Опер против «святых отцов»

Владимир Черкасов

Аннотация

   Высшие церковные иерархи успешно сочетают служение Богу с криминальным бизнесом на торговле алкоголем, табаком, вывозе за рубеж драгоценностей, жестоко расправляясь с конкурентами. Дело мафиози в рясах раскручивает московский опер по прозвищу Кость. Следы ведут на самый верх...




Владимир ЧЕРКАСОВ
ОПЕР ПРОТИВ СВЯТЫХ ОТЦОВ

ЧАСТЬ I. ПАЛОМНИЧЕСКИЙ ПИРОГ

Глава 1

   На Чистых прудах, в доме за рестораном «Самовар», относящемся к участку оперуполномоченного Сергея Кострецова, был очередной труп нового русского. Расстрелянное тело хозяина квартиры лежало рядом с бронированной дверью. Капитан милиции Кострецов, прозванный в здешних пенатах Костью, со своим помощником, молодым лейтенантом Геной Топковым, осматривал лестничную площадку, хотя и не надеялся, что убийца наследил.

   Работал, очевидно, профессионал: четкий «почерк» — пули в живот и голову. Капитан Кострецов задержался тут, прежде чем зайти в квартиру к истерически рыдающей жене убитого, потому что через окно подъезда заметил во дворе своего стукача Кешу Черча. Тот, несмотря на холодное осеннее утро, мотался в распахнутой легкой курточке, всем своим видом демонстрируя крайнюю озабоченность.

   Кеша, он же Иннокентий, по полной кличке — Черчилль, словно бы сигналил Кострецову, что важное «имеет сказать». Сергей подошел вплотную к распахнутому окну, чтобы его было видно со двора. Дождался, когда Черч кинет в его сторону глаз-ватерпас, и вроде бы рассеянно покивал кудрявой головой на случившееся несчастье, давая ответный знак стукачу.

   Щуря свой наметанный глаз, капитан отправился в квартиру. Напоследок отметил, что кровь из ран убитого почти не видна на кашемировом пальто сливового цвета, в котором тот вышел из своих хор?ом последний раз в жизни.

   Жена убитого Алексея Пинюхина, тридцатилетняя красотка с растрепанными прядями крашеных волос, в атласном халате поверх кружевной ночной рубашки, успокаивала себя за столом в гостиной коньяком из хрустального бокала. Всхлипывая, она горестно поморгала длинными ресницами покрасневших глаз, когда Кострецов назвал себя и лейтенанта Гену.

   — Я еще тепло Алешиных губ помню, — сдавленно произнесла женщина. — Поцеловала его, как всегда, в прихожей на дорожку. Он дверь захлопнул — и сразу: бац! бац!..

   Она уткнулась в ладони с перламутровыми ногтями и снова зарыдала.

   — Два выстрела слышали? — уточнил севший напротив нее Кострецов.

   Пинюхина кивнула, не поднимая лица. Капитан пододвинул к ней коньяк.

   — Еще выпейте. Чем ваш муж занимался?

   Женщина отерла глаза, пригубила коньяк.

   — Директор круизного агентства «Пальма».

   Кострецов переглянулся с Топковым: фирма в их краях известная. Сергей спросил Пинюхину:

   — Его офис в здании бывшего общежития ЦК ВЛКСМ, в Лучниковом переулке?

   — Да.

   — Гостиницей он тоже руководил?

   — Да.

   — Ваш муж арендовал это здание?

   Та недоуменно взглянула.

   — Конечно. А как иначе?

   — Ну, может быть, выкупил его в свою собственность.

   Пинюхина остро поглядела на Кострецова.

   — Вы представляете себе, сколько этот дом рядом с Лубянкой может стоить?

   — Нет, но возможности у вашего супруга были. — Сергей посмотрел в глубь многокомнатной квартиры, уставленной антикварной мебелью.

   Женщина вдруг жалко сморщила лицо и почти выкрикнула:

   — Возможности? Вон все его возможности! — Она ткнула рукой в сторону прихожей.

   Капитан промолчал, потом посмотрел на так и не присевшего Топкова. Тот под пронзительным взглядом опера приземлился на краешек стула.

   — Можете что-то конкретное сказать о причинах гибели вашего мужа? — по-прежнему сдержанно спросил Кострецов.

   Помотала головой Пинюхина, вздохнула.

   — Как у всех, полно было у Алеши врагов.

   — У кого — у всех? — осведомился опер Кость.

   — У крупных людей я имею в виду, — с раздражением ответила дама.

   Она всмотрелась в Кострецова, словно только что обнаружила его в комнате. Достала из пачки «Мальборо» сигарету, прикурила от золотой зажигалки «Дюпон». Предложила Сергею, взмахнув ресницами на уже сухих глазах:

   — Закуривайте.

   У опера в кармане тоже лежала пачка «Мальборо». Из роскошной жизни он только эти сигареты себе и позволял. Сергей вежливо улыбнулся.

   — Спасибо. Я к «Беломору» привык.

   — Неужели эти папиросы еще выпускают? — удивилась дама, поправляя на роскошном бюсте расшитый драконами халат. — Или их выдают вместо пайка в милиции? — уже весело добавила она.

   — Паек мы другим берем, — невозмутимо сказал опер. — А «Беломор» действительно ментам бесплатный. У блатных отнимаем, эта марка — высший воровской сорт. — Он встал из-за стола. — Спасибо вам за посильную помощь следствию.

   Они с Топковым раскланялись и вышли из квартиры.

   На лестничной площадке, откуда уже увезли труп, Кость наконец закурил и напутствовал Топкова:

   — Давай, Гена, за мотивом убийства.

   — Прямо так сразу — за мотивом? — улыбнулся лейтенант и потрогал грудь.

   На последнем деле, которое он тоже вел вместе с Кострецовым, Гену ранили в грудь, она еще побаливала. Сергей разогнал рукой от лица Топкова сигаретный дым.

   — Тянет рана-то?

   — Самую малость.

   — О-о, — улыбнулся капитан, — по-простому, в натуре, студент, базаришь.

   Топков пришел в уголовный розыск после окончания исторического факультета МГУ. Кость постоянно подтрунивал над напарником, хотя переживал: Гена вышел на службу, до конца не долечившись.

   Капитан продолжил, как ни в чем не бывало:

   — А почему не за мотивом? Ты ж историк: сметаешь хронологическое досье на Пинюхина, поисследуешь фактуру. На поплавочную удочку, даже не на донку, мотивчик вполне можно подсечь. В жирном омуте Пинюхин плавал.

   — Живец на этот раз не понадобится? — усмехался Гена, передразнивая рыбацкую терминологию капитана, заядлого рыболова.

   Небезосновательно тоже намекал: знаменит был Кость внедрением завербованных в стан противника и сам не раз «живцом» выступал.

   Жилистый, «костяной» капитан белозубо улыбался, попыхивая «Мальборо».

   — На нашей рыбалке, как всегда, по ходу лова видно будет. Эхма, и не нужна нам денег тьма!

   Стояла холодная осень 1999 года по Рождеству Христову, трепыхался вечнозеленый доллар на высочайшей отметке, в подъездах престижных домов все чаще звучали заказные выстрелы. Двое «земляных» оперов — молодой Гена, но уже «крещеный» и матерый в свои тридцать три Кость, тоже не раз изувеченный, — шли в очередной розыск, прикрываясь шутливостью, чтобы попусту не нервничать.

   Попрощавшись с Топковым, отправившимся собирать информацию о Пинюхине, Кострецов перешел Мясницкую к Банковскому переулку напротив. В нем располагалась любимая пивная Кеши Черча. Сергей не сомневался, что тот ждет его для разговора.

   С помощью генеральского сынка Кеши, еще в школе прозванного Черчиллем, а теперь — спивающегося бомжа Черча, капитан провел не одно расследование. Кеша был цепкой рыбкой в криминальных заводях Чистяков, как местные называли эти края, и никогда просто так оперу на глаза не лез. Они обставляли свои встречи на людях вроде случайно, разыгрывая старое школьное приятельство.

   Капитан потянул дверь пивной и очутился в ее чреве, еще не взлохмаченном по грустному настроению похмеляющихся с утра. Кеша стоял за угловым столиком с кружкой. Кострецов кивнул ему, будто бы впервые сегодня увидев, а Кеша, в обычной своей вымогательской манере, крикнул:

   — Кость, с тебя кружка пива в честь встречи!

   Черч в стукачах старался больше из любви к оперскому искусству, так как когда-то состоял в добровольном комсомольском оперотряде, а теперь к тому же отрабатывал свои уголовные грешки.

   Сергей принес и поставил на стол пару кружек любимого Кешей «Адмиралтейского».

   — Без пива флотскому никуда! — моментально осушив халявные полкружки и крякнув, произнес Черч, улыбаясь ртом с выбитыми зубами.

   Каждый раз, видя Черча вблизи, Сергей поражался, что судьба с ним сделала. Не верилось, что эта изношенная физиономия со слипшимися остатками волос принадлежала когда-то преуспевающему генеральскому сыну, знающему английский сызмальства и обученному игре на фортепьяно. После окончания института Черч плавал на подводных лодках, работая наладчиком экспериментальной аппаратуры судостроительного завода. Именно поэтому он навечно зачислил себя в моряки. После смерти родителей, опускаясь все ниже и ниже, Кеша безвозвратно вылетел на обочину жизни.

   — А при чем пиво во флоте? — поинтересовался Кострецов, очень уважавший этот напиток.

   Черч ощерился, снова изображая улыбку, и блеснул знаниями, которые по привычке от бывшей благополучной жизни иногда и сейчас вычерпывал из брошенных газет:

   — Еще при Петре Первом по его «Уставу морскому» матросу полагалось на месяц семь ведер пива, ежедневно литра три. А как же? В походах сплошь солонину ели, жажда, и вообще обезвоживание организма. Потом, правда, во флотях на водочку больше перешли. Четырежды в неделю свистали на «коробках» к чарке по сто грамм. — Кеша подсосал щелью рта воздух. — Сегодня и мне за твой счет, Кость, не грех чарку грамм в пятьсот выпить.

   — Что-то по убийству Пинюхина слышал? — тихо спросил капитан.

   — Видел, — прошипел Черч.

   — Неужели самого исполнителя?

   — Да, вроде похож на мочильщика тот мужичок, — проговорил Кеша, придвигаясь к Кострецову.

   Сергей не торопил его, зная высокомерную в таких случаях ухватку Черча говорить монологом. Кеша отхлебнул из кружки и сказал:

   — Я ж в дворах за «Самоваром» часто кантуюсь. Иной раз на чердаках ночую, там они покультурнее.

   — А еще из-за мемориальности, — с улыбкой подсказал Кость. — Банк, где Паршин ночевал, рядом.

   Сергей вспомнил легендарного медвежатника Паршина, который обвел уголовку, разыскивавшую его по всей Москве, между тем как сам спокойно ночевал прямо в этом банке на Мясницкой.

   — Вот-вот, — серьезно произнес Черч. — А этой ночью в тех занырах другой крутой притаился. Я-то наверх полез, сунулся под одну крышу — чую, кто-то на чердачке есть. Нюхом как бы надыбал, тот тихо-тихо сидел. И как-то нехорошо я себя почувствовал. Словно тот штымп пулю или перо готов был в меня всадить. Я раком да в люк обратно сполз. Дай-ка сигаретку.

   Курить кострецовское «Мальборо» тоже было Кешиным ритуалом при их встречах. Он подымил и продолжил:

   — Выскочил я во двор и стал за подъездом сечь. Такой осторожный штымп должен был со своего насеста из-за моего шухера соскочить. И правда, гляжу, канает… Плоховато я его в темнотище разглядел, но одно точно: брови сросшиеся. А так — в подходящей спецодежде: все черное, штаны, куртка, шапочка на лоб. Я брови-то под ее краем и отметил.

   — С меня, Кеша, бутылка, — сказал опер.

   — Как бы не две, — усмехнулся Черч. — Еще видел, как он одну штуку в карман засовывал. Должно быть, перед выходом на улицу ею последний раз пользовался. Такая, с экранчиком, а внизу кнопочки, слева — пара или тройка клавишей.

   — На сканирующий приемник похоже. Он способен прослушивать радиоэфир, в том числе пейджинговых и сотовых компаний.

   — Тебе, Кость, виднее. Я-то в последнее время никакой аппаратуры, кроме стакана да пивной кружки, не держу, — печально проговорил Кеша.

   Кострецов отсчитал деньги и сунул их Черчу под столиком.

   — Донесение на литр тянет, но извини, даю только на бутылку. Ты ж знаешь, из кровных отстегиваю.

   Черч иронически взглянул на него.

   — Когда на лапу от крутых научишься брать?

   — Никогда, — буркнул Кость, допивая свое пиво.

