. Берег был обрывист, тропинка крута. Пройдя ее до половины, Селия остановилась и поглядела вниз. Человек со спиннингом наживлял крючки. Нищие продолжали готовить обед. Крошечные насекомые клубились в солнечном луче, подобно маленькой галактике.

   На шоссе, недалеко от рыбацкого поселка, она снова встретила туристов. Они присели отдохнуть на каменную скамью и подверглись шумной осаде полдюжины ребятишек.

   – Мсье, силь ву пле.[7]

   – Дайте мне моней.[8]

   – Песеты, мистер.

   Селия прошла мимо. Дома квартала, где жил Атила, с дороги казались лишенными третьего измерения, они походили на декорации для киносъемок. Муниципалитет построил их двадцать лет назад, чтобы расселить рыбаков, вытесненных из старого города нашествием дачников. С тех пор население поселка увеличилось вчетверо. Первым андалузским переселенцам удалось въехать к рыбакам на правах постояльцев. Остальные раскинули на холме лагерь из лачуг, халуп, хибарок.

   По случаю праздника люди старались встать попозже. Мужчины и женщины, собравшись группками, оживленно болтали посреди улицы. Селия проходила мимо них, опустив голову, втайне стыдясь самой себя. Перед домами было очень грязно. Строптивый ветерок то и дело поднимал в воздух тучи мелкой пыли.

   Когда она услышала его голос, ей показалось, что сердце ее сейчас разорвется. Атила стоял возле дома с двумя парнями своего возраста. У того, что слева, были светлые волосы и большой нос. Второй был смугл, коренаст и щеголял нахальными усиками. Все трое были в одних рубашках, без пиджаков.

   Ее тело вздрагивало, будто в нем ходила часовая пружина. Глаза заволокло соленой пеленой. Увидев ее, парень с усиками нагло щелкнул языком и длинно присвистнул. Атила обернулся и сказал, улыбаясь:

   – Добрый день.

   У Селии чудом хватило сил ответить:

   – Добрый день.

   Удаляясь (ее одеревеневшее тело двигалось по инерции), она услышала, как парень с усиками спросил про нее, но (жестокое невезение ее преследовало!) она не могла расслышать, что ответил Атила.

* * *

   От резких содроганий перфоратора Пене в испуге проснулся. Он ворча повернулся к полоске света, пробивавшейся сквозь створки окна. Пуская их на ночлег, хозяйка предупредила: на соседнем дворе идут работы. Он приподнялся, опершись локтем на подушку, пытаясь разглядеть, что делает его приятель. Затем пошарил на ночном столике и с трудом зажег сигарету.

   – Проклятый треск, – сказал вдруг механик. – Если так будет продолжаться, мы совсем обалдеем.

   Пепе слышал, как тот ворочался в постели, пока не нащупал наконец выключатель. Ослепленный, он несколько секунд не открывал глаз.

   – Который час? – спросил механик.

   – Десять минут первого.

   – А когда мы завалились спать?

   – В пять… В четверть шестого.

   Механик издал странный звук – вздох, смешанный с зевком.

   – Кажется, я проспал бы целый год.

   На ночном столике стояла бутылка коньяку. Приятель разглядывал ее на свет. Внезапно заинтересовавшись, Пепе тоже посмотрел на нее. Она была наполовину пуста.

   – Что за хреновина! – сказал механик. – Меня все еще мучает жажда…

   – Ну так хлебни и передай мне.

   – Этой ночью мы напились, как казаки.

   – Хуже – мы налились, как бочки.

   Механик держал бутылку за горлышко и полминуты не опускал. Кончив, он утер рот тыльной стороной руки.

   – Знаешь, полегчало.

   Пепе тоже отхлебнул из бутылки и вздохнул:

   – Чтобы опохмелиться, нет ничего лучше коньяка.

   – Дай-ка мне еще глотнуть.

   – Если только ты не все выпьешь…

   – Нет, старина, нет. Оставлю тебе немного.

   Пепе снова вытянулся на кровати. На краешке ночного столика медленно дотлевала сигарета.

   – А наш пассажир? Где он?

   – Остался пить в баре.

   – Силен, скотина.

   – Да. Вынослив, как мул…

   Механик снова поднес бутылку ко рту.

   – Эй, ты!.. Не допивай!..

   – Да нет же!.. Тебе останется больше чем на палец.

   Пепе взял бутылку, но пить не стал.

   – Любопытный парень этот Ута, – сказал механик. – По-моему, он немного тронутый.

   – Просто пьян и желает развлечься.

   – Хотелось бы мне разузнать, что он за личность. Поди догадайся, вправду ли он дипломат.

   – Нет, не думаю. По-моему, он просто рантье, дядя с монетой.

   – Возможно. Судя по тому, как он швыряет деньгами, мошна у него туго набита.

   Пепе допил то, что оставалось в бутылке, и поставил ее на столик.

   – Как выпьешь, жизнь сразу становится краше.

   – Да. Но нам кое-чего не хватает.

   – Не понимаю, о чем ты.

   – Доброй бабы под боком.

   Оба разом вздохнули. Затем механик сжал грушу выключателя.

   – Будем спать?

   – Будем спать.

   В соседнем дворе продолжал работать перфоратор.

* * *

   После того как семейство удалилось, Хуана ни секунды не оставалась в постели. Разговор с Викки испортил ей настроение. Накинув на плечи халат, она пошла предупредить Хасинту, что встает, быстро оделась и затем, расправившись с завтраком, вышла из дому.

   Пять минут спустя она была возле «Убежища». Пабло, случайно проходивший по противоположному тротуару, увидев ее, махнул рукой.

   – Ты куда? – спросил он, подойдя к ней.

   – Пройтись.

   – Я с тобой.

   По Главной улице они поднялись к площади. В этот час улица была многолюдна. Крестьяне, приехавшие из окрестных деревень, направлялись к муниципалитету слушать сарданы.

   – Ты выходила вчера вечером? – спросил вдруг Пабло.

   – Нет, сидела дома, – солгала она. – Почему ты спрашиваешь?

   – Так просто… Мне показалось в «Погребке», что Атила…

   – Да, он приглашал меня погулять, но я отказалась. Я очень устала.

   – Я тоже отказался. Когда ты ушла, он все предлагал мне пропустить по стопочке.

   – Думаю, он пошел спать. Ведь сегодня утром у него тренировка.

   – Пойдешь на матч?

   – Не знаю. Может быть.

   – Мы могли бы заглянуть туда ненадолго.

   Они молча дошли до площади. Музыканты настраивали свои инструменты, публика нетерпеливо теснилась к эстраде. Тут были крестьяне в ситцевых рубахах, шерстяных штанах, черных носках и пеньковых альпаргатах, принарядившиеся по-праздничному горожане, несколько туристов с фотоаппаратами.

   В баре оказался свободный столик. Они сели. Хуана попросила лимонаду, Пабло – сухого вермута. Наступило тягостное молчание. Когда официант подал им то, что они заказали, Пабло откашлялся.

   – У нас с тобой происходит что-то непонятное, – сказал он.

   – Непонятное? Почему?

   – Я давно хочу поговорить с тобой, уже столько дней, да что там дней – недель.

   – Я тоже, Пабло.

   – И вот, – продолжал он, не обращая внимания на то, что она его перебила, – теперь, когда мы остались с тобой наедине, я словно онемел, не могу найти слов.

   На столе стоял стакан с соломинками. Он схватил их п начал ломать одну за другой.

   – Как будто между нами возникло какое-то недоразумение и что-то оборвалось. Не знаю, как это выразить.

   – Да, – сказала Хуана. – Я тоже не могу говорить с тобой так, как прежде… Это нелепо, но ты прав: что-то случилось и не проходит.

   – Каждое утро, вставая, я твердил себе: сегодня поговорю с ней, сегодня непременно…

   – Быть может, это моя вина. Я все видела, но ничего не делала, чтобы тебе помочь.

   – Если бы ты знала, как я рад это слышать… Уверяю тебя, я не мог больше вынести… У меня было такое ощущение, словно мы поссорились, что ли…

   – Не то что поссорились… Мы молчали, были сдержанны… Происходило что-то непонятное…

   – Возможно, если бы, вместо того чтобы копить все это в себе, мы в первый же день поговорили откровенно…

   – Разговор всегда вносит ясность.

   Наступила небольшая пауза. Словно собираясь с силами, Пабло залпом осушил свой стакан. Они вдруг заговорили оба одновременно.

   – Ты что-то сказала?

   – Нет, ничего.

   – Ну, говори.

   – Нет. Ты первый.

   В этот момент заиграл оркестр. Публика пришла в движение. Танцоры образовали несколько хороводов в центре площади.

   – До вчерашнего вечера, – сказал наконец Пабло, – я думал, что схожу с ума. Это покажется невероятным, но мне никак не удавалось понять, что происходит: твое отношение, поведение Атилы, упорство, с которым вы избегали меня…

   – Атила вчера выпил больше, чем следует, – поспешно сказала Хуана. – Сцена, которую он нам устроил, – это типичная пьяная сцена.

   – …Я помнил, что в начале нашего знакомства вы всегда брали меня с собой, мое присутствие нисколько вам не мешало. Я не мог понять, почему с некоторых пор вы хотите от меня отделаться.

   Несколько секунд его невидящий взгляд скользил по танцующим.

   – Не мог понять или не хотел, – ну да разница невелика. И вчера – бац! – я вдруг все ясно увидел.

   – Увидел? Что увидел?

   – Что вы любите друг друга, Атила и ты. И что я вам мешаю.

   – Ты судишь по сцене, которую он нам устроил?

   – Я сужу по всему. По тому, что было вчера, и по тому, что было раньше.

   Хуана побарабанила пальцами по краю стола.

   – Мне жаль, – сказала она.

   Пабло несколько мгновений хранил молчание, словно взвешивая свои слова.

   – Это нелепо, – сказал он. – Я одинаково люблю вас обоих. В сущности, я не должен бы ревновать.

   – Тогда…

   – Я почувствовал себя так, словно мне нашли замену… Не знаю, как тебе сказать… Словно меня предали.

   – Кто предал?

   – Ты и он. Оба.

   – А теперь?

   – Я уже сказал тебе: в сущности, я не должен бы ревновать.

   – Ты на меня сердишься? – спросила Хуана спустя некоторое время.

   – Нет, не сержусь.

   – Нет, сердишься. И по праву.

   – Клянусь тебе, нет.

   – Я должна была рассказать тебе все с самого начала. Все. Начистоту, без утайки.

   – Ты смешная. То, что у вас с Атилой, никого не касается. Ты не обязана ни перед кем отчитываться.

   – Перед тобой – да.

   – Не вижу оснований.

   – Потому, что ты мой друг.

   – Это не причина…

   – И кроме того…

   – Кроме того…

   – Потому что ты тоже его любишь, Пабло.

   – Ах, поэтому!

   Хуана догадалась, еще прежде чем взглянула ему в лицо, что он покраснел.

   – Мы с тобой слишком похожи друг на друга, чтобы… В сущности, мы бы могли быть братом и сестрой.

   – Ну, это отговорка.

   – Нет. Это чистая правда. Мы оба словно заперты в темнице. Мы оба хотим убежать…

   Хуана покивала головой, чтобы придать больше убедительности своим словам.

   – Чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю: то, что произошло у меня с Атилой, было неизбежно.

   Пабло смущенно отвел глаза.

   – Давно? – начал он.

   – Уже два месяца.

   – А твоя семья?

   – Они ничего не знают…

   Юноша внезапно перегнулся через стол и мягко положил свою ладонь на ее руку.

   – Я не могла больше выносить всего этого… Ты ведь знаешь маму… И папа… И Викки. Целый день они торчат дома… И эти их вечные разговоры…

   – Ну, это еще что… Пожила бы ты в «Убежище». Мама Хулия, заправская сплетница… Папа Мартин, он же Жмот…

   – Плохо то, что мне и теперь не легче… И если говорить откровенно, не знаю, что я выиграла… Во мне засел страх, Пабло… В тот день, когда все раскроется…

   – Не раскроется, – успокоил он. – Если ты будешь осторожна…

   – Знаю. Но я боюсь за Атилу. Он такой порывистый…

   – Если он скрывает от других так же хорошо, как от меня…

   – Нет, я не о том. – Она подняла голову, ловя взгляд Пабло. – Когда я его слушаю, мне становится страшно. С некоторых пор он вбил себе в голову, что должен раздобыть денег…

   – Не вижу, что в этом плохого.

   – Ничего. Но он хочет раздобыть их, не работая. – Она поперхнулась. – Я готова побиться об заклад, что он что-то задумал.

   – «Что-то»? Что ты подразумеваешь под этим «что-то»?

   – Не знаю, – растерянно пробормотала Хуана. – Он тебе ничего не говорил?

   Пабло отрицательно покачал головой.

   – Нет, ничего, – сказал он.

   К счастью, последовавшее за его словами неловкое молчание потонуло в первых аккордах «Священных терний».

* * *

   Все было готово к торжественной церемонии – столовая, лестница, гостиная, холл. Женщины, убиравшие помещение, за два часа до открытия соскребли с пола последние пятна краски, и теперь от яркого солнечного света, лившегося в окна, желтоватые кафельные плитки сверкали, как зеркальные.

   Донья Кармен в сотый раз обошла помещения, чтобы убедиться, что все в порядке. В последний момент ее осенила мысль повесить в проемах дверей вымпелы цветов национального флага. В столовой вместо букетов на столиках также красовались флажки. Все цветы, присланные доном Хулио, донья Кармен решила собрать в один гигантский букет, поместив его на широком выступе камина.

   – Пилар…

   – Да, сеньора…

   – Передвиньте букет немного ближе к центру.

   – Хорошо, сеньора.

   – Вот так. Чтобы он стоял как раз напротив зеркала.

   Окружавшие ее другие дамы из хунты одобрительно осматривали строгую обивку кресел, цветастые занавеси на окнах, ореховые рамки акварелей.

   – Спросите у Франсиски – не прислали еще журналы?

   – Сейчас, сеньора.

   – Если прислали, положите их сюда, на столик.

   – Хорошо, сеньора.

   – Да и книги падре тоже. Туда, в уголок…

   Они проследовали по коридорчику. Вымпелы уже свисали со всех дверей. Пол сиял как навощенный. Бумажные гирлянды, которыми были увиты бра, тоже способствовали созданию праздничной атмосферы.

   – Все получилось потрясающе, дорогая!

   – Это просто невероятно – со вчерашнего дня такая перемена!

   – Не знаю, как это тебе удалось.

   – Ах, милая, я и сама не знаю… У меня в голове такой сумбур…

   Пока Эльвира показывала им современное оборудование кухни, донья Кармен в последний раз поднялась на верхний этаж.

   – Здесь все в порядке?

   – Да, донья Кармен.

   – А туалет? Начистили краны?

   – Только что, донья Кармен.

   – Осмотрите хорошенько все до одной спальни. Чтобы покрывала не морщили.

   На лестничной площадке она взглянула на часы: двадцать пять минут двенадцатого. Часы приходской церкви, должно быть, спешат.

   – Пилар…

   – Сеньора…

   – Зажигайте камин.

   – Хорошо, сеньора.

   Мария-Луиса и Магдалена разговаривали в холле с женой Уты.

   – Вы не можете себе представить, как я рада видеть вас здесь, среди нас, – сказала донья Кармен. – Вам передали приглашение?

   – Эльвира заходила вчера ко мне домой.

   – А Ута? Почему же он не пришел?

   – Он уже несколько дней в Мадриде.

   – Ах, вот как? – иронически сказала Магдалена. – А я и не знала.

   – Ему пришлось поехать туда по делам.

   – Да, конечно.

   Элиса направилась к группе, в которую входили Эльвира, Флора и сеньора Олано. Донья Кармен сделала движение, чтобы последовать за ней, но немного помедлила.

   – Уж эта Магдалена, – шепнула она. – Поистине она неподражаема…

   – Тише… Когда она сказала: «Да, конечно», я думала, что не выдержу.

   – Бедненькая Элиса!.. Она покраснела как помидор…

   – А как она одевается, просто ужас!

   – Посмотри, что на ней за юбка!

   – Такую юбку я не подарила бы даже прислуге…

   В другой группе Эльвира с сеньорой Олано беседовали о кинофильмах.

   – …Вчера вечером я видела картину с Монтгомери Клифтом.

   – Как вам повезло!.. Я умирала от желания пойти, но, представьте себе, никто не захотел составить мне компанию.

   – Картина потрясающая. Он играет священника, а она…

   – Если хотите, мы можем вместе посмотреть «Священную тунику»…

   Донья Кармен с улыбкой протиснулась между ними к двери, чтобы встретить вновь прибывших. Близилось начало церемонии, и оживление все возрастало. Приглашенные уже не помещались в холле. Приходилось кричать, чтобы вас услышали. Воздух был перенасыщен словами.

   Донья Кармен переходила от одной группы к другой. Воспользовавшись минутой затишья, она выскользнула в зал. В камине весело пылал огонь. Стоя на коленях, Пилар раздувала его веером; завитки ее волос спереди были медными от огня, а сзади золотились от солнца.

   Беспорядочные гудки автомобилей на Кубинской улице возвестили о приближении правительственного уполномоченного. Донья Кармен кинулась к холлу, за ней побежала горничная. Гостиная была битком набита. Гости, тоже насторожившиеся при звуках автомобильных гудков, толпились у двери.

   Спустя несколько секунд подъехал уполномоченный и с ним алькальд, дон Хулио, приходский священник и секретарь муниципалитета. На какой-то момент наступило замешательство. Донья Кармен стояла в дверях, окруженная дамами из хунты, а уполномоченный, защищаясь рукой от солнца, разглядывал фасад здания. Овладев собой, донья Кармен выступила вперед, чтобы пожать ему руку. Дон Хулио представил их друг другу. Ожидавшие перед помостом на улице старики разразились громкими приветственными криками.

   Теснившаяся в холле толпа любопытных расступилась, давая им дорогу. Шествие открывала донья Кармен. Ее сердце было исполнено гордости, эхо лестных возгласов еще звучало в ушах, взор ловил учтивые поклоны приглашенных, и ей казалось, что она грезит.

   Выступая между уполномоченным и священником, она чувствовала себя звездой праздника. У нее было такое ощущение, будто все – цветы, вымпелы, флаги – устроено в ее честь, а остальное – только предлог. Престарелые граждане в счет уже не шли.

   В зале ярко пылал камин. С порога все выглядело безупречно.

   – Гостиная…

   – Великолепно, – сказал уполномоченный.

   – Вы сами обставляли ее?

   – Сама, падре.

   – Она великолепна.

   – Да, не забыта ни одна мелочь.

   Медленно, в сопровождении дам из хунты и свиты уполномоченного, они обошли столовую, кухню, снова вошли в столовую, поднялись по лестнице на второй этаж…

   – Позвольте мне вас поздравить. Все великолепно.

   – Я старалась, чтобы в комнатах было как можно больше света.

   – Да. Это великолепно.

   – Я велела выкрасить стены в светлые тона.

   – Великолепно! Великолепно! – сказал уполномоченный.

   Они вернулись в гостиную. Эльвира уже распорядилась откупорить несколько бутылок вина, и горничная обошла гостей с подносом, уставленным бокалами. Донья Кармен собственноручно поднесла бокалы почетным гостям.

   – Сеньор уполномоченный…

   – Благодарю вас.

   – Падре…

   – Ладно уж, ради такого дня…

   – Сеньор алькальд…

   Атмосфера в гостиной стала более непринужденной. Гости рассаживались за столы. Цветы на камине наполняли воздух благоуханием роз и жасмина. Медные огненные блики озаряли строгую обивку кресел и плетеную скатерть на столике, тень которого вырисовывалась на полу среди отсветов пляшущего пламени. От бившего в окна золотого солнца изразцы пола блестели, как зеркало.

   – Разрешите мне еще раз поздравить вас, – сказал уполномоченный, допив бокал. – Вы создали настоящее произведение искусства.

   – Донья Кармен всегда проявляла превосходный вкус, – заявил священник. – Ее цветочный ковер в День тела господня славится как самый лучший в Лас Кальдасе.

   – Все сделано с таким вкусом! – продолжал уполномоченный. – Огонь, цветы… флаги… Все продумано до мельчайших деталей.

   – Мне известно, что весь год сеньора жила только этим, – объяснил алькальд. – Если бы не ее настойчивость, вряд ли работы были бы завершены к сегодняшнему дню.

   – Мне просто стыдно, вы меня захвалите… Если вы будете продолжать, я уйду…

   – Не сердитесь, донья Кармен, я ведь прав. Все сделали вы и хунта, а мы только помогали вам.

   – Мы в таком долгу перед стариками, – вздохнула она. – Бедненькие, они такие бесприютные…

   – Здесь они будут чувствовать себя как дома, – сказал алькальд.

   – Как подумаю, что многие из них спали под открытым небом…

   – И не говорите, донья Кармен, и не говорите. Как часто эта мысль лишала меня сна.

   – Теперь по крайней мере им будет где укрыться, – сказал дон Хулио.

   – Бедняги это вполне заслужили. В их возрасте, прожив жизнь, полную трудов…

   Подошли другие дамы из хунты, желая поговорить с уполномоченным. Донья Кармен воспользовалась сменой, чтобы совершить триумфальный обход дома до холла. Там оживление все возрастало. Из-за недостатка места некоторые приглашенные остались на улице.

   Сияя любезнейшей из своих улыбок, донья Кармен медленно возвратилась в гостиную. В дверях она на несколько секунд задержалась, оглядывая комнату: под люстрами, увитыми гирляндами, гостиная походила на гигантский муравейник.

   – Вы впервые в нашем городе? – спрашивала Эльвира сеньора уполномоченного, когда донья Кармен вошла.

   – Нет, я уже бывал здесь, давно…

   – Вы, вероятно, нашли, что город с тех пор изменился… Туризм…

   – Да. Очень изменился.

   – Во время войны это было тихое провинциальное захолустье… Теперь жизнь здесь оживилась, да и сам город уже не тот.

   – За последний год открылось шесть новых гостиниц, – пояснил алькальд.

   – По правде говоря, – сказала Магдалена, – я стою за старину: проще, зато спокойнее.

   – В разгар летнего сезона жить здесь совершенно невозможно. На Пасео народу больше, чем на Гран Виа или Рамбласе.

   – А танцы под оркестр по ночам…

   – А пляжи…

   – Туризм имеет свои положительные и отрицательные стороны, – уточнила Лола.

   – Да, – сказала донья Кармен. – Он, правда, приносит деньги, но причиняет много зла.

   – Хуже всего то, – сказала Магдалена, – что из-за туристов изменился образ мыслей. Молодежь стремится во всем подражать им.

   – Скажи лучше, – объявила Флора с таинственным видом, – что скоро нельзя будет спокойно пройти по улице.

   – Теперь весь мир увлекается путешествиями. Это нелепо. В мое время путешествовали лишь избранные.

   – Люди потеряли стыд, – продолжала флора. – Раньше по крайней мере хоть соблюдались приличия.

   – Думаю, – сказал уполномоченный, – то же самое происходит везде. При современных средствах передвижения до любой страны, что называется, рукой подать.

   – К нам приходит и хорошее, и дурное. Встречаются и миллионеры, сорящие деньгами, и самые что ни на есть нежелательные лица.

   – Послушайте, – сказала красная как помидор Флора, не в силах больше сдерживаться, – на днях под вечер на Пасео…

   Сбивающимся голосом она принялась рассказывать о нападении, которому подверглась. Представители власти, опешив, молчали. Мигнув уполномоченному, донья Кармен дала ему понять, что было бы неосторожно ей прекословить.

   – Поистине невероятный случай, – сказал он, когда Флора закончила свой рассказ. – Вы не имеете представления, кто это мог быть?

   – Ни малейшего, – полыхая, как заря, прошептала Флора. – Когда мой друг отправился искать его, он уже исчез.

   – Следовало бы усилить охрану в этом районе, – дипломатично заметил алькальд, чтобы спасти положение. – Из других источников до меня дошли сведения о некоторых сходных случаях.

   – Бедной Флоре всегда страшно не везло, – многозначительно сказала Эльвира.

   – Кажется, с некоторых пор, – с нажимом произнесла разгневанная донья Кармен, – все проходимцы в городе сговорились не давать ей проходу.

   – Если так пойдет и впредь, не знаю, до чего мы докатимся, – сказал дон Хулио.

   – Можно подумать, что бог лишил нас своего покровительства, – заключил падре.

   Затем явился секретарь с текстом речи, и все вышли на улицу.

* * *

   Помост возвышался в начале Кубинской улицы, на том самом месте, где власти вручают букет победителю этапа всеиспанских велосипедных гонок. По распоряжению доньи Кармен в центре большого ковра, спускавшегося с помоста, был укреплен национальный флаг. Позади, колеблемые ветром, вздрагивали на флагштоках другие флаги.

   Старики в ровном строю ждали перед помостом. Один из них, стоявший с левого края, казалось, играл роль распорядителя. Подойдя ближе, Элиса узнала его: это был капитан Паланка, ветеран африканской войны. Представители благотворительного центра держали плакат с надписью «Чествование престарелых граждан Лас Кальдаса». С балконов домов свисали яркие полотнища. На тротуаре толкались любопытные, глазея на происходящее.

   Приглашенные рассаживались справа от помоста на специально поставленных для них деревянных стульях. Элиса незаметно отошла от группы своих приятельниц и стала на тротуаре среди зрителей. Отсюда она видела в профиль неподвижных стариков, залитых рыжим солнцем. Одни держали бумажные флажки. Другие украсили лацканы кокардами. Публика вокруг нее начинала терять терпение. Люди тихо переговаривались:

   – Они стоят уже больше часа…

   – На таком солнцепеке… Непонятно, как они выдерживают…

   – Ничего, жизнь их закалила.

   – Недаром говорят: чем человек старше, тем он выносливее…

   Затем в дверях Отеческого приюта появился уполномоченный в сопровождении священника и доньи Кармен, Публика на тротуаре и на балконах зааплодировала.

   – Смотри, вот он идет.

   – Кто?

   – Уполномоченный.

   Капитан Паланка нервно поглаживал свои белые напомаженные усы. Как всегда по праздникам, на его груди красовалась целая коллекция медалей. Он стоял навытяжку перед помостом, и черты его лица излучали энергию. Когда уполномоченный приблизился, капитан обвел товарищей своим стеклянным взглядом.

   – Равняйсь! – крикнул он зычным голосом. – Смир-рно!..

   Старики повиновались с поразительной расторопностью. Окруженный молчанием разинувшей рот толпы, негнущийся, как кукла, капитан вышел навстречу уполномоченному. Произошел обмен рукопожатиями, встреченный новым взрывом аплодисментов.

   Капитан склонился и поцеловал руку священнику и донье Кармен. Аплодисменты вспыхнули снова. Затем он по-братски обнял секретаря.

   Уполномоченный поднялся на трибуну, за ним последовали сопровождавшие его лица. Капитан застыл в позиции «смирно» и с помоста отдал команду своим товарищам:

   – Воль-но!..