   — За это еще со школьных драк тебя, Серега, и уважаю.

   Кострецов вышел из пивной и зашагал снова за ресторан «Самовар» к дому с указанным Кешей чердаком.

   Там опер поднялся в люк, через который минувшей ночью пятился Черч. Внимательно оглядел помещение: никаких заслуживающих внимание следов, как было и утром на лестничной площадке с трупом Пинюхина. Зато из чердачного оконца отлично проглядывались окна пинюхинской квартиры.

   «А со сканирующего приемника, — прикинул капитан, — можно было перехватывать все телефонные переговоры Пинюхина по сотовику, чтобы определить время, когда он должен выйти из квартиры. Его шофер, скорее всего, подъезжая утром к дому, боссу отзвонился».

   Кость спустился во двор, пересек его и поднялся снова к квартире Пинюхина. Ему открыла вдова, уже накрашенная, затянутая в черный траурный костюм.

   — Извините, — любезно сказал капитан, — я на минутку. Ваш муж, наверное, ездил на машине с шофером?

   — Да.

   — Он сегодня с водителем перед выходом из дома по телефону говорил?

   — Конечно. Как обычно, по сотовому. А вы как догадались?

   — Курение «Беломора» помогает, — с неподдельным добродушием улыбнулся, тряхнув кудрями, опер.

   Он махнул рукой и сбежал вниз по лестнице.

* * *

   На следующее утро расторопный Топков докладывал Кострецову по биографии Алексея Пинюхина:

   — В начале девяностых годов Пинюхин являлся вице-президентом акционерного общества «Главтур». Это была крепкая организация, оказавшаяся наряду с другими преемником Госкоминтуриста СССР. «Главтур» владел несколькими гостиницами и административными зданиями в центре Москвы. Но в середине девяностых его стал «осваивать» президент Национального фонда спорта Борис Федоров.

   — Тот, которого ранили при покушении? И который этой весной все же умер?

   — Так точно. Но тогда еще Федоров был в отличной форме, дружил с тогдашним министром спорта Тарпищевым, приближенным по своим теннисным заслугам к Ельцину. Пинюхин же был из другой команды и сильно противодействовал Федорову. Как-никак, сражались за акционерное общество, через которое ежегодно проходило миллионов десять бюджетных долларов. На Пинюхина стали наезжать, уже тогда грозили убийством.

   — Пинюхин жаловался в органы? — спросил капитан.

   — Да какое там! Обычная коррупционная конспиративность. Пинюхин предпочел уйти из «Главтура», но открыл собственное турагент-ство «Пальма», стал директором одноименной гостиницы. Но и здесь пуля достала.

   — Думаешь, отомстили за расправу его команды над Борисом Федоровым в свое время?

   — Чья была, Сергей, расправа, до сих пор официально не установлено. Да и вряд ли стали бы за то мстить. Ведь Пинюхин теплое место в «Главтуре» бросил. Скорее всего, влез Пинюхин в какую-то новую опасную историю.

   — История-то, может, новая, а счеты старые. Кто стал руководителем «Главтура» после ухода Пинюхина?

   — Некий Александр Ячменев.

   — Человек Федорова?

   — Может быть. По нему у меня мало информации. Федоров тогда создавал мощный холдинг, хотел подмять и туризм. Но Федорова самого на тот свет подмяли, так что этот Ячменев теперь под другим боссом.

   — Отработай, Гена, как следует Ячменева.

   — Хорошо.

   — Та-ак, — Кострецов покрутил ручку в пальцах, бросил ее на стол, — по Пинюхину, раз он в таких звонких делах крутился, что-нибудь обязательно из тех сфер всплывет. А у меня уже есть наводка по убийце этого туриста.

   Топков заинтересованно глянул из-за своих окуляров.

   — На свидетеля повезло?

   — Да, причем на моего стукача. Тот более-менее рассмотрел парня, который в ночь перед убийством на чердаке против пинюхинских окон сидел и перехватчиком телефонных переговоров пользовался. Сканирующий этакий приемничек.

   — Клюнуло!

   Кострецов усмехнулся.

   — Пока плотвичка лишь поплавок тронула. Но примета есть — сросшиеся брови.

   — О-о! Сергей, в народных поверьях, помню, много чего есть про сросшиеся брови.

   — Существенное нам подспорье в расследовании, — иронически протянул капитан, закуривая. — И что сообщается?

   — Старые люди твердили, что нельзя верить человеку со сросшимися бровями.

   — А мы ему и не поверим, когда возьмем.

   Лейтенант уныло поглядел на него.

   — Киллера, который пользуется фирменным радиоустройством?

   — Да, неплохо был экипирован этот Сросшийся, хорошего класса спеца наняли. Видно, что не из блатных. Те больше на свои органы чувств полагаются. Однако спецура же обычно не засвечивается, а этот на улице приемничек в карман совал.

   — Но ухлопал Пинюхина и скрылся четко. Ведь понимал, что того жена до двери может провожать. Промахнись он, мог бы влипнуть.

   — И это верно, Гена. Тем более что у подъезда его шофер ждал. Опросили шофера?

   — Так точно. Никого выходящим из подъезда в это время он не видел.

   — Значит, Сросшийся через чердак ушел. Наверняка он все окрестные чердаки изучил. Проверяли подъезд?

   — Люк на чердак был открыт.

   — Ну вот, ушел Сросшийся по нему и спустился через другой подъезд. Я систему чердаков в этом доме знаю: почти везде в старых домах по Мясницкой так же. Уйти поверху — милое дело. Мог даже по крышам, они там друг к другу лепятся.

   — Маловато у нас примет по этому Сросшемуся.

   — Ничего, брови не сбреешь. Оставим пока исполнителя, мотив убийства нужен. Кто мог Пинюхина заказать? После покушения на Бориса Федорова там следаки все вылизали. И вряд ли на этом пепелище что-то новое накопаешь. А по Ячменеву, который в «Главтуре» основным стал, что слышно?

   — Из комсомольцев, начинал в ЦК ВЛКСМ…

   — Погоди, Гена! А пинюхинская-то гостиница «Пальма» как раз из бывшей цековской общаги переоборудована.

   — Ну, уж общаги! Жильцы, наверное, неплохо жили.

   — Кое-какие, конечно. Но теперь ее не узнать, весь дом изнутри перестроили. Знаешь, как сейчас крутые организации перелопачивают? Ломают всю начинку дома, вплоть до перекрытий, лишь стены остаются. А потом по международному классу внутри отстраивают.

   — Ты не случайно об аренде этого дома жену Пинюхина спросил?

   — А то как же? Здание внутри — конфетка, забредал я туда по делам. Я почти был уверен, что хозяин его не Пинюхин, слишком лакомый кусок для директора турагентства. Наверное, Москомимущество домом владеет. А какие криминалы нынче по туристам этим? Раньше не особенно их убивали. Вернее — тех, кто жирел на путешественниках.

   — Безусловно, — раздумчиво сказал Топков, — это же не нефтяной бизнес. Правда, много было дел по облапошиванию желающих осмотреть чудеса света. Создавали подставные турфирмы, собирали с людей деньги и исчезали.

   — Вряд ли Пинюхин таким гоп-стопом стал бы заниматься. Ведь был в верхушке «Главтура» с его ежегодными миллионами баксов. Тем более — бюджетных, мог черпать из них царской рукой. Что-то здесь должно быть другое. Поковыряй связи комсомольца Ячменева. Тот из ЦК ВЛКСМ, здание Пинюхина по той же линии.

   — Когда это, Сергей, было? Эти американо-комсомольцы уж забыли, с какой организации воровать начинали.

   — Почему «американо»?

   — А их на Западе советологи так называли. Такие же они, как коммунисты послесталинского замеса, которые из идейных большевиков превратились в членов партии. Этим хлебную карточку КПСС давала, а высоким комсомольцам — их МК, ЦК, обкомы. По-американски лихо кроили, взять зашибаловку с теми же студенческими строительными отрядами.

   — Это было больше в стиле Америки времен Дикого Запада.

   — Конечно, теперь в США с их прорвой законов так не развернешься. А ковбойская ухватка комсомолятам ныне пригодилась. В российском диком капитализме они как щуки в воде.

   — Да, подросли щурятки. И славно нахапали, до сих пор то наследство пулями делят.

   — Не поделят, — мрачно сказал Гена.

   — Почему? — серьезно спросил его капитан.

   — Потому что костью подавятся.

   Бывший университетский студент Топков, такой же бессребреник, как его старший напарник опер Кость, обыграл это прозвище, прилипшее к Кострецову из-за его упертости еще в школьных драках. И капитан смущенно опустил глаза, начал вытаскивать из стола папки, показывая, что на сегодня их служебная беседа закончена.

Глава 2

   В своей отделанной по евростандартам квартире на Арбате, где квадратный метр стоит почти три тысячи долларов, архимандрит Феоген Шкуркин раздумывал о едущей к нему с дачи старой подруге Марише. Он прятал ее все лето там, в своем кирпичном коттедже на Рублевском шоссе, чтобы давний грех не выплыл наружу.

   Начинал церковную карьеру Шкуркин в восьмидесятые годы монахом при офисе Троице-Сергиевой Лавры. Место было ходовое: принимать знатных гостей и иностранцев. Но не вышло у Феогена сработаться с начальником офиса, то есть делить почет и доходы, как бойкому Шкуркину хотелось. Начальник сбагрил его духовником в отдаленный женский монастырь. Там Феоген увидел монахиню Марию, которая теперь стала Маришей.

   Прошлое Мариши не удалось до конца выяснить Феогену на ее исповедях, которые быстро приняли двусмысленный, страстный характер. Эта крутобровая девушка с серыми глазами-озерами, точеной фигурой, которую не могло скрыть мешковатое монастырское одеяние, когда-то водилась в Москве с наркоманами, потом связалась с сектантами и наконец горячо обратилась в православие.

   Мариша делилась с духовником своими наваждениями — сплошь эротического характера. Развратные сцены якобы преследовали девицу во сне, и она, описывая их, просила расшифровать Феогена, что именно они ей пророчили. Например, она рассказывала, как берет во сне мужской член в рот, и тут же интересовалась:

   — Как же возможно — в рот? Ведь мы принимаем этими губами святое причастие.

   Или живописуя, как с ней сношаются через заднепроходное отверстие, задавала якобы бесхитростный вопрос:

   — Ведь это содомский грех! Или с женщиной можно совокупляться и в это место?

   Феоген, парень в соку, потел от ее рассуждений. А что он, монах, знал и в таких делах мог «расшифровывать»? Правда, насчет заднепроходных отверстий он достаточно наслушался в церковной среде, где гомиков хватает. И Феоген подхватывал:

   — Не положено отдаваться в зад женщине.

   — А если это муж и жена — одна плоть? — вела дальше Мариша. — Разве не все им дозволено в ласках?

   Потом Шкуркин потеть перестал, уже вожделенно представляя, каков зад у Мариши и все остальное, скрытое под грубым платьем. Однажды ночью он зашел к ней в келью, и Мариша вынырнула совершенно обнаженной из-под одеяла. Феоген ослепился статью ее тела с тяжелыми чашами грудей, веерными тугими бедрами. А вскоре монахиня забеременела, был скандал.

   Мариша ушла из монастыря, а Феогена опять вернули в подмосковную Лавру. Тут он — под насмешливыми взорами самых ехидных из братии — три года замаливал проступок. О Марише знал лишь, что она сделала аборт и живет в Москве.

   После перестройки карьера Шкуркина неожиданно пошла в гору. В Отделе внешних церковных сношений Московской патриархии вспомнили его бурную работу с иностранцами и перевели к себе. Феоген Шкуркин в новых условиях российской жизни и церковного предпринимательства оказался незаменим, из иеродиакона быстро стал архидиаконом, потом архимандритом. И тут на него опять «наехала» Мариша.

   Феоген уже обзавелся шикарной арбатской квартирой и дачей на Рублевке, когда однажды вечером к нему неожиданно зашла бывшая пассия. Но теперь это была не монахиня Мария. Юбка, подчеркивающая умопомрачительные бедра, бюст, колышущийся под шелком блузки, походка, откровенный взгляд — все било в сердце Шкуркина, не забывшего ее жарких ласк в плохо натопленной келье.

   Их снова закружила страсть, но заматеревший архимандрит сумел опомниться и переместил подругу на дачу, которая и стала постоянной обителью Мариши. Сегодня утром она впервые устроила Шкуркину по телефону скандал и ехала к нему сейчас на Арбат для серьезного разговора.

   Впрочем, Феоген особенно и не настаивал, чтобы Мариша дожидалась его на даче, потому что стосковался по ней. Только что он вернулся из очередной загранкомандировки, где переводчицей у него была лихая девица, прямо заявившая архимандриту, что еще никогда с монахом не спала. Она заглянула к нему ночью в номер в пеньюаре на голое тело, Феогену стоило больших усилий выгнать ее, но та словно обострила роковое влечение Шкуркина к Марише, с которым он годами безуспешно боролся.

   Так Феоген, поджидая любовницу, и на этот раз ничего не решил в отношении ее.

* * *

   Мариша открыла дверь квартиры своими ключами, и до Феогена в гостиной долетел запах ее духов «Кензо». Оглаживая бороду, он встал, собираясь выглядеть чинно. Но когда Мариша стрекозой впорхнула, разок крутанувшись на каблуках, маня лирой бедер в узком платье, он растаял и горячо обнял ее тело.

   — Феогенюшка, — пропела Мариша, давя ему на подрясник дынями бюста, — я хочу жить в Москве. На даче скучно и холодно.

   Шкуркин целовал ее прохладную высокую шею, мял во вспотевших руках и молчал. Мариша отстранилась, села в кресло, закинув ногу за ногу, в обтянутых шоколадного цвета колготках. Феогену тут же захотелось их раздвинуть, но он сдержался. Сел напротив и пробурчал:

   — Это невозможно, у меня бывают люди из патриархии.

   — Ну, не знаю. Я от тебя за десятки километров больше не могу.

   — Причуда, дорогая. Тебе нужно там только ночевать, а днем и вечерами мы в Москве часто вместе бываем.

   Она капризно надула вишневые губы.

   — Я больше так не могу. Хочу все время спать с тобой.

   — Мариша, — печально произнес Шкуркин, — ведь ты знаешь мой монашеский сан.

   Мариша легким движением скинула туфли, подняла ноги и положила их на журнальный столик, потом согнула одну в колене, и от этого движения у Феогена занялось дыхание.

   — Мне нужно с дороги принять душ, — вдруг заявила она и ушла в ванную.

   Когда Мариша оттуда вышла, то на ней были одни черные чулки с кружевными резинками, контрастно оттеняющими ее молочные ляжки. Она качнула попой и, приоткрыв рот, потрогала себя за соски грудей. Феоген раздевался, цепляясь за крючки своего одеяния.

   — Ты же была в коричневых колготках, — сдавленно прохрипел он.

   — Эти специально для тебя надела.

   Мариша подошла к аэродрому кровати и оперлась о ложе руками, волосы рассыпались льняным водопадом по узкой спине. Феоген схватил ее сзади за бедра и стал целовать в ложбинку над ягодицами и ниже.

   Потом Мариша легла на спину, приподняв и широко расставив ноги. Шкуркин вонзился в центр ее клумбы, оттороченной черной полоской волос. Он брал, рвал эти цветы, скатывая края чулок к круглым плящущим коленям Мариши. Чернота чулок, спущенных жгутами, взвихряла его еще больше. Когда Мариша стонала и вскрикивала, Феоген словно проваливался в пряный дурман.

   Засыпая, Мариша ласково спросила:

   — Так я останусь у тебя хотя бы на пару деньков?

   Феоген ответил ей длинным нежным поцелуем.

   Шкуркин крепко спал, когда Мариша тихо встала с кровати и проскользнула в кухню. Там она набрала номер по сотовому телефону, прислушиваясь, не проснулся ли Феоген. Ей ответили, Мариша сказала в трубку:

   — Нормально, Сверчок. Пробуду у него минимум пару дней.

   Человек по кличке Сверчок проговорил хриплым голосом:

   — Лады. Стрелка, где договаривались.

* * *

   Мариша начала игру с Феогеном Шкуркиным, а въедливый лейтенант Топков нащупал его со своей стороны. Гена докладывал Кострецову после очередного этапа сбора материала по убийству Пинюхина:

   — Развесистый след, Сергей, дал анализ по связям нынешнего гендиректора «Главтура» Александра Ячменева. И выходит он, не поверишь, на Московскую патриархию. Церковные деловики в этой истории замешаны.

   — Какие в церкви могут быть деловики? — недоуменно спросил капитан.

   — А те, которые любят напоминать, что слово «богатство» происходит от слова «Бог». Есть в церковных писаниях и такое определение, как «тримудрый». Подходит оно к хитромудрым попам.

   Кострецов резковато заметил:

   — Тебе, как историку, лишь бы лягнуть церковь, а я к вере с уважением отношусь. Я при-родный мент и, высоко говоря, офицер правопорядка, — уважаю любую иерархию. Так что ты не пересаливай.

   Гена прищурился.

   — И воровскую тоже?

   — Эту нет, но отношусь к ней со всей серьезностью, как и к запредельной сволочи: чертям, демонам, в общем, порождению дьявола. А как иначе? Нечисти и ангелы противопоставлены друг другу.

   — Ангелы, демоны… Не ожидал такого от опера услышать.

   — Слушай, раз уж на священную территорию полез, — говорил капитан, не сводя с Гены строгих глаз. — Тебе, бывшему университетскому, наверное, кажется, что все менты — одноклеточные. Ошибаешься. О христианстве мы, например, с опером Сретенки Петей Ситниковым запросто говорим.

   — Это мордатый, глазки пуговичками, по фене все время выражается?

   — Ага, полный глухарь с виду, а верует. Однажды мне заявил: «Те черти, что где-то летают, не наша забота, с ними всякие ангелы-серафимы разберутся. А наша разборка — с теми, которые со шпалерами да „калашами“».

   — Ну, Сергей, суди сам. Комсомолец Ячменев после перестройки устремился в бизнес и очень пригодился деятелям из Отдела внешних церковных сношений Московской патриархии, которые организовали наживу на беспошлинном импорте сигарет.

   — Постой, — горячо возразил Кострецов, — церковь не занимается торговлей — такова законодательная установка.

   — Поэтому и перебрасывали курево из-за границы как гуманитарную помощь. Как знал, что ты озадачишься, вот запасся документами. — Гена разложил перед капитаном ксерокопии деловых бумаг. — Видишь, во всех таможенных документах постоянная ссылка на некий договор о гуманитарной помощи Русской православной церкви. Но здесь же и обозначено: «Производитель — Филипп Моррис продакт инкорпорейтед», «Продавец — ОВЦС Московской патриархии». Есть и адрес отправителя: «Швейцария, город Базель, Фридрихштрассе, 132». А марок зелья сколько! Десятка полтора: «Магна», «Кэмел», «Уинстон», «Салем»…

   Кострецов задумчиво посмотрел на дымящуюся сигарету «Мальборо» в своей руке.

   — Слава Богу, что эту марку курю. Незамаранная мудрилами из патриархии. И они же антитабачные брошюрки в храмах продают. Помню название одной: «Курить — бесам кадить!»

   — Сами и кадят. А размах какой! Читай: «Штаб гуманитарной помощи Русской православной церкви при ОВЦС МП обязуется осуществить фактический ввоз в РФ подлежащих маркировке товаров в соответствии с таможенным режимом выпуска свободного обращения табачных изделий в количестве шестидесяти миллионов пачек сигарет, поместить их в АОЗТ „Пресненское“. Гарантийное обязательство ОВЦС МП на сумму семнадцать миллионов семьсот сорок пять тысяч триста двадцать четыре доллара». Датировано январем 1997 года. Это только одна партия.

   — Зна-аменито зарабатывают, — протянул капитан, роясь в бумагах. — Успешно занимаются этим делом с 1994 года… Вопрос о льготных поставках табачных изделий под крышей ОВЦС Московской патриархии решался на уровне президентской администрации, премьер-министра, председателя Государственного таможенного комитета… — Кострецов поднял глаза. — Кстати, Всероссийская чрезвычайная комиссия подсчитала потери государства от таможенных льгот за 1994-1996 годы, они составили почти тридцать три триллиона рублей! Эти деньги деловики всех мастей украли у бюджетников, учителей, врачей, ученых, энергетиков, шахтеров.

   — В патриархии крутая крыша — ОВЦС, и какая! Под ней — табачный навар в сотни миллионов долларов. Посмотри эту газетную вырезку, что деловики в рясах во всеуслышание заявляют. «В своей хозяйственной деятельности Церковь должна стать полноправным субъектом рыночной экономики».

   Кострецов вздохнул.

   — Все понял. Ячменев в этом каким боком?

   — Всемерно помогал церковный табачище через торговую сеть скидывать, через конторы типа упомянутого здесь АОЗТ «Пресненское». Работал в паре с таким же лихим архимандритом Феогеном Шкуркиным.

   — Ну, то в прошлом. Теперь-то Ячменев на интуризме.

   Гена с воодушевлением поправил очки.

   — Так в преддверии двухтысячелетия Рождества Христова это золотое дело! С осени нынешнего года по 2001 год Святую землю, Израиль, должны посетить два миллиона российских паломников, как спрогнозировано по «религиозному туризму». С другой стороны, еще в феврале 1998 года Ельцин подписал Указ «О подготовке к встрече третьего тысячелетия и празднования 2000-летия христианства», при Священном синоде также была создана комиссия по подготовке торжеств. Ясно, что в Россию поклониться нашим святыням хлынет масса интуристов. Если в 1998 году к нам приезжало три миллиона, то в двухтысячном году как эта цифра подпрыгнет?!

   — Грандиозные заработки.

   — Этот паломнический пирог давно делят все, кто имеет или может иметь к нему отношение. Например, президент Фонда «Культура» пробивался в туроператоры с российской стороны через патриарха Алексия Второго. Ведь его Фонд организует паломничество внутри страны, возит гостей по Подмосковью, Золотому кольцу, русскому Северу, Пскову, Новгороду. В этом ключе Фонд вышел на представителя министерства по туризму Израиля, чтобы закрепить туда уже наших визитеров в квоте двух тысяч человек ежемесячно.

   Кострецов усмехнулся.

   — На такой пирог должны быть едоки покруче какой-то «Культуры».

   — А как же! На туроператоров претендовало несколько мощных структур, стараясь как можно лучше зарекомендовать себя перед патриархией, которая не раз грозно заявляла, что право организации паломнических туров в Святую землю — только ее прерогатива.

   — Еще бы, пирог-то двухтысячный год испечет огромный. А старый друг Ячменева архимандрит из ОВЦС Феоген паломническое тесто давно замешивает. Вот точная таблица расчета паломнических туров, на которых жиреет вместе с его иерархами Феоген. — Топков развернул перед капитаном листок-калькуляцию.

   — Берут с каждого из паломников за недельный тур восемьсот с лишним долларов. А живут те в номерах Русской миссии в Иерусалиме, двухместных и шестиместных, без удобств, туалет на улице. Обслуживают их монахини бесплатно, и продукты на питание, конечно без мяса, закупаются самые дешевые.

   — И пост предусмотрен? — поинтересовался Сергей.

   — Обязательно. Так что и с учетом автобусных экскурсий стоимость одного дня пребывания паломника не больше двадцати-двадцати пяти долларов. Плюс к этому авиабилет за полцены — скидка «святотуристам», страховка и трансфер — всего укладывается поездка в пятьсот шестьдесят долларов. Скажем, с полсотни долларов идет на развитие Миссии. А все равно выходит, что минимум две сотни с каждого паломника непосредственный организатор туров Феоген кладет в карман.

   — Вряд ли он бесконтролен, — качнул головой Кострецов.

   — Пробовали контролировать. Был скандал, когда патриарх поехал в Иерусалим на 150-летие Русской миссии. Выяснилось, что из Москвы деньги за обслугу паломников не перечислялись полгода. А ежегодно Феоген отправляет в Израиль и Грецию около тысячи паломников. Деньги с них собирают верные подручные архимандрита, вручая «святотуристам» просто квитки. Суммы те Феоген кладет в свой сейф, из которого выделяет что-то для видимой отчетности, ну и конвертиками с начальством поделиться не забывает.

   — Грабительски на православных наваривают.

   — Но они же — «полноправный субъект рыночной экономики»!

   Кострецов покряхтел, глядя на торжествующего лейтенантика.

   — Чему ты рад? Россию прежде всего духовно возрождать надо, а эти? Не думал я, что наши попы, пережившие советскую власть с ее ЧК, НКВД, КГБ, в таких же барыг превратятся.

   — Исторически наивный ты опер, Сергей, — усмехнулся очкарик Гена, — они с тем самым ЧК-КГБ ничего не переживали, а наживали. Я от семинаристов-расстриг с университетских лет знаю, что каждого поступившего семинариста вызывал на беседу кагэбэшник и настоятельно предлагал сотрудничать. Если хочешь учиться, отказать было невозможно. И до сих пор эта совковая церковь в том иудином грехе публично не покаялась. Это батюшки, это священство?! Взять того же архимандрита Шкуркина. Он при коммунистах в офисе Троице-Сергиевой Лавры по работе с иностранцами подвизался. Безусловно, трудился и на КГБ.