   Мгновенное исполнение стариками команды вызвало новый взрыв энтузиазма. Почти одновременно с этим флаги, всего несколько минут назад безжизненные и поникшие, вновь затрепетали в небе, как бы тоже включившись в чествование. Уполномоченный уселся в кресло посреди помоста. Человек в синем костюме поставил перед ним микрофон. Разворачивая бумагу, которую он достал из кармана, уполномоченный, казалось, выжидал, когда стихнут аплодисменты.

   Сцепив узловатые руки, виновники торжества неподвижно ждали. Мало-помалу тишина завоевывала великодушную благосклонность публики. Еще слышались отдельные выкрики, отдельные голоса. Затем наступило напряженное молчание, все словно замерло. Точно из какой-то невероятной дали заговорил микрофон:

   – Всего несколько слов – таков обычай наших собраний. Несколько слов, но горячих. Горячих, но не напыщенных…

* * *

   – Хотите закурить?

   – Нет, спасибо.

   – А выпить?

   – Тоже нет, большое спасибо.

   – Тогда налейте мне еще рюмку коньяку.

   – Хватит, хватит, вы уже достаточно выпили.

   – Достаточно?

   – Да, достаточно.

   – Но я ведь выпил только…

   – Двенадцать рюмок.

   – Двенадцать?

   – Да, я сосчитала.

   – Какая вы серьезная.

   – Подите выпейте кофе. Послушайтесь меня.

   – Невозможно. У меня нервная система не в порядке.

   – Раньше вы мне говорили, что у вас печень не в порядке.

   – Совершенно верно: нервная система печени.

   – У вас на все найдется ответ…

   – Это моя профессия. Я…

   – Ладно, ладно, сейчас спустятся ваши приятели.

   – Какие приятели?

   – Сдается мне, вы сюда не пешком пришли.

   – Нет, по-моему, нет.

   – Вы приехали в автомобиле.

   – Ах да, конечно, в автомобиле.

   – И остались тут выпить, пока они отдыхали.

   – Да, Джонни, я и забыл. И другой…

   – Видите, я права. Послушайтесь меня. Они вот-вот должны спуститься. Выпейте кофе покрепче…

* * *

   Публика встретила заключительные слова речи дружными рукоплесканиями. Элиса словно очнулась от сновидения и ошеломленно огляделась вокруг. Старики по-прежнему стояли неподвижно, лицом к трибуне. Напротив них подруги доньи Кармен поздравляли сеньора уполномоченного. Рядом с Элисой маленький мальчик, засунув палец в рот, пристально смотрел на нее своими темными глазами. Мать дернула его за рукав, но он не сдвинулся с места и, как загипнотизированный, продолжал смотреть на Элису.

   – Мама, она спала.

   – Тш-ш-ш. Молчи.

   Уполномоченный спустился с трибуны. Толпа напряженно ждала. Капитан скомандовал старикам «смирно». Человек в синем поставил у помоста столик. На столик положил серые футляры. Уполномоченный вытащил из кармана бумагу и молча протянул ее секретарю.

   – Хасинто Абад.

   – Здесь.

   Уполномоченный раскрыл серый футляр. Внутри лежала медаль.

   Старик выступил из рядов. Уполномоченный приколол медаль к лацкану его пиджака.

   – Хосе Аранда.

   – Здесь.

   По мере того как называли их имена, старики подходили к столу. Здесь, точно прилежные школьники в последний день занятий, они получали награду. Затем обнимались с сеньором уполномоченным, а секретарь тем временем продолжал вызывать по списку:

   – Хавьер Аулес.

   – Здесь.

   – Фидель Бетансос…

   Внезапно в разгар церемонии произошел неприятный инцидент. В тот момент, когда тесть Элпидио, хозяина «Убежища», выступил вперед, чтобы получить медаль, поднялась суматоха: Канарец, спившийся врач, пробиваясь сквозь толпу, угрожающе потрясал кулаками.

   – Мокрая курица!.. Вот ты кто! – кричал он. – Мокрая курица в штанах.

   Изумленная Элиса продвинулась вперед, чтобы лучше видеть происходящее. Костюм Канарца был залит вином, рубашка изодрана, глаза его сверкали яростью, лоб был в синяках, словно он бился головой о стенку.

   – Ты хорошо меня слышишь? – повторил он, – Мокрая курица в штанах!

   Когда публика оправилась от минутного оцепенения, ее обуяла ярость. На Канарца обрушился град ударов. Продолжая размахивать руками, точно одержимый, он был наконец выволочен из толпы.

   …Не обращая никакого внимания на эту досадную помеху, уполномоченный продолжал навешивать медали,

* * *

   Когда Селия вернулась к обеду домой, в комнате на туалетном столике ее ожидал букет гладиолусов и тубероз. Он был завернут в целлофан, как и букет, присланный накануне, и не было никакой нужды распечатывать конверт, чтобы выяснить, кто его прислал. Хотя Селия, входя, громко хлопнула дверью, ни Сантьяго, ни Матильде не подали виду, что заметили ее приход. Оставив букет в ее комнате, они, верно, решили отложить расспросы до того момента, когда все сядут за стол. Пока что Матильде возилась вместе со служанкой на кухне, а Сантьяго в своем кабинете, усевшись в кресло, притворялся, будто читает газету.

   Селия бросила пальто на спинку стула и остановилась у зеркала. По контрасту с лихорадочно горящими темными глазами щеки ее казались бледными и даже впалыми. Лежавшее на уголке стола препроводительное письмо дона Хулио настоятельно требовало к себе внимания. Селия резко протянула руку и сделала движение, чтобы порвать его. Но, передумав, она вытащила карточку из конверта и бросилась на постель, решив прочесть ее лежа.

   «В знак неизменного чувства, – гласила надпись, – от вашего друга, который умеет ждать, – Хулио Альвареса».

   Селия положила карточку на столик и лениво смежила веки. Сквозь дремоту до нее доносились звяканье кухонной посуды, шаги Матильде, которые нельзя было спутать ни с чьими другими, шумные вздохи прислуги, беготня детей, игравших в коридоре в прятки, и приглушенная музыка по радио.

   Когда Селия пришла в себя, Матильде уже была в ее комнате, радио громовым голосом передавало последние известия, свет, проникавший сквозь жалюзи, испещрял ковер желтыми полосками.

   – Что с тобой? – спросила Матильде. – Ты плохо себя чувствуешь?

   – Плохо? – переспросила Селия. – Почему я должна плохо себя чувствовать?

   – Ты лежала на кровати с закрытыми глазами, и я подумала…

   – Я только что с прогулки и немного устала.

   Наводящие вопросы сестры всегда приводили ее в бешенство. Селия приподнялась на постели, как бы давая понять, что разговор окончен, но Матильде не двинулась с места и продолжала ее разглядывать.

   – Ты мало спишь, – сказала она наконец. – Сегодня ты могла бы отдохнуть… Не понимаю, почему ты так рано встала.

   – Мне не спалось. Вчера у меня кончились таблетки.

   – Брось ты эти таблетки, – воскликнула Матильде. – Сколько раз нужно говорить тебе, что они только причиняют вред?

   – Сеньора Ровира принимает их и спит очень спокойно…

   – Сеньоре Ровире шестьдесят лет.

   – Не понимаю, какое это имеет отношение к тому, о чем я говорю.

   – А я понимаю… Нелепо, когда девушка твоего возраста вынуждена принимать пилюли перед сном.

   Просто удивительное упорство! В жизни Селия не встречала ничего подобного. У нее невольно вырвались слова:

   – Не моя вина, что я не могу спать.

   Она тут же поняла, что совершила ошибку. Глаза Матильде заблестели.

   – Заблуждаешься, – сказала она. – Если бы, вместо того чтобы вести такую жизнь, какую ты ведешь, ты хорошенько поразмыслила над своим будущим, все немедленно изменилось бы.

   – Изменилось? – хрипло спросила Селия. – Это каким же образом?

   – Посмотри на меня. С тех пор как я вышла за Сантьяго, все представляется мне в другом свете. Я стала другая. Совершенно другая женщина.

   – Ради бога, – сказала Селия, расстегивая блузку. – Я хочу переодеться.

   С явной досадой Матильде повернулась на каблуках. Раздеваясь, Селия услышала, как она сказала:

   – Поторапливайся. Обед на столе.

   Когда спустя некоторое время она вошла в столовую, Сантьяго и Матильде, глядя в окно, сидели на софе и ждали ее.

   Селия заняла свое место во главе стола. Зять промямлил молитву. Затем Матильде потрясла колокольчиком, призывая служанку:

   – Эулохия!..

   Начали есть. Как обычно, на обед было гороховое пюре. Пюре, свиная колбаса и филей были любимыми блюдами Сантьяго. И хотя Матильде заставляла готовить их каждый день, незаметно было, чтобы муж пресытился ими. Обычно он даже съедал несколько добавочных порций. Матильде торопливо жевала и зорко следила за мужем. Едва его тарелка пустела, она сразу же наполняла ее снова.

   – Ешь, золотко, – говорила она ему. – Вот тебе еще горошку.

   Сантьяго позволял заботиться о себе, Он жевал медленно и почти не утруждал себя словами. Когда он хотел пить, он ограничивался тем, что протягивал свой стакан. Матильде тотчас же наливала ему воды. По правде сказать, она, казалось, для того только и родилась на свет, чтобы наполнять ему стакан. Ou подносил его к губам, что-то невнятно буркнув – такова была его обычная манера выражать благодарность.

   – Золотко, – говорила она, – подай мне свою тарелку.

   На этот раз за столом было еще тоскливее, чем обычно. Дух дона Хулио, казалось, витал у них над головами. Сантьяго и Матильде, словно сговорившись, молчали, и в их молчании ей чудилась угроза. Дети перестали кричать, радио умолкло, слышалось лишь звяканье приборов о тарелки.

   Селия, во власти наваждения, обвела вокруг себя взглядом. На миг глаза Матильде и Сантьяго встретились с ее глазами, и вдруг гнетущая тревога, терзавшая ее все это время, вылилась в острый и бурный приступ паники. Не в силах владеть собой, она резким движением отодвинула стул и уронила вилку в стакан.

   – Можно узнать, что с вами? – запинаясь, произнесла она.

   – С нами?

   От вытаращенных глаз Матильде ей стало еще страшнее.

   – Да… Почему вы на меня так смотрите? – закричала она. – » Почему?

   – Успокойся, Селия, – промолвил наконец Сантьяго. – Ты очень возбуждена.

   Но она не слушала его.

   – Да, я получила еще один букет, – продолжала она. – Об этом вы хотите со мной говорить?

   – Селия, пожалуйста…

   – Ну так слушайте: даже если он будет мне каждую минуту посылать по букету, я не выйду за него замуж. С меня хватит, – прорыдала она, – хватит, хватит…

   – Селия…

   Шаги гулко отдавались в мозгу, словно ударяли по черепной коробке. Потом, как будто отброшенные дыханием урагана, громко захлопали двери. Хватит, хватит…

   – Довольно!..

   Она опомнилась только на улице Сан-Пабло, недалеко от Пасео. На ней было мятое домашнее платье. Глаза жгло, в ушах кололо.

   – Я уеду с ним!.. Я никогда больше не вернусь в Лас Кальдас!..

   Бледно-зеленое море в белых гребешках, расснащенные рыбачьи лодки на песке, раскачиваемые ветром сосны Пасео, далекая сторожка с побеленными стенами…

   Она шагала по берегу навстречу ветру, обходя стайки детей, игравших на песке, яростно попирая их волшебные замки. Но чем дальше она уходила от старого города, тем медленнее становились ее шаги. Она шла еще довольно долго, как бы по инерции. Подойдя к «Гранд-отелю», она присела возле какой-то лодки.

   Несколько минут Селия сидела неподвижно, ожидая, пока успокоится дыхание. Солнце сверкало в пенящейся воде бухты, и чайки касались песка легким веером своих крыльев.

   С внезапной решимостью Селия вытащила из кармана юбки авторучку и клочок бумаги и, положив листок на обшитый металлом борт лодки, начала писать: «Дорогой Атила…»

* * *

   – Мне бы хотелось, чтобы уже наступило пять часов, – в двадцатый раз сказала Лус-Дивина. – Не понимаю, почему время тянется так медленно.

   Она сидела на полу на перине, не сводя глаз с голых стен галереи, где сегодня вечером ей предстоит принимать гостей. Рядом с ней Ненука угольком чертила палочки на полу. Ненуке было только восемь лет, и в довершение всего она ночью пачкала постель, но, когда Лус-Дивина оставалась одна и ей нужно было рассказать кому-то о своих планах, Ненука была единственным человеком в мире, расположенным слушать ее.

   – Мне бы хотелось, чтобы праздник уже начался и весь дом был полон друзей. Друзей, слышишь, а не таких плохо воспитанных мальчишек, как Тано, которые только всем мешают.

   В последний раз, когда Монтсе принимала своих знакомых, Тано с двумя товарищами, хотя никто их не приглашал, ворвались в сад и стали пить пунш и пожирать сласти, пока не наелись до отвала. Потом они подрались с сестрой Монтсе в исцарапали лицо Панчо.

   – Мама купила десять кило муки, чтобы напечь пирожных, и приготовит по меньшей мере сто чашек шоколада. Или двести, сколько захотят гости.

   Когда мать шла за покупками, Лус-Дивина высказала ей свои опасения. «Придут все мои подруги, – сказала она. – Сколько бы ты ни приготовила, думаю, все равно будет мало».

   – Вчера вечером, – продолжала она, – я пригласила больше двадцати человек, и еще многих мне нужно оповестить. Многих. Всех мальчиков и девочек от двенадцати до шестнадцати лет.

   В последнюю минуту ей пришла в голову мысль установить низший возрастной предел, чтобы предотвратить какое-нибудь бедствие. Дети моложе ее, в том числе и Ненука, не представляли абсолютно никакого интереса. И наоборот, праздник с участием девочек вроде Викки облегчил бы ей доступ в общество старших.

   – А где у тебя стулья? – спросила Ненука после недолгого молчания. – Куда ты посадишь гостей?

   Лус-Дивина с опаской подумала о голых комнатах их квартиры.

   – Мама даст ковер из своей комнаты, и мы сядем на полу.

   – Ковер? – скептически произнесла Ненука.

   – Да. Он не очень новый, но это не важно. Кроме того, – прибавила она с самодовольной улыбкой, – я думаю, он нам и не понадобится.

   – Почему? – спросила Ненука. – Вы не будете садиться?

   – Мне кажется, как только начнется праздник, у нас найдутся дела поважнее.

   – Дела? Какие дела?

   – Мой праздник будет не такой, как другие. Я пригласила только избранных. При входе мама будет давать приглашенным карточку. И все, у кого не окажется карточки, останутся на улице.

   Несколько секунд Лус-Дивина созерцала обгоревшие остатки стульев, которые Ута перед отъездом бросил в огонь.

   – Гостям сразу же станет ясно, что мой праздник особый, что все изменилось.

   – Изменилось? Как это изменилось?

   – Они поймут, что праздник этот устраивается в их честь, и подойдут поблагодарить меня. Мама подарила мне в день моего рождения альбом в кожаном переплете, и я дам всем расписаться в нем. И все распишутся, потому что поймут, что я уже взрослая, и допустят меня в общество старших.

   – А я уверена, что Викки не придет, – сказала Ненука.

   – Я так давно мечтала об этом, – продолжала Лус-Дивина, – и мне почти не верится, что это случится сегодня вечером. – Она снова подняла взгляд к часам. – Через три часа гости начнут собираться.

   – А я уверена, что Викки не придет.

   – В следующий раз я устрою бал. Папа поехал в Мадрид за деньгами и, когда вернется, купит мне платье. Монтсе даст мне радиолу и пластинки, и мы будем танцевать до двенадцати часов ночи.

   – А я не верю, – сказала Ненука, покусывая уголек. – Не верю ни одному твоему слову.

   – Знаешь, что я тебе скажу? – воскликнула Лус-Дивина с раздражением. – Ты еще глупее, чем я думала. – Она презрительно улыбнулась. – Подожди до вечера и увидишь сама. Хоть у тебя и не будет карточки, я позволю тебе поглядеть через забор.

   – А я не верю.

   – Ну, так потерпи три часа и убедишься. – Лус-Дивина подавила зевок и встала. – А теперь будь добра – убирайся! Уже половина четвертого, и у меня еще куча дел.

   Вместо того чтобы послушаться, Ненука, слюнявя уголек, продолжала рисовать палочки. Ее голубые глазенки насмешливо поблескивали. Ненуке с ее длинными-предлинными светлыми косичками на вид казалось меньше лет, чем на самом деле. Она вечно ходила растрепанной и грязной. Губы у нее были черные, щеки перепачканы сажей.

   – А я не верю… – все повторяла она тихонько.

   Лус-Дивина показала ей язык и отправилась на кухню. Еще ничего не было сделано – посуда грязная, огонь не разожжен.

   – Когда вернется папа, – крикнула она Ненуке, – мы займемся переделками. Покрасим всю квартиру.

   Во-первых, она сменит дверь в своей спальне: велит сделать такую же, как в комнате Викки, со своими инициалами «Л. Д.», которые будут выведены золотыми буквами. Потом она купит большую кровать, одеяло с бахромой, зеркальный шкаф, столик для телефона и мягкий белый ковер.

   Скребя щеткой тарелки, она услышала, как хлопнула входная дверь. Мать вошла на кухню с корзинкой, полной покупок.

   – Купила какао? – спросила Лус-Дивина.

   Мать поставила корзину на пол и утвердительно кивнула головой.

   – А муку?

   – Два кило…

   – Мама! – воскликнула. Лус-Дивина. – Я же говорила тебе, что двух кило не хватит.

   – У меня больше не было денег, голубка, – сказала мать. – Это мука высшего сорта, она стоит дорого.

   – Я столько думала о празднике, – продолжала девочка. – Не верится, что это будет сейчас, сегодня же!..

   – Поищи мешалку и налей воды в миску.

   – Я уверена, что с сегодняшнего дня все переменится. Для тебя, для меня, для папы. Цыганка сказала мне на днях, что мы совершим путешествие. Кто знает, будем ли мы дома на рождество!..

   – Формы в стенном шкафу. Я замешу тесто, а ты можешь заполнять формочки.

   – Я пригласила только девочек старше двенадцати лет. Надоело вечно водиться с девчонками, которые меньше меня. С сегодняшнего дня я взрослая. Буду ходить с большими.

   – Возьми алюминиевый ковшик и налей до половины воды. Да смотри, не опрокинь.

   Лус-Дивина усердно занималась делами, но взгляд ее был устремлен в сад, туда, где раскинулись густые ветви апельсинового дерева. Ненука просунула перепачканное сажей личико в неплотно прикрытую дверь. Элиса, повязав зеленый фартук, тщательно мыла руки.

   – А Лус-Дивина говорит, что вы приготовите двести чашек шоколада, – донесла Ненука.

   Лус-Дивина бросила на нее гневный взгляд. Мать погрузила руки в муку и начала замешивать тесто.

   – Это правда, что ваш папа поехал в Мадрид за деньгами?

   – Да, деточка.

   – Видишь? – воскликнула Лус-Дивина. – Ненука говорила, что я это выдумала.

   – У меня предчувствие, что он приедет сегодня вечером. Иначе он не посылал бы телеграммы.

   – Экспресс приходит без десяти девять, – сказала Лус-Дивина. Мысль, что ее отец появится в разгар праздника, вызывала у нее какое-то странное чувство. – Если он приедет, он будет дома в пять минут десятого. Не раньше, не позже…

   – На всякий случай пойду на станцию встречать его.

   Наступило молчание, которое прервала Ненука:

   – А мой папа, когда он в отлучке, пишет нам, в котором часу приедет.

   – А мой, – сказала Лус-Дивина с гордостью, – предпочитает устраивать нам сюрприз. Он посылает телеграмму, но в ней про это не пишет…

   – Тогда зачем он посылает вам телеграмму?

   – Смотри, читай, – сказала Лус-Дивина, протягивая ей бланк:

...

   ОПАСНЫЙ УБИЙЦА ПРОДВИГАЕТСЯ К ЛАС КАЛЬДАСУ ОБНИМАЮ УТА.

   – А другая?

   – Преступник приближается Предупредите матерей.

   – Видишь? – воскликнула Лус-Дивина.

   – Не понимаю, о чем это он?

   – Ты ничего не понимаешь.

   Не в силах сдержать нетерпение, она схватила корзину с покупками и начала выкладывать пакеты на стол. Она еще не кончила, когда зазвонил звонок у входной двери.

   – Кто это может быть? – удивилась мать.

   – Не знаю.

   – Подожди, пойду я.

   Ненука, сев на табуретку, мазала слюной коленки.

   – А я ничему не верю, – напевала она тихонько. – А я ничему не верю…

   Лус-Дивина обследовала пакеты один за другим, твердо решив не обращать на нее внимания. Снова хлопнула дверь, и послышались шаги.

   – Смотри-ка, – сказала мама входя. – Еще две телеграммы.

   Лус-Дивина вытерла руки тряпкой и взяла таинственные прямоугольные листки бумаги.

...

   БАНДА СЕЕТ УЖАС НА СВОЕМ ПУТИ, -

   гласила одна. В другой говорилось:

...

   СТРЕМИТЕЛЬНО ПРИБЛИЖАЮСЬ ПУСТЬ С ВАМИ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ.

   – Дай-ка мне, дай-ка мне, – закричала Ненука, увидев, что она прячет телеграммы в карман блузки. – Я хочу посмотреть…

   – Ах, вот как? – сказала Лус-Дивина жестоко. – Что ж, останешься при своем желании.

* * *

   Обедать кончили в три. Как он и ожидал, женщина, прислуживавшая в баре, была не в состоянии разменять его несуществующую купюру достоинством в тысячу песет, и Ута одолжил у шофера нужную ему сумму. На остаток он купил сигареты и коньяк. Бар стоял на Каталонском шоссе, но им пришлось свернуть в сторону, чтобы заехать на почту и дать телеграмму.

   – Кому телеграмма, шеф? Дону Хулио?

   – Нет, – сказал Ута, – алькальду.

   – Алькальду?

   – Сомнительный тип. Нечисто играет.

   – Вы включили его в список?

   – Сейчас сообщу ему об этом.

   Ута взбежал по лестнице и толкнул застекленную дверь. В помещении не было ни души. Только барышня лет под сорок дремала за окошечком. Вздрогнув при звуке его голоса, она проснулась.

   – Будьте добры, дайте мне бланк, – сказал Ута. – Бланк для телеграммы.

   Барышня протянула ему листок. Ута вытащил из кармана ручку и написал фамилию Элисы. Кончив писать, он вернул бланк телеграфистке. После небольшого размышления он попросил еще один бланк.

   – Это для дона Хулио, – сказал он.

   Снова склонясь над пюпитром, он рыгнул и сокрушенно поднес руку ко рту. Наблюдая за ним из окошечка, барышня проявляла явные признаки тревоги.

   – Дон Хулио – мой старый друг, – пояснил Ута. – Я всегда телеграфирую ему, когда путешествую. Теперь я собираюсь его пришить.

   Барышня через силу улыбнулась; ее девственно-желтое лицо стало похоже на маску.

   – Сколько я вам должен? – спросил Ута.

   – Двадцать пятьдесят.

   – Возьмите.

   Она порылась в ящике.

   – Вот сдача.

   – Нет. Это вам.

   – Мне?

   – Да. За ваше хорошенькое личико.

   На улице Джонни и механик воздавали должное коньяку.

   – Что, шеф, уже телеграфировали ему?

   – Да, – сказал Ута, влезая в такси. – Он уведомлен.

   – Ну, пусть с ним ничего не случится, шеф.

   – Вот, вот, – захлопал в ладоши пьяный механик. – Пусть с ним ничего не случится.

* * *

   Пабло пробирался между стайками ребятишек, окружавших тележку продавца сластей. Чем ближе он подходил к раздевалкам, тем гуще становилась толпа зевак. На уступах стадиона, обращенных к солнцу, публика выражала свое нетерпение хлопками и свистом. Пабло несколько раз огляделся вокруг, но нигде не мог обнаружить Хуану.

   У входа в кабинки Тарраса и вратарь ждали, когда их товарищи кончат переодеваться. Пабло все знали как менеджера Атилы, и он имел сюда свободный доступ. Перед каждой игрой и после нее он помогал своему другу раздеваться, шнуровал ему бутсы, растирал ему руки и ноги. Оставалось всего пятнадцать минут до начала встречи, но Атила еще не явился. Пабло положил сумку с вещами в душевой и вернулся на поле. У дверей Тарраса и вратарь потешались над Хуаном Божьим человеком.

   – Поди-ка сюда, – говорил Эрнесто.

   – Скажи «четверг».

   Дурачок показывал два ряда зубов и протягивал руку:

   – Табак.

   Тарраса хлестнул его прутиком.

   – Ты подлипала: только и думаешь покурить на даровщинку.

   – Ну, скажи «четверг».

   Но Хуан Божий человек снова протянул руку.

   – Табак, – сказал он. – Табак.

   – Знаете историю про «четверг»? – спросил Тарраса.

   Пабло отрицательно покачал головой. Кое-кто из зевак подошел поближе, чтобы послушать. Прекрасное лицо Хуана Божьего человека безмятежно улыбалось.

   – Несколько лет назад какие-то типы из Барселоны развлекались, таская его в… значит… один раз в неделю – по четвергам. С тех пор каждый раз, когда ему хочется туда сходить, он как заведенный начинает трезвонить на всех углах: «Сегодня четверг», ну точь-в-точь, как уличный разносчик.

   Среди слушавших поднялся смех.

   – Значит, ты любишь шляться по бабам, а, бездельник?

   – А как насчет винца? Выпить тоже не прочь?

   – С того дня, как я напоил его до полусмерти, он и в рот не берет.

   – Гляди-ка, тут есть кувшин.

   – А ну, дай мне его.

   Тарраса поднес кувшин к лицу Хуана Божьего человека.

   Улыбка сползла с лица идиота.

   – На, пей.

   Глаза Хуана Божьего человека сверкнули странным блеском.

   – Нет, нет, – сказал он.

   Тарраса опрыскал его лицо из кувшина. Хуан Божий человек издал слабый стон. Довольные зрители смеялись:

   – Давай, пей.

   – Скажи «четверг».

   – Нализывайся, чего там.

   Пухлые губы Таррасы под нахальными черными усиками улыбались.

   – Я дал ему бутылку девяностоградусного спирта, разбавленного коньяком. Он вылакал ее в один присест. Потом мне рассказывали, что он завывал целую ночь.

   – Ты хорошо сделал, – одобрил Эрнесто. – Это прибавит ему смекалки. Научит и отцу родному не доверять.

   Окруженный кольцом зевак, Хуан Божий человек, дрожа, взирал на кувшин.

   – Ладно, – сказал Тарраса, считая номер оконченным. – На этот раз я тебя прощаю. Давай, катись отсюда, не канючь.

   Дурачок, кажется, понял его и, хныча, удалился. Кто-то окликнул Таррасу из душевой. Эрнесто прополоскал рот вином, выплюнул его и подошел к Пабло.

   – А где Атила?

   – Понятия не имею. Я его еще не видел.

   – И не знаешь, где он?

   – Ума не приложу.

   – Странно.

   До начала оставалось пять минут. Некоторые игроки сборной уже вышли на площадку, и мальчишки, носившиеся по полю, встретили их аплодисментами. Публика постепенно рассаживалась. Перед раздевалками громко нахваливали свой товар уличные торговцы. Пабло смотрел на дорогу, ведущую из города, Хуаны нигде не было видно.