   Топков снял очки, протер их платком, беззащитно моргая глазами, и заключил:

   — Истинные-то еще в двадцатых годах на Соловках полегли, остальных правдолюбцев в рясах в других лагерях десятилетиями добивали. Я, Сергей, хотя и из интеллигенции, не против церкви Христовой ратую, а за то, чтобы церковная нечисть и народившиеся там деловики не играли с теми самыми рогатыми, против которых вы с Ситниковым сознательно на своей оперской «земельке» встали.

   Капитан внимательно посмотрел на него и улыбнулся.

   — Тогда, как Ситников бы сказал, тряхнем за всю масть вместе это заведение. Но конкретной связки: труп Пинюхина — сместивший Пинюхина в «Главтуре» Ячменев — архимандрит Шкуркин — не вижу.

   — Пока это не связка, но интересное направление, по которому можно щупать. Во-первых, Феоген Шкуркин сделал Ячменева своим официальным помощником по паломническому бизнесу, выдав ему соответствующие бумаги. Знаешь, как в Госдуме какой-нибудь депутат назначает себе помощничка с совершенно мутным прошлым и предоставляет ему широчайшие полномочия?

   — Такие довольно часто оказываются по уши в криминале, и их же нередко убивают.

   — Ага. Их убивают или они через подручных кого-то убирают. К тому же Ячменев обратился в правительство со следующей просьбой: «Просим оказать содействие в передаче помещений гостиницы „Пальма“ в безвозмездное пользование Русской православной церкви для реализации паломнической программы». Под письмом подписи верхушки ОВЦС.

   — Вот это конкретика! — воскликнул Кострецов, впиваясь глазами в положенную перед ним ксерокопию. — Та-ак. Кинули на весы «Пальму» Пинюхина. Здание ее принадлежит, как и думал, Москомимуществу. А вот и отказ из секретариата правительства Российской Федерации… Сорвалось, и решили убрать Пинюхина?

   — Похоже. Пинюхин с Ячменевым еще в «Главтуре» боролся. Там позиции сдал, а когда достал его Ячменев и на новом месте, окрысился. Свой последний оплот — «Пальму» не захотел уступать.

   — Ну что ж, — у него жена красивая и жизнь была шикарная, требовалось обеспечивать. Но то, что Пинюхин сумел повлиять на правительство, мы не докажем, а значит, не зацепим Ячменева, если убийство он организовал.

   — Конечно, Сергей, эту закулисную возню не докажем. Пинюхин, видимо, отстаивал в правительстве «Пальму» через своих людей, Ячменев — через своих. Но мы зацепили вполне смахивающих на подозреваемых Ячменева и архимандрита Феогена.

   — Зацепил ты, за что тебе от меня сердечная благодарность. Если проходит твоя версия, думаешь, и Феоген был в курсе «заказа», архимандрит святой?

   Топков поморщился.

   — Да брось ты подобные прилагательные. По поводу такого, как Феоген, это, ей-Богу, кощунственно. Постарайся смотреть на данных попов как на обычных проходимцев. Их духовные отцы еще в 1927 году, когда от имени Русской православной церкви подписали соглашение о сотрудничестве с советской властью, в способных на любое превратились. Думаю, что все акции раскручивает Ячменев с одобрения Шкуркина. А тот — с санкции еще более высоких церковных хозяев.

   — Не хватай, Гена, через край, — снова с раздражением взглянул на него капитан. — Резюмирую. Вышел ты на двух более или менее действительно интересных фигурантов. Имеются у нас и приметы некоего мужичка со сросшимися бровями. Ну, этот в полном тумане, не будем им пока заботиться. Возьмемся за Ячменева и Феогена. Ты — за бизнесмена, я — за архимандрита, как старший и более уважающий церковные саны. — Кость уже добродушно улыбнулся.

   — Есть, товарищ капитан, — улыбнулся и необидчивый Гена.

Глава 3

   Любовница архимандрита Феогена Мариша вернулась к лихой жизни, в которой пыталась когда-то покаяться в монастыре.

   Наркоманка и воровская наводчица, Мариша по своему резкому характеру сумела с «наркотой» завязать, отбилась от подельников-блатарей и, оказавшись в монастыре, приложила все силы души, чтобы стать новым человеком. Возможно, ей бы удалось окончательно погасить одержимость и состариться в стенах обители, если б не появился в них Феоген. Его сальное лицо, бегающие глаза, настойчиво останавливающиеся на ней, вновь разбудили в новоиспеченной монашке то, что заставило Маришу в юности сдаться ласковым мужчинам, а потом братве.

   Вызывающей красоты было Маришино тело и жгучей девичья жажда, чтобы ценили ее плоть. Когда великолепие Мариши было признано, она пошла по рукам, гася свое разочарование наркотиками. Из-за них Мариша связалась с блатными, сначала за дозы торгуя «наркотой», позже став наводчицей. И все-таки сумела к монастырю повернуть свою жизнь, да растаяла там под вожделенными взорами нового духовника.

   Полной решимости на монашескую судьбу у Мариши, наверное, никогда и не было. Она сама начала поддразнивать Феогена на исповедях. Потом увлеклась, мешая явь с секс-грезами, проговаривая трепещущему монаху якобы свои сны. Феоген охотно поддался.

   Выгнанная из монастыря, она вернулась в Москву, сделала аборт, окончательно ожесточившись на жизнь, где Бог не ласкает, а крушит испытаниями. Первое время, работая продавщицей по случаю, о наркотиках не вспоминала. Хозяин очередного ларька стал добиваться от нее сожительства. Мариша, все еще веря, что ее за обворожительную плоть можно вечно любить, согласилась. А коммерсант вскоре нашел другую, и снова были безработица, безденежье, тоска.

   Бывшая монахиня знала, что Бог дает посильный крест, но показалось, что невмоготу, и опять взялась за наркотики. Оплачивать их можно было лишь криминалом. Намазала губы, натянула мини-юбку, поехала сдаваться давно знакомой востряковской братве.

   Из старых знакомцев этой группировки южной окраины столицы она разыскала лишь Сверчка. Поубивало одних, размело по лагерям других, но Сверчок, кряжистый мужик с угрюмыми глазами-"караулками", вольно гулял и выбился в «быки». Уцелел, возможно, потому, что заматерел с юности, когда немало отсидел, сорвав голос на ярых морозах где-то на северных зонах. Был он хрипат, и, наверное, в насмешку присвоили ему кличку Сверчок.

   Сверчок Марише обрадовался, он еще в прежние времена домогался ее, но она предпочитала более крутых братков. Когда Мариша исчезла из поля зрения востряковских в монастырь и бригадиры постановили бритвой «испортить ей карточку», Сверчок бескорыстно даже «отмазывал» девицу перед паханами. Теперь он пригласил ее в роскошный ресторанчик в центре Москвы, где после шампанского они разговорились.

   — Наш кабак, — с гордостью сообщил Сверчок, окидывая хозяйским взглядом апартаменты.

   — Круто братва поднялась, — вторила ему Мариша, переходя на позабытый жаргон.

   — Многих, Маришка, на Москве уж не увидишь, — суживая в щель свои «караулки», хрипел Сверчок.

   — Незнамо как рада, что именно ты живой.

   — Чего лепишь? — целил Сверчок в нее глаза. — Раньше по-другому куликала.

   — То раньше, — вроде бы случайно поправляла тугой бюст Мариша, — один ты из старых кентов для меня остался. Помоги снова на дело встать.

   — Во-он что? — тряхнул белесым чубчиком Сверчок. — А когда когти рвала, думала ль, что ответ придется держать? Ведь на тебе дела были.

   — В беду я попала, — врала Мариша. — Рак у меня доктора признали. Собралась помирать, никому о том не захотела сказать. Подалась в деревню, у меня там мама. И бабушка одна болезнь мою заговорила. Долго оклемывалась. Только сейчас, гляди, прежняя стала. Сразу в Москву приехала, взялась братков искать.

   — Сиськи у тебя в норме, — одобрительно заметил Сверчок. — А вот рак ли был иль ты под кого-то раком встала, не ведаю. Твой фарт, что никого из тех бригадиров, какие хотели тебя проучить, на нашей грядке ныне уж нету.

   — Поможешь мне, брат? — спросила Мариша.

   — Поглядим, — задумчиво произнес Сверчок.

   После ресторана они отправились на квартиру к Сверчку, где он с расстановкой насладился Маришиным долгожданным «товаром».

   Она зажила у него, Сверчок приглядывался к ней, как принято со внезапно выныривающими былыми подельниками. Наконец он поймал Маришу с наркотиками. Она и так старалась не колоться, а принимать «геру» порошком «через ноздрю», но однажды забыла защелкнуть за собой дверь ванной.

   Пользуясь Маришкиным смятением, Сверчок ее «расколол до жопы». Пришлось выложить все начистоту. Так всплыла фигура Феогена Шкуркина. Сверчок доложил информацию паханам.

   Вес, роль и влияние архимандрита Феогена в востряковской верхушке хорошо знали, так как имели своих людей и в патриархии. Боссы поручили Сверчку снова подставить Шкуркину девицу. Вот тогда, вроде случайно узнав адрес Феогена, Мариша явилась под его «благословение». А сблизившись, стала постоянным информатором востряковских по многосторонней деятельности архимандрита, о которой тот любил поболтать в постели с бывшей монашкой.

* * *

   Связным Мариши был Сверчок. Он и приказал ей разыграть с Феогеном ссору, чтобы Мариша оказалась в нужный момент в Москве под рукой. Востряковские боссы задумали операцию.

   Для конкретных указаний Сверчок встретился с нею в том же ресторанчике, с какого их дела возобновились.

   — Ну, Маришка, — прохрипел он после рюмки водки, — в прямое дело со мной идешь.

   Мариша молчала, не задавая вопросов, как положено при таком заявлении старшего бандюги.

   — О гендиректоре Ячменеве новое слышно? — продолжил Сверчок, подчеркивая, что это лицо в деле будет фигурировать.

   — Вчера Феоген с ним пил. Все о гостинице «Пальма» толкуют.

   — Так-так, — подбодрил ее Сверчок.

   — Ячменев Феогена заверил: все будет теперь с «Пальмой» в шоколаде. Они там Центр по паломникам затевают.

   — Как бы обмывали они это дело? — уточнил Сверчок.

   — Ну да. Феоген доволен, приехал домой, давай своему начальнику названивать, что «Пальма» у них в кармане. Где-то у Лубянки эта гостиница находится.

   — Козлы вонючие! — прохрипел Сверчок, бросив на тарелку вилку с наколотым на нее грибком. — Они на днях директора той «Пальмы» завалили.

   — Иди ты! — воскликнула Мариша.

   — Крутые, — процедил «бык», откидывая чубчик, — а мы покруче.

   — Сам Феоген в такой мокрухе? — удивлялась Мариша.

   — А чего? Иль ты своего попяру плохо знаешь?

   — Не подумала б, что он до такого дошел.

   Сверчок угрюмо посмотрел на нее.

   — До кровищи на своих руках, Маришка, доходят лишь такие, как мы. Ты да я, да мы с тобой. А такие, как твой Феоген, его корешок Ячмень, грабки пачкать не будут. Прикинули хер к носу по «Пальме», решили ее директора убрать. Причем, мерекаю, курва архимандритий, когда мозговал о том с Ячменем, еще понт давил, что не петрит, как именно тот «пальмовского» убирать будет. А Ячмень, видать, уж конкретно какого-то мочильщика нанял. Шлеп! шлеп! — грохнули прямо у дверей его хаты.

   — А братву этот фрайер «пальмовский» колышет? — осведомилась Мариша, продолжая закусывать.

   — Наших друзей он был человек. Теперь квитаться надо.

   Мариша внимательно глядела на него, пытаясь понять, о каком «прямом деле» сказал Сверчок в начале разговора. Все же надеясь, что слишком прямо ее это не коснется, поинтересовалась:

   — Тебе расхлебывать?

   — Нам, — хрипанул Сверчок и выпил еще водки.

   Теперь, побледнев, отложила вилку Мариша.

   — А я-то зачем?

   — Покажешь мне того Ячменя, побудешь на шухере.

   — Да я заранее тебе его покажу, а на шухер завсегда шестерки имеются, — взволнованно попробовала отговориться Мариша.

   — Не твоего ума, бикса, дело, — грозно проговорил Сверчок. — Заиграло очко? А как год назад от братвы соскакивала? Иль думаешь, будто старых бригадиров нет, так твой должок в твою красивую жопу улез? Закройся.

   — Да я так, — вздохнув, сказала Маришка, опустив потухшие глаза-озера.

   — Так-то в цвет, — обиженно прохрипел «бык». — А я, когда ты дешевку поклеила, тебя еще и отмазывал. Крутые нарекания от братвы имел.