   – Я спрошу у Таррасы, – сказал Эрнесто. – Быть может, он знает.

   – Я с тобой.

   – Сегодня утром он ходил с ним на стадион.

   В дверях они столкнулись с тренером.

   – Ты не видел Атилу?

   – Да, он здесь.

   – Когда же это он пришел?

   – Не знаю. Несколько минут назад.

   Пабло вошел в раздевалку. Атила уже надел белые трусы и желтую майку. Увидев Пабло, он, не говоря ни слова, протянул ему бутсы. Пабло стал на колени и помог ему их надеть. Он прятал глаза, избегая смотреть Атиле в лицо.

   – Что с тобой? – спросил его вдруг Атила в упор.

   – Со мной? – Пабло почувствовал, что невольно краснеет. – Ничего. Со мной ничего.

   – Ты дрожишь.

   Пабло тщательно завязал шнурки и ничего не ответил.

   – Ты ведь не боишься, правда?

   – Нет.

   – Если раскаиваешься, у тебя еще есть время выйти из игры.

   – Нет.

   – Словом, то, что должен делать ты… Я могу справиться и один.

   Пабло провел рукой по лбу. Он вспотел.

   – Я пойду с тобой.

   Когда Атила разговаривал с ним таким тоном, его нерешительность сразу исчезала. Голос друга действовал на него подобно катализатору: он рождал в нем отчаянную смелость.

   – По-моему, Хуана о чем-то догадывается, – выпалил он.

   Лежавшая у него на плече рука Атилы судорожно сжалась, Пабло подумал, что сейчас тот его задушит.

   – Откуда ты знаешь?

   – От нее. Я видел ее сегодня утром и…

   – Что она тебе сказала?

   – Ничего определенного. Она расспрашивала о тебе.

   – Полагаю, ты…

   – Не беспокойся. Я не сказал ей ни слова.

   – Тогда почему?…

   – Я хотел, чтобы ты это знал.

   – Я и так знаю, – сказал Атила. – А, какого хрена!.. Это не имеет значения.

   Он встал, считая разговор оконченным. Но Пабло прибавил:

   – Я не боюсь.

   – Иного я и не ждал.

   – Пойду туда же, куда и ты.

   Они покинули кабинку и вышли на поле. Игроки спортивного клуба Лас Кальдаса собрались в кружок возле тренера. Только Тарраса и один из крайних стояли поодаль. Подходя к ним, Пабло заметил Селию с одной из школьниц. Тарраса тоже смотрел на нее и махал ей рукой.

   – Эй, ты, – сказал он Атиле. – Погляди-ка, кто там идет – девушка, которая сегодня утром с тобой поздоровалась.

   – Да, та самая, – подтвердил крайний, – Уверен, что она пришла полюбоваться тобой.

   Тарраса прищелкнул языком. Его маленькие черные глазки поблескивали.

   – Она прямо… Прямо как…

   – Ступай… Она зовет тебя…

   Селия предприняла было неуклюжий маневр, чтобы приблизиться к ним, но на полпути передумала. Несколько секунд она стояла на месте с развевающимися от ветра волосами и нежно зардевшимся лицом. Девочка рядом с ней разглядывала их безмолвно и враждебно. Наконец Селия, слабо улыбаясь, шагнула к Пабло и сунула ему в руку аккуратно сложенный листок бумаги.

   – Это для твоего друга Атилы, – пробормотала она. – Пожалуйста, передай ему.

   Пабло машинально взял записку. Прежде чем он успел что-либо сказать, Селия повернулась и, держа девочку за руку, побежала на другую сторону поля. Когда Пабло возвратился к друзьям, они набросились на него:

   – Что она тебе сказала?

   – Ничего. Дала мне эту записку.

   – Для кого?

   – Для Атилы.

   – Видишь? – воскликнул крайний. – Она у твоих ног.

   Атила читал записку молча. Потом свернул ее и передал Tappace.

   У Таррасы заблестели глаза. Прочитав записку, он нервно пригладил усики.

   – Черт!.. Везет же тебе!.. Эх, сходить бы на свидание!..

   – Иди. Для того я тебе ее и дал.

   Тарраса уставился на него в изумлении.

   – Не валяй дурака.

   – Я не могу пойти. Если не хочешь ты, я отдам записку Эрнесто.

   – Нет-нет, погоди…

   Его грубое лицо, лицо мужчины-ребенка просияло.

   – Где это, ты говоришь?

   – Прочитай, там ясно написано.

   В черных глазах Таррасы на мгновение мелькнуло недоверие.

   – Но она ждет тебя.

   – Ну и что же? – Атила холодно засмеялся. – Дело-то будет ночью, она ничего не заметит.

   – А если она рассердится?

   – Пусть сердится. Ты ведь успеешь получить удовольствие.

   Опасаясь подвоха, Тарраса нерешительно посмотрел по сторонам.

   – Если боишься… – иронически произнес Атила.

   – Боюсь, я?

   – Столько вздыхал по ней, а теперь, когда она, можно сказать, у тебя в руках…

   – Да я всегда это говорил! – подхватил Эрнесто. – Шуму-то, шуму, а как дойдет до дела…

   – Идите в…

   В этот момент тренер подал сигнал. Тарраса спрятал записку в кармашек трусов и побежал вместе с Атилой и крайним к центру поля. Пабло собирался последовать за ними, но вдруг увидел Хуану: она сидела с Панчо с самого края ряда. Не говоря ни слова, Пабло отстал от товарищей.

   – Я искал тебя, – объяснил он вместо приветствия.

   – Садись сюда. Я заняла тебе место.

   Она была бледнее и красивее, чем когда-либо. Панчо в ковбойском костюмчике грыз яблоко, намазанное вареньем.

   – Ешли выиграют чужие, мы ш Карлитошом шпуштимшя на поле и перештреляем их иж швоих пиштолетов.

   Он хотел еще что-то сказать, но его слова потонули в криках зрителей. Обе команды уже выстраивались на поле. Вдруг Пабло почувствовал выше локтя слабое прикосновение ее руки.

   – Я боюсь, Пабло.

   – Боишься? – У него внезапно заколотилось сердце. – Чего?

   – Не знаю… Конечно, это нелепо… Боюсь за тебя, за себя, за пего, за всех… Знаю только, что боюсь.

   Последовало молчание. И словно желая прервать его, судья свистком дал сигнал к началу встречи.

* * *

   На Кубинской улице, напротив парка Музея XIX века, его наконец отпустили. Падая, он ударился о край тротуара возле грязного отверстия водослива и с четверть часа лежал не двигаясь, глядя на рану на руке выше локтя, из которой еще сочилась кровь. Здоровой рукой он машинально ощупал карман, где была бутылка, но не нашел ее. Он в гневе огляделся, высматривая, куда бежали его недруги: пользуясь замешательством, кто-то из них, видно, вытащил у него бутылку. Затем, сделав усилие, он встал на ноги.

   От нескончаемого потока людей, двигавшихся по улицам, у него закружилась голова: то ему казалось, что прохожие плывут как бы сквозь туман хлороформа, – то они вдруг начинали дергаться с лихорадочной поспешностью, словно в старом кинофильме. Образы в его голове стремительно сменялись один другим. Улица вздымалась, опускалась и снова вздымалась. Время от времени к нему подходили люди, спрашивали про его рады, вызывались проводить. Но Канарец кричал, что чувствует себя превосходно, пусть его оставят в покое, он предпочитает сам добираться до дому, хотя бы на карачках. Он пытался войти в два бара, но его выгнали, потому что он был грязен, растерзан и не имел при себе денег. Наконец, сам не зная как, он очутился перед парадным своего дома. Кто-то, верно Пилар, уже задвинул засов. Охваченный яростью, Канарец бешено заколотил молотком в дверь.

   – Иду, иду!.. – послышался изнутри голос Ремедиос.

   Затем дверь распахнулась, и дом наполнился плачем и стенаниями.

   – Папа!..

   – О боже мой!..

   – Папа!..

   – Что с тобой случилось?

   Бледные и дрожащие дочери бросились к нему, ломая руки и заливаясь слезами.

   – Ты ранен!

   – О, посмотри на его руку!

   – Иди помоги мне. Мы проведем его в мою комнату.

   Он нехотя позволил довести себя до кожаного кресла. Женщины суетились вокруг него, шепча молитвы.

   – …да будет воля твоя яко же на…

   – Молчать! – крикнул он. – Меня раздражает ваше шушуканье.

   Они покорно и испуганно притихли и принялись по частям раздевать уже оплаканное тело.

   – Принеси спирт.

   – Скорей. Бутылку дезинфицирующего.

   – Подержи его руку. Я наложу повязку.

   Канарец, дрожа от бешенства, оглядывал их. Молчаливые, деловитые, они суетились вокруг него, как монахини или сиделки, стыдливо избегая всяких намеков на состояние, в котором он находился.

   – Ну да, да! – крикнул он им. – Я пьян!

   Он твердил это, пока не охрип. Потом вдруг воспоминание о событиях вчерашнего вечера с головокружительной быстротой пронеслись у него перед глазами. Накануне он поссорился с внуком и обеими дочерьми, ушел из дому, хлопнув дверью, и как одержимый пустился в паломничество по барам и тавернам. Драки. Ругательства. Ночь он провел под открытым небом. Сегодня снова напился и наконец устроил скандал на церемонии чествования престарелых граждан.

   Острое сознание своего одиночества наполнило его ни с чем не сравнимой горечью. Он был один. Его дети больше не его дети. Мир, за который он боролся и страдал, рухнул. Осталось настоящее – уродливая карикатура на его грезы, лишенная всякого содержания пестрая полая скорлупа.

   Покрытый мазями, повязками, примочками и пластырями, он оглядел комнату Пилар, статуэтки, гравюры, изображения святых, горящую лампаду в углу, четки на стене. Пилар было тридцать два года, а на вид почти шестьдесят. Ремедиос, с тех пор как овдовела, всегда ходила в черном и перещеголяла в ханжестве свою сестру. Он увидел, как в дверь просунулась боязливая фигурка внука, худого, рахитичного, с остриженной под машинку головой, в сползающих на нос очках. То был единственный мужчина в семье, тот, кто – как мечтал он когда-то – продолжит его род и кровь.

   – Оставьте меня в покое! – закричал он, отталкивая заботливые руки дочерей. – Идите вы все к черту!..

   – Но, папа…

   – Убирайтесь!.. Вон отсюда!.. Не желаю вас видеть!..

   – Дедушка!.. – пролепетал внук, пытаясь приблизиться к нему.

   – И прежде всего ты!.. Слышишь?!.. Ты первый!..

   Перетрусивший внук в слезах выскользнул как тень из комнаты. Несколько успокоившись, Канарец снова откинулся на спинку кресла и со смешанным чувством презрения и жалости позволил услужливым дочерям обматывать и дальше бесконечным белым бинтом свое расшибленное плечо.

Часть третья

   Главная автострада пролегала по неровным уступам горного отрога. По одну сторону дороги громоздились скалы в зеленых пятнах сосен, по другую – отвесно спускался обрывистый склон морского берега, о который внизу разбивались волны. Газеты окрестили этот участок «дорогой смерти», и согласно статистике, ой каждый год оказывался обладателем национального рекорда по числу несчастных случаев. Но ни статистика, ни строгие предупреждающие надписи «Осторожно» или «Опасно» не производили особого впечатления на таких знатоков своего дела, как Джонни, которые искали случая щегольнуть ловкостью за рулем. Намертво вцепившись в гудрон дороги, которая вся состояла из непредвиденных поворотов, где не было даже уклона, водитель с гордым видом гнал машину со скоростью, превышающей семьдесят километров в час.

   Откинувшись на заднем сиденье, Ута предоставил ему полную свободу. Вот уже несколько минут в его голове кружились сбивчивые мысли, и он тщетно пытался привести их в некоторый порядок. Знакомый пейзаж по сторонам шоссе, неотвязно напоминавший о скором возвращении домой, поневоле ставил его перед множеством проблем, о которых он до сих пор всячески избегал думать. И первой вставала проблема четырех тысяч песет, которые он задолжал хозяину такси. Кроме того, нужны были деньги, чтобы прожить ближайшие недели. В беспощадном свете фактов его поездка в Мадрид оказалась круглой неудачей. Заем, предоставленный ему братом, улетучился. Вместо того чтобы принести с собой шерсть, он сам возвращался стриженым.

   Он сознавал, в какой трясине увяз, и это вызвало у него острое чувство страха. На переднем сиденье смеялись Джонни и механик, но их смех, так радовавший его во время всей поездки, сейчас показался ему вероломным и злонамеренным.

   Ута опустил стекло и вытер со лба пот. Его бросало то в жар, то в холод. Ему казалось, что он стоит на краю колодца и кто-то пытается столкнуть его вниз.

   – Посмотрим, – пробормотал он.

   Его одолевала сильная жажда, и он ощупью поискал бутылку.

   – Посмотрим.

   Наконец он нашел ее под сиденьем и долго пил не отрываясь. Снедавшее его беспокойство быстро растворилось в наплыве добродушия и оптимизма, и все представилось ему уже в ином свете. Образ дона Хулио, курящего гаванскую сигару, вселил в него бодрое ощущение собственного благосостояния. Сейчас тот, должно быть, уже получил телеграмму и по приезде Уты ссудит ему необходимую сумму. Угрозы посеяли страх в душе дона Хулио, и, чтобы избавиться от него, он подпишет незаполненный чек. Этого чека хватит, чтобы расплатиться с шофером и механиком, а на оставшиеся деньги Ута купит новый костюм жене и никелированный велосипед Лус-Дивине.

   – Дон Хулио даст мне то, что я у него попрошу, – сказал он.

   – Да, шеф.

   – Я телеграфировал ему, и он, вероятно, уже ждет меня.

   На какой-то миг мысль, что дон Хулио может ему отказать, опять повергла его в смятение. Но Ута отмел ее, проведя рукой по лбу, и, обхватив горлышко бутылки, отпил еще глоток из того, что оставалось на дне.

   – Если дон Хулио откажет, – сказал он, оторвавшись от бутылки, – я его пришью. Возьму свой лук и колчан и пущу стрелу ему в брюхо.

   – Ба! Не тревожьтесь! – успокоил его Джонни. – Если он станет сопротивляться, мы его вздуем.

   Ута хмыкнул в ответ и закрыл глаза. Когда он открыл их снова, такси, миновав последний поворот, выезжало на равнину, посреди которой раскинулся Лас Кальдас с его площадями, башнями, церквами и куполами. Дома, которые зимой белили известкой, были разукрашены цветами и флагами, и в этот час, словно впитав в себя за день весь солнечный свет, немыслимо белые, сияющие стены возвращали его сумеркам.

   – Лас Кальдас, – сказал механик, прочитав дорожный указатель.

   – Да, мы прибыли, – подтвердил Ута.

   Они въехали в город по улице, идущей параллельно железной дороге, но недалеко от бензоколонки вынуждены были затормозить: навстречу им к старой часовне святого Сатурнино двигалась с хоругвями, статуями, флагами и свечами странная, причудливая, нереальная в угасающих сумерках процессия.

   У бензоколонки оставался лишь узкий проезд для транспорта. Высунувшись из машины, Ута узнал приходского священника в облачении для крестного хода. Его сопровождала блестящая свита дьяконов и служек. Повинуясь надломленному старческому голосу одного из священнослужителей, шедшие сзади верующие распевали на латыни церковный гимн. Ута увидел донью Кармен и сеньориту Эльвиру, сеньору Олано и Рехину. Такси величественно плыло мимо них. В конце концов Ута не удержался и благословил их беглым жестом.

   Его спутники взрывом смеха выразили свое удовольствие, но их смех – угодливый и раболепный – только пробудил уснувшие было опасения Уты. Его начала терзать мысль, возникшая во время поездки: «Я должен им четыре тысячи песет, ему и Джонни. В сущности, они мне враги». Подобно грязным летучим мышам с дряблыми крыльями, над ним снова закружились прежние, так и не развеянные коньяком страхи, которые снова низвергли его в пропасть импровизаций и вымысла.

   – Как только я приеду, сразу же куплю стилет с перламутровой рукояткой и вонжу его в сердце дона Хулио. Легкий удар – хоп! – и все кончено. Затем я выйду на балкон муниципалитета в торжественном облачении, и народ встретит меня рукоплесканиями.

   – А что вы скажете толпе? – спросил механик. – В таких случаях всегда что-нибудь говорят.

   – Ничего, – ответил Ута. – Я отвергну скипетр и покажу им свой пуп.

   Они ехали по Главной улице к центру города. На тротуарах толпились принарядившиеся жители. На площади под открытым небом шел концерт. Когда машина проезжала мимо дверей его дома, Ута затаил дыхание.

   – Сверните налево, – сказал он, когда они выехали на Пасео. – Тут. У бара с красным фонариком.

   Джонни поставил машину возле «Убежища». Словно гонимые вечерним бризом, стремительно исчезали последние проблески угасающего дня. Горделивые контуры пальм расплывались в темноте.

   Ута сунул руку в бумажник и вручил спутникам свой последний банковый билет.

   – Подождите меня здесь, выпейте по рюмочке. Моя жена живет на верхнем этаже. Я на минутку поднимусь и скажу, чтобы она сошла вниз.

* * *

   К тому времени, когда часы в вестибюле пробили шесть, мать закончила все приготовления к ужину. На украшенных фестонами полках кухонного шкафа разместилось полдюжины подносов с бутербродами, печеньем и хворостом. Лус-Дивина кончила мыть стаканы и одобрительно оглядела плоды своего труда. Мать ушла в комнату переодеться. Не в силах больше ждать ни секунды, девочка сняла шоколадницу с огня и поставила на клетчатую клеенку стола рядом с чашками и тарелками.

   – Теперь не хватает лишь гостей, – сказала она вполголоса.

   Рассердившись, что ей не показали последние телеграммы Уты, Ненука ушла два часа назад, и Лус-Дивина жалела, что позволила жажде мести завлечь себя так далеко. Ненука была маленькая, зловредная и упрямая, но очень часто ее присутствие бывало насущно необходимо Лус-Дивине. Теперь она осталась одна, ей некому было излить свои чувства, и от нервного напряжения Лус-Дивина пела, смеялась, кружилась по комнатам, повторяла десятки раз одно и то же и стала совершенно несносна.

   – Можешь ты наконец хоть на секунду угомониться? – сказала ей мать. – Сядь, а то ты и меня заразишь своей пляской святого Витта.

   Но девочка даже при желании не в состоянии была повиноваться. Она так волновалась, что просто не могла отвечать за свои поступки. От одной мысли, что ее наконец примут в свой круг «старшие», у нее начинала кружиться голова. С сегодняшнего вечера она станет взрослой, ее не будут больше сбрасывать со счета, как прежде, и подруги Викки допустят ее на свои праздники! Не обращая внимания на замечания матери, она шесть раз примерила одно и то же платье, переменила множество причесок, с криками обежала всю квартиру и, изнемогая под бременем обуревавших ее чувств, выскочила на балкон, выходящий на улицу, и стала спрашивать у случайных прохожих:

   – Вы не можете сказать, который час?

   Вопрос служил лишь поводом завязать разговор. Как только прохожий останавливался, Лус-Дивина, едва давая ему время ответить, выпаливала, словно затверженный урок, что она скоро вступит в круг старших, что она намерена никогда больше не выходить на улицу в компании малышей, что она решила совершить большое путешествие.

   Далекие и неясные планы превращались, словно по волшебству, в живую реальность, когда Лус-Дивина уверенно и серьезно рассказывала о них незнакомым людям: при входе гостям будут вручать карточку с их именем, и каждый, кто захочет войти без карточки, подвергнется изгнанию; карточка будет выдаваться только тем, кому больше двенадцати лет, и обладатели ее получат привилегию оставить свою подпись в альбоме.

   После того как будет таким образом торжественно признано ее право вступить в среду «взрослых», для нее самой и ее родных наступит новая жизнь. На деньги, которые Ута привезет из Мадрида, Лус-Дивина велит полностью переделать свою комнату, а затем, как напророчила цыганка, предпримет увеселительное плаванье по Атлантическому океану.

   – Не знаю, возможно, мы поедем в Индию, – говорила девочка и, ссылаясь на необходимость лично проследить, как идут приготовления к ужину, заканчивала разговор.

   Но когда она повторила свой номер перед тремя прохожими, ею вдруг овладело глубокое недовольство собой. Все эти слова показались фальшивыми даже ей самой. У нее пересохло горло оттого, что она столько говорила, глаза заволакивало соленой пеленой и сердце билось как-то глухо.

   Тогда она бросилась переодеваться, бесконечно меняла прическу, пока ей не надоело и это, и наконец, не в состоянии больше выдержать, спустилась в парадное поджидать гостей. Сердце ее отсчитывало секунды, точно секундомер.

   Но Ненука ее опередила. Окруженная целой толпой мальчишек, она заняла пост на балконе соседнего дома и принялась донимать Лус-Дивину своим жестоким резким голоском:

   – Ни-кто не и-дет!.. Ни-кто не и-дет!..

   В конце концов Лус-Дивине стало невмоготу слушать вздорные выкрики и свист; пришлось уйти из парадного и укрыться внутри дома. Часы показывали без десяти шесть. Мать переодевалась в своей комнате. Обойдя квартиру, девочка в последний раз убедилась, что все в порядке. Зал, столовая, прихожая – весь дом пропах шоколадом. Лус-Дивина перенесла подносы на импровизированный буфет галереи. Некоторое время она постояла там с закрытыми глазами, дыша вечерней прохладой, потом снова отнесла подносы на кухонный стол. Спустя несколько секунд громкий звонок возвестил о прибытии первого гостя.

   Разглаживая рукой складки платья, Лус-Дивина помчалась открывать дверь, и с этого момента жизнь превратилась для нее в какой-то жуткий кошмар. За короткое время явились Лусила, Роса, Монтсе и Мария-Глория, извиняясь под разными предлогами, что, несмотря на свое желание, никак не могут присутствовать у нее на ужине.

   – Мама требует, чтобы я пошла с ней в кино, – сказала Лусила.

   – Бабушке снова стало хуже, и мы уезжаем к ней в Барселону, – сказала Роса.

   Что касается Монтсе и Марии-Глории, то они, по собственному признанию, заглянули к Лус-Дивине просто по пути. Видя, что никого нет, они тотчас же ушли, обещая через некоторое время вернуться.

   С мальчиками дело обстояло еще хуже. Хотя Лус-Дивина не поленилась лично пригласить каждого, никто из них не выполнил своего обещания.

   Часы показывали без десяти семь. Дом настороженно затаился. На дворе спускалась ночь. Подносы с пирожными стояли нетронутые, шоколад остывал в чашках, а гости не шли…

   Сидя на табуретке у плиты, мать из жалости хранила молчание, но удрученное выражение ее лица было красноречивее всяких слов. Ненука с полдюжиной ребятишек выглядывала из-за садовой ограды, они радостными криками выражали свое торжество по поводу провала вечера.

   Лус-Дивина думала, что сходит с ума. Случившееся казалось ей результатом предварительного сговора, скверной шуткой, которую сыграли с ней подруги. Сквозь слезы она еще раз оглядела ужасные пустые комнаты. Шоколад по-прежнему дымился в чашках. Список гостей, приколотый к стенке над грудами нетронутых бутербродов, выглядел злой насмешкой.

   – Семь, – сказала мама тихо. – Если хочешь, давай выпьем шоколад, пока он совсем не остыл.

   Не говоря ни слова, они сели одна против другой перед расставленными в порядке подносами с бутербродами, перед тарелками и дымящимися чашками, окруженные враждебно притаившейся черной тишиной, которую временами прерывал веселый гомон Ненуки и мальчишек. Лус-Дивина начала поспешно глотать печенье, тщетно пытаясь удержать подступавшие рыдания. Наконец, не в силах больше сдерживаться, она с громким плачем бросилась на галерею. Ребята, вскарабкавшиеся на ограду сада, с перепуга перестали галдеть.

   Когда они смолкли, девочка твердым голосом, удивившим ее самое, крикнула:

   – Эй, вы, кто там ждет, идите сюда!.. У меня горы бутербродов, хвороста и шоколада. Кто хочет, будет гостем.

* * *

   Влажные, умиротворенные осенние вечера были пыткой для сеньориты Флоры. В этом году они казались особенно тягостными и бесконечными, доводя ее чуть ли не до исступления. Уединенные улочки колониального квартала оставались изо дня в день неизменными, солнце все так же сверкало на белой штукатурке домов, и, когда оно заходило, с крыш и стен словно струился белесый, слепящий, какой-то уныло фосфорический свет, жадно поглощаемый серым асфальтом тротуара.

   Ежевечерне жизнь здесь совершенно угасала, но на следующее утро возрождалась снова, монотонная, повторяющаяся, ужасная.

   Всю осень Флора металась по городу как загнанная. Но как ожесточенны ни были ее поиски, она не могла найти себе прибежища. Бары, куда она с удовольствием зашла бы, были включены в разработанный Рехиной и ее подругами список «нерекомендованных мест».

   Летом, в разгар туристского сезона, Флора могла хотя бы, не вызывая нареканий представительниц своего круга, ходить в кафетерии на Пасео, чтобы посмотреть на людей под укачивающий ритм какой-нибудь прилипчивой и веселой музыки.

   Но осенью все менялось. Дремавшие в летние месяцы строгие правила морали воинственно вступали в свои исконные права, и никто не смел их нарушать, если не хотел прослыть отъявленным еретиком. Оставалось кино, единственное развлечение, дозволенное обществом Лас Кальдаса, но даже кино бывало не каждый день, и, чтобы пойти туда, Флора, под страхом сурового осуждения, обязана была подыскать себе для компании какую-нибудь приятельницу. Приходилось сидеть вечерами дома, а это означало часами сносить болтовню Рехины.

   На сей раз, сославшись на головную боль, она осталась у себя в комнате и, в порядке исключения, добилась, что сестра одна ушла на крестный ход. После тягостной вчерашней сцены Рехина была с ней до такой степени ласкова и предупредительна, что Флора стала опасаться какого-нибудь подвоха. Чтобы придать больше правдоподобия своим отговоркам, она попросила принести обед к себе в комнату и вернула его почти нетронутым, невзирая на уговоры огорченной Лолиты. Сидя в качалке возле окна, она вязала и терпеливо ждала, когда уйдет сестра.

   Когда это наконец произошло, Флора швырнула крючок в корзинку для рукоделия и распахнула платяной шкаф. Оставаясь одна, она любила, прежде чем надеть какое-нибудь платье, перебрать все свои наряды. Осмотр обычно длился долго – Флора проводила его дотошно. Сделав выбор, она надевала платье перед зеркальной дверцей шкафа и нацепляла на себя всевозможные украшения, попадавшиеся ей под руку, – бусы, браслеты, камеи, эмалированные побрякушки, – независимо от их ценности. Случалось, что бриллиантовая заколка, которую ее отец привез с Кубы, соседствовала с блестящими подделками, приобретенными в каком-нибудь ювелирном магазине за несколько песет.

   После долгих колебаний в этот вечер ее выбор пал на сиреневое платье. Прежде чем надеть его, Флора приняла душ. Свои туалет она дополнила поясом цвета мальвы и туфлями из кожи антилопы. Зеркало вернуло удовлетворивший ее тщеславие образ, окутанный неясным туманным ореолом. Затем она с величайшей заботливостью причесалась. Блестящие черные, шелковистые волосы мягко спадали ей на плечи. Несколько непокорных прядей поднимались надо лбом, и Флора подхватила их лентой.

   Одевшись, она покинула спальню и заперлась в салончике своей сестры. Здесь, среди знакомой с детства мебели, Флора чувствовала себя в большей безопасности, чем у себя в комнате. С некоторых пор ее часто одолевали приступы головокружения, бывало, что в течение нескольких секунд она не могла произнести ни слова. Иногда она просыпалась среди ночи вся в поту, с тягостным ощущением, что кричала во сне. Флора поискала в сумке ключик и отперла шкаф, в котором хранились крепкие напитки.

   Она пила тайком от Рехины, и не подозревавшей, что бутылка мальвазии, приберегаемая ею для гостей, с начала лета несколько раз заменялась новой. Парочку-другую рюмок в день – ровно столько, сколько требуется для поднятия тонуса. Порою, когда чувство подавленности овладевало ею с большей силой, чем обычно, Флора уносила бутылку мальвазии к себе в комнату и выпивала несколько – всего лишь несколько – стопочек, прежде чем лечь в постель. Это помогало ей успешно бороться с бессонницей, и до самого утра она спала не просыпаясь.

   Таким образом, слух, пущенный Эльвирой, будто Флора была вдребезги пьяна в тот вечер, когда в аллеях «Лабиринта» к ней пристал какой-то человек, совершенно не соответствовал истине. Флора выпила тогда лишь стакан мальвазии и рюмочку горького для пищеварения. У нее ведь хватило присутствия духа закричать, призывая на помощь, когда этот тип, делая непристойные жесты, приблизился к ней. Это ли не доказательство, что версия Эльвиры – клеветническое измышление.

   Бутылку «парфэ амур» Флора купила также без ведома Рехины. Это был слабый ликер бледно-фиолетового цвета, который она пила из стоявших в горке хрустальных рюмок, присыпав краешек сахарной пудрой, как рекомендовал один журнал мод. Внезапно передумав, Флора пошла к себе в спальню за ликером и, усевшись в качалке перед пожелтевшей фотографией Беремундо, сделала первый маленький глоток.

   Когда металлическое щелканье дверного замка возвестило о том, что Лолита ушла, Флора облегченно вздохнула. У девочки была дурная привычка всюду совать свой нос. Она с необыкновенной ловкостью ухитрялась выведывать чужие секреты, и Флора отнюдь не была уверена в том, что она хранит их про себя. Если хорошенько поразмыслить, Рехина, пожалуй, права, говоря, что прислуге ни в чем нельзя доверять.

   Флора взяла со столика киножурнал и качнула качалку. Со страниц еженедельника вставала картина опьяняюще легкомысленного мира, где люди весело вступали в любовные связи и весело расходились, где любовники меняли пару, словно в ригодоне или паване. «Известная актриса Икс сообщает, что она намерена в четвертый раз вступить в брак…» «Я предпочитаю жить своей собственной жизнью», – заявляет Зет после развода с третьим мужем, кларнетистом…

   Сеньорита Флора нервно отложила журнал. У нее пересохло во рту и жгло глаза. Рюмка была наполовину пуста. Она допила ее одним глотком, налила снова и снова выпила. С комода улыбалось юношеское лицо Беремундо. Флора обвела вокруг себя блуждающим взглядом. Размытое сумеречными тенями, из зеркала на нее глядело собственное розово-лиловое отражение; остальная часть комнаты затаилась в полумраке, словно в предчувствии неминуемой катастрофы. Вдруг все завертелось, как на сумасшедшей карусели, – окно, зеркало, лицо Беремундо, рюмка – опять пустая – и звонок – ах, да, звонок! – который звенел, звенел, звенел…

   Флора вдруг потеряла всякое представление о реальности окружающего, и ей приходилось передвигаться вслепую, словно в мире призраков. Ее ноги как бы ступали по несуществующему полу и чудесным образом держали тело в воздухе.

   С трудом удалось ей пробраться среди раскиданной неведомым шквалом мебели, плававшей по этажу. Дребезжание звонка больно отдавалось в ушах. Флора пересекла вестибюль, держа в руке бутылку «парфэ амур». За спиной ей чудилось тиканье взбесившихся часов. Дойдя до двери, она остановилась и, тяжело дыша, уперлась в нее бутылкой.

   Все остальное было перепутано, смутно и ощущалось, как дьявольское наваждение.

   В силу какого-то странного раздвоения Флора могла видеть себя со стороны «во плоти» – в сиренево-розовом платье, со спутанными черными волосами и расплывшимися румянами. Видела, как она открывает и молча закрывает дверь за спиной мужчины, как ее несомненный, но незнакомый двойник берет за руку идиота и на цыпочках ведет в свою комнату под настороженный скрип мебели, в свою комнату, задыхаясь от жара, точно в бреду, в свою комнату, томясь всем телом и ощущая в сердце пустоту, в свою комнату, как в сновидениях.

   В свою комнату…

* * *

   Многоцветный прожектор освещал импровизированные подмостки, возведенные рядом с голубым прямоугольником бассейна. На террасе китайские фонарики расплескивали вокруг столов манящие цветные лужицы; фонарики раскачивались от дуновения ветра, и сквозь ветки казалось, что это кружатся какие-то экзотические цветы. Молодежь разбрелась по парку, освещенному десятками электрических огней: кто-то развесил лампочки над газонами, и они мерцали в темноте, как светлячки. В салоне на сверкающей шахматной доске кафельного пола танцевали родители. Было нечто неестественное в том, что они находились за стеклянной стеной: вперемежку с папоротниками и кактусами они напоминали скопище медуз среди искусственных украшений аквариума.

   Когда пришла Викки, игра еще не начиналась. Сеньора Лопес, в красивом платье из тафты, обходила сад под руку со своим мужем, в то время как Соня, в честь которой устраивался праздник, занималась трудным делом – принимала прибывающих гостей и разбивала их на пары.

   – Викки, радость моя, как хорошо, что ты пришла! – сказала она, увидев ее. – Я как раз думала о тебе. Сын венесуэльского консула хочет, чтобы ты была его дамой на party.

   И взяв Викки за кончики пальцев, она подвела ее к софе, на которой сидел молодой человек в темно-синем костюме, элегантном сером галстуке и круглом накрахмаленном воротничке. Он с рассеянно-сонным видом потягивал пунш.

   – Хорхито Суарес. Викки Олано.

   Стараясь не выдать своего торжества, Викки села рядом с ним. Сын консула пользовался среди женского населения Лас Кальдаса славой дон Жуана. Состояние его семьи делало Хорхе завидной партией в глазах девушек на выданье. А его внешность вызывала у всех безоговорочное восхищение, и где бы он ни появлялся, все взоры немедленно устремлялись к нему.

   – У тебя есть партнер для пряток?

   – Нет.

   – Тогда, если не возражаешь, мы можем составить пару.

   Окруженные завистливым восхищением ее подруг, они сидели на софе в галерее и оживленно болтали о спорте, об автомобилях. Затем, поскольку было еще рано, он запросто взял ее под руку, и они обошли все здание.

   Когда наступило время играть в прятки, пары собрались вокруг бассейна. Подошла и сеньора Лопес с группой американских моряков, вне всякого сомнения, приглашенных на party ее мужем. Поднявшись на подмостки, Соня по жребию разбила участников игры на две команды. Хорхито и Виктория попали в группу тех, кто должен прятаться. Соня, взяв рупор, начала звонко считать по-английски до ста. Викки и ее партнер помчались по извилистой тропинке парка, стараясь избегать света фонариков. Некоторое время они бесцельно блуждали среди деревьев. Потом, крепко схватив Викки за руку, Хорхито потащил ее через кусты к потайному месту.

   – Здесь нам будет хорошо. Если говорить тихо и не двигаться, нас никто не заметит.

   Викки устроилась у ствола дерева. Плотная стена лавров скрывала их от взглядов преследователей, которые могли сюда забрести. Стараясь не помять юбку, девочка села, вытянув ноги, на траве рядом с юношей, касаясь его плечом.

   – Ты часто играешь в прятки вдвоем? – спросил он, ослабляя узел галстука.

   – Нет, первый раз в жизни.

   – Когда мой отец служил в Гамбурге, мы играли каждый вечер. Мне нравится, – прибавил он, понижая голос, – потому что можно целоваться со своей парой и никто не подглядит.

   – Это зависит от того, какая пара, – ответила Викки.

   – Да, конечно. Но если ты не дурак, ты постараешься выбрать красивую, веселую девочку, которая тебе нравится…

   – Может случиться, что ты ошибешься.

   – Я никогда не ошибаюсь. Когда я увидел тебя в кегельбане, я сразу же подумал: вот идеальная девочка для игры в прятки.

   – Я тогда не знала, кто ты такой. Соня забыла нас представить.

   – Я тоже не знал, но мне все равно пришло в голову…

   – Это просто чудо, что я здесь, – сказала Викки. – По правде говоря, я должна была пойти на ужин к одной подруге.

   – А у меня в Барселоне назначено свидание с одной знакомой. Бедняжка, должно быть, все еще меня ждет.

   – Я поступила куда хуже: вчера я разговаривала с этой девочкой и обещала ей прийти. Она дочь Уты, симпатичного художника, у которого не все дома. Но что делать? Не могла же я упустить случай… Такие праздники устраивают не каждый день.

   – Я думал, у вас в Лас Кальдасе достаточно развлечений.

   – Ничего подобного. Я живу здесь круглый год и знаю, что говорю. Мой отец – инженер Газовой компании, и, естественно, мы вынуждены здесь жить. Это ужасно!

   – А мне, наоборот, нравится Лас Кальдас. Он не похож на другие городишки. Здесь полно машин и туристов…

   – Ты – другое дело, ты здесь наездами. А прожил бы тут больше трех лет, как я…

   – Если долго, пожалуй, и надоело бы.

   – Еще как! Летом хоть находишь. себе занятие, но зимой…

   – Моему старику втемяшилось в голову построить в Лас Кальдасе виллу.

   – Говорю тебе – если проводить здесь несколько недель в году, это может быть даже интересно.

   Наступила пауза. Хорхито неожиданно спросил, протяжно и несколько в нос:

   – Ты не очень рассердишься, если я тебя поцелую?

   – Нет, думаю, что нет, – ответила Викки тоном американской кинозвезды, который она приберегала для затруднительных случаев. – Во всяком случае, можешь попытаться.

   Молодой человек притянул ее к себе за плечи и прижался губами к ее губам. Обнявшись, они с минуту не двигались.

   – Ну как?

   – Неплохо.

   – Если хочешь, попробуем еще…

   – Как скажешь…

   Они снова поцеловались, прислонившись к стволу дерева, но хруст гравия под чьими-то ногами заставил их насторожиться.

   – Тш-ш.

   – Что такое?

   – По-моему, кто-то идет.

   Пара преследователей, призрачная в свете луны, остановилась неподалеку от них. На юноше были брюки в полоску и пиджак другого цвета. Хрупкий силуэт его спутницы был точно окутан облаком газа. Несколько секунд они чутко выжидали, словно завороженные холодным светом, сочившимся на траву, но, в конце концов разбив сковавшие их чары, бесшумно скользнули к тропинке, которая вела в сторону террасы.

   – Как ты думаешь, они нас видели?

   – Нет. Они ушли.

   Пока длилась опасность, Хорхито обвил рукой ее талию. Викки обнаружила это, роясь в сумочке, но сделала вид, что ничего не заметила, и рука была забыта.

   – Что ты делаешь? – вдруг воскликнул он.

   – Ничего, хочу зажечь сигарету.

   – Ты с ума сошла? – Хорхито глядел на нее, опешив. – Они же могут нас увидеть!

   – Тем лучше, – ответила она. – Так интереснее.

   Ветер, вяло шевеливший ветки деревьев, донес до них пронзительные звуки трубы, шум голосов и смех у террасы.

   – Хотелось бы мне, чтобы уже наступило лето, – сказала Викки.

   – Почему лето? Разве тебе плохо сейчас?

   – Папа обещал повезти меня в июне в Англию.

   – В таком случае, мы, вероятно, увидимся, – сказал он. – Примерно в то же самое время я поеду в Лондон навестить друзей.

   – У меня там тоже есть друзья: Джордж Стивенс, приятель Сони… Его семья обычно проводит здесь лето.

   Наступило молчание. Потом Хорхито спросил:

   – Это твой бывший жених?

   – Жених? – произнесла Викки невинным голосом. – Но я никогда не была ни с кем помолвлена…

   – В тот раз, когда я встретил тебя в кегельбане, я спросил у одной твоей подруги, есть ли у тебя жених. Она сказала, что недавно был, но что вы поссорились.

   – Какая ерунда!.. Мы с Джорджем просто хорошие друзья. Утверждать из-за этого, что мы помолвлены… Кто это мог сказать тебе такую нелепость?

   – Не помню, – сказал Хорхито. – Во всяком случае, я рад, что спросил.

   Две пары с криками промчались через лужайку, где сходились тропинки. Тысячеголосый хор лягушек и кузнечиков сливался в экзотическую симфонию. Из окон дома доносилось пение американцев.

   – Мне тоже говорили, что у тебя есть невеста, – выпалила наконец Викки.

   – Да что ты…

   – И что вы собираетесь через год пожениться.

   На крупное лицо Хорхито упал свет. Он просеялся сквозь сито листвы, но все же Викки отчетливо различала черты молодого человека.

   – Это тоже совершенно не верно.

   – Мне сказали, что это точно.

   – Тебе наврали. Если хочешь, спроси у моего отца.

   – У твоего отца? Зачем? – Викки бросила сигарету на тропинку. – В конце концов это твое частное дело.

   Рука, неподвижно лежавшая на ее талии, дала себя почувствовать: Хорхито определил наконец местоположение застежки на юбке, и его пальцы поглаживали бедро Викки.

   – А знаешь, ты очень странная девочка.

   Она почувствовала напор его тела. Сдавив Викки в объятиях, Хорхито с силой прижал ее к груди. Она молча предоставила ему свободу действий, в глубине души гордясь собой.

   Опомнилась Викки немного погодя, когда кто-то бесшумно проскользнул по тропинке, – кто-то совсем небольшой, сумевший пробраться там, где впору пролезть только мыши. Таинственное существо молча проползло на четвереньках по хвое и, замирая от страха, выжидающе остановилось по другую сторону сосны. Это был Панчо.

   – Что ты тут делаешь? – испуганно воскликнула Викки, – Как ты нас нашел?

   Ребенок ответил не сразу. Елозя коленками по земле, он отыскал на прогалине местечко, куда падал свет лампочки.

   – Шоня шкажала, что вы в парке, и покажала мне дорогу.

   Когда прошел первый момент оцепенения, Викки почувствовала, что щеки ее пылают от ярости: присутствие на празднике ребенка в техасской шляпе, с револьверами у пояса казалось ей почти оскорблением.

   – А кто тебя сюда пустил? Разве ты не знаешь, что этот праздник не для молокососов?

   – Я шкучал один, – сказал Панчо, чуть не плача. – Ш тем дуро, который ты мне дала, я пошел на карушель, а потом…

   – Можешь убираться туда, откуда явился. Разве ты не видишь, что мы играем?

   – Мама шкажала, чтобы ты не брошала меня одного, – хныкал ребенок.

   – Да, но я дала тебе дуро, чтобы ты оставил меня в покое.

   Панчо не ответил. Блестящая слеза скатилась по его носу и приготовилась капнуть на штанину техасских брюк.

   – Ну, чего ты ждешь? – подстегнула его Викки.

   – Я не жнаю, куда идти…

   – Иди поищи Карлитоса и поиграй с ним в cowboys.

   Панчо встал на коленки, собираясь покориться ее приказу. Чтобы помочь ему покончить с сомнениями, Викки сунула руку в сумочку и достала еще один дуро.

   – Вот держи, а теперь, пожалуйста, убирайся.

   – Ладно, ладно, – неохотно протянул мальчик.

   Когда они остались одни, Хорхито снова попытался поцеловать ее, но после вторжения Панчо очарование рассеялось. Викки уступала его домогательствам почти что из чувства долга. Когда Соня объявила в микрофон, что игра окончена, Викки встала, испытывая чувство облегчения. Они молча отправились назад, к месту сбора. По пути к ним подходили с поздравлениями другие пары, тщетно стараясь выведать, где они прятались.

   На террасе дурные предчувствия Викки оправдались. Ее подругам все-таки удалось пролезть на party, и они оживленно болтали с группой мальчиков.

   – Мы должны были идти на ужин к Лус-Дивине, – говорила Монтсе, – но мама нас не пустила. Она сказала, чтобы ноги нашей не было в доме Уты.

   – Кто же туда пошел? – спросила Лусила, умирая от смеха.

   – Никто. Когда мы пришли, было больше шести часов, но дом был пуст.

   – Какое несчастье!.. Бедная Лус-Дивина!..

   Затем, обнаружив за своей спиной Викки, они обратили свои ядовитые насмешки против нее:

   – Видишь, дорогая, мы тоже здесь.

   – К твоему сведению, Соня сегодня и нас пригласила.

   – Ты думала, что будешь единственной гостьей?

   Викки не удостоила их ответом. Очень прямая, под руку с Хорхито, она направилась к столу, где сеньора Лопес в окружении американских моряков прикрепляла медали парам выигравшей стороны.

* * *

   Приятно удивленные ребятишки охотно повиновались. Цепляясь за редкие ветки миндаля, которые пощадила разрушительная ярость Уты, они по сигналу Ненуки спустились с ограды и гуськом, словно углубляясь во вражескую территорию, поднялись на галерею, где, скрестив свои маленькие руки, их ожидала с видом судьи Лус-Дивина.

   Элиса разглядывала детей сквозь грязное стекло кухонного окна. Друзья Ненуки были маленькие худые замарашки. Непокорные волосы, как у всех жителей этого бедного квартала, падали им на лоб буйными кольцами, из-под век сверкали темные глаза. Они жались друг к другу, как деревенская отара, внезапно покинутая своим пастухом.

   – Ну, чего вы ждете? Ешьте. Все это – для вас.

   Недоверчиво, словно опасаясь подвоха, ребятишки приблизились к столу. Они пожирали пирожные взглядом. Наконец Ненука схватила кусок пирога и отважно вонзила в него зубы. Остальные выжидали, настороженно косясь на Лус-Дивину. Видя, однако, что опасность им не угрожает, дети накинулись на еду и принялись запихивать в рот огромные куски, почти не разжевывая их.

   Элиса поставила на поднос чашки с шоколадом и понесла их к осажденному буфету галереи. Завидев ее, ребятишки отпрянули от стола, но, едва Элиса отошла, возобновили свою атаку. Они еще не были вполне уверены в своем праве и торопились съесть побольше.

   Вернувшись в кухню, Элиса поглядела в окно, ища взглядом дочь, но та успела убежать с галереи. Элиса нерешительно оперлась о дверной косяк. Шумная радость ребятишек причиняла ей боль. После недолгого размышления она решила проверить, не ушла ли Лус-Дивина к себе в комнату.

   Дверь была заперта, и ключ торчал изнутри. Элиса постучала и прислушалась. Ее первое впечатление подтвердилось: Лус-Дивина плакала. Элиса постучала сильнее, но ее настойчивость привела лишь к тому, что рыдания стали громче.

   – Деточка!..

   – Оставь меня в покое!.. Я никого не хочу видеть!..

   Элиса отступилась. Двери всех комнат были распахнуты, и дом показался ей ужасающе пустым. Она заторопилась в гостиную, чтобы не слышать детских криков, но, проходя мимо входной двери, вдруг остановилась. Кто-то, спотыкаясь, поднимался по лестнице, и эти шаги отдавались в ее сердце, как удары барабана. Человек позвонил у двери и – о чудо! – вставил в замок ключ.

   – Ута!..

   Муж шагнул вперед, чтобы обнять ее, и, еще не успев поцеловать Уту, она догадалась, что он пьян. Несмотря на теплую погоду, Ута был в пальто, из кармана которого выглядывало горлышко коньячной бутылки. С всклокоченными волосами, остроконечной бородкой и вздернутыми треугольником бровями он походил на чертика, чудесным образом сошедшего со страниц какой-то сказки.

   – Иисус! Какая неожиданность! – От волнения она не находила слов. – Когда ты приехал?

   – Ты видишь – только что.

   – Но ведь до девяти поездов нет…

   – Легко догадаться, деточка, что я приехал не поездом.

   – Тогда… – Элисе хотелось заплакать: каждый раз, встречая Уту после его отлучек, она с трудом сдерживала слезы. – На чем же ты приехал?

   Вместо ответа Ута выразительно помахал руками. На голой стене прихожей по-птичьи заплескалась его тень.

   – Прилетел.

   – Ута!.. Я говорю с тобой серьезно…

   – И я отвечаю тебе, деточка, со всей серьезностью: прилетел. Купил в Мадриде стрекозьи крылья…

   Он сделал вид, будто ищет что-то, и начал рыться в карманах, но наткнулся на бутылку и остановился.

   – Что-то я не нахожу их. Странно! Я думал, они при мне. Они были светлые-светлые, как шкурка голубого крота. Не знаю, должно быть, их у меня стащили.

   – А багаж?

   Элиса испугалась, обнаружив, что он вернулся с пустыми руками. Кожаные чемоданы как в воду канули.

   – Багаж, естественно, идет поездом. – Ута произнес эту фразу с большим апломбом. – Не мог же я лететь с грузом. На пути было слишком много гор – Гуадаррама, Ането, Монблан, Гималаи… Не говоря уже о болотах и реках…

   Элиса начинала понимать. Уклоняясь от прямого объяснения, Ута часто излагал события косвенно, прикрывая их флером фантазии.

   – Ты прилетел на самолете?

   – Пожалуйста, деточка, избавься от этой дурной привычки прерывать меня, когда я тебе что-то объясняю… О чем бишь я?… Ах, да, о дороге!.. На пути пропасть рек. Перелетая через Эбро…

   Когда они вошли в столовую, мальчишки, толпившиеся возле буфета, перестали есть и, опешив, уставились на Уту. Затем, словно приведенные в действие единой пружиной, они кинулись к нему, протягивая руки, и запрыгали вокруг, будто повинуясь некой таинственной команде. Те, кто уже спустился в сад, как одержимые карабкались на перила галереи и на цыпочках балансировали над пропастью.

   Не слушая увещеваний Элисы, вопя, мяукая, воя, рыча и хлопая в ладоши, они подняли устрашающий гам в честь зажатого между камином и ставнями Уты, который тщетно пытался перекричать их.

   Дети точно опьянели, каждый старался произвести как можно больше шума. Казалось, они с самого начала только и ждали прибытия Уты, чтобы учинить галдеж. Они стучали ложками, вилками, ножами по столу, окнам, тарелкам. Каждый лез из кожи вон, чтобы превзойти соседа. Один мальчуган принес из сада ночной горшок и принялся бить в него, как в барабан.

   Суматоха прекратилась так же неожиданно, как и началась. Словно по взаимному уговору, ребята вдруг перестали кричать. Те, кто обнимал Уту, отпустили его. Барабанщик еще некоторое время продолжал выбивать дробь, но остановился, заметив, что, кроме него, никто больше не шумит.

   Тыльной стороной руки Ута вытер мокрый от пота лоб и откашлялся, собираясь обратиться к ребятам с речью. Но вдруг он спохватился и спросил:

   – А где дочка?

   Элиса объяснила ему все в двух словах: Лус-Дивина хотела устроить для своих друзей ужин, но те по неизвестной причине ее подвели.

   – Где же она? Пошла за ними?

   – Нет. Бедняжка заперлась в своей комнате.

   – Заперлась, говоришь?

   На миг лицо Уты омрачилось. Сияющая ясность его взора померкла, глаза заволоклись печальной дымкой. Но это длилось всего лишь мгновение.

   Он сообщнически подмигнул Элисе, и брови его подскочили вверх.

   – Не может этого быть!.. Моя детка грустит?… Пойдем-ка!..

   Он с торжественным видом покинул комнату, но тотчас же, шагая так же стремительно, вернулся. На гвозде, вбитом в стенку, висел тюрбан из ярко-красного шелка. Ута возложил его на свое чело, словно корону, и к радости детей прошелся вокруг стола.

   – Ну? Как по-вашему?

   На буфете лежал серебряный колокольчик, несколько месяцев назад выигранный в тире. Ута взял его за язычок и снова направился к двери. У порога он обернулся. Ребятишки наблюдали за ним с жадным нетерпением. Он знаком велел им молчать.

   На цыпочках, словно боясь кого-то разбудить, он пересек прихожую. Элиса и дети следовали за ним. Ута остановился перед комнатой Лус-Дивbны и приложил ухо к двери.

   – Деточка!.. – позвал он.

   – Кто там? – еле слышно откликнулась девочка.

   – Маг Коинур, который пришел разбудить тебя.

   Лус-Дивина помедлила с ответом. Среди воцарившейся в квартире тишины послышался скрип пружин ее кровати.

   – Я хочу спать. Я никого не хочу видеть.

   Ута снова приблизил ухо к двери и тихо позвенел колокольчиком.

   – А что, если маг Коинур привез тебе подарок?… Что если он подарит детке ту вещь, которую она у него просила?

   Наступило молчание. Лус-Дивина, казалось, размышляла. Элиса слышала из коридора, как она ворочается на кровати. Наконец шорох ее шагов по кафельным плиткам возвестил, что Ута выиграл партию.

   – Подарок? Какой подарок?

   – Открой дверь и увидишь.

   Как бы для того, чтобы помочь ей покончить с сомнениями, Ута снова потряс колокольчиком… Послушная манящему звону, девочка повернула в замке ключ. Все замерли в ожидании. Лус-Дивина высунула головку.

   – Где он? – спросила она.

   Волосы завесой падали ей на плечи, еще мокрые от слез глаза блестели. Ута схватил ее за талию, поднял в воздух и расцеловал. Ребятишки наградили его аплодисментами.

   – А подарок? – спросила девочка.

   Ута на руках отнес ее в столовую, посадил на стол и начал обследовать свои карманы.

   – Что тут есть?… А ну, посмотрим, что тут есть!..

   Наконец он вытащил какой-то футляр и открыл его. Внутри помещалась крохотная разноцветная карусель, которая, если нажать пружину, начинала кружиться под навязчивый мотивчик.

   – Нравится?

   Девочка ничего не ответила и не взяла игрушку. В знак одобрения она издала лишь какой-то нечленораздельный звук и нетерпеливо спросила:

   – А велосипед?

   Лицо Уты под сияющим мишурой тюрбаном выразило комическое негодование.

   – Вот это здорово!.. Точь-в-точь, как ее мать!.. Видно, они воображают, что я стану тащить на себе весь груз… То-то мы зажили бы припеваючи…

   – Ты купил велосипед? – с надеждой выспрашивала Лус-Дивина.