   Мариша сочувственно взглянула.

   — Значит, ты да я, да мы с тобой, братан?

   Сверчок ответил ей всей угрюмостью щелок-глаз. Потом заговорил по-деловому:

   — Кончать Ячменя надо немедля, чтобы осознал архимандритий, на кого он завалом Пинюхина с «Пальмы» поднялся. В самый цвет было бы, чтоб завалить Ячменя прямо на глазах у попа.

   — Ну, ты даешь! К чему крутняк? Если тебе своей тыквы не жалко, мою красивую жопу пожалей.

   — Так наши высокие люди мне заказали, — раздраженно произнес Сверчок. — Тебя подставлять не требуется: на дому у вас валить и все такое. Ты сама смерекай: в каком бы месте Ячменя с попом на пару прихватить, а я там сам разберусь. И еще требуется замочить Ячменя в тех же краях, где его мочильщик Пинюхина положил.

   Маришка задумалась, потом сообщила:

   — «Пальмовский» директор на Мясницкой жил, там его и оприходовали. И есть рядом с той улицей место, куда на днях Феоген с Ячменевым пойдут, но оно святое.

   — Какое-какое? — усмехнулся Сверчок.

   — В церковь они пойдут. Неужто в храме ты на завал способен? — пугливо посмотрела на него Мариша своими обычно невозмутимыми глазами.

   — Монашка, в душу твоей манды, — процедил Сверчок. — Ты чего опять лепишь? Иль я в Бога не верую? Моя вера покруче будет твоей, лахудра. Пошто меня пуля не берет и на воле я годы, когда кореша головы кладут и на нарах валяются? А? Ты об этом, бикса, задумайся. В церкви валить? Грешно о том и помыслить! — строго прохрипел Сверчок и закрутил «караулками» от возмущения.

   — Прости. Молиться они будут в храме во имя Архангела Гавриила, на Антиохийском подворье. Знаешь эту церковь? На Чистых прудах Меншиковой башней ее еще называют.

   — У метро «Чистые пруды», что ль? Высокая, оранжевая церквуха? А чего там они решили?

   — У Феогена на Подворье друг служит, его престол в Сирии, Дамаске. Феоген туда часто в командировки ездил, а сейчас на Подворье к тому сирийскому другу наведывается. — Она подумала и добавила:

   — А может… Директор «Пальмы» рядом жил. Может, за упокой его души решили отслужить?

   Сверчок так заржал, что закуской подавился. С трудом откашлялся.

   — Ну ты задвинула, подруга! Будут эти упыри за него молиться! У тебя в монастыре, часом, крыша не потекла? Да не. Должно, тот сирийский кореш такой шишке, как Феоген, столы накрывает. На этот раз архимандритий решил на халяву еще и Ячменя напоить.

   Сверчок замолчал, закурил, думая. Потом сказал:

   — Валить надо на подходе к церквухе, а то потом долго ждать: пока намолятся, пока нажрутся.

   Они обговорили с Маришкой детали операции, с удовольствием съели десерт и порознь выскользнули из ресторана.

* * *

   В последние дни Кострецов и Топков «вели» своих подопечных.

   Капитан присматривал за квартирой Феогена больше по вечерам, чтобы определить его домашнее окружение и гостей. Однажды он увидел Маришу, вышедшую со Шкуркиным из подъезда. Они сели в его «Опель» и остановились у ресторана. За этот вечер опер убедился, в каких они отношениях. Мариша, прижившаяся у Феогена в московской квартире, вела себя с ним, переодевшимся в цивильный костюм, привольно.

   Лейтенант изучал Ячменева на его рабочем месте в «Главтуре» и в деловых поездках по городу. Поэтому в день, когда Сверчок запланировал убийство, Топков с утра колесил на оперских «Жигулях» за «Ауди» гендиректора.

   Когда после обеда Ячменев подъехал к Данилову монастырю, где в его машину сел архимандрит Феоген, Гена позвонил по сотовику Кострецову в отдел:

   — Сергей, оба наши объекта в тачке Первого, — как называли они Ячменева в отличие от Второго по значимости подозреваемого — Феогена.

   — Куда направляются?

   — Куда-то в твой район, — докладывал лейтенант, вися «на хвосте» у ячменевской «Ауди».

   Ячменев свернул в Архангельский переулок, и лейтенант сообщил:

   — Мы уже рядом с родным отделом, на Архангельском. Остановились у Меншиковой башни. Выходят. Понятно, на Подворье идут…

   Он замолчал, потому что в момент, когда архимандрит и Ячменев смешались с толпой идущих на всенощное бдение, раздался громкий крик Феогена:

   — Убили! Человека убили!

   — Сергей! — закричал Топков в трубку. — Наверное, Ячменева убили! Давай сюда!

   Лейтенант выскочил из машины и кинулся к столпившимся вокруг убитого. На земле навзничь лежал мертвый Ячменев с только что погасшими глазами.

   Топков быстро оглядел тело, перевернул труп: два удара ножом сзади, под левую лопатку…

   В это время Кость летел к месту происшествия самым коротким маршрутом. В одном из переулков его взгляд невольно напоролся на бешено вильнувший с поворота «Форд», за рулем которого сидела Мариша. Она гнала его с заскочившим в машину после акции и легшим на заднем сиденье Сверчком. Из уносящегося автомобиля капитан успел выхватить глазами только ее напряженное лицо. После этого Кострецов припустился к церкви во всю мочь.

   На Подворье около трупа Ячменева Топков опрашивал архимандрита Феогена. Кострецов оглядел раны убитого, представился Шкуркину. Тот рассеянно повторил:

   — Шли почти рядом. Саша немного позади. Вдруг Саша охнул… Гляжу — он падает. Нападавшего не заметил, народ кругом…

   — Вы давно знакомы с Ячменевым? У него были враги? — дежурно спросил Кострецов.

   Феоген ответил почти так же, как жена убитого Пинюхина:

   — Нынче у всех есть враги, но Сашиных недругов не знаю. Саша мне по паломникам помогал, знакомство у нас с ним было деловое, не близкое. Упокой душу, Господи, раба Твоего Александра. — Он закрестился на купол Меншиковой башни.

   Капитан, думая о мелькнувшей перед ним в «Форде» Марише, уточнил:

   — Вы здесь только с Ячменевым были?

   — Да-да, — покивал толстым лицом Феоген. — Хотели наведаться после службы по паломническим вопросам к отцам на Подворье.

   Цепко оглядев стоявших вокруг людей, Кострецов объявил громко:

   — Граждан, видевших как, произошло убийство, прошу рассказать!

   Две старушки закивали головами в толстых платках, придвинулись к нему.

   Кострецов невольно обратил внимание на самую колоритную личность из толпы. Это был худой, изможденный мужик лет за пятьдесят, длиннобородый, кривоногий. Его рубаха навыпуск под старым пиджаком была подхвачена ремешком. Он словно сошел со старинных фотографий на плотном картоне. Но самым примечательным было его изрезанное морщинами лицо, светящееся каким-то неугасимым внутренним светом. Глаза незнакомца с усмешкой уставились на Кострецова.

   — Гена, опроси бабушек, — сказал капитан Топкову и подошел к мужику.

   Тот не отвел светлого и пронизывающего взгляда.

   — Вы не видели происшедшего? — отчего-то робея, спросил Сергей.

   — Все видел.

   — Кто напал на убитого?

   Молчал мужик, с интересом разглядывая Кострецова.

   — Я — капитан милиции, оперативник уголовного розыска Сергей Кострецов.

   — Все вижу.

   — А вас как звать?

   — Раб Божий Никифор.

   Кострецов замялся, переспросил:

   — Не хотите помочь следствию?

   Никифор сочувственно произнес:

   — Не имею права помогать.

   — Это почему ж?

   — Я — раб Божий, обшит кожей.

   — Что ж, вера вам не позволяет?

   Голос мужика посуровел:

   — Ага. Православный я, показывать на разбойников, судить их не могу. То следствие Божие.

   — Но и лжесвидетельствовать не имеете права.

   — А я, господин товарищ, и не лжесвидетельствую. Все видел, да не скажу.

   Кострецов разозлился.

   — За отказ от дачи особо важных для следствия показаний можно вас привлечь. Подойдет под статью о недонесении, укрывательстве преступника.

   Лицо Никифора окрепло, он огладил бороду.

   — Все ваши статьи я назубок знаю. Только отпривлекались вы нонче. Понял, гражданин начальник?

   В нем проглянул битый зек, хвативший не один год лагерей. Опер сбавил тон:

   — Ну хорошо. Давайте по-человечески. Убили такого же православного, как вы. Он так же, как вы, шел на вечернюю службу в церковь. Шел вместе с батюшкой. — Кострецов кивнул на Феогена в рясе под длинным дорогим пальто.

   — Не правда, — прервал его Никифор. — И покойник, и поп этот — православные, но иные. А в храм этот я не шел, а проходил мимо него, ежкин дрын.

   — Вот как? — озадачился капитан. — Почему же этот убитый и священник Русской православной церкви иные?

   — Бесовские. Церковь их отступила от заветов Господа нашего Иисуса Христа.

   Сергей усмехнулся про себя верности определения «бесовскими» Ячменева и Феогена. Он поинтересовался:

   — Вы сектант?

   — Я — истинно православный. — Никифор перекрестился, но не на купол храма с крестом и пошел со двора, не оборачиваясь, ловко ступая кривыми ногами в стоптанных сапогах. Кострецов посмотрел ему вслед, повернулся к подошедшему Топкову.

   — Сергей, — начал докладывать тот, — скорее всего, удары ножом нанес по виду блатной: чубчик, тяжелая челюсть, узкие глаза.

   — Красивую девушку: огромные серые глаза, блондинка, тут никто не заметил? — прервал его капитан.

   — Нет.

   Кострецов поглядел на прибывшую бригаду ОВД, захлопотавшую около трупа.

   — Поехали, Гена, в отдел дальше кумекать.

   Они сели в «жигуль» Топкова и отправились к себе вязью чистопрудных переулков. Кострецов молча дымил, забыв, что Гене с раной в груди от этого несладко.

   В отделе Кость, сев за свой стол, продолжил ожесточенное курение. Наконец сказал:

   — Похоже на «обратку», как блатные выражаются.

   — Ответное за Пинюхина убийство?

   — А что же? Да с назиданием: режут Ячменева на глазах его подельника Шкуркина. И словно для пущей символики — прямо на церковном дворе.

   — Что-то интересное тебе этот длиннобородый мужик сказал?

   — Отказался наотрез. Сектант какой-то. А рассмотрел все наверняка получше бабушек. Глаза у него — даже меня пробрало. Ну, а старушки что? Точно видели, как блатной дважды в спину Ячменеву засадил?

   — Да нет. Говорят, что крутился тот с чубчиком около Ячменева и Феогена. Потом Ячменев стал падать.

   — Повезло нам на свидетелей в этом розыске! Никто ни расстрела Пинюхина, ни самого нападения на Ячменева не видел. Лишь приметы возможных убийц.

   — Другим следакам и на приметы не везет.

   — Это, Ген, да, но и поймаем того Сросшегося да этого с чубчиком, а как доказывать? — Кострецов прищурился. — Правда, зацепил я сегодня невдалеке от церкви одну кралю на «Форде». Уж такой свидетель, как я, не промахнется. — Он засмолил новую сигарету.

   — Сергей, — попросил Топков, — ты бы поэкономил «Мальборо».

   — Извини. — Кость затушил сигарету. — Выловил я, поглядывая за хатой Феогена, его подружку. Аппетитная такая, верткая блесенка. Так вот, сегодня уходила она на всех парах на «Форде» из района преступления. Но там ее никто не запомнил, как ты мне сообщил.

   — Очень странно. Феоген — в церковь, а она стремглав оттуда.

   — Ты-то сам такую девицу там не рассмотрел?

   — Нет, да и не по сторонам я наблюдал. Ячменева с Феогеном вел.

   Кость мрачно усмехнулся.

   — Так вел, что замочили на твоих глазах, а кто, и ты не видел.

   — Отвлекся на телефонный разговор с тобой.

   — Хорош лапшу вешать! — вспылил капитан. — Ты не в «Вышке» преподавателю горбатого лепишь! Не должен ты, вися «на хвосте», ни на что отвлекаться. Со мной отвлекся, маме напоминал, чтобы не забыла мясо из духовки вытащить…

   — Виноват, товарищ капитан.

   Смягчился Кострецов.

   — Покопай дальше по наследству Ячменева. А я за подругу Феогена возьмусь.

Глава 4

   На следующее утро, дождавшись отъезда из дома архимандрита Феогена, Кострецов позвонил в дверь его квартиры. Ему открыла Мариша в темном спортивном костюме. Губы не накрашены, волосы забраны в косу.