   – Деточка!.. – Ута жестикулировал, как актер, обращающийся к обширной аудитории, – Твоему отцу цены нет, и он любит тебя больше всего на свете, но не может же он лететь по воздуху с велосипедом в руках. Это запрещено законом, который именуется законом тяготения.

   – Я хочу велосипед.

   – И он у тебя будет, деточка. Но не сейчас. Как бы я ни старался, я не могу вытащить его из кармана. Сегодня папа привез тебе музыкальную шкатулку, и, если ты хоть немного любишь папу, ты должна его поблагодарить.

   – Спасибо, – сказала девочка безучастно.

   – Нет, не так. Нужно сказать: большое спасибо, папочка, и поцеловать его в щеку.

   – Большое спасибо, папочка, – прошептала девочка, целуя его.

   – Ага!.. Так-то лучше!.. Теперь, – прибавил он, обращаясь к остальным, – раз мы собрались все вместе, нашу встречу нужно отпраздновать.

   – Отпраздновать? – спросила Ненука, – А как?

   – Поиграть во что-нибудь. Да мало ли?… Скучно смотреть, как вы тут бездельничаете…

   Все замолчали, видимо, размышляя.

   – Можно поиграть в прятки, – предложил наконец один мальчик.

   – Или в фанты.

   – Для этого нужны девочки.

   – Без девочек. Все равно.

   – Нет. Без девочек не интересно.

   Хранившая до того молчание Лус-Дивина вдруг сказала:

   – Можно поиграть в карнавал.

   – В карнавал?

   – Да, в карнавал.

   – Но у нас нет масок…

   – Ну, так что же? Я могу их сделать, – с готовностью предложил Ута.

   Не дав им времени ответить, он торопливо сбросил пальто и переворошил ящик комода, где хранились его эскизы. Там лежало с полдюжины масок, вырезанных им из шляпных картонок.

   Схватив палитру и кисть, Ута принялся обрызгивать картон краской, окруженный почтительным восхищением ребятишек, которые наблюдали за ним, раскрыв рты.

   Элиса со вздохом покинула столовую и пошла на кухню мыть тарелки. Увлеченный своей работой, Ута не заметил ее ухода. Столько времени он скитался, вертелся то в одну, то в другую сторону, подобно флюгеру, и теперь вдруг маски совершенно завладели его вниманием.

   Хотя он был дома уже целый час, Элиса еще ничего не знала о результатах его поездки. Встречаясь с ней взглядом, Ута словно под тяжестью вины опускал глаза. В данных обстоятельствах это могло означать только одно: его отец не уступил. Элиса прервала мытье посуды и вытерла руки о юбку. Присев на табурет возле плиты, она открыла тетрадку, куда записывала все расходы. С учетом квартирной платы за последний квартал долги доходили до пятнадцати тысяч. На этот раз ничто не сможет их спасти.

   Ута пришел на кухню намочить кисточки, и, увидев его в этом ядовито-красном тюрбане, Элиса чуть не расплакалась.

   Он удивленно оглянулся, но она промолчала, и Ута вернулся в столовую. Ребята с криками оспаривали друг у друга маски. Ута напевал песенку. Кто-то рассмешил его. Смех Уты, как вспышка яркого света, ножом вонзился в ее тело. Элиса слушала, как Ута смеется, и горло у нее сжималось. На лбу бисеринками выступил пот. С детьми Ута казался совершенно счастливым. Обращаясь к ним с речью, он пускал в ход всю шутовскую гамму регистров своего голоса. Необъяснимо тоскливое чувство, охватившее Элису, стало еще мучительнее. Какое-то смутное предчувствие говорило ей о приближении опасности. Она должна действовать, и действовать быстро. Но все вокруг словно вступило в заговор, чтобы она оставалась в стороне. Смех, крики, разговоры казались ей уловками, цель которых – отвлечь ее внимание от опасности. В дверь просунулась детская головка в зловещей маске. Элиса глядела на нее с ужасом. Она задыхалась. Она хотела сдвинуться с места, но продолжала сидеть. Точно околдованная следила она, как Ута снова надел пальто, и проводила его до двери, словно сомнамбула.

   – Я выйду на минутку, деточка… Есть дело, которое мне нужно уладить… Потом я тебе расскажу в более спокойной обстановке… Приготовь мне ужин.

   Жизнь, ко многим великодушная и всепрощающая, может для иных внезапно обернуться чем-то ужасным. Элиса всегда отвечала друзьям, которые указывали ей на безумства и сумасбродство ее мужа: «За меня не беспокойтесь. Я прекрасно знаю, на что иду». Пусть Ута моет ноги шампанским или прыгает в парке с детьми через скакалку – это ее не беспокоит. Жить с ним было все равно, что ступать по слабо натянутой проволоке, но Элиса с радостью шла на риск. «Все это для меня не имеет значения. Я его люблю». С презрительной улыбкой отвергла она преимущества нормального существования, вся отдавшись заботам о счастье Уты и дочери. «Несмотря на все невзгоды, я с каждым днем чувствую себя счастливее, все теснее связанной с ними». Она знала, что семья Уты тайком поговаривала о том, чтобы поместить его в какое-нибудь лечебное заведение. Под предлогом заботы о его счастье они старались помешать ему в будущем пустить на ветер состояние. К тому же с недавнего времени его здоровье ухудшилось: появились явные симптомы цирроза печени, предсказанного несколько месяцев назад врачом. Элиса знала об этих планах, однако они не тревожили ее. «Ута беззащитен, как ребенок, но я буду бороться за него до конца». Никто, никто не отнимет его у нее.

   – Прежде я повешусь, – сказала она.

* * *

   Они уселись за столик напротив стойки, украшенной церковными объявлениями и лубочными картинками. Шофер попросил коньяку и сифон с содовой. Его приятель – стакан мансанильи, Элпидио надел фартук, обслужил их и снова влез на свой табурет за стойкой. Когда незнакомцы заговорили, он невольно прислушался.

   – Ничего себе поездочка, а?

   – Хорошо, что все уже позади.

   – Еще немного – и я бы не выдержал.

   – Я тоже, хоть и не сидел за рулем. Эти проклятые повороты…

   – Давно я столько не пил.

   – Когда мы подъезжали, я для интереса подсчитал: не меньше десяти бутылок.

   – Десять бутылок на троих – выходит больше чем по три литра коньяку на нос.

   – Да. Три литра с четвертью, что-то около того.

   – Черт побери! Нет, подумать только, – ведь этот тип пил больше нашего…

   – Вынослив, как мул.

   Из-за занавески задней комнаты появилась Хулия. По трагическому выражению ее лица Элпидио понял, что буря еще не улеглась.

   – Папа отказывается попробовать пирожное, – сказала она скорбным голосом.

   – Оставь его в покое, жена. Он потом съест.

   – Нет, Элпидио, нет. Он говорит, что никогда больше не будет есть.

   – Проголодается – передумает, – ответил муж. – Не видишь разве – он совсем как ребенок.

   Хулия рухнула в плетеное кресло рядом со стойкой. Хотя глаза ее были совершенно сухими, она прижала к ним носовой платок, как бы осушая невидимые слезы.

   – Это ужасно! – вздохнула она, – Ужасно!..

   – Ты сама виновата. Вечно делаешь из мухи слона.

   – Не станешь же ты уверять меня, что все это – чепуха.

   – Я этого не говорю. Я хочу только, чтобы ты поняла: убиваясь, делу не поможешь.

   – Как подумаю, сколько там было народу…

   – Ну вот, опять старая песня. Что было, то быльем поросло.

   – Я за него переживаю, – зарыдала Хулия, – Он так рассердился на меня за то, что я заставила его пойти туда. Он говорит, что никогда мне этого не простит.

   – Не обращай внимания.

   – О! Я, наверное, никогда больше не осмелюсь выйти на улицу…

   – У людей есть дела поважнее, станут они об этом вспоминать.

   – Если бы я хоть на мгновение могла вообразить, что так получится…

   – Оставь, ничего тут страшного нет!..

   – Проклятый Канарец…

   Двое шведов, игравших в углу в карты, постучали ложечкой о стакан, требуя еще пару виски. Элпидио поспешил к их столу с бутылкой, льдом и сифоном. Хулии надоело растравлять свои раны, и она сочла за благо удалиться.

   Элпидио снова сел на свой табурет за стойкой и набил трубку. Поставив локоть возле вазы с поникшими розами, он принялся наблюдать за сидящими у первого столика незнакомцами, притворяясь, будто разбирает груду долговых расписок, давно уже приведенных в порядок Хулией.

   Приезжие прекратили разговор и не спускали глаз с двери. Шофер каждую минуту взглядывал на часы. Другой, переломив с полдюжины соломинок, барабанил толстыми пальцами по краю стола.

   – Который час? – спросил он, помолчав.

   – Двадцать минут восьмого.

   – Парень заставляет себя ждать.

   – Не заснул ли он на лестнице…

   – Сказать по правде, меня бы это не удивило. Так налакаться!..

   – Скорее всего, его пилит жена.

   – Вряд ли. Бедная женщина наверняка давно ко всему привыкла.

   – А вообще-то он забавный тип. С этакой чудной козлиной бородкой… Никогда в жизни я столько не смеялся.

   – Я тоже. Он, кажется, ни секунды не может посидеть спокойно.

   – Помнишь, как он сказал жандарму, что коньяк отравлен?

   – А как он потешался над парнишкой?

   – Вы серость, – передразнил шофер.

   – Дон Хулио послал вас сюда для возбуждения умов.

   – И пусть с вами ничего не случится, приятель.

   – Именно. Пусть с вами ничего не случится.

   Развеселившись, оба от души хохотали.

   Шведы прервали игру и внимательно на них посмотрели. Но смех прекратился так же быстро, как и возник. Таксист зевнул и еще раз взглянул на часы.

   – Он уже больше получаса торчит наверху. Не пойму, что его задержало.

   – Скорее всего – половина, которая никак не кончит наряжаться.

   – Ну, не знаю, что она там надевает… Разве что маскарадный костюм.

   Его товарищ снова забарабанил пальцами по краю стола. Шофер наполнил стакан содовой и залпом выпил.

   В конце концов, не выдержав, он поднялся с места и прижался носом к стеклянной двери.

   – Ну что?

   – Не видно.

   – А если подняться наверх?

   – Подождем еще минутку.

   Шофер снова сел и зажег сигарету. Элпидио следил за ними сквозь смеженные веки. Из кухни донесся голос жены, которая спрашивала что-то о сыне, но он притворился, что не слышит. В беседе двух мужчин мелькали знакомые имена и детали. Исполненный любопытства, он спрашивал себя, кого же они ждут.

   – Где ты, говоришь, подобрал его? – спросил тот, что помоложе.

   – На Гран Виа. Он выходил из «Пасапога».

   – Трезвый?

   – Под мухой.

   Наступила пауза. Оба, казалось, размышляли. Их лица постепенно все больше мрачнели, глаза с нескрываемым беспокойством обшаривали Пасео.

   – Гляди-ка, вон там… Мне кажется, кто-то идет.

   – Этот раскоряка?

   – Да нет. Позади.

   – Не вижу.

   – Под руку с бабенкой…

   Словно приведенные в движение единой пружиной, оба одновременно вскочили с места, но сразу же сели опять, явно разочарованные. Почти в тот же миг часы приходской церкви пробили половину. Шведы из своего угла в третий раз потребовали виски. Атмосфера явно накалялась.

   – Вот был бы номер, если бы он натянул нам нос, – сказал наконец шофер.

   – Ты думаешь?

   – И думаю, и не думаю. Я только говорю, что это был бы ловкий номер.

   Элпидио подал шведам виски. Шофер поднялся со стула и оперся о край стойки.

   – В конце концов, что мы о нем знаем? Ничего. Он привез нас сюда и сказал: «Подождите меня минутку», а мы, болваны, клюнули.

   Сигарета, которую он держал, от сильного щелчка отлетела к двери. Его товарищ тоже бросил сигарету и привстал, побелев как стенка.

   – Не может быть, – пролепетал он.

   Шофер ничего не ответил. Он резко повернулся и поманпл рукой Элпидио.

   – Вы меня?

   – Да. Подойдите-ка на минуту.

   Элпидио спрятал бумаги в кассу. Выколотив из трубки табак, он с величайшим спокойствием приблизился к посетителям.

   – Вы случайно не знаете господина с бородкой, который живет на верхнем этаже?

   Элпидио не подал виду, что ожидал этого вопроса.

   – Нет, – сказал он, – На верхнем этаже никто не живет.

   Наступило очень короткое молчание. Шофер и механик обменялись взглядом.

   – Ну, не в этом доме, так рядом…

   – Ни в этом, ни рядом, нигде поблизости никакой господин с бородкой не проживает.

   Приезжие смотрели на него в явном смятении. Рядом с бледным механиком лицо шофера казалось совсем багровым. Элпидио намеренно помедлил несколько секунд и потом прибавил:

   – Я знаю одного сеньора, но он не живет на этой улице.

   – Мужчина лет под сорок с козлиной бородкой?

   – Мужчина лет под сорок с козлиной бородкой.

   – У него голубые глаза и вздернутые брови?

   – У него голубые глаза и вздернутые брови.

   – Послушайте… – голос шофера чуть заметно дрогнул, и в его мрачных черных глазах затеплился огонек надежды. – Не могли бы вы сказать нам, где он живет?

   – Подождите минуту.

   Элпидио неторопливо направился к кассе и вернулся с аккуратной пачкой квитанций.

   – Господин, которого вы ищете, живет на улице Буэнайре в доме номер четырнадцать.

   – Как вы сказали?

   Элпидио отцепил скрепку, соединяющую бумаги, и протянул квитанцию водителю такси.

   – Сеньор Ута. Улица Буэнайре, дом четырнадцать.

   Двое мужчин жадно склонились над бумажкой.

   – Читайте, читайте, – благодушно сказал Элпидио.

   Он с улыбкой предоставил незнакомцам пожирать глазами бумагу и, разыгрывая величайшее спокойствие, снова набил табаком свою трубку. В наступившей тишине слышалось только прерывистое дыхание двоих мужчин.

   – Кой черт все это значит? – пробормотал тот, что помоложе.

   Зажигалка осталась на полке бара. Элпидио сходил за ней и вернулся, напевая.

   – Вы же видите. Это перечень его долгов за девять месяцев.

   Шофер обратил к нему взгляд человека, находящегося в агонии. То, что произошло, казалось, действительно превышало его силы, его маленькие глазки в панике забегали.

   – Значит, вы думаете…

   – Не думаю, – сказал Элпидио, – а утверждаю, что, если упомянутый сеньор должен вам известную сумму денег, он не вернет ее по той простой причине, что ничего не имеет. – Элпидио сунул руки в карманы и выразительным жестом вывернул их. – Абсолютно ничего.

   – Но это же мошенничество, которому нет названия, – воскликнул механик в ярости.

   – Да, сеньор, правильно, мошенничество.

   – Мы приехали на такси из самого Мадрида. Подсчитайте стоимость бензина за дорогу – больше чем пятьсот километров… И оказывается, этот подлец…

   – Сочувствую, но считаю своим долгом предупредить, что вам лучше сразу распрощаться с надеждой взыскать с него хоть грош.

   – Я убью его!.. – взревел водитель, налившись кровью. – Где, вы говорите, он живет?… Клянусь родной матерью, я пойду и пришью его.

   – Спокойно, спокойно! – прервал его Элпидио, – Не торопитесь. Постарайтесь сохранить хладнокровие, оно вам еще пригодится.

   Повернувшись к механику, он негромко сказал:

   – Подождите меня минуту, пока я переоденусь. Я сам провожу вас. – Элпидио прошел в заднюю комнату предупредить жену. Он быстро возвратился в новом пиджаке и сел в такси.

   – Езжайте направо, по Главной улице. Об этом деле нужно немедленно поставить в известность полицию.

* * *

   После крестного хода донья Кармен и дамы из хунты направились в «Веселое казино», где незадолго перед тем начался традиционный праздничный бал. Основанное полвека назад, казино было закрытым клубом и не слишком стремилось к обновлению своего состава. Устраиваемые там празднества были очень популярны в старинных семьях колониального квартала, к которым принадлежали самые влиятельные особы местного общества. В противоположность кегельбанам и кабаре, плодившимся с некоторых пор как грибы, казино стремилось не допускать в свои залы туристов, дачников и выскочек.

   Не менялось с годами и его внешнее оформление. Войдя, донья Кармен с нескрываемым удовольствием в этом удостоверилась. В казино чувствуешь себя как дома, так как знаешь, что старые привычные предметы остаются на своих местах. Обслуживающий персонал был ей тоже знаком – донья Кармен знала всех их с детства. Добрый Ким, в неизменном черном костюме, который он носил с незапамятных времен, всегда был услужлив и почтителен с ней и ее подругами. Завидев донью Кармен, официанты любезно провожали ее к оставленному для сеньоры столику.

   Огромный салон заполняли знакомые. Оркестр, как и в прежние годы, разместился на небольшом, покрытом красным ковром помосте, где перед началом киносеансов обычно устанавливали экран. Флажки, полумесяцы, фонарики, кольца серпантина многоцветными гирляндами спускались с потолка. У дверей, как часовые, выстроились традиционные кадки с кипарисами. Невысокая лесенка соединяла обе половины помещения – внизу танцевала молодежь, а наверху стояли столики для солидной публики.

   Донья Кармен и ее подруги заняли почетный столик возле самой лестницы. Узнав об их прибытии, дон Хулио подошел к ним раскланяться. Вслед за тем с прохладительными напитками явился Ким. Оркестр лихо играл какой-то современный танец (донья Кармен однажды пожаловалась, что с каждым днем исполняют все больше негритянской музыки вместо вальсов и пасодоблей), и приходилось повышать голос, чтобы собеседники вас услышали, Магдалена, Эльвира и Мария-Луиса молча наблюдали за танцующими. Флора еще не пришла.

   – У бедняжки ужасная мигрень! – объяснила ее сестра.

   В зале становилось все оживленнее. Все столики были заняты, и много народу ждало в вестибюле. Прибывшие подходили к донье Кармен, поздравляли ее с утренним блестящим успехом. Шум стоял адский, и разговаривавшие вынуждены были кричать.

   – Я видел Отеческий приют. Это потрясающе!

   – Думаю, другого такого нет во всей Каталонии.

   – Я был среди публики. Позвольте мне вас поздравить!

   Донья Кармен улыбалась. Кто-то пожелал узнать подробности скандала, разразившегося во время церемонии вручения медалей старикам, и разговор зашел о Канарце и его «подвигах».

   – Я считаю, что по отношению к нему было проявлено чрезмерное терпение. Его поведение…

   – Сегодняшний проступок переходит все границы, – сказала Эльвира. – Когда я услышала его голос, клянусь вам, я готова была не знаю что сделать…

   – Он получил по заслугам, вам, вероятно, известно…

   – Еще мало получил. Я бы ему все кости переломала.

   В этот момент распорядитель объявил в микрофон танец с похищениями. Музыканты воспользовались перерывом, чтобы настроить инструменты. Публика разразилась оглушительными аплодисментами.

   – Есть люди, которые не заслуживают выпавшего на их долю счастья, – сказала Рехина, когда стало возможно расслышать собственный голос. – Вы уже слыхали про его внука?

   – Нет, – отозвалась донья Кармен. – А что такое?

   – Очень хороший мальчик, тихонький такой, не знаю, видели ли вы его…

   – Да-да, – подхватила Эльвира. – Мне говорили, что он первый ученик в классе.

   – Так вот, оказывается, у мальчика есть призвание, он станет миссионером и поедет в Африку.

   – Что ты говоришь! – воскликнула донья Кармен. – Миссионером?

   – Да. Его мать рассказала мне об этом сегодня утром в церкви. По-видимому, он скрывал свое решение н объявил о нем только вчера за обедом.

   – Ах, какое это потрясение для несчастной матери, как она, должно быть, расстроена!.. – сказала Магдалена.

   – Это естественно. Разлука с сыном поначалу всегда причиняет боль…

   – Но теперь она просто в восторге. Она говорит, что если на то божья воля…

   – Когда у человека есть к чему-то призвание, не нужно ему препятствовать, – заметил дон Хулио.

   – Я сказала ей то же самое. Если бы вы ее видели: глаза у бедняжки были полны слез».

   – Поистине Рехина права, – сказала донья Кармен. – Этот человек не стоит такой семьи.

   – Смею тебя в этом заверить. Я знаю обеих его дочерей.

   – Несчастные, как они, должно быть, страдают! Иметь такого отца…

   – И мальчик тоже очень достойный…

   – Святость расцветает везде.

   Пока они разговаривали, Ким подошел к дону Хулио и подал ему телеграмму. Дон Хулио прочел ее и нахмурился.

   Однако он продолжал болтать как ни в чем не бывало, словно телеграмма не имела для него особого значения, но донья Кармен сразу заметила, что голос его звучит несколько принужденно. В течение нескольких минут он с беззаботным видом рассуждал о всяких пустяках, но в конце концов беспокойство превозмогло.

   – Извините меня, – сказал он, поднимаясь, – Мне нужно уладить одно дело.

   После его ухода беседа стала менее оживленной. Донья Кармен прочла на лицах своих приятельниц озабоченность и любопытство.

   – Что бы это могло у него случиться? – произнесла Магдалена, высказав наконец вслух мучавший всех вопрос.

   – Дела, надо думать, – ответила донья Кармен.

   – По-моему, тут что-то другое, – неопределенно намекнула Эльвира.

   – Другое? – заинтересовалась Рехина. – Что именно?

   Эльвира окинула взглядом зал, словно хотела удостовериться, что ее никто не услышит.

   – Знаете девушку, которая преподает английский язык в школе?

   – Эту, с короткой стрижкой, свояченицу Сантьяго?

   – Да.

   Она еще помедлила, подогревая любопытство своего кружка. Ее маневр, как она и предполагала, принес желаемый результат. Приятельницы доньи Кармен не сводили с Эльвиры больших, как тарелки, глаз. Эльвира самодовольно откашлялась.

   – Так вот… – начала она.

* * *

   После того как Селия передала Атиле записку, в ее жизни наступила неожиданная перемена. Тонкая невидимая стена, отделявшая ее от остального мира, упала, как спадает кожа со змеи. Лишенные привычных масок и покровов, люди и вещи предстали перед ней в новом свете. Впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой, подобно больному в изоляторе. Словно какая-то другая женщина, гораздо сильнее ее, приняла решение раз и навсегда взять на себя полную ответственность за все свои поступки. Мир больше не был замкнутым и враждебным лагерем, против которого ей приходилось бороться, не получая ни от кого подмоги. Теперь она была его частью, как будто ей неожиданно протянули руку.

   Испытывая не поддающееся определению чувство неразрывной связи с миром и единства со всем в нем сущим, Селия начала свою обычную прогулку по знакомым местам. Город, который долгое время не желал ее замечать и даже с трудом выносил ее присутствие, теперь, казалось, раскрыл ей свои объятия. Ярко разукрашенный по случаю праздника, он развернул высоко в небе свои флажки, и девушке чудилось, что он радостно встречает ее после долгого изгнания.

   Селия побродила по холмам вблизи кладбища, прошла по дороге, где Атила впервые заговорил с ней, тропинкой спустилась к заливу, и все эти места показались ей теперь иными, дорогими и милыми, едва она поняла, что, вероятно, никогда больше их не увидит. Сидя на камнях, где утром сидели нищие, она подождала, пока солнце скроется за горами. Тогда она встала все с тем же ощущением необычайности окружающего и какой-то легкости во всем теле и в удивительно прозрачных сумерках пошла обратно в город.

   Уверенность, что она покинет эти места навсегда, настроила ее на прощение и забвение. Селия вновь вернулась мыслями к семейной сцене за обедом, стремясь найти оправдание поведению Матильде и Сантьяго. Если рассуждать без излишней горячности, родные вовсе не желали ей зла, как ей представлялось вначале. Матильде, например, в простоте души своей уверена, что блестящий брак может составить счастье девушки. Толкая ее в объятия дона Хулио, она лишь со всем пылом добивалась того, что представлялось ей разумным.

   Что касается Сантьяго, то справедливости ради следует признать, что Селия не имела никакого основания презирать его. То, что он работал на предприятии дона Хулио, объясняло очень многое. Становясь на сторону Матильде, он просто думал о том, что это упрочит его положение. Все предельно ясно, и Селия готова была их извинить. В конечном счете они старались для ее же блага, а она обманула их ожидания.

   Теперь, избрав свой собственный путь в жизни, Селия могла совершенно свободно говорить с ними, объяснить им причины, по которым считает себя вынужденной уехать, уверенная, что ее поймут. Рисуя в своем воображении последний разговор с родными, девушка почувствовала вдруг неожиданный прилив нежности. Матильде и Сантьяго перестали казаться ей пошлой, скучной и надоедливой супружеской парой. Она уже не возмущалась, что они во всем требуют у нее отчета. Теперь они были для нее случайными попутчиками, которых она скоро покинет. Их фигуры растают вдали, и она тотчас же их забудет.

   Решив отбросить все, что могло бы омрачить их образ в час расставания, Селия старательно припоминала минуты, когда родные бывали с ней добры и ласковы.

   Оставалось еще покончить с доном Хулио, но на этот счет Селия не испытывала особого беспокойства. Дон Хулио – человек умный и поймет, что эту партию он проиграл. Поставленный перед свершившимся фактом, он неизбежно вынужден будет смириться. Для успокоения совести Селия решила написать ему письмо после свидания с Атилой, объяснив причины своего отъезда.

   Больше часа она блуждала по знакомым улицам, ни на секунду не теряя ощущения необычности окружающего мира и в то же время собственной отрешенности. Она наблюдала праздничное веселье, но со стороны, как туристка, которая завтра уезжает, внутренне чуждая всему, что происходит вокруг.

   Сознание того, что она видит Лас Кальдас в последний раз, повлияло на всю ее душевную настроенность и явилось причиной поступков, которые при иных обстоятельствах не пришли бы ей в голову. Так, вместо того чтобы поскорее уйти прочь, как бывало прежде, она, заслышав звуки оркестра, исполнявшего сарданы, остановилась на площади. Знакомое зрелище утратило в ее глазах свою обыденность, Селия глядела на танцы, словно видела их впервые. Нечто похожее произошло и на ярмарке. Селия много раз бродила по ней раньше, но при этом испытывала одну лишь скуку, а в этот вечер она рассматривала ярмарочные балаганы со странным волнением. Воздух был наполнен криками ребят, завыванием сирен, рычанием громкоговорителей и треском выстрелов. Чувствуя в горле какой-то комок, она мысленно прощалась с автомобилями, каруселью, качелями, лотереей и тирами. Никогда, никогда она больше их не увидит. У нее на глазах невольно выступили слезы.

   Потом пришла очередь церкви, Пасео, колониального квартала и Музея XIX века. Селия брела без всякого направления, не слишком раздумывая, куда ведут ее ноги. На Кубинской улице она столкнулась с Хуаном Божьим человеком и попрощалась с ним тоже. Но идиот, когда она обратилась к нему, только твердил, весь во власти необычайного исступления: «Сегодня четверг». Наконец пробило восемь, и Селия медленно свернула к аллеям «Лабиринта». Луна скрылась за облаками, и, когда кончились ряды фонарей, ничего не стало видно. Селия шла по краю тротуара, ориентируясь по черным квадратам взрыхленной под деревьями земли, Хотя сердце ее неистово билось, голова была ясной. Она знала, что объясниться с Атилой будет нелегко, однако слепая вера в себя заставляла ее бросить вызов трудностям.