   Когда капитан показал свое удостоверение, Мариша, не моргнув глазом, тоже представилась:

   — А я Маша, пришла убрать у батюшки.

   — Из сервисной фирмы? — деловито осведомился опер.

   — Нет, из Данилова монастыря. Я послушницей там, скоро в монахини буду постригаться. Да вы заходите, товарищ капитан. Правда, батюшки нет дома.

   Кострецов с некоторым внутренним удивлением переступил порог. Никак не вязалось то, что говорила сейчас эта девица, с ее поведением в тот вечер, с рестораном, когда она, раскрашенная, в длинном дорогом манто, усаживалась в «Опель» архимандрита. Опер вспомнил, как после ресторана, прикатив назад, эта Маша целовала взасос Феогена, а он пугливо озирался.

   — Жаль, что не застал архимандрита, — сказал Кострецов. — А у вас с собой, случайно, паспорта нет?

   У Маши мгновенно напряглось лицо, но она выдавила улыбку.

   — Случайно, есть. Неужели монастырской послушнице не доверяете?

   — Я человек не церковный, плохо в ваших чинах разбираюсь, — простовато ответил капитан. — А документы нынче всем иметь под рукой надо. Сами знаете, паспорта иногда милиция проверяет и на улицах, и в метро.

   — Это только у лиц кавказской национальности, — обиженно произнесла «послушница».

   Она ушла в комнаты, довольно долго там пробыла. Вернулась в прихожую и подала свой паспорт. Капитан раскрыл его, мгновенно запоминая все данные, но сказал:

   — Тут плохое освещение. Можно пройти в комнату?

   — Пожалуйста. Только я еще уборку не начинала.

   В гостиной не было заметно ни одной женской вещи, а дверь в спальню оказалась плотно прикрыта. Капитан подумал, что верткая эта Маша за считанные минуты присутствие женского духа здесь испарила.

   Кострецов листал паспорт и вдруг вскинул глаза с вопросом:

   — Это ваш «Форд», на котором я вас видел вчера около Архангельского переулка, где произошло убийство?

   Маша побледнела и опустилась в кресло. Все еще изображая монастырскую послушницу, пролепетала:

   — Я, товарищ капитан, ни в том храме, ни около него не была.

   — В каком храме?

   — Да где убили.

   — А вы откуда знаете, что около церкви убили, раз там не были? — победоносно усмехнулся опер.

   — Феоген потом рассказал, — смятенно бухнула она.

   — Это вы, послушница, так высокочтимого архимандрита называете? — насел Кострецов.

   Замолчала Мариша, лихорадочно соображая, плыл сумбур в ее голове.

   Кострецов этим воспользовался:

   — Я на Арбате сейчас одно дело веду и часто вокруг вашего дома кручусь. Вот и несколько дней назад видел, как вы совсем в другом виде, чем сейчас, садились в «Опель» Феогена. Он вас обнял, а вы его крепко поцеловали, — соврал он наугад и сел против нее в другое кресло.

   Таких подробностей Маша не могла помнить, ее приперли и с «Фордом» Сверчка, и со лжепослушничеством. Но бывшая наводчица была асом в умении «колоться» полуправдой. Она закинула ногу на ногу, отчего шелковые штаны обтянули ляжки, приспустила «молнию» на куртке, надетой на голое тело, из распаха выехало начало шаров грудей. Взглянула по-деловому.

   — Ваша правда, капитан. Я здесь не только убираю. И в монастыре на послушании не состою. А что? Священники — не мужчины? Проводим время, ночуем иногда с Феогеном.

   — Да ведь священник священнику рознь. Например, Феоген монашеского чина, спать с женщинами не имеет права.

   — Это его проблема, — уже дерзко улыбнулась Мариша.

   — Так что насчет «Форда» около Архангельского вчера?

   — А-а. Действительно, некрасиво перед Феогеном получилось. Вы ему, пожалуйста, об этом не говорите. Договорились мы с ним помолиться в храме на Архангельском, а я к службе опаздывала. Взяла у одного знакомого этот «Форд», чтобы вовремя успеть. Подлетаю к храму, а там все кричат: убили! человека рядом с батюшкой убили! Гляжу — это дружок Феогенов Ячменев мертвый лежит. Ну и рванула подальше.

   — Чего ж испугались? В такой момент Феогена вам бы поддержать.

   Мариша лукаво всплеснула ресницами.

   — Вы же сами сказали, что он монах. Я на всеобщем обозрении никогда к Феогену не приближаюсь. Сюда приду, уберу квартиру, пересплю да ухожу тайком. Конечно, мы с ним и по городу ездим, в магазинах, на развлечениях вместе бываем, но всегда без посторонних.

   — Но в этот раз Феоген на службу, куда и вас пригласил, вместе с Ячменевым пошел.

   — Это и меня удивило, — взмахнула руками Мариша. — Какая-то накладка. Но я, если б увидела Феогена с Ячменевым в храме, к ним бы не подошла.

   — А Ячменева откуда знаете, раз наедине с Феогеном встречались?

   — Да рассказывал о нем Феоген, описывал того. Они вместе что-то делали для патриархии.

   Поражался опер Машиному дару перевоплощения, ловкости ответов. Он снова вернулся к главному вопросу:

   — А что за знакомый вам «Форд» дал?

   Машины глазищи вдруг стали томными и шальными. Она встала с кресла. Вильнув бедрами, подошла к столу и стала медленно стягивать брюки с абажура попы. Трусов на ней не было. Мариша грациозным движением голых ног освободилась от брюк и туфель без задников с пухом на мысах. Нагнулась к столу и оперлась о столешницу ладонями, выгнув атласные ягодицы. Одной рукой расстегнула донизу «молнию» куртки и сняла ее: выплеснулся обнаженный бюст. Мариша опустилась на локти, выгибая к Кострецову ягодицы, откуда звала раздвоенность. Девица нащупала ногами на ковре туфли на высоких каблуках, вдела в них ступни, отчего ноги стали еще стройнее.

   — Я тебе так хочу дать, — прошептала Мариша, поводя бедрами.

   Кострецов, сглотнув слюну в пересохшем горле, достал пачку сигарет и закурил.

   — Девушка, — все же твердым голосом произнес он, — такие фокусы не проходят.

   — Да? — улыбнулась Мариша, отпрянула от стола и, покачивая голыми бедрами, удалилась в спальню.

   Вскоре вышла оттуда в халате. Снова села в кресло напротив опера, поинтересовалась небрежным тоном:

   — А я обязана отвечать вам на вопросы?

   — Нет.

   — Вот и я слыхала, что должна отвечать, если меня пригласят в милицию по всей форме.

   Кострецов хмуро взглянул.

   — Надо будет, пригласим.

   — Я подожду, — усмехнулась Мариша. Потом сказала серьезно:

   — Товарищ капитан, честное слово, не хочу зазря подставлять своего знакомого, что «Форд» дал.

   — Почему подставлять? Ему что, есть чего опасаться?

   — Откуда я знаю? Просто не хочу.

   Мариша тянула, чтобы успеть предупредить Сверчка о неожиданно свалившемся менте и разработать новую линию поведения, если притянут к ответу. К этому требовалось запутать Феогена, чтобы он подтвердил ее «алиби» — предварительную договоренность с ним о встрече в храме на Архангельском.

   Встал опер, пошел к дверям, кинув на ходу:

   — До скорого свидания.

* * *

   За квартирной дверью на лестнице капитана Кострецова ждал с зажатым ножом в руке Сверчок. Он держал финку лезвием в рукав куртки на случай, если кто-то из жильцов покажется на лестничной площадке.

   Вчера Мариша после убийства Ячменева отвезла Сверчка к нему домой и дала блатарю ключ от квартиры Феогена. Архимандрит должен был вечером уехать в командировку, и Сверчок с Маришей решили: лучшего места, чем дома у друга убитого, нет для «заныра» разыскиваемого убийцы. Наметили, что Сверчок появится здесь после того, как Феоген из офиса уедет в аэропорт и Мариша убедится, что самолет с ним улетел. Но занервничал блатной, с утра ему показалось будто бы подозрительно болтались под окнами его квартиры двое бомжей.

   Сверчок сел в свой «Форд» и начал петлять по Москве, скрываясь от возможной слежки. Потом он зарулил к Арбату и пошел на квартиру Феогена, уверенный, что хозяин уже отбыл. Сверчок тихо отомкнул дверь и тут услышал, как в гостиной Мариша оправдывается перед опером. Понял, что мент нащупал к нему след. Легавого, устоявшего перед выдающимися прелестями Маришки, требовалось «валить» немедленно.

   Когда Кострецов вышагивал за дверь, Сверчок размахнулся ножом, чтобы ударить его в шею. Но опер вдруг молниеносно метнулся в сторону, в последние секунды выскочив из-под лезвия!

   Промахнувшийся блатарь прыгнул за ним, снова занося финку сверху, но Кость волчком крутанулся, оказавшись напротив, и шагнул вперед левой ногой. Одновременно схватил руками, сложенными в вилку, бьющую руку Сверчка за запястье, выворачивая кисть с ножом.

   Многоопытный Сверчок бросил нож, рванулся и мгновенно левой рукой подхватил финку с пола. Он одинаково ловко владел ею с обеих рук. Отскочил, заходя на мента для удара справа.

   Кость посвободнее вздохнул, благодаря Бога, что неведомо как учуял громилу за спиной. Он узнал по чубчику и другим приметам предполагаемого киллера на Архангельском.

   Теперь капитан левой ногой шагнул вперед-влево к противнику. Левую руку, слегка согнутую в локте, вывел влево-вперед. Подставил предплечье под разящую ладонь Сверчка и схватил ее своей левой. Рванул руку с финкой к себе, а правой уцепил снизу за локоть!

   Дальше Кость ломал автоматически. Давил под локоть побуревшего Сверчка кверху правой рукой, а левой — книзу, предплечьем — на финку в сторону… Наконец мощно вывернул ему кисть наружу. Сверчок, охнув, выпустил нож. Опер взглянул на колено, выставленное вперед блатарем. Врезал по нему ногой!

   Сверчок откатился, взвыв от боли. Кострецов достал пистолет и прицелился.

   — Стоять! Стрелять буду.

   Блатной сделал вид, что поднимает руки. Но гигантским прыжком вдруг взвился, упал, перекатился, вскочил и бросился по лестнице.

   Капитан выстрелил в воздух. Сверчок, видимый лишь на лестничных поворотах, летел по маршам на улицу. Кострецов прыжками понесся вслед.

   Выскочив на Арбат, Сергей увидел Сверчка, хромающего за угол в переулок. Капитан с пистолетом в руке пролетел туда: Сверчок уже сидел в знакомом Кострецову «Форде» и заводил мотор.

   Опер прицелился, ловя на мушку грудь блатаря. Но машина сорвалась с места, капитан выстрелил на удачу! Еще раз! Мимо… «Форд» пропулил улочкой и исчез из виду.

   Убрав пистолет в кобуру под мышкой, Кострецов быстренько отправился назад, чтобы не улепетнула красотка Маша.

   Дверь в квартиру так и осталась полуоткрытой. Капитан вбежал в нее и столкнулся с Маришей в прихожей. Та в пальто, со взволнованным лицом вот-вот бы устремилась вон.

   — Я ж попрощался, сказав: «До скорого свидания», — усмехнулся Кость. — Так что продолжим беседу.

   Они снова прошли в гостиную, где Мариша, скинув пальто, уже с невозмутимой физиономией уселась на диван. Опер сел в прежнее кресло и закурил.

   — Вы курите, а разрешения не спрашиваете, — иронически заметила она.

   Кострецов улыбнулся.

   — До приличий ли, когда режут на выходе… Невежлив этот ваш знакомый.

   — Какой еще знакомый?

   — С чубчиком, белесый, морда утюгом. Вчера он у церкви, наверное, той же финкой, что меня хотел заколоть, Ячменева пришил.

   — Все может быть, товарищ капитан. Только бандит этот мне незнакомый, — нагло смотрела на Сергея озерами очей Мариша.

   — Придется расколоться, девушка. Чубчик этот укатил сейчас на «Форде», за рулем которого ты вчера на Чистяках сидела, — умышленно перешел на «ты» опер.

   Мариша смерила его испытывающим взглядом.

   — Глаза у тебя красивые, — заметил опер.

   — А попа?

   — Тоже ничего. Обомнешь ты ее на нарах.

   — С каких дел? — Маришка презрительно повела плечиком. — То, что я на тачке этого бандюги вчера проехалась?

   — Ну да, соучастие в убийстве.

   — Замучаетесь со следаком доказывать, капитан.

   — Постараемся. Ты чего? В несознанку решила?

   — А ты как думал? — усмехнулась бывалая Маришка-наводчица.