   Когда она подошла к «Лабиринту», луна снова появилась из-за туч, и Селия сочла это добрым предзнаменованием. По мере того, как приближался решительный момент, она чувствовала себя все спокойнее и увереннее. От входа во все стороны сада расходились узенькие тропинки, пустынно белеющие в обморочном свете луны. Хрустя гравием, Селия свернула налево. До назначенного срока оставалось еще пять минут, но вспыхивающий огонек сигареты уведомил ее, что Атила уже пришел.

   Тогда сердце Селии дрогнуло, и, не в силах больше сдерживаться, она, рыдая, побежала к нему.

* * *

   Владения дона Хулио лежали в некотором отдалении от других построек. Чтобы подойти к дому, нужно было подняться по лестнице на насыпь, ведущую к городскому водохранилищу. Вдоль насыпи тянулась стена в два метра высотой с железной калиткой. Толкнув ее, вы попадали в эвкалиптовую аллею. В конце аллеи светился в ночной темноте круглый фонарь. Там был дом.

   Как заранее договорились, Эредиа ждал их у калитки. Дон Хулио не оставил ему ключа от входной двери, но у Атилы был ключ, сделанный слесарем по слепку, который снял цыган.

   – Оставайся здесь и сторожи, – сказал ему Атила. – Если что случится, предупредишь нас свистом. Мы откроем окно.

   Атила углубился в аллею, за ним следовал Пабло. Тьма была такая густая, что они с трудом продвигались. Порой из-за туч появлялась луна и чертила на гравии мертвенно-серую татуировку. Земля в лохмотьях света напоминала солдатский маскхалат. Пабло слышал рядом тяжелое дыхание друга. Тропу покрывали листья, хрустевшие под ногами. Фонарь у входа еле проглядывал сквозь густые кроны эвкалиптов.

   Незаметно для себя они вышли к палисаднику. Дом был большой, трехэтажный, тускло-красного цвета. Почти весь фасад оплетали жадные щупальца вьющихся растений. Огромные окна скрывались за жалюзи. Над дверью был крытый шифером навес, к которому был подвешен круглый фонарь. Поникшая гераць в двух вазах у подножия лестницы впитывала его желтоватый свет.

   – Подожди.

   Атила на цыпочках поднялся по ступенькам и вставил ключ в замок. Предварительно он обмотал руку платком. Несколько секунд Атила бесшумно возился с ключом. Неожиданно дверь подалась с необыкновенной легкостью.

   – Поднимайся, быстро.

   Стараясь не дышать, Пабло последовал за ним и очутился внутри дома. Здесь стояла непроглядная тьма. Только отсветы дверного фонаря местами немного разряжали ее. От дуновения ветра задрожали стеклянные подвески лампы. Атила тщетно искал выключатель. Не найдя его, они стали продвигаться по вестибюлю на ощупь.

   – Где кабинет?

   – По-моему, здесь.

   Атила чиркнул спичкой. Словно крылья гигантских бабочек, по стенам, потолку, полу заметались тени. Комод, сундук, бюро помогли Пабло сориентироваться. Зеркало отразило его движения, придав им таинственность. К лестнице шмыгнул мышонок.

   – Сюда.

   Первый страх прошел, и Пабло почувствовал прилив энергии. Дверь кабинета была закрыта. Пабло открыл ее и зажег свет. В камине еще горел огонь. Пабло подошел к письменному столу и показал Атиле сейф. Его друг опустил штору и распахнул окно настежь. Потом он вытащил связку отмычек и стал перед сейфом на колени.

   – А ты посмотри в ящиках.

   Пабло повиновался.

   – Не смей снимать перчатки, олух.

   Пабло натянул их снова. Сердце у него билось не так сильно, как он ожидал, мало-помалу к нему возвращалось спокойствие. Ящики стола не были заперты. Бумаги, документы, квитанции компании – он все тщательнейшим образом просматривал. В одном из ящиков он нашел конверт с женской фотографией. На обороте потемневшей от времени карточки была надпись.

   – Погляди-ка, что я нашел. Видно, у старика была любовь.

   Атила не обернулся. Стоя коленями на ковре, он все возился с сейфом. Пабло сунул фото в конверт и продолжил обыск. Мебель, как и вся комната, пропахла стариком. Запах был противный, тошнотворный – смесь застоявшегося табачного дыма и свинины.

   «Элпидио – человек порядочный и не хотел марать руки».

   Ему невольно приходили на память обрывки вчерашнего разговора. Старому дураку и в голову не пришло, что сын Элпидио тоже рук не замарает: Пабло предусмотрительно надел перчатки.

   Эта мысль так развеселила его, что он чуть не расхохотался как ребенок. Стоя перед сейфом на коленях, Атила тяжело дышал. Пабло, даже не глядя на него, знал, что он весь в поту. Всякий раз, когда его друг чего-то напряженно желал, па лбу его бисеринками выступал пот и глаза приобретали странный блеск.

   – Не открывается?

   – Нет.

   – Хочешь, я попробую?

   – Погоди. Я еще попытаюсь.

   Атила отвечал отрывисто, раздраженный тем, что его отвлекают. Пабло смотрел на него как зачарованный: они с Атилой в доме дона Хулио. Сцена казалась ему почти нереальной, словно он грезил наяву. В эту ночь они раздобудут деньги и отпразднуют свой успех в какой-нибудь таверне. С ними будет Хуана, и они решат, что делать дальше. Пабло хотелось немедленно уехать из города. Но Атила прав, говоря, что им следует еще на некоторое время задержаться в Лас Кальдасе.

   – Иначе нас сразу же заподозрят.

   Когда вызванный этим событием переполох уляжется, они в один прекрасный день без предупреждения покинут город и никогда больше не услышат ни об училище, ни о гараже, ни о школе. Все трое навсегда распростятся с прошлой жизнью. А когда их родители дадут знать в полицию, будет слишком поздно: к тому времени Атила, Хуана и Пабло перейдут границу.

   – Ты думаешь, Хуана решится на… – начал было Пабло и смолк на полуслове, так как в этот самый момент, подняв крышку сигарного ящика, обнаружил, что он набит банковыми билетами.

   Сердце Пабло, до сих пор спокойно стучавшее в груди, бешено заколотилось. Он облизал ry6jbi. Во рту у него сразу пересохло, горло было как резиновое.

   Оглушенный, вытаскивал он одну за другой пачки по тысяче песет. Деньги были новенькие, они радовали глаз. Кучей свалив пачки на бювар, он пересчитал число купюр в каждой из них и помножил на количество пачек. Если только арифметика его не подводит в коробке восемьдесят тысяч песет.

   – Атила…

   На этот раз его друг обернулся. Пабло, задыхаясь, склонился над столом и показывал ему пачки денег, одну за другой. Атила побледнел от волнения. Под мышками у него двумя влажными кругами выступил пот, глаза – как у влюбленного – заблестели, точно два уголька.

   – Черт! – произнес он не своим голосом. – Должно быть… По-моему…

   Наконец он решился погладить деньги. Связка отмычек, которую он держал, неслышно соскользнула на пол.

   – Где?… В каком месте?

   Его лицо преобразилось от радости. Пабло почувствовал на своих плечах грубые тиски его рук, а на щеке – шершавое прикосновение губ.

   – Они наши!.. Мы добыли их, Пабло!.. Они наши!..

   Как восторженные мальчишки на ночном гулянье в канун дня Иоанна Крестителя, они пустились в сумасшедший пляс вокруг стола, возбужденно размахивая пачками денег и забыв о всякой осторожности.

   – Наши!.. Наши!..

   Опомнились они слишком поздно. Приказ, обращенный к ним, потонул в их истерических выкриках, и дон Хулио вынужден был повторить:

   – Я сказал – руки вверх…

   Его появление сразу же разрушило чары, но оба еще несколько секунд продолжали вертеться вокруг своей оси. В зеркале безжалостной пародией на исчезающую радость отразились их движения. Пабло глядел на револьвер дона Хулио, не смея поверить в его реальность.

   – Бросьте эти шутки, иначе я буду стрелять.

   Рука Атилы, потянувшаяся было к пресс-папье на столе, отдернулась.

   – Сделайте два шага назад.

   После мгновенного колебания оба одновременно повиновались.

   – Никто не позволял вам поворачиваться.

   Голос дона Хулио звучал сухо, в нем, казалось, не было ничего человеческого.

   – Вы, Пабло, подойдите к письменному столу.

   Пабло почувствовал, что его тело послушно движется, словно марионетка, которую потянули за невидимые нити.

   – Соберите деньги и положите их в коробку.

   Пабло исполнил это с некоторым трудом – у него дрожали руки.

   – Теперь положите ее на прежнее место.

   Пабло снова повиновался. По лбу его струился пот. У него было такое чувство, точно он играет в какой-то комедии.

   – Вернитесь к своему товарищу.

   Атила стоял посреди комнаты, подняв руки, но по его исказившемуся звериному взгляду Пабло понял, что происходит что-то необычное. Преодолев страх, он обернулся.

   То, что затем случилось, развертывалось так стремительно, что он не успел вмешаться. Цыган Эредиа напал на дона Хулио сзади и выбил у него из рук оружие. И почти сразу же на дона Хулио набросился Атила и несколько раз ударил его ножом в грудь.

   Дон Хулио оглянулся и рухнул, как кукла. Его руки, которые он поднял было к сердцу, медленно раскинулись по ковру, и кровь, выступившая пятнами на рубашке, пропитала пиджак и стала капать на пол.

   Наступило молчание, все трое, тяжело дыша, глядели друг на друга, точно пьяные. Потом их взгляды снова устремились к телу.

   – Мы его пришили, – хрипло сказал Атила. – Он мертв.

   Атила стал коленом на ковер и приложил ухо к сердцу дона Хулио. Когда он поднялся, его щека была в крови. Эредиа глядел на труп как загипнотизированный, грудь цыгана тяжело вздымалась словно мехи.

   – Старик подошел неожиданно и направился прямо в дом. Я не знал, что делать…

   – Мог нас предупредить, – со злобой сказал Атила.

   – Я свистел… Но вы не отвечали, тогда я вошел в дом.

   Пятно на ковре расползалось. Бой часов в вестибюле напугал их. Последние умирающие головешки медленно догорали в камине.

   – Я смываюсь, – сказал цыган, глядя на них почти с ненавистью.

   – Подожди, не теряй головы.

   Голос Атилы, по-видимому, вернул цыгану хладнокровие. Эредиа скрестил на груди руки и остался на месте. Атила обернул нож платком и сунул в карман. Его руки, как и руки Пабло, нигде не оставили отпечатков. Убедившись, что все в порядке, он открыл ящик стола, вытащил коробку с деньгами и показал ее цыгану.

   – У нас есть деньги, понимаешь? Если не распускать нюни, ничего не случится. Ступай на улицу, чтобы тебя видели. Мы перелезем через ограду за домом, а перед тем, как уйти, высадим окно. Самое главное – запомни: в дверь мы не входили. Когда тебя опросят, говори, что он вернулся неожиданно и не сказал тебе ни слова. В воскресенье увидимся, и я отдам тебе твою долю. А теперь мы с Пабло идем в «Погребок».

* * *

   Выйдя из дому, Ута допил коньяк. Мысли, время от времени проносившиеся в его мозгу, внушали ему страх. Он страстно желал ни о чем не думать. Все сказанное и сделанное за последние дни представлялось ему следствием предварительного соглашения. Это просто забавная цепь недоразумений, с которыми он может разом покончить одним мановением руки.

   Поднимаясь по Кубинской улице, он ждал режиссерского знака. «Хватит, – должен сказать режиссер, выходя из какого-нибудь подъезда, – игра окончена. Ты великолепный актер». Люди, прячущиеся за ставнями и жалюзи, высунутся из окон, аплодируя мастерству его исполнения, и мальчики и девочки, друзья Лус-Дивины, возложат ему на голову лавровый венок.

   Ута был уверен, что сегодня наступит финал. Между тем улица хранила настороженное молчание. Развесив на балконах флаги и ковры, жители скрылись в домах. На маленькой площади высилась триумфальная арка, несомненно, возведенная из уважения к нему. Проходя под ней, Ута отдал честь. С того момента, как он покинул Элису, у него было такое чувство, словно он ступает по воздуху, как случается во сне.

   Временами страх возвращался. Навязчиво подступало воспоминание о долге хозяину такси и механику. Чтобы изгнать его, Ута принялся мечтать, как, переговорив с ним, дон Хулио признает справедливость его доводов и ссудит необходимую сумму денег. Проделка с телеграммой, подписанной именем Селии, будет забыта: Ута объяснит дону Хулио, что поступил так лишь для того, чтобы заставить его прийти на свидание, и старик, узнав об этом, с удовольствием посмеется над его хитростью.

   Дав Уте небольшую передышку, во время которой тот уже успел построить планы о том, как купит пальто жене и велосипед Лус-Дивине, страх снова подкрадывался к нему, нашептывал на ухо, что дон Хулио не станет платить его долги и не даст ни гроша, сколько его ни проси. На мгновение Ута поддался отчаянию. Тогда он – человек пропащий.

   – Если он не даст мне взаймы, я его убью.

   Высказав вслух свое намерение посреди безмолвной улицы, еще празднично украшенной, он: снова обрел спокойствие. Деньги, в которых ему отказал отец, были необходимы для пропитания жены и Лус-Дивины. Поэтому он должен бороться, пока не достанет их, даже если придется ради этого исполнить свою угрозу.

   – Я схвачу разрезной нож и вспорю дона Хулио сверху донизу. Потом я насыплю в мешок опилок и затолкаю этот бурдюк внутрь.

   Его воображение заполонили леденящие кровь картины, напоминающие похождения гиньоля. У дона Хулио гладкое лицо, как у куклы. Ута почему-то был уверен, что стоит сделать на коже дона Хулио маленький надрез, и этот человек сразу опадет, точно воздушный шар, из которого выпустили воздух, не успев даже вскрикнуть. Его кровь разольется по полу и загустеет маленькими островками, отливающими зеленью, словно лишайник. Потом Ута вспомнил о дорожном разговоре и прибавил:

   – Кроме того, Джонни обещал мне помочь.

   Две женщины, разговаривая, переходили мостовую. Из осторожности Ута спрятался за олеандр. Выждав, пока они пройдут, он на цыпочках продолжал свой путь. По мере того как Ута удалялся от центра, улицы становились все безмолвнее. Колониальный квартал, чуждый лихорадочному веселью ярмарки, был, как всегда, погружен в сон. Время от времени ветер заносил сюда визгливую музыку аттракционов, и темные ветки олеандров вздрагивали как живые.

   – Без свидетелей. Без свидетелей.

   Он шел, держась в тени, прячась от обморочного света луны. Теперь он сожалел, что бросил Джонни. Джонни мог бы ему помочь, когда он окажется лицом к лицу с доном Хулио. Да нет же, у него опять разбегаются мысли: ведь Джонни тоже кредитор, он принадлежит к враждебному лагерю.

   Опомнившись, он обнаружил, что поднимается по лестнице, которая ведет к водохранилищу. Идущая в гору улица слабо освещалась полдюжиной фонарей. Ветер намел на лестничных площадках огромные кучи листвы.

   Ута толкнул калитку, стараясь действовать бесшумно. Хотя голова у него шла кругом, он сразу же нашел звонок, но ждать не стал и решительно шагнул в парк. Несколько минут он продвигался вперед, и ему уже показалось, что он заблудился, когда неожиданно среди хаоса лягушачьих оркестров перед ним возник погруженный в молчание дом.

   Дверь была распахнута настежь; над входом горел круглый фонарь. Поддавшись магии этого безмятежного покоя, Ута неслышно пересек палисадник. Когда он поднимался по ступеням, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить назад: к нему тянулись неподвижные стебли бугенвилий. Внезапно он понял, что все здесь ожидает именно его.

   За дверью никого не было. Сдерживая дыхание, Ута вглядывался в прихожую, залитую тусклым светом фонаря.

   – Есть тут кто-нибудь? – опросил он.

   Он не получил ответа. Тишину вновь заполонили ночные звуки сада.

   – Можно войти? – спросил он почти шепотом.

   На этот раз не отозвалось даже эхо. Только самодовольно квакали лягушки.

   Ута на цыпочках прошел в прихожую. Робкий свет фонаря помогал ему ориентироваться. Скрюченные бра потянулись к Уте. Они тоже, казалось, ждали его.

   – Иду, иду, – пробормотал он.

   Дом по-прежнему был погружен в летаргию, но нечто неуловимое, подобно дыханию спящего человека, выдавало, что он живет. Знамения упорно продолжали сопутствовать Уте, ведя его к гибели. Ковер сообщнически приглушал его шаги. Когда он очутился перед двумя дверьми, левая – от сквозняка – открылась сама.

   Ута вошел почти против воли. Свет в комнате был погашен, но через распахнутое окно проникало сияние луны. Ветер разметал бумаги на столе и шевелил темную ткань тяжелых занавесей.

   Посреди ковра лежал дон Хулио. Его застывшее лицо напоминало маску. Руки были широко раскинуты, ноги согнуты и слегка поджаты. На груди на рубашке темнело большое пятно. Ута словно зачарованный опустился на колени. Кровь, обозначавшая место, где была рана, притягивала его. Все еще не веря в реальность происходящего, он медленно протянул к ране руку.

   Убийца.

   Это слово пришло ему на ум внезапно, и Ута ошеломленно огляделся по сторонам. Круглый лик свидетельницы-луны насмешливо заглядывал в окно. Бросившись закрывать шторы, Ута понял, что попался в ловушку. Его порыв был равнозначен немому признанию, и со всех сторон сразу же поднялись голоса бесчисленных обвинителей. Громко обличая его преступление, в комнату ворвался сад. Пробудились вдруг эвкалипты, пальмы, магнолия, и все они злорадно показывали на его запачканные кровью руки.

   Подавленный глухим тягостным воплем деревьев, Ута стоял неподвижно. Комната была во власти холодных колдовских чар луны. Занавеси конвульсивно вздрагивали от ветра. Ута в тоске сел рядом с трупом. Причина убийства могла быть только одна: несмотря на все угрозы, дон Хулио не пожелал дать ему денег.

   – Джонни, – с мольбой позвал Ута.

   Но шофер, сто раз обещавший ему свою помощь, покинул его в беде. Ута напряженно прислушивался к звукам в прихожей. Горло у него пересохло. В доме не было ни души.

   – Элиса.

   Жены тоже не было. Ута встал на ноги и вытер руки о пальто. Окно напоминало отверстую пасть зрительного зала, откуда за ним следили. В нем вдруг проснулся старый актер, всю жизнь разыгрывавший комедии. Он перевоплотился в безумную королеву, его шесты исполнились осторожности и тайны.

   – Тш-ш-ш!.. Король спит…

   Приложив палец к губам, он пошел по светлому от луны ковру, окруженный скорбным изумлением невидимых придворных дам.

   – Не разбудите его…

   Сцена должна развиваться естественно. Ута знал, что его подстерегает беспощадный взгляд десятков свидетелей.

   – Король спит.

   Наконец он достиг двери и вышел в прихожую. Там не было необходимости притворяться: желтый фонарь у входа разрушил волшебные чары. Ута нервно взглянул на часы.

   – Мне нужно бежать отсюда, – сказал он.

* * *

   План, предложенный Атилой, был прост, и Эредиа знал его назубок. На допросе цыган должен показать, что во время обхода улицы он неожиданно увидел возвращавшегося дона Хулио. Поскольку дону Хулио и раньше случалось приходить домой в неурочный час, сторожа ничуть не удивило его появление. Лишь через полчаса, наткнувшись на садовую лестницу, перекинутую через ограду владений сеньора Альвареса, цыган заподозрил неладное. Эредиа должен объяснить далее, что, найдя лестницу, он стал осматривать сад и, проходя мимо дома, обнаружил полуоткрытую входную дверь. Поскольку дона Хулио поблизости не было видно и он не откликался на зов, сторож решил войти в дом, нашел хозяина мертвым и немедленно позвонил по телефону в полицию. Прежде чем звонить, Эредиа должен подождать, пока часы приходской церкви не пробьют половину десятого.

   Однако, когда подошло время исполнить задуманное, возникло новое, непредвиденное обстоятельство. Приставляя к ограде лестницу, Эредиа увидел, как в сад, пьяно волоча ноги, вошел Ута. Цыган застыл на месте, не зная, что делать. Обнаружив преступление, художник сорвет все его планы. На мгновение Эредиа пожалел, что не решился выйти ему навстречу: отсутствие сторожа на месте, пожалуй, покажется следователю подозрительным. Но, если хорошенько подумать, убийство можно великолепнейшим образом свалить на Уту, стоит лишь с толком взяться за дело. Достаточно подстеречь художника, когда он выскочит из сада и побежит за жандармами. А следователю, надо объяснить, что Ута вошел в дом в тот момент, когда сам он совершал обход.

   Эредиа, попыхивая сигареткой, оглядел улицу. Он медленно пересек площадь и, чтобы его слышали, громко постучал колотушкой. К несчастью, вокруг не было ни души. Без свидетелей трудно доказать свое алиби. Несколько минут он ходил по ступенькам то вверх, то вниз, гремя своей колотушкой, и наконец с облегчением обнаружил, что окно одной из вилл, выходящих на площадь, освещено.

   Эредиа взглянул на часы: скоро Ута выйдет. Одна сигарета догорела, он зажег другую. Прикуривая, цыган заметил, что его рука дрожит. Надо успокоиться. Нельзя терять голову, сказал Атила. То, что случилось с доном Хулио, было неотвратимо. Эредиа это сразу понял. Старик относился к нему с подозрением. Зная его дружбу с Атилой, он сразу связал бы одно с другим. Иного выхода у них не было. Эредиа завидовал своим товарищам: Атила с приятелем спокойно отправились домой, а он должен оставаться здесь, один, ждать допросов и быть готовым ко всему.

   Ута не появлялся. Прошло уже больше двадцати минут с того времени, как он вошел в дом. Цыган скрестил на груди руки. Что ж, он может сидеть там сколько пожелает. Тем труднее ему будет оправдаться. Если рассуждать хладнокровно, его послала сама судьба. Подозрения, которые в противном случае пали бы на сторожа, переходили на Уту.

   В его голове роилось бесчисленное множество разнообразных проектов – на этот раз он не нуждался в изобретательности Ати-лы. Эредиа мог, например, войти в дом и захватить Уту в комнате дона Хулио. Цыган спокойно обдумал этот план. Поступив так, он окажется вне подозрений. Но прежде надо сходить в сад и убрать лестницу.

   Внезапное появление в калитке художника не дало ему исполнить задуманное. Ута вел себя совсем не так, как предполагал Эредиа. Увидев сторожа, он явно испугался. Правда, он тут же овладел собой и с улыбкой приветствовал цыгана.

   – Как поживаете, любезный друг? – Художник подошел к нему и похлопал его по спине. – А я, как видите, гуляю…

   От него разило коньяком. Цыган заметил на его пальто пятна крови. Ута, видимо, понял это и ловко прикрыл их рукой.

   – Но не смею вас задерживать. Заходите как-нибудь ко мне домой, поболтаем на досуге.

   И шутливо кланяясь, он поспешно удалился. Эредиа отпустил его, не сказав ни слова. Время от времени Ута оборачивался и, как актер публике, посылал ему воздушные поцелуи. Опершись на выступ стены у калитки, цыган подождал, пока он не скрылся из виду.

   После этого он пошел в сад, убрал лестницу в гараж, поднялся на второй этаж дома и снял телефонную трубку.

   – Центральная, дайте мне один девять пять.

   Сообщив жандармскому капралу о происшествии, Эредиа вышел на улицу. Хотя он не чувствовал страха, сердце его бешено колотилось. Жандармы уже бросились разыскивать Уту. Когда они явятся, Эредиа должен представить им стройную версию случившегося и постараться, чтобы подозрения пали на художника.

   Через десять минут послышалось гудение мотора, сливавшееся с далекой музыкой, которая доносилась с ярмарки. Оно все нарастало и нарастало, пока наконец слева на площадь не выехал темный автомобиль.

   Обогнув скверик, разбитый посреди площади, машина затормозила у подножия лестницы, и тотчас же полдюжины людей бросились по ступенькам вверх. Эредиа различил треуголки трех жандармов – капрала и двух рядовых, увидел хозяина «Убежища» и еще двух человек, которых он никогда не встречал.

   – Дон Хулио Альварес?

   – Здесь.

   В немногих словах цыган рассказал им, что произошло. Когда он кончил, капрал сказал:

   – Все это вам придется повторить сеньору следователю, как только он явится составлять протокол.

   Двое мужчин в штатском вместе с хозяином «Убежища» держались в стороне. Внезапно тот, что был потолще, надвинулся на Эредиа и схватил его за лацканы пиджака:

   – Вы, говорите, видели, как он выходил отсюда?

   – Да, сеньор, – ответил цыган.

   – Давно?

   – Нет, сеньор. Минут двадцать назад…

   – И куда он направился?

   – Он прошел по правой стороне площади и свернул на улицу, по которой вы приехали.

   – Пойдем, – сказал этот человек, хватая за руку своего товарища. – Клянусь родной матерью, я его сейчас прикончу.

   – Стой, – вмешался капрал. – Без позволения властей вы не сделаете ни шагу.

   – Этот тип – бандит, мошенник, убийца, – сказал человек, захлебываясь словами.

   – Потише, – порекомендовал ему капрал. – Мы являемся здесь представителями власти и не потерпим никакого вмешательства. Так что успокойтесь и ждите.

   Затем, повернувшись к Эредиа, он спросил:

   – Все, что вы сказали этому сеньору, верно?

   – Да, сеньор капрал.

   – Хорошо, в таком случае… – Чтобы легче было думать, капрал стянул с головы треуголку. – Пока не явится для исполнения своих обязанностей сеньор следователь, ты, – кивнул он одному из рядовых, – останешься со сторожем на месте происшествия и, когда сеньор следователь приедет, объяснишь ему, что случилось. А мы, – заключил он, обращаясь к другому рядовому и двум незнакомцам, – отправимся в ту сторону, куда указывает свидетель. Если поспешим, мы еще сможем его настигнуть.

* * *

   Остановившись перед подъездом, дети громко вызывали Уту: «Пусть вый-дет У-та… Пусть вый-дет У-та…» Наконец, под восторженный вопль ребятишек на балконе появился улыбающийся Ута в своем старом шелковом кимоно. «Возлюбленные дети мои…» Ему мешал янтарный мундштук, и он передал его Лус-Дивине. «Возлюбленные дети моей души и тела». Голову Уты украшала хлопчатобумажная феска с серебряным полумесяцем, на котором восседала сирена. Жестом, театрально повторенным тенью на залитой ослепительным светом стене, он потребовал тишины. «Тела, да, тела, ибо живот мой подобен оранжерее, и среди цветов ее мой пуп – этот тянущийся к солнцу нежный бутон – всего лишь образец, выставленный для всеобщего обозрения… (Крики: «Покажи его, Ута, покажи!») Бутон неяркий, но благоухающий, как букет… Бутон, который, сколь ни скромно его происхождение, дарит вам любовь, нежность, ласку и привязанность. (Крики: «Покажи его, Ута, покажи!») Но, – и, прижав к сердцу левую руку, он вдохновенно поднял правую, – должен ли я пожертвовать этим идеалом в угоду ненасытной алчности меньшинства? Должен ли я позволить, чтобы этот идеал поколебали те, кто под защитой изживших себя привилегий пытается высосать из народа все соки? (Крики: «Нет, Ута, нет!») Хорошо. Ваше слово – решающее. Символ моего правосудия – не обветшавшие весы, но трудолюбивая стрела компаса. (Крики: «Правильно, Ута! Вперед, Ута!») Итак, узнайте мою программу: скрипки и мед для народа; царство левкоя кончилось, отныне царствуют шербет, гладиолус, бессмертник и яд». Собравшиеся оглушительными аплодисментами выразили свое единодушное одобрение. На вызовы Ута снова вышел на балкон, Блестя голубыми глазами, высоко вскинув брови, он раскланивался, как клоун, подпрыгивая и выделывая замысловатые па, рассылал направо и налево сообщнические взгляды и улыбки, лукаво подмигивал и пожимал протянутые руки: «Ах, вы очаровательны, вам цены нет». – «Ута, Ута!» – вопили дети. В конце концов он сорвал с себя кимоно, свитер, майку и спустил трусы: «Вот мой цветок. Вот мой пуп».

   Эхо затихающих аплодисментов мало-помалу поглотила тишина, и Ута снова очутился на темной пустынной улице. Издалека, с ярмарочной площади, доносилась музыка, звучавшая неправдоподобно среди спящих домов. Опершись на ограду сада, он глядел на залитую масляным светом лампочек безлюдную площадь. Сам не зная почему, он испытывал такое чувство, словно оставил позади что-то важное, связанное с ним самим и доном Хулио. Темный автомобиль затормозил на площади, и среди вышедших из него людей Ута с бьющимся сердцем узнал силуэты шофера такси и механика. Их он ни с кем не спутает.

   Надо бежать. На этой улице еще не поставили фонари, и лишь лунный свет помогал ему ориентироваться. Слева выросло огромное молчаливое здание. Подойдя ближе, он узнал задний фасад Музея XIX века. Чтобы выйти из города, надо идти в этом направлении. Дальше улица переходит в проезжую дорогу, ведущую к Кварталу здоровья и холмам, поросшим остролистом, где легко спрятаться. Но чтобы добраться до них, нужно пересечь еще одну небольшую освещенную зону. После этого он сможет спокойно продолжать свой путь, не опасаясь, что его застигнут врасплох.

   Почти не дыша, приблизился Ута к границе освещенного места. Ему казалось, что, миновав его, он пройдет некое магическое испытание, и, как только оно завершится, его враги выйдут из игры. Спрятавшись за олеандровым кустом, он не спеша изучал местность. В некоторых виллах, выходивших на улицу, горел свет. Чтобы не попасть в засаду, он решил делать короткие перебежки, прячась в зарослях олеандров.

   Он уже приготовился совершить свой первый прыжок к ближайшему кусту, но остановился. От одного из деревьев отделилась маленькая тень; ее отбрасывало странного вида существо. На ребенке была ковбойская шляпа и кожаная курточка. Опешивший Ута увидел две кобуры, выглядывавшие из карманов его техасских штанов.

   – Привет, Ута, – сказал мальчик. – Что ты тут делаешь?

   Ута глядел на него, испытывая противоречивые чувства. Среди темных теней олеандров ребенок походил на маленького коварного духа. Его появление в этом уединенном месте казалось чудом.

   – Ты не ужнаешь меня? – спросил он. – Я Панчо.

   Ута вспомнил его наконец, но не потому, что тот назвал свое имя, а скорее потому, что тот шепелявил. Мальчик был из окружения Лус-Дивины.

   – Узнаю, конечно.

   – Викки шкажала мне, чтобы я поишкал Карлитоша, но его нет дома.

   Они постепенно приближались к фонарю. Под фонарем ребенок обвиняющим жестом указал на пальто Уты:

   – Что это такое?

   – Кровь, – слабым голосом ответил Ута.

   Внезапно без всякой видимой причины он почувствовал безмерную усталость, нечто вроде неодолимого отвращения к самому себе.

   – Я только что совершил преступление.

   – Да? – произнес ребенок. – А кого ты убил?

   – Дона Хулио Альвареса.

   – Вчера мы ш Карлитошем убили больше дешяти апашей…

   Ужас перед собственными мистификациями вызвал у него почти физическое недомогание. С трудом переставляя ноги, Ута чувствовал, что колени его подгибаются.

   – А теперь что ты делаешь?

   – Я убегаю.

   – Хорошо, тогда я пойду ш тобой.

   Ута мучительно рылся в памяти, отыскивая исходную нить ненасытной паутины, в которой он запутался. Он был уверен, что все уладится, если отыщется начало.

   – Ты куда? – спросил ребенок.

   – Погоди, давай отдохнем немного.

   Они уже пересекли опасную освещенную зону. Ута сел у дороги возле кустов ежевики. Панчо недовольно опустился рядом, предварительно вытащив из кармана револьверы.

   – Пошмотрим.

   Ута оперся локтями о колени и захрустел пальцами. Минутами ему казалось, что истина совсем близко, стоит только протянуть руку, но по той или иной причине, едва он собирался схватить ее, она сразу исчезала. Очевидно, за два последних дня в его жизнь вкралась ошибка, ошибка, которую он никак не мог отыскать, хотя напряженно об этом думал.

   – Что ты делаешь?

   – Думаю.

   – О чем?

   Он тщетно перебирал в уме события последних дней: свидание с отцом, унизительная подачка брата, возвращение в Лас Кальдас на такси, смерть дона Хулио. Спасительный канат был где-то рядом, но, несмотря на все свои отчаянные попытки, Ута никак не мог его нащупать.

   Он опомнился, когда в конце улицы остановилась машина. В ночном тумане послышались раздраженные голоса шофера и механика.

   – Полиция, полиция, – обрадовался Панчо, хлопая в ладоши.

   Ута тяжело задышал. Снова истина пыталась пробиться в его мозг.

   – Обожди минутку.

   Однако вмешательство ребенка опять вспугнуло ее.

   – Нет, нет, пойдем…

   Ута послушался. Произнесенный безжалостным детским голоском приказ вселил в него страх.

   – Шуда.

   Взявшись за руки, они побежали по боковой тропинке, пролегавшей между двумя рядами живой изгороди, вдоль участков возделанной земли.

   – Их много, – радостно отметил Панчо, оглядываясь назад.

   Над верхушками холмов появилась луна. В ее свете жалкие огороды, кое-как возделанные жителями бараков, казались опустошенными и безжизненными. Тропа поднималась к автостраде, извиваясь по неровному откосу. Здесь земли не касалась рука человека и дорогой завладели прожорливые сорные травы.

   Время от времени ветер вздымал вихри пыли. Пустошь щетинилась колючками, дыбилась кустами ежевики. Вдруг ребенок протянул ему один из своих револьверов и, обернувшись назад, стал стрелять из другого револьвера.

   – Пум!.. Пум!.. – кричал он.

   Ута двигался, как во сне. Он все еще отчаянно пытался осмыслить происходящее. Словно в кошмаре, он чувствовал, что с каждым шагом приближается к краю пропасти, но ничего не мог поделать.

   – Пум!.. Пум!.. Я убил двоих, – объявил Панчо, целясь назад из револьвера.

   Подъем стал очень крутым. Преследователи рассыпались цепью и пересвистывались между собой. Острые пучки света, вырывавшиеся из карманных фонариков, изрешечивали тьму. Вероятно, они все еще искали их по огородам.

   – Штреляй! Штреляй!.. – приказал ребенок.

   Ута повиновался. Истина приблизилась к нему вплотную. Спасительный канат был совсем рядом. Они подходили к огромному щиту с надписью «ЧЕСТЕРФИЛД – ПОДЛИННО АМЕРИКАНСКАЯ МАРКА», высившемуся среди степного безлюдья, как вдруг мощный источник света настиг их и вобрал в себя, ослепив, как ночных бабочек. Через мгновенье луч света соскользнул вправо, бросив на землю громадное белое пятно, и исчез так же неожиданно, как и возник. Ута услышал скрип шин на повороте дороги.

   Крики преследователей сразу усилились. Фары автомашин напали на след. Несколько голосов одновременно приказали беглецам остановиться. Кто-то выстрелил из карабина в воздух.

   В охваченный лихорадкой мозг Уты пробивалось воспоминание. Все было ошибкой. Дон Хулио умер раньше, чем он пришел туда. Он не был убийцей, несмотря на свои угрозы и запятнанные кровью руки.

   Лоб Уты взмок от пота. В висках кололо. Он с тоской оглянулся.

   Ему нужна передышка. Несколько секунд, чтобы подумать.

   – Беги, – подгонял его ребенок.

   Панчо в своей шляпе с широкими полями походил на маленького злого гения.

   – Это не я, – залепетал Ута. – Я его не убивал…

   Испуская радостные вопли, мальчик стрелял не переставая.

   – Не важно, не важно… Это был ты… Ты шам мне шкажал.

   Ута, уничтоженный, опустил голову. Его последняя надежда рухнула.

   – Да, я сам тебе сказал.

   Местность напоминала гигантскую ловушку. Взявшись за руки, они снова устремились вперед. Но теперь их уже засекли пучки света карманных фонариков, и Ута все ближе слышал властные крики «стой». Рядом с ним ликующе хохотал ребенок. Отступать было некуда. Слова «не важно, не важно» все еще отдавались в его ушах. Сжав в кулаке игрушечный револьвер, он покорился своей участи.

* * *

   Треск выстрелов посеял тревогу среди собравшихся в «Погребке». Несколько завсегдатаев вышли на дорогу посмотреть, что случилось. Выстрелы как будто доносились с севера, со стороны холмов. Внезапно из-за туч выглянула луна, но ничего не было видно, только автомобильные фары стремительно пролетали вдалеке на повороте дороги.

   – А вы заметили огонек, который вспыхивал и гас? – спросил Эрнесто, когда они вернулись в «Погребок».

   – Да, там как будто кого-то искали.

   – Что бы это могло быть? – спросила Хуана.

   – Да ничего. Ищут контрабандистов, – ответил старый рыбак.

   Люди постепенно снова расселись за столики, и Атила заказал еще кувшин красного. Он находился здесь уже полчаса и как ни в чем не бывало дружелюбно болтал с посетителями. Если Эредиа не потеряет головы, беспокоиться нечего. Десятки свидетелей подтвердят его алиби. Проходя над обрывом, он выбросил в море нож и запачканный кровью платок. На брюках у него осталось маленькое пятнышко, он оттер его водой с мылом. Таким образом, все улики уничтожены. Его сердце билось почти нормально, и рука не дрожала, когда он зажигал окурок сигареты.

   Пабло, наоборот, становилось все хуже и хуже. Когда он выходил из дома дона Хулио, его вырвало. Случившееся потрясло все его существо. Чтобы привести Пабло в себя, Атила вынужден был надавать ему пощечин. Он с трудом затащил его в «Погребок». Пабло сидел в углу, не притрагиваясь к вину, бледный, как мертвец.

   – Хочешь, мы проводим тебя домой? – предложила Хуана.

   – Оставь его, пройдет, – сверкнув глазами, сказал Атила.

   Внутренний карман его пиджака слегка оттопыривался от пачек банкнот. Теперь, когда у них деньги, нельзя допустить, чтобы все пошло насмарку из-за угрызений чувствительной совести.

   – Пабло останется здесь, даже если его вывернет наизнанку.

   Хуана не ответила. Войдя, Атила поцеловал ее у всех на глазах, не встретив сопротивления. Когда прошел первый страх, он почувствовал себя сильным и уверенным. Отныне у него будут деньги для развлечений. С Хуаной или без Хуаны он может ходить куда хочет, совсем как туристы.

   Покончив с одним кувшином вина, он заказал другой. Это был важный вечер, все должно происходить совершенно естественно, чтобы никто ничего не заподозрил.

   Когда пришел Тарраса, Атила поднялся ему навстречу. Приятель принарядился, его усики были подстрижены, волосы блестели от бриллиантина. За бурными событиями вечера Атила совсем забыл о записке, полученной на футбольном поле, о свидании, которого просила Селия.

   В обшарпанной задней комнате двое иностранцев угощали вином двух цыган. Атила взял Таррасу за локоть и отвел в угол.

   – Ну как? – спросил он. – Что ты о ней скажешь?

   Прежде чем ответить, Тарраса спокойно поправил узел галстука. Его блестящие черные глаза улыбались.

   – Да ничего, – сказал он. – У нее хорошая зубная паста.

* * *

   Устроенное в казино ночное празднество проходило с необыкновенным успехом. Специально нанятый оркестр играл танцевальную музыку, выступали певцы и иллюзионист, маленький слаженный хор американских моряков привел публику в бурный восторг. Все дамы из хунты, даже требовательная Эльвира, единодушно признали, что никогда еще не проводили время так приятно. Выступления отличались не только изяществом и художественными достоинствами, но также и умеренностью и хорошим вкусом. Между отдельными номерами играл оркестр, и на танцевальную площадку из коридоров высыпала шумливая молодежь.

   Стол, оставленный Кимом для доньи Кармен, оказался мал, так как к их группе присоединились еще две кузины доньи Кармен, золовка Марии-Луисы и наконец Флорита, которая не была уже во власти лихорадочного смятения, владевшего ею в последние дни, и казалась своим приятельницам спокойной и безмятежной.

   Но вечер не сводился к одним развлечениям. На нем были достигнуты некоторые важные соглашения. Как хорошо сказала Магдалена, проблема старости разрешена, но остается не менее важная проблема – дети. По предложению доньи Кармен хунта собиралась энергично взяться за решение этого вопроса, который должен стать краеугольным камнем следующей кампании.

   Неожиданно праздничная атмосфера была нарушена. Кто-то с криками ворвался в зал, и посетители, сидевшие за столиками, испуганно поднялись со своих мест. Странная растерянность охватила людей, толпившихся внизу, и веселые мелодии, летевшие с эстрады, внезапно показались неуместными.

   Подавая пример дамам из хунты, донья Кармен тоже встала.

   Судя по всему, случилось что-то важное.

Послесловие
Четыре романа Хуана Гойтисоло

   «Вы можете победить, вы не можете убедить». Слова, которые старый испанский писатель и философ Мигель де Унамуно бросил в лицо франкистскому изуверу, оказались пророчеством. За годы своего господства в Испании фашисты сумели казнить и сгноить в тюрьмах десятки тысяч людей, сломить одних, запугать других, лишить родины полмиллиона испанцев, у миллионов отнять свободу… Но завоевать умы и сердца миллионов они оказались не в состоянии, несмотря на соединенные усилия государственной и церковной пропаганды. Люди научились молчать, прятать глаза, скрывать мысли. Верить в фашизм они – за малым исключением – не научились.

   Молодое поколение, еще в детстве травмированное войной, подрастало в атмосфере насилия и лжи, в обстановке, где наука была заменена официальной демагогией, а каждое слово генералиссимуса Франко провозглашалось чуть ли не божественным откровением. Оно росло обозленным, во всем изверившимся, не знающим правды. Но и его – если говорить о поколении в целом – фашистам не удалось заставить принимать черное за белое, зло – за благо.

   Потом обнаружилось, что и победа – непрочная. В глубинах народной жизни не переставали бить родники сопротивления, и едва успел Франко отпраздновать десятилетний юбилей своего режима, как режим этот зашатался от первых подземных толчков. Начало 50-х годов ознаменовалось подъемом массового антифашистского движения.

   «В забастовках и демонстрациях весны 1951 года, охвативших важнейшие промышленные центры, участвовали сотни тысяч трудящихся.

   В массовых народных демонстрациях наряду с рабочими-ветеранами принимали участие молодые трудящиеся, не помнившие республику, крестьяне, недавно вовлеченные в промышленность, а также тысячи служащих и чиновников, студентов и представителей интеллигенции.

   Широкие слои мелкой и немонополистической буржуазии с симпатией относились к движению».[9]

   Вот тогда-то молодое поколение и стало выдвигать своих писателей и поэтому кинорежиссеров и художников, которые взглянули вокруг себя гневным и требовательным оком. За несколько лет возникла целая плеяда романистов, бросивших вызов казенному оптимизму, стремившихся называть вещи своими именами. Романисты эти – Рафаэль Санчес Ферлосио, Хуан Гойтисоло, Хесус Фернандес Сантос, Долорес Медио, Анна Мария Матуте и другие – отвергли соблазны декаданса, потому что они шли от жизни, а не от литературы, и реалистами их делала сама жизнь.

   «В обществе, где человеческие отношения глубоко неестественны, реализм – это необходимость. Каждую секунду для испанского деятеля культуры существование кажется сном. Все вокруг способствует тому, чтобы вырвать его из времени, в котором он живет…

   Для нас, испанских писателей, есть только один вид бегства – бегство в действительность».

   Эти слова принадлежат Хуану Гойтисоло, успевшему стать, несмотря на молодость, одним из самых приметных писателей современной Испании.

   Родился Хуан Гойтисоло в 1931 году в Барселоне. Война была его первой школой – «три года гражданской войны, – рассказывает он, – навечно врезались в мою память». Он учился в университетах – в барселонском и мадридском, а с 1950 года целиком посвятил себя литературе. Вот почти все, что известно о его молодости. Остальное – в его романах: первые из них, как признается Гойтисоло, во многом носят автобиографический характер.

   Уже больше десяти лет работает Хуан Гойтисоло в литературе, и во всем, что им создано, – в романах, рассказах, очерках – проявилась одна характернейшая черта. «Бегство в действительность» предпринято им не для того только, чтобы «отображать» эту действительность, но для того, чтобы понять ее, разобраться в ней, дойти до сути. Каждая новая книга писателя решает жизненно важные для него – и, как оказывается, не для него одного – проблемы. И с каждой новой книгой сам он меняется, мужает, идет вперед – через познание мира к его преобразованию.

1

   «Мне было двадцать лет, – вспоминает Хуан Гойтисоло о том времени, когда он писал «Ловкость рук», – и я чувствовал себя чужаком в своей стране. Все твердили, что Испания – лучшая страна в мире, и потому мне казалось, что нет на свете страны хуже. Любая жизнь представлялась разумнее той, какой жил я».

   Что, собственно говоря, происходит в этом романе? Несколько мадридских студентов убивают время, слоняясь по кабакам, распутничая, не брезгуя подлогами и мелкими кражами. Юнцы «из хороших семей», открыто презирающие своих родителей, попирают все их нормы и запреты. Наконец, они решаются на убийство престарелого депутата Гуарнера, своим прекраснодушием прикрывающего мерзости франкистского режима. Цели покушения расплывчаты, организовано оно по-мальчишески – роль непосредственного исполнителя поручается слабому, мягкосердечному Давиду, у которого в решительный момент недостает духу вытащить револьвер из кармана. Покушение сорвано. Тогда вожак группы художник Агустин Мендоса выносит Давиду смертный приговор, сам приводит его в исполнение и сам же отдается в руки полиции. Собравшаяся толпа осыпает убийцу проклятиями; раздаются вполне как будто резонные возгласы: «Бывает, это делают, потому что нужно, а уж такие подонки… Боже правый, так маешься, пока вырастишь сына, и чтоб его вот так убили… Это все деньги. Если бы они, вместо того чтобы получать их от родителей, сами зарабатывали, раздирая в кровь руки…»

   Итак, роман об испорченной буржуазной молодежи, которая со скуки не прочь поиграть в заговор? Подобное толкование не исключено, при желании его нетрудно подкрепить свидетельствами действующих лиц. («Буржуа захотели повеселиться», – с горечью говорит себе после провала покушения его участница Анна.) Быть может, именно такое толкование усыпило бдительность цензуры – ведь франкистская пропаганда, пытаясь восстановить народ против передовой интеллигенции, постоянно оперирует демагогическими рассуждениями типа: «Все эти смутьяны и бунтовщики просто с жиру бесятся». Да и среди читателей романа нашлись, вероятно, такие, реакцию которых словно предвосхищает один из персонажей «Ловкости рук» Луис Паэс: «У старичков слюнки потекут, когда они станут нудить о пороках, разложении и прочей дребедени. Мой дорогой папаша с огромным удовольствием читает за завтраком такую брехню».

   Однако вдумчивый читатель настораживался задолго до этих непочтительных слов. В самом образном строе романа, во всей его атмосфере было что-то непривычное, тревожившее, заставлявшее видеть в «Ловкости рук» не просто обличение пороков молодежи с позиций благонамеренности, а нечто иное, большее…

   На первой же странице, набрасывая скупую картину тоскливого городского рассвета – дождь, фонари, желтеющие сквозь туман, – автор мимоходом роняет: «Здания, обступившие с двух сторон улочку, походили па плоские декорации, поставленные для съемки фильма». Можно и не обратить внимания на эту фразу, посчитав ее незначительной пейзажной подробностью. Но «заданное» ею ощущение недостоверности, призрачности, иллюзорности усиливается с каждой новой страницей, рисующей мир, в котором живут герои и сверстники Хуана Гойтисоло.

   Все в этом мире фальшиво, все пропитано ложью. Лжет преуспевающий дон Херонимо – «воплощение динамизма и веселья», лжет себе и окружающим почтенный сеньор Сидонио Паэс, «играющий в безмятежную семейную жизнь». Лгут школьные учителя, университетские профессора и церковные проповедники, лгут газеты и книги, лгут родительские поучения. Лгут все слова – и в особенности те, что принято называть высокими.

   «Раньше слова были, как монеты, – настоящие и фальшивые, – скажет в другом романе Гойтисоло, «Прибой», антифашист Хинер. – Теперь же в ходу только фальшивые монеты. Слова «хлеб», «справедливость», «человек» потеряли свое истинное значение. Они стали пустым звуком, орудием лжи».

   Хинер, у которого за плечами гражданская война и годы концлагеря, умеет отличать настоящие монеты от фальшивых. Молодые люди, изображенные в первом романе Гойтисоло, не знают, как это сделать, для них все ценности – фальшивые. Умонастроением, да и многими поступками, они разительно напоминают своих ровесников – «рассерженную» молодежь Англии, американских «битников». Но есть тут одно существенное различие.

   Позиция, характерная почти для всех «сердитых молодых людей», блудных сыновей буржуазного мира, – пассивное неприятие окружающей их действительности. Напротив, герои Гойтисоло – Агустин, Луис, Рауль, Кортесар, Анна – стремятся к политическому действию. Клокочущая в них ненависть к уродливому и лицемерному обществу ищет выхода, и они готовы на все, лишь бы разорвать опутавшую их паутину лжи, отомстить за свою искалеченную, бессмысленно пропадающую молодость.

   Признаки оживления борьбы против франкистского режима (то здесь, то там в романе как бы вскользь упоминается о забастовках, об уличных беспорядках, о процессе революционеров) направляют эти искания в определенную сторону. Действовать – пусть даже не зная толком, во имя чего, не имея никаких идеалов, но только не покориться, не примириться, не стать такими, как отцы! «Идеология, которая не призывает к немедленным активным действиям, – фальшива и вредна», – говорится в редакционной статье подпольного журнала, который удалось выпустить Мендосе и его товарищам.

   Не случайно выбор молодых террористов падает именно на Гуарнера – казалось бы, безобидного болтуна, начавшего карьеру еще при монархии, преуспевавшего в годы республики и благополучно уживающегося с фашизмом. Он ненавистен им едва ли не в большей степени, чем жандармы и палачи – те по крайней мере не сею г иллюзий! Покушение на депутата, который «был воплощением доброй старины, старинных манер и либерального восприятия жизни», представляется героям «Ловкости рук» наилучшим способом сжечь за собой корабли, разорвать с обществом, поставить себя вне закона.

   Но разделаться со своим прошлым много труднее, чем казалось Агустину и Луису. Не потому, что покушение проваливается – оно могло бы и удаться, – а потому, что еще в ходе подготовки покушения с отчетливостью обнаруживается: общество, породившее героев первого романа Гойтисоло, цепко держит их у себя в плену, они остаются его детьми даже тогда, когда бунтуют против него. Это его цинизм, его безверие, его бесчеловечность отравляют сознание молодых бунтарей, толкают их на ложный путь. Это оно выхолостило их души, подсказало им изуверскую мысль о том, что революционером достоин называться только такой человек, которому ничего не стоит совершить убийство.

   Ненависть, не вдохновленная любовью к людям, болью за человека, оказывается бесплодной, обращается против самих ее носителей, развязывает в них низменные, «подпольные» чувства. Отвратителен иезуитский расчет Луиса Паэса, который вовлекает в заговор Давида, заставляя свою сестру притворяться влюбленной в него, а затем с помощью обмана навязывает ему главную роль в покушении. Но даже Луиса поражает своей холодной жестокостью Агустин Мендоса, когда, застрелив Давида, он приказывает товарищу избить мертвое тело (чтобы инсценировать ограбление), а потом с аппетитом ужинает возле трупа только что убитого им друга.

   Не удается героям «Ловкости рук» уйти и от того, что более всего им ненавистно, – от лжи. Вот один из них – Эдуардо Урибе, по прозвищу Танжерец. Внимание, которое уделяет автор этому хрупкому существу, одержимому болезненной страстью к фиглярству и мистификациям, может показаться чрезмерным – ведь Урибе не участвует в покушении, да никто из приятелей и не принимает его всерьез. И тем не менее в замысле романа образ Урибе занимает очень важное место. Поначалу мы видим забавного человечка, который от казенной фальши государства и общества пытается убежать в мир причудливых выдумок, от бреда официального и узаконенного заслониться бредом, так сказать, собственного изготовления.

   Но попытка Урибе построить себе убежище из «своих» иллюзий оказывается тоже иллюзией – и притом одной из худших. Чем больше паясничает и куралесит этот человечек, тем яснее становится, что его «возвышающий обман» не только не противостоит грубой лжи франкистского режима, но, напротив, находится в ближайшем родстве с нею. Сущность этого родства точнее всего определяет сам Урибе, проговариваясь спьяну: «Такие существа, как мы, должны скрывать действительность». Та же фальшь, только вывернутая наизнанку, прокрадывается вместе с Урибе в среду его друзей, оказывает зловещее влияние на ход событий. Именно Танжерец проделывает шулерский трюк с картами, благодаря которому жребий стрелять выпадает Давиду. Символична и вся маскарадная обстановка, в которой совершается этот выбор, – наигранное веселье «чумного дня» с ряжеными, пьянством, картами и «ловкостью рук», выдаваемой за судьбу…

   Словно в заколдованном кругу, мечутся, не находя выхода, герои Хуана Гойтисоло, и можно было бы подумать, что никакого выхода не видит и сам автор, не будь в его романе еще одного лица. Это Анна. Дело не только в том, что она из рабочей семьи, что бедность и унижение знакомы ей по собственному опыту. Дело и в том, что из всех персонажей «Ловкости рук» у нее одной есть хотя бы тень воспоминания об истинных ценностях, на минуту приоткрывшихся ей в детстве. Восьмилетней девчонкой, еще при республике, присутствуя на торжестве в честь заселения дешевых домов и слушая речь все того же депутата Гуарнера, она вдруг увидела тех, кого называли бунтовщиками, – колонну плохо одетых людей, пришедших сорвать парадное представление, принесших с собой дыхание какой-то огромной правды, коллективной борьбы, человеческой солидарности.