   — Не хочешь улаживать, как хочешь, Маня, — проговорил опер, поднимаясь с кресла. — Или как там тебя блатные кличут? Собирайся, теперь имею основание тебя задержать.

   — Маришей меня кликают. Погоди, капитан. Может, столкуемся.

   — Тебе виднее, Мариша, — сказал Кострецов, снова присаживаясь.

   — Лады! — решилась она. — Сверчок — кликуха этого делового. С востряковской он братвы. Вчера на Архангельском попросил меня в тачке побыть, сам куда-то ушел. А я знать не знала, что он Ячменева надумал валить. И вообще не ведала, что там Феоген с Ячменевым будут. Мне Феоген о своих походах не докладывает. Насчет моей стрелки с ними на Архангельском никакого разговора с Феогеном не было. Залепила я тебе горбатого, извини.

   — Ну-ну, — не веря ни одному ее слову, ободрил Маришку Кость.

   — А дальше правду я тебе доказывала. Слышу: об убийстве от храма кричат! Дала по газам — и ходу.

   Кострецов прищурился.

   — Когда Сверчка возьмем, он может на тебя показать, что ты его на Архангельском прикрывала.

   — Да мало ли что! Его слово против моего будет. Я ж говорю — замучаетесь доказывать.

   — А чего ж решила Сверчка сдать?

   Маришка внимательно посмотрела на него.

   — Мне красивая жизнь с Феогеном дороже.

   — Это как понимать?

   — Чего непонятного? Ты Сверчка повяжешь, он меня не побеспокоит. А Феогену меня не вложишь, что замазана я в завал Ячменева. Буду жить с Феогеном как жила.

   — Откуда же у тебя такая уверенность в моих действиях, Мариша?

   — Да я Сверчка тебе сдала и его хату укажу.

   — Ха-ату, — протянул опер. — На ней след Сверчка навеки теперь простыл.

   — Чего ж, капитан, еще тебе надо? — напористо торговалась Мариша. — Трахать ты меня не захотел. А адрес хаты Сверчка вот.

   Она вырвала листок из телефонной книжки на столе, записала и протянула Кострецову. Тот положил его в карман и сказал:

   — Мне и Феоген нужен.

   Мариша посерьезнела. Теперь усмехнулся опер.

   — Феогена не хочешь сдавать?

   — А за ним ничего нет. Чего это ты вздумал?

   Потер лицо ладонями капитан, хмуро поглядел голубыми глазами.

   — Из церковной мафии твой архимандрит. И ты это не хуже меня знаешь.

   — Ну, ты даешь! Чтобы такой, как я, Феоген о своих делах болтал?

   Ухмыльнувшись, Кострецов, заметил:

   — Именно таким, голожопым, о делах в постели и болтают, похваляются.

   — В шпионку меня, что ли, клеишь?

   — А кем ты здесь была? Востряковские зачем тебя к Феогену сунули? Я, Мариша, в операх не со вчерашнего дня хожу.

   Оценивающе рассматривала его Мариша. Помолчав, проговорила:

   — Лады. Стукну тебе на Феогена, если что интересное трепанет.

   — У тебя, Мариша, на Феогена и так информации навалом. Только по-крутому ты его не желаешь подставлять. Потому как сядет он — и конец твоей красивой жизни. Верно? — сказал капитан.

   Мариша кивнула. Опер продолжил:

   — Потому я тебя и не пытаю по организации убийства Пинюхина, директора гостиницы «Пальма», на которую покойник Ячменев и твой Феоген зубы точили. Тут мы сами разберемся. Но ты для начала нашей с тобой дружбы должна что-то и на Феогена дать. Иначе у нас с тобой хороших чувств не наладится.

   — Да какие у тебя могут быть чувства, если такую телку, как я, попробовать не захотел? — раздраженно произнесла она. — Лады… Мухлюет что-то там Феоген с магазином на Чистых прудах. Универсам это «Покров». Потому и на Антиохийское подворье часто заходит, магазин там где-то поблизости. Кому-то впарил Феоген тот «Покров», а в доле с ним один из патриархии: Белокрылов ему фамилия.

   — Это уже кое-что. Ты не переживай, еще поживешь за Феогеном. Сама знаешь, если его и зацепим, все равно вряд ли удастся засадить. Но оперативная информация требуется. И вот тебе мой совет: пока за Феогена мы всерьез не взялись, постарайся добра у него побольше нахапать. Ну, этому тебя учить не надо.

   Завербованная Мариша ответила ему злым взглядом.

   — Не расстраивайся, — проговорил опер, поднимаясь и выходя из гостиной. — Я ж не переживаю, что твой Сверчок мне полчаса назад чуть глотку не перерезал.

* * *

   Кострецов вернулся на Чистые пруды, вышел из станции метро под разгоревшееся осеннее солнышко. У памятника Грибоедову на лавочке он заметил Кешу Черча в компании девицы, одетой ненамного лучше его знакомца.

   Подойдя ближе, Сергей отметил и синяк на красноносой физиономии девицы. Все приметы вели к тому, что была она алкоголичкой. Черч тоже усек опера. Он что-то сказал собеседнице, поднялся с лавочки и зашагал на Чистопрудный бульвар, чтобы перемолвиться с Костью под сенью уже облетающих деревьев.

   Там они пошли рядом, Кострецов поинтересовался:

   — Подругу завел?

   Кеша, в юности перебивавший у него отменных девочек, смущенно сказал:

   — Любовь доведет — и сопливую поцелуешь.

   Сергей отвлекся на изумительную сцену, которую творили вороны с псом, осатаневшим от их нападок.

   — Гляди, гляди, — указал он Кеше.

   За кучей опавшей листвы у чугунного заборчика бульвара две вороны атаковали бездомного барбоса, совсем потерявшего голову. Одна подпрыгивала напротив его морды, другая — позади хвоста. Как только пес устремлялся на переднюю, задняя подскакивала со спины и клевала. Барбос в ярости оборачивался, чтобы схватить ее, тогда передняя также бралась за дело: вцеплялась в мелькнувший перед ней песий хвост.

   — Вот сучки! — воскликнул Кеша, подхватил с земли камень и запустил в ближнюю птицу.

   Вороны взлетели. Пес, тяжело дыша, тоже засеменил прочь.

   — Не давали ему занять правильную позицию, — сочувственно произнес Черч.

   — Профессора они среди городских птиц, — заинтересованно сказал Кострецов. — Я за воронами давно наблюдаю. Во всем ловкачи. Вот найдет кусок черствого хлеба, но так есть не будет. Возьмет сухарь и тащит в клюве к ближайшей луже. Бросит его туда, подождет, пока хлебушко размякнет.

   — У такой падали и харч дармовой, — задумчиво прокомментировал Кеша. — А тут не на что стакан Нюте поднести, — добавил он многозначительно и посмотрел на Сергея.

   — Нютой твою подружку звать?

   — Так точно.

   — Ты ей фонарь под глаз залепил?

   Черч изобразил на опухшем лице гримасу крайне оскорбленного джентльмена. Кострецов выгреб из кармана мелочь и высыпал на быстро подставленную ладонь Кеши. Спросил:

   — Что там с универсамом «Покров»? Несколько дней мимо него хожу — закрыто.

   — Хозяева сменились. Новые со старыми права качают.

   — Что так?

   — Кинули их старые хозяева. Чего-то с долгами магазина намудрили, а новые не желают платить. Валя Пустяк там подрабатывал, мне рассказал, — упомянул он еще одного стукача капитана.

   — По убийству на Архангельском слыхать?

   — Ничего нет.

   Кострецов кивнул, показывая, что больше вопросов не имеет. Черч, позванивая монетами, побежал к Нюте. Опер направился к «Покрову».

   За закрытым и сегодня магазином во дворике на колченогой табуретке сидел бывший зек Валя по кличке Пустяк, получившейся от его несолидной фамилии Пустяков. Он тоже томился отсутствием денег на выпивку вместе с местной шатией, рассевшейся рядом на кирпичиках.

   Опер пересек двор, чтобы Валя его увидел, зашел за угол, ожидая прибытия осведомителя. Через минут десять появился Пустяк. Этому Кострецову пришлось выделить десятку. Тот взял кредитку, повеселел, поправил очечки, замотанные изоляцией.

   Кость спросил:

   — Что за проблемы у новых хозяев «Покрова»?

   — А кинули их старые.

   — Кто?

   — Двое их собственность держали. Один всю дорогу приезжал: пузатый такой. Говорят, откуда-то он едва ль не с монастыря.

   — Из патриархии?

   — Во-во.

   — Священник? Бородатый, мордастый?

   — Не, тот без бороды. Морда у него — гнусь ментовская. — Он осекся. — Извини, Кость.

   — Что-то по долгам у них получилось?

   Глаза Пустяка под очками с треснувшим стеклом ожили.

   — Ага. Крутой тот пузан с корешем. Как продавали магазин, по бумагам показали, что долгу имеют миллиарда два — еще прежних денег. А новые купили, узна?ют — три миллиарда на «Покрове» висит! Новые-то — черные, с Кавказа, горячие ребята. Начали на того пузана наезжать, а он их культурненько на хер. Похоже, черные — бандиты, а за пузаном то ли высокие менты, то ли само ФСБ. Неизвестно, чем разборка кончится.

   — Фамилия пузана Белокрылов?

   — Правильно.

   — На моем участке такое творится, ты под самыми дверьми разборки скучаешь, а мне ни слова, — укоризненно проговорил опер.

   — Да пока базарят, — виновато произнес Пустяк, — до стрельбы далеко.

   — Ты, Валя, кончай горбатого лепить! — вонзился в него глазами Кость. — Не хочешь мне помогать, так и скажи. Но где ты был, когда неделю назад у Тургеневки паренька с кейсом бабок на гоп-стоп двое с ножами пытались взять, сам будешь перед нашими доказывать.

   — А чего? — заморгал Пустяк. — Я, что ли, того тряс?

   — Скажи спасибо, что приметы нападавших я с потерпевшего лично снимал. Он точно тебя описал: твои очки с треснувшим левым стеклом он хорошо запомнил.

   Валя вздохнул.

   — А чего? Денег мы не взяли.

   — Куда ж брать, когда парень пушку достал.

   — Во-во! — воскликнул Пустяк. — Какое он имеет право огнестрельное оружие носить?

   Капитан усмехнулся.

   — Лохи вы. Газовый был у него пистолет, причем незаряженный.

   — Видишь, Кость, как битые окуляры меня подводят? — загрустил Валя.

   — Что слышно по убийству у Меншиковой башни?

   — Ходит слух, будто на перо того с попом залетный поставил. Не наши деловые трудились, — уже четко доложил Валя.

   — А откуда залетный? Не с востряковских?

   — Такое тем более подтвердить не могу.

   Махнув рукой, Кострецов зашагал прочь, решив пообедать дома.

   Жил он в доме в том самом Архангельском переулке. Проходя мимо Меншиковой башни, Сергей увидел на противоположной стороне от церковного Подворья Никифора. Мужик стоял, победоносно расставив кривые ноги, позыркивая на церковь и терзая одной рукой свою длинную бороду.

   Сергей перешел к нему на тротуар и проговорил, подходя:

   — Неравнодушен ты к этой церкви.

   Никифор скосил на него глаз, прокашлялся. Потом, собрав во рту слюну, смачно плюнул в сторону храма.

   — Сатаны! Не церковь теперь это, а лишь музей. — Он утер короткопалыми пальцами усы, воззрился на Кострецова. — Да что ты в леригии понимаешь, ежкин дрын!

   Махнул рукой и подбористо направился прочь.

Глава 5

   Дома Кострецов критически осмотрел содержимое холодильника. Он обычно набивал его разными полуфабрикатами, чтобы наспех можно было соорудить приличную еду. Но в замоте последних дней из провизии в морозилке осталась лишь пачка пельменей.

   Сергей приготовил это незамысловатое блюдо и съел его, запивая пивом. Закурил и набрал номер телефона офиса архимандрита Феогена Шкуркина, полученного от Топкова.

   — Добрый день, отец Феоген, — сказал он, когда архимандрит взял трубку, — это капитан милиции Кострецов. Мы с вами после убийства Ячменева познакомились.

   — Спаси Господи, — басовито ответил Феоген. — Не очень в таких делах день добрый. Есть какие-то новости по убийству?

   — Имеется подозреваемый.

   — О, существенно!

   — Хотел поговорить на эту тему. Можно к вам подъехать?

   — Пожалуйста, товарищ капитан. Только вечером я в командировку уезжаю, поторопитесь.

   Кострецов пристегнул подмышечную кобуру, накинул куртку. Сбежал из своей квартирки, которую ему выкроил новый хозяин этажа, по черному ходу на улицу. Там проходными дворами прошел в ОВД, взял машину и отправился в Отдел внешних церковных сношений патриархии в Свято-Данилов монастырь.