   Во всем романе нет другой такой страницы – как будто туман разошелся на мгновение и в просвете блеснуло видение иного, настоящего мира. Видению этому не суждено определить собою судьбу Анны – в условиях фашистской диктатуры и ее протест принимает уродливую форму, – но воспоминание остается в ней на всю жизнь и – как знать – может, и подтолкнет еще на верную дорогу. Недаром из всех участников покушения только Анна связывает с ним пусть наивные, но все же конкретные надежды: «Убийство старого депутата взбудоражит всех. Все всполошатся. Каждому придется отвечать за свои поступки». Для остальных членов группы с провалом покушения все идет прахом, их бунт затухает, и действие романа неотвратимо устремляется к трагическому концу – убийству Давида, капитуляции Агустина. Но Анна не принимает участия в этом финале, она уходит из книги незаметно, задолго до окончания. Ее история выглядит намеренно недосказанной.

   В одной из статей Хуан Гойтисоло с одобрением отзывался о писательской манере одного из своих соратников, Рафаэля Санчеса Ферлосио: «Вместо того чтобы навязывать свое присутствие, как это делалось почти во всех романах, публиковавшихся до сих пор, посредством неуместных комментариев, которые только лишают роман правдоподобия, он решил спрятаться. Скрываясь за своими персонажами, он позволяет им жить по их усмотрению… Словно кукловод, двигает он невидимыми нитями, никогда не появляясь на сцене».

   Читая «Ловкость рук», легко убедиться, насколько такая манера близка самому Гойтисоло. С подчеркнутым беспристрастием изображает он поступки своих персонажей, передает их мысли и разговоры, избегая прямых оценок. Его описания лаконичны и как бы пропущены через восприятие действующих лиц – так, фантасмагория «чумного дня» видится глазами пьяного Урибе, а сцена покушения – глазами Гуарнера. Собственная позиция писателя раскрывается не в авторских отступлениях, а в столкновениях судеб, в сцеплении событий, в отборе деталей. Это позиция человека, который, свидетельствуя от имени своих сверстников, не только ненавидит окружающую его фашистскую ложь, но и намерен во чтобы то ни стало доискаться правды.

2

   Продолжая эти поиски, Хуан Гойтисоло обратился сперва к истокам трагедии своего поколения – к детским воспоминаниям о войне, мучившим его как незаживающая рана. О детях, чьи души ограблены войной, о детях, подражающих взрослым в отношении к жизни и смерти, и о взрослых, оставивших им в наследство истерзанную, порабощенную Испанию, рассказал он в романе «Печаль в Раю» (1955), знакомом советскому читателю.

   В следующем романе – «Цирк» (1957) – писатель снова исследует современность. Перед нами захолустный городок Лас Кальдас, очень похожий на тот, который почти одновременно с Гойтисоло показал нам Хуан Антонио Бардем в фильме «Главная улица». Такой же неподвижный и затхлый мирок, такие же сплетни и развлечения, такая же неистовая скука, нагоняющая на старших сонную одурь и толкающая молодежь на бессмысленные и жестокие выходки.

   Умение Гойтисоло несколькими словами сказать о многом делает эту небольшую по размерам книгу удивительно емкой. Хотя действие ее охватывает всего два ноябрьских дня – канун праздника святого Сатурнино, покровителя Лас Кальдаса, и самый праздник, – автор успевает показать весь городок «в разрезе» – от богача дона Хулио, управляющего Газовой и электрической компанией, до нищего дурачка по прозвищу Хуан Божий человек. Есть тут и дамская хунта, посвятившая себя благотворительности, и провинциальный вариант семьи Паэсов из романа «Ловкость рук» – семейство Олано (отец, занятый делами, жеманница мать, дочери, презирающие родителей), и старая дева Флора, изнывающая в одиночестве, и жители рабочего предместья, и подростки, мечтающие хотя бы ценой преступления вырваться из этого болота.

   Жизнь идет заведенным порядком: дамы готовятся к торжественному открытию новой богадельни, дон Хулио сватается к учительнице Селии, которая ему в дочери годится; Селия, влюбленная в Атилу – юношу из бедняцкого квартала, ищет встречи с ним, Атила же вместе со своим другом, по-собачьи преданным ему Пабло, подготавливает ограбление дона Хулио, чтобы бежать за границу с сеньоритой Хуаной Олано, ставшей его любовницей… А жена художника Уты, осаждаемая кредиторами Элиса, ждет не дождется мужа, приславшего из Мадрида загадочную телеграмму: «Опасный убийца продвигается к Лас Кальдасу».

   Кто он такой, этот Ута? Представим себе Урибе-Танжерца из «Ловкости рук», только постарше, обремененного семьей и поселившегося в провинции. Во всем остальном это тот же самый сумасброд и фантазер, беспрестанно мистифицирующий окружающих и сам то и дело теряющий чувство реальности. Разве что практический смысл лицедейства Уты более очевиден. «…Мифотворчество было его защитным рефлексом, – размышляет автор вместе с Элисой. – …Что-то неподвластное ему заставляло его с безумной поспешностью набрасывать на себя одну личину за другой, прикрываясь ими, как щитом».

   Презрение Уты к материальным благам, к мещанским условностям, его богемный артистизм заставляют почтенных обывателей Лас Кальдаса видеть в нем чуть ли не ниспровергателя всех основ. В глазах обожающих его жены и дочери, в глазах Селии, единственного друга их семьи, Ута – необыкновенное существо, окруженное романтическим ореолом. Сам же Ута с неожиданной трезвостью, хоть и в присущем ему фанфаронском стиле, характеризует себя еще в начале романа, с гордостью думая о том, что «он паразит – столапая гидра с головой водяной лилии, вызывающе бесполезная, предательски фальшивая».

   Возвращение Уты в Лас Кальдас (сумасшедшая гонка в такси, за которое ему нечем заплатить) – как бы сквозная линия книги, перемежающаяся эпизодами из жизни городка. В салоне доньи Кармен потешаются дамы над жалкой старой девой; дон Хулио отправляет учительнице ежедневный букет гладиолусов и тубероз; американские туристы фотографируют нищих, громко восхищаясь их живописным видом; под палящим солнцем второй час стоят в строю старцы Лас Кальдаса, ожидая вручения медалей за заслуги, – а откуда-то извне, стремительно приближаясь к этому мирку, несется на автомобиле пьяный художник, распространяя вокруг себя атмосферу непонятной, но заразительной игры.

   Вначале тут может почудиться некое противопоставление: застойное, сугубо прозаичное бытие городка – и авантюрная жизнь Уты где-то на грани между действительностью и вымыслом. Но за внешним контрастом постепенно открывается странное сходство. Страсть к «самосочинительству», потребность в иллюзиях оказываются присущими в той или иной степени, хоть и не в столь эксцентричной форме, как Уте, очень многим обитателям Лас Кальдаса, даже самым что ни на есть положительным. Вино позволяет несчастной Флоре забыться в объятиях нищего дурачка, – но это еще, так сказать, простейший вид самообмана. А разве не самообманом является самоотверженная любовь Селии к Атиле – грубому животному, которому ничего не стоит отправить вместо себя на ночное свидание с ней одного из своих приятелей? А покой в семействе Олано – на чем основан он, как не на боязни родителей называть вещи своими именами? И чем же, как не иллюзиями, являются убежденность дона Хулио в том, что бедняки искренно считают его своим благодетелем, или уверенность дамской хунты в том, что теперь, с постройкой новой богадельни, проблема старости разрешена?

   Ощущение иллюзорности, фальши и этого бытия достигает высшей точки в сцене церемонии вручения медалей, рисуя которую Гойтисоло дает волю своему сарказму. Дождавшиеся наконец-то сеньора уполномоченного старики – одни из них держат в руках бумажные флажки, другие украсили лацканы кокардами – с кукольной расторопностью исполняют строевые команды. Представитель правительства поднимается на трибуну и, расположившись в кресле перед виновниками торжества (а они-то стоят!), начинает читать по бумажке подсунутую секретарем речь. «Точно из какой-то невероятной дали» звучат слащавые, лицемерные, мнимо-значительные слова.

   И, может быть, именно в этот момент читателю становится ясно, что горькие и беспощадные строки Антонио Мачадо, поставленные писателем в качестве эпиграфа к роману «Цирк», конечно же, относятся не к одному Уте. Предсказанное поэтом испанское Завтра, представшее перед ним как «палач в обличье проходимца и юный аферист с умом калеки», стало для Гойтисоло страшным сегодняшним днем, олицетворением фашистской Испании.

   Неразрывная связь между Утой и жителями Лас Кальдаса (за которым встает вся испанская провинция) с полной наглядностью выступает к концу романа. Дешевая легенда, творимая пьяным фантазером, с ошеломительной легкостью вплетается в цепь событий жизни городка, сливается с этой жизнью до неразличимости. Развивая перед своими спутниками театрально-эффектные планы убийства дона Хулио, Ута не подозревает о том, что в эту самую минуту Атила и Пабло собираются проникнуть в кабинет богача. Но телеграмма с таинственными угрозами, посланная им дону Хулио с дороги, заставляет старика покинуть празднество и вернуться домой как раз в ту минуту, когда там орудуют грабители. Застигнутый на месте преступления Атила убивает хозяина и скрывается, а Ута, прибывший к тому времени в Лас Кальдас и поспешивший к дону Хулио, чтобы выпросить у него денег, оказывается в положении человека, который не может отодрать маску, приросшую к его лицу. Все свидетельствует против него, и, окруженный кольцом преследователей, загнанный в тупик собственным вымыслом, Ута готов признать себя убийцей.

   В композиционном отношении роман безупречен. Перефразируя известное требование, предъявляемое к пьесам, можно было бы сказать, что в «Цирке» под конец стреляют все ружья, смыкаются все основные сюжетные линии. Картина, созданная писателем, законченна в своей безысходности – как будто и впрямь перед нами по цирковой арене бессмысленно движется круг за кругом унылая, пестрая кавалькада.

   Однако в этой «закругленности» было нечто, не удовлетворявшее самого Гойтисоло. Жизнь современной Испании не исчерпывается движением по кругу, а люди, ненавидящие кольцо, в которое загнал их фашистский режим, далеко не все так беспомощны, как изображенный в «Цирке» полуанархист Канарец, способный лишь нарушить торжественную церемонию пьяным дебошем. Писатель чувствовал, что настоящих людей, стремящихся разорвать кольцо лжи и насилия, нужно искать в тех бедняцких кварталах, жизни которых он вскользь коснулся в одном из своих романов. В эти кварталы Гойтисоло и повел читателя – в романе «Праздники» (1958), а затем в романе «Прибой» (1958), ознаменовавшем, как считает он сам, начало нового этапа в его творчестве.

3

   Недавно Хуан Гойтисоло рассказал о том, как однажды он впервые забрел в район нищих предместий Барселоны. Впечатление было потрясающим: в детстве жизнь его текла, «подобно аккордам благозвучной и радостной музыки», потом «музыка внезапно смолкла, превратившись в какофонию, как если бы кто-то поцарапал пластинку. И вдруг, уже близкий к отчаянию, я вновь услышал ту, родную музыку, и музыка смешивалась с голосом моего народа, сливалась в единое целое с ним, и мое потерянное детство возвращалось ко мне нетронутым вместе с теплом тридцати миллионов братьев. Из этого первого соприкосновения с жизнью, о существовании которой я и не подозревал, из резкого столкновения мира моего детства с миром, который я только что открыл, возник «Прибой».

   Читая «Прибой», мы узнаем хорошо знакомого нам писателя: его собственный – сумрачный и пытливый – взгляд на мир, его постоянные темы, его поэтику. В жизни нищего барселонского предместья немало такого, что уже встречалось в прежних книгах Гойтисоло. Ну, хотя бы мотив «повторяемости», бессмысленного верчения в кругу одних и тех же обстоятельств – он отчетливо слышится в рассказе о судьбах жителей предместья, которые, поискав и не найдя выхода, возвращаются к исходной точке. Через весь роман бредут двое пьяниц по прозвищу «Пять дуро» и «Сто грамм», – то они ссорятся, то мирятся, жить друг без друга не могут, и когда своим неожиданным появлением они срывают тайную сходку, то почти всеми собравшимися это воспринимается, как зловещее предзнаменование: ничего нельзя изменить, людей не переделаешь.

   Или тема иллюзий, самообмана – она воплощена в истории рабочего Сатурио, который мечтает в одиночку выбиться из бедности, любыми средствами вывести своих детей в господа – с помощью церкви, спорта, даже франкистской молодежной организации! Но все мечты рушатся, нелепая смерть маленькой дочери превращает и Сатурио в опустившегося пьяницу.

   Крушение иллюзий – судьба одного из центральных героев книги, подростка Антонио. Все, во что он поверил, обманывает его – блатная «романтика», планы бегства в Америку, дружба с вожаком воровской шайки Метральей. Уговорив Антонио обокрасть усыновившую его жену лавочника, Метралья выманивает у него все деньги и удирает, бросив товарища.

   Взаимоотношения двух этих юнцов – слабого и сильного – тоже могут показаться читателю знакомыми. С такою же восторженной преданностью относится в «Ловкости рук» Давид к своему будущему убийце Агустину, так же гипнотизирует безвольного Пабло мужественность Атилы в «Цирке». Приверженность Гойтисоло к этой коллизии неудивительна: фашистское государство, построенное на насилии и пропитанное насилием, непрерывно вырабатывает два человеческих типа – добычу и хищника, жертву и палача. Ни один из этих типов не может существовать без другого, в каждом из них находит воплощение античеловечность общества.

   Почерк писателя ощущается в любой детали. Иллюзорность надежд Сатурио подчеркнута тем, что его малышка погибает в разгар празднества, и обезумевший отец с умирающей девочкой на руках мечется среди карнавальных масок. Или в конце романа, когда Антонио вручает Метралье украденные деньги и тот, назначив встречу через два часа, удаляется по молу: «Вдруг он подпрыгнул, сделал сальто, словно акробат, и с хохотом исчез за решеткой». Ничего еще не известно; читатель, как и Антонио, не ждет обмана от Метральи, но эта клоунская выходка как бы приоткрывает его скрытое родство с неверной, предательской стихией скоморошества, и тяжелое предчувствие сжимает сердце…

   Еще громче, чем в предыдущих романах, звучит в «Прибое» сатирическая нота. Верный своему правилу – не вмешиваться в повествование, автор добывает плакатную выразительность простым столкновением трескучей государственной фразеологии, зазывного языка газет и реклам с бесстрастным языком фактов. «Ни одного очага без огня, ни одного испанца без хлеба», – гласит лозунг на вокзальной стене, высящейся над предместьем. Глядя на эту надпись, вскрывает себе вены старик Эваристо, ветеран пяти войн, выселенный из лачуги. Другое место: голодная семья Антонио с нетерпением ожидает неизменной пшеничной похлебки. По радио – голос диктора, читающего рекламы: «Сосиски… Ветчину… Колбасы… Покупайте только у «Астурианы». А вот подготавливают предместье к прибытию его превосходительства сеньора депутата – целая бригада рабочих завешивает коврами и полотнищами грязные стены убогих хижин.

   Вспомним начало «Ловкости рук» – там даже настоящие дома казались декорациями; блуждая в тумане всеобъемлющей лжи, автор порою и сам готов был утратить чувство реальности. Иное отношение к миру в «Прибое»: ненавидя фальшь не меньше прежнего, Гойтисоло умеет рассмотреть то подлинное, что ею скрыто. За коврами и полотнищами, за плакатами и декорациями открывается действительная жизнь – горькая, но несомненная. Нет, не все в человеческих отношениях разъедено затопившей страну ложью – здесь, в рабочем квартале, это обнаруживается очевиднее, чем где-либо. Есть звериная борьба за существование, но есть также простейшая солидарность бедняков, и, когда Эваристо лишается жилья, соседи – такие же нищие, как он, – наперебой зовут его к себе.

   Под внешностью «настоящего мужчины» может скрываться лживый сутенер. Но внешность бывает обманчива и по-другому. Содержатель таверны Маньо – трактирщик как трактирщик, только что позволяет посетителям сидеть, ничего не заказывая. Но стоит зашедшим как-то в таверну незнакомцам затянуть суровую песню – ее сложили в концлагере пленные республиканцы, – как Маньо подхватывает ее. Из-под будничной оболочки выступает старый боец, ничего не забывший.

   Но главное завоевание Гойтисоло в «Прибое» – образ Хинера. Рисуя этого человека – в прошлом участника борьбы за республику, узника фашистских лагерей, – он предельно сдержан. Одинокий в собственной семье, не умеющий найти общий язык с сыновьями, в чем-то наивный, а подчас даже жалкий, Хинер вначале кажется фигурой трагической. Лишь постепенно начинаешь ощущать, какая сила таится в способности Хинера постоянно думать об окружающих его бедняках предместья, страдать за них, искать путей к их объединению. Все пережитое не смогло убить в нем эту способность, и достаточно малейшего толчка – письма из Франции, в котором рассказывается об успехах организованного рабочего движения, – чтобы Хинер попытался действовать, собрать друзей, начать все сначала.

   Писатель подвергает этого героя тягчайшей проверке в глазах читателя. На тайном собрании Хинер стремится убедить друзей приступить к действиям, говорит о необходимости борьбы – а из репродуктора, включенного для маскировки, несется, словно передразнивая его, речь какого-то официального лица, звучат как будто бы те же самые слова – о борьбе, о социальной справедливости… Снова фальшивомонетчики пытаются подменить истинные ценности, однако теперь это не удается, потому что люди не только слышат слова, но и знают, что за ними стоит. За одними словами – мертвая бутафория, за другими – вещи, которые нельзя подделать, которые всегда настоящие: любовь к ближним, жажда человеческого братства, тепло тридцати миллионов сердец. Из поединка с ложью Хинер выходит победителем.

   Гойтисоло не был бы самим собой, если бы эта сцена увенчалась полной победой Хинера – созданием организации. Верный жестокой правде, писатель свидетельствует: путь труден, и очень много еще нужно сделать, чтобы преодолеть страх, неверие в свои силы, чтобы найти дорогу к молодежи, томящейся от пустоты и бесцельности жизни. Еще много ударов и разочарований подстерегает Хинера, но он не сдастся, не успокоится, не вернется «на круги своя».

   Роман кончается. Ничто как будто не изменилось в жизни предместья. Антонио покорился своей судьбе, Хинер, кинувшийся с кулаками на жандармов, выселявших Эваристо, схвачен и увезен в полицию, а сын Сатурио, Карлитос, избранный из всех детей предместья для произнесения приветственной речи в честь сеньора депутата, послушно зубрит чужие напыщенные слова.

   Однако тщательно подготовленный спектакль, долженствовавший изобразить благоденствие трудящихся и преданность их франкистскому режиму, позорно проваливается. Карлитос, которому в последний момент вдруг представилась вся жизнь родного предместья, не может выговорить ни слова из подготовленной речи. Суровым молчанием провожают бедняки представителей власти. И тут происходит нечто необычное для Гойтисоло: в повествование врываются стихи – гремящие, как трубный глас, строки Антонио Мачадо:


Но родится иная Испания…

Неумолимая, простонародная,
Разрывая рассветом сумерки грязные,
С топором, занесенным для возмездья, грядет она,
Испания ярости, Испания разума.

   Слово «родится» в оригинале стоит в настоящем времени. Новая, молодая Испания рождается сейчас, в грязи и в крови, на улицах тех предместий, о которых рассказывал Хуан Гойтисоло.

4

   Кое-кого из читателей, следивших за творчеством Гойтисоло, роман «Остров» (1961) несколько озадачил. Писатель, с такой проникновенностью и силой воссоздавший народную жизнь в «Прибое», в последовавших затем путевых очерках «Земли Нихара» (1960), – и вдруг посвящает целую книгу живописанию среды праздных прихлебателей франкистского режима! Да еще ведет рассказ от лица представительницы этой среды Клаудии Эстрада, жены преуспевающего журналиста…

   Весь вопрос, однако, в том, с какой целью делает это писатель и как он это делает.

   Итак – одиннадцать дней «сладкой жизни» в курортном городке Торремолиносе близ Малаги. Сытые бездельники, неотличимые от иностранных туристов, морские купанья, пьянство, разврат, судорожное веселье и почти истерическое бесстыдство. «Он превратился в обособленную страну, настоящий остров… – говорит о городке на первых же страницах Рафаэль, муж Клаудии. – Мужья изменяют женам. Жены изменяют мужьям. Священник угрожает карами, и никто его не слушает».

   Смысл заглавия обозначен в этих словах лишь отчасти – полностью он раскроется в ходе повествования о людях, чуждых своему народу, живущих – где бы они не находились! – словно на острове, изолированном от всей страны.

   Увиденный «изнутри» внимательными холодными глазами незаурядной женщины, безжалостной к себе и окружающим, предстает перед читателем /мир «тех, кто наверху». Здесь они у себя дома – декорации убраны, маски сброшены, можно называть все вещи своими именами, можно улыбаться, когда семидесятилетняя американка Бетти, покупающая для постели молодых рыбаков, хвастается тем, «что только в одном Торремолиносе потратила больше денег, чем правительство моей страны во всей Испании…»

   Мы видим людей – трудно, впрочем, называть их людьми, – которые дошли до крайней степени нравственного одичания, в жизни которых нет ничего, кроме погони за наслаждениями. Таков Роман – собственная жена называет его павианом, – таков Грегорио, непоколебимо убежденный в своем праве владеть землями и изрыгающий проклятия по адресу «красных», такова Лаура с ее ненасытным и все-таки скучным распутством. Но в центре внимания автора не они, а те, кто еще не утратил способности мыслить и некоторых рудиментарных остатков совести: сама Клаудия, Рафаэль, его друг и коллега Энрике – интеллигенты, когда-то связавшие свою судьбу с фашизмом и слишком поздно прозревшие.

   Что привело на позорный путь их – людей, в молодости не таких уж плохих, способных тогда и на участие к ближнему и на энтузиазм? Происхождение (родители Клаудии – фалангисты, расстрелянные республиканцами)? Юношеская незрелость? Превратности биографии? Гойтисоло идет глубже, он хочет непременно докопаться до ответа на вопрос: почему фашизм смог на какое-то время если не убедить, то хотя бы обмануть, пусть даже небольшое количество, незлых и неглупых людей? Бессонной ночью, исполненная заслуженного отвращения к себе, Клаудия, припоминая военные годы, думает о свойственной ей тогда «слепой вере в справедливость нашего дела». Слепая, нерассуждающая вера, проклятая потребность в самообмане, заставившая в свое время этих людей, насилуя собственную совесть, принять каннибальскую доктрину фашизма, – вот та непоправимая вина, которую не прощает писатель.

   И нет, пожалуй, казни хуже той, на какую они обречены: разочароваться во всех иллюзиях, осознать глубину своего падения, увидеть пропасть, куда они катятся вместе со всем режимом («Мы плаваем в какой-то клоаке, – откровенничает Рафаэль. – В тот день, когда все это взлетит на воздух, мы захлебнемся в дерьме»), – и не иметь решимость порвать с неправым делом, поработившим их. Своего рода духовный паралич сковывает этих людей. Они с удовольствием расскажут антиправительственный анекдот, могут послать друг другу газетную вырезку с речью главы государства, подчеркнув красным карандашом особенно пикантные выражения, могут, наконец, как это делает актриса Долорес Белее, под видом танца апашей надавать пощечин американской миллионерше, – и это все, на что они способны. Презирая свою благополучную, обеспеченную жизнь, они все-таки цепляются именно за эту жизнь – единственное, что у них осталось.

   Но тщетно, стремясь забыться, смешиваются они с толпой богатых бездельников, оглушают себя алкоголем, опустошают себя случайными связями – в любом убежище настигает их возмездие, таящееся в них самих. Вино не опьяняет, цинизм не утешает, отчаяние становится привычным состоянием.

   Остается продолжать движение по инерции. Сколько бы ни занимался Рафаэль самоистязанием, мысленным и словесным, но стоит разойтись тучам начальственного неудовольствия, собравшимся было над его головой, и он послушно отправляется в Вашингтон, на место нового назначения – писать по заказу, жить по заказу. Рушится и последняя иллюзия Клаудии – любовь к Энрике. Вслед за мужем улетает она из Малаги, с пронзительной ясностью представляя себе пустоту существования, ожидающего ее впереди.

   В романе «Остров» произнесен негромкий, но беспощадный приговор людям, изменившим испанскому народу и не нашедшим в себе мужества искупить свое преступление. От того, что произнесение приговора доверено одной из обвиняемых, он не становится менее убедительным. В обреченности действующих лиц этого романа Гойтисоло видит – и заставляет нас увидеть – обреченность того строя, которому они служат.

   Настоящий герой не выходит на авансцену ни в одном из эпизодов романа «Остров», однако он то и дело напоминает о своем присутствии. То Клаудия заметит крестьянок, с пренебрежительной иронией разглядывающих ее и Рафаэля, то на рассвете мимо пьяной компании, вывалившейся после бессонной ночи из кабачка, пройдут по пляжу жены рыбаков с корзинами и ведрами встречать мужей, возвращающихся с моря, то запоют во все горло рабочие на строительных лесах… И каждый раз в книгу словно врывается дыхание настоящей жизни, выступают ее истинные масштабы. Благоустроенный мир, в котором агонизируют персонажи романа, оказывается тем, чем он является на самом деле, – островком в океане.

* * *

   Романы, с которыми знакомится здесь читатель, написаны Хуаном Гойтисоло на протяжении первого десятилетия его литературной деятельности. Писатель проделал за это время немалый путь вместе со своим народом. Через развенчание фашистской лжи пришел он к утверждению антифашистского идеала.

   Франкистский режим признал Гойтисоло серьезным противником. Романы «Прибой» и «Остров» были запрещены цензурой, они увидели свет за границей. Последние годы писатель живет во Франции, сохраняя тесную связь с родиной, не останавливаясь в своем творческом развитии.

   «Я думаю, что будущее народов испанского языка, – сказал Гойтисоло в одном из недавних интервью, – будет отчасти развиваться под знаком кубинской революции. Куба – это не только Куба. Куба – это в какой-то мере и Испания…»

   Подземные толчки, вызвавшие к жизни творчество Гойтисоло, стали в наши дни мощными ударами, сотрясающими почву под ногами кровавого диктатора. Сегодня народ Испании – накануне больших событий.

   Будем надеяться, что новые книги Хуана Гойтисоло расскажут нам об этих событиях.


   Л. Осповат


Примичания

Примечания

1

   Перевод Л. Шерешевского.

2

   Мое пальто (франц., англ., португ., итал.).

3

   Скорей (франц., англ., итал.).

4

   Она не красивая, но интересная (англ.).

5

   Бренди Fundador – знаменитый и популярный испанский напиток, который относится к «хересным бренди».

6

   Имеются в виду франкисты.

7

   Мсье, пожалуйста (искаж. франц.).

8

   Деньги (искаж. англ.).

9

   История Коммунистической партии Испании. Краткий курс, М., 1961, стр. 238.