   В обширном дворе монастыря капитан подивился окружающей старине и стеклянному входу монастырской гостиницы, модерново впаянной среди осадистых стен, взметнувшихся куполов, окошек-бойниц, очевидно келий. Поискал глазами, в каких амбарах тут могут быть табачные залежи, но даже наметанный опер-ский взгляд не смог определить их среди соборного великолепия.

   В офисе ОВЦС капитана уже ждали и провели в кабинет Шкуркина, где благость икон органично сочеталась с монастырской опрятностью. Архимандрит же с острыми и удалыми глазками выглядел здесь так же неуместно, как модерн гостиницы на дворе.

   Феоген указал Кострецову на стул рядом с его креслом у письменного стола. Когда опер приземлился, Шкуркин вдруг потянул широким носом и весело проговорил:

   — Пиво любите?

   Смутился капитан:

   — Выпил бутылку за обедом.

   — Да вы не робейте. Я это к тому, что могу кое-что покрепче предложить. Шампанское «Дом Периньон» например.

   Кость замахал руками.

   — Я в рабочее время только пиво себе позволяю. И то, когда в отдел не надо возвращаться.

   Архимандрит отечески смотрел на него, как бы отчитывая провинившегося сынка.

   — Зря от этого шампанского отказываетесь, — пробасил он. — Его французский монах Дом Периньон еще в семнадцатом веке случайно изготовил, а потом в его монастыре начали качественно производить.

   — Чего только в монастырях не бывает, — вроде бы рассеянно произнес Кострецов. — Говорят, и табаком орудуют.

   Шкуркин внимательно поглядел на него. Капитан решил: достаточно сказал, чтобы вывести Феогена из роли батюшки. Затем он продолжил:

   — Так вот, убийца, которого пока не задержали, оказался из востряковской преступной группировки.

   — Что вы говорите! — воскликнул Феоген.

   — А что? О востряковских наслышаны?

   — Не бандиты меня волнуют, а подконтрольная им территория. Ведь в тех краях резиденция его святейшества патриарха. Если востряковские уже на церковном Подворье в столице убивают, то вполне могут и его святейшеству угрозу создать. Хотя… — Архимандрит собрал бороду в кулак и загадочно усмехнулся.

   — Вы, отец Феоген, что-то недоговариваете.

   Архимандрит пошевелил толстыми губами.

   — Уж не знаю, стоит ли эту тему затрагивать? Вы человек светский, а то — наши внутрицерковные дела.

   — Какие же секреты могут быть перед оперативником угро, ведущим розыск по делу, в котором вашего компаньона убили? Ячменев, вы указали, патриархии по развитию паломничества помогал.

   — Конечно. Буду откровенен. Тайну нашего разговора гарантируете?

   — Обязательно. Это, как в церкви, тайна исповеди, — ободрил его Кострецов. Он видел, что Шкуркину не терпится какие-то данные ему выложить.

   — Судите сами, товарищ капитан. Востряковские бандиты заказали колокола для звонницы местного храма. На самом большом сделали дарственную надпись от своего имени. Как вам нравится?

   — Совсем не нравится, когда уголовники церковь щедро одаривают, а значит — подкупают.

   — Ну вот, — сокрушенно вздохнул Феоген.

   — Неужели им сам патриарх попустительствует? Должен же он об этом знать, раз неподалеку оттуда живет.

   — Господи помилуй! — всплеснул ручищами архимандрит. — Не надо так о его святейшестве. За тот район Подмосковья отвечает викарный епископ Артемий Екиманов.

   — Что же он за человек?

   Феоген хитро улыбнулся.

   — Ну вот. Опять вы в самую сердцевину церковных взаимоотношений вторгаетесь. — Он поддернул широкие рукава рясы. — Сами попробуйте справки навести. А я что могу сказать? Ну, есть такой кощунственный пример. Вот здесь, в Даниловом монастыре, организовал Артемий с некоей Лолой Шубиной некое издательство. Сам патриарх благословил их на роскошное издание сочинений Пушкина. И что же в первом томе вышло? Поэма «Гаврилиада»! Самое богохульное сочинение поэта. Пушкин там над девой Марией издевается, намекает на интимные отношения Богородицы с архангелом Гавриилом, бесом и голубем.

   — Такой епископ вполне может и с братками подружиться.

   Лицо Феогена радостно озарилось.

   — Ну вот. Вы уже начинаете анализировать.

   — Уж не предполагаете ли вы, часом, отец Феоген, что если Артемий связан с востряковскими, то и о готовящемся убийстве Ячменева он мог знать? — закинул удочку Кострецов наугад.

   Шкуркин от удовольствия даже веки смежил, но пробасил:

   — Господи помилуй! Что вы, товарищ капитан, опять такое говорите? О епископе! Ну вот, сразу видно — мирской вы человек.

   — Говорю, что думаю. Для меня в расследовании должности или церковные саны роли не играют.

   — Вот это правильно! — подхватил Феоген.

   Опер прикинул, что раззадорившегося изложением «компры» архимандрита, пора и самого копнуть, пока бдительность утерял. Он неожиданно бросил:

   — Как у вас дела с универсамом «Покров»?

   — Что? — Феоген встрепенулся. — Вы откуда об этом магазине знаете?

   — А как же? «Покров» на моем участке, на территории Чистых прудов.

   — Ага, — произнес сразу сосредоточившийся Шкуркин, — что ж именно узнали?

   — Отец Феоген, я — так называемый земляной опер, «Покров» на моей земельке. Несколько дней он уже закрыт. Я и поинтересовался.

   — Ага, — повторил Феоген теперь это слово, как до того изнурительное «ну вот», чтобы успевать продумать ситуацию. — Ага. И что же вам ответили?

   — То, что вы владели «Покровом» вместе с господином Белокрыловым, который работает в патриархии, — чеканил Кострецов, все же переживая: не проверил документально эти данные. — Что новые хозяева финансовым состоянием магазина недовольны.

   — А вы побольше верьте этим черным, — злобно выдохнул Феоген, вмиг теряя вальяжность.

   Опер усмехнулся.

   — Странно слышать «черные» в ваших устах. Так кавказцев московская шпана называет и, возможно, епископ Артемий, если он общается с братками.

   Феоген мрачно молчал, лишь вновь поддернул рукава рясы. Потом проскрипел:

   — Не ищите, капитан, топор под лавкой.

   — Это в каком смысле?

   — В том, что у вас убийца Ячменева почти в руках, а вы мне — возможно, следующей жертве востряковских — грязные домыслы излагаете.

   — Проверим эти домыслы.

   Архимандрит побурел.

   — Кострецов ваша фамилия? Я запомнил. Знаете ли, наш ОВЦС крепко с МВД дружит. Ездил я как-то вместе с вашим бывшим министром вместе в Израиль. По его просьбе, я оказал ему там большие услуги по нашему ведомству.

   «Видимо, о Куликове речь. Он ведь вице-премьером в правительстве Черномырдина курировал Таможенный комитет. Наверное, по этой линии, с растаможкой сигаретных грузов с Феогеном они и побратались», — подумал Кострецов, а вслух спокойно произнес:

   — Бывшие меня не волнуют. Да и не очень — сегодняшние, что должности, что саны. Я же вам говорил.

   — Что-о? — упер в него глазки архимандрит. — Вы, капитан, понимаете, что это и о своих нынешних начальниках с большими звездами сказали?

   Не мог подозревать Шкуркин, что перед ним сидит сам опер Кость, которого годами держали в простых «земляных» за сумасшедшее упорство, с которым он шел в любом розыске до конца, невзирая на лица. Именно поэтому легендарный Кострецов год назад раскрыл милицейскую банду в сам?ом Главном управлении уголовного розыска МВД.

   Опер Кость взглянул на архимандрита и тряхнул головой.

   — Понимаю, откуда у вас типично чекистские замашки. Вы ведь в офисе Лавры по работе с иностранцами еще когда подвизались. Не можете забыть хозяев из КГБ?

   Феоген, задохнувшись от возмущения, прорычал:

   — Иди отсюда своей дорогой, капитан. И больше мне на мозоли не наступай.

   Опер встал, кинул на прощание:

   — Поздно уже, пересеклись наши дороги, архимандрит. И на этом перепутье я еще постою.

* * *

   Кострецов, хотя правду сказал Феогену, что после принятия пива предпочитает на службе не показываться, сегодня вернулся в отдел. Прошел в свой кабинет, где над бумагами корпел Топков, сел за стол, угрюмо посмотрел на лейтенанта.

   — Сейчас встречался с архимандритом Феогеном. Будто бы в дерьмо ногой наступил.

   — Начинаешь заглядывать под непроницаемые рясы?

   — Лучше бы не начинал. Ходил до этого, любовался на кресты Антиохийского подворья, Меншиковой башней. Думал: во всей стране разброд, но уж в церкви-то порядок. А они — в самом вареве, вплоть до того, что кавказцев черножопыми обзывают. Не помнишь, кстати, зачем былой наш шеф Анатолий Сергееич Куликов в Израиль уже после отставки ездил?

   — Как же, как же! В том числе и за тем, чтоб обвенчаться. Венчали его в подведомственной Московской патриархии Горненской обители, и, конечно, ночью.

   Сергей крякнул и спросил:

   — Я закурю, но форточку открою, не возражаешь?

   — Дыми с благословения патриархии. Тем более без курева мою свежую информацию плохо переваришь.

   — У меня ее сегодня тоже по уши. Но начнем с тебя, как с младшего по званию. Так при императорах на русских военных советах было принято?

   — Так точно. Значит, начал я копать еще глубже по Ячменеву и вывел, что интересовались им из востряковской группировки.

   — В цвет, как братки куликают! Я на востряковских тоже вышел. А епископом Артемием Екимановым там не припахивает?

   — Полная вонь! Так сказать, в корешах он у этих бандитов.

   — Ну-ну, Гена. Все совпадает. Справочка по Артемию у тебя готова?

   — Так точно. Молодой это епископ, но пользуется большим доверием патриарха Алексия Второго.

   — Еще бы, патриарх в вотчине Артемия проживает.

   — Пытался заворачивать Артемий большими делами по издательской линии вместе с Лолой Шубиной.

   — Это изданием многотомника Пушкина, где начали с богохульной «Гаврилиады»?

   — Не только, Сергей. Провернули они несколько шикарных альбомов о монастырях. Составляли, очевидно, свои люди. Дилетантство, бездарно получилось. Но главное, эта епископская подруга Шубина так прошлась по закромам Издательского отдела патриархии, что подмела оргтехнику. Потом хватились — ее стараниями там и целый ряд финансовых счетов пуст.

   — Архимандрит Феоген с некоей блатной Маришей проживает. Может, и Артемий эту ловкую Лолу не случайно пригрел?

   — Все у них может быть. Но в подмосковных епархиях среди священников больше гомики в моде. До суда доходит: рассмотрено дело о домогательствах иеромонаха Амвросия к двум несовершеннолетним парням… Следующая забористая акция связки Артемий — Шубина: организация благотворительного фонда «Святая Русь». Цель его, как в учредительных документах написано: «Создание условий для участия коммерческих структур в благотворительной деятельности Церкви».

   — Кто только в патриархии под видом благотворительности, гуманитарной помощи руки не греет? Я-то думал, что у них лишь один Феоген Шкуркин позорное исключение, — грустно произнес капитан.

   — Да благотворительность, как и гуманитарные грузы, — кремовый торт по своей неподотчетности! У одних взяли, другим вроде отдали. Можно настряпать какие-нибудь квитки, да и расписаться на них самим заодно. А как ты проверишь, в какие руки добро ушло? Где ты будешь, например, указанных в липовых документах инвалидов, бедняков, больных пенсионеров искать? В бумаги можно и действительные адреса нуждающихся включить. Нищий старик за полкило крупы что хочешь подпишет.

   — А кто официально в патриархии этим заведует?

   — Архиепископ Сергий, викарий Московской патриархии, председатель Отдела церковной благотворительности и социального служения. Он же — управляющий делами патриархии.

   — Еще один епископ, даже «архи», и викарный. Сплошь титулованные. Ладно, будем ближе к делу-телу, как почти говорил писатель Мопассан.

   — Так вот, «Святая Русь», где Шубина президентствует, энергично снимает средства у бизнесменов.

   — Неужели новые русские еще в истинную Святую Русь верят?

   — Нет, конечно. Но отстегивают, чтобы заручиться поддержкой церкви.

   — Что еще по этому Екиманову?

   — Связан с мафиозным банком. Изо всех сил старается перешибить у Феогена и его команды монополию на паломничество в двухтысячном году. Но главного предводителя группировки Шкуркина я еще не вычислил. Для таких разворотов сана архимандрита мало.

   — Предводитель у них всех — патриарх.

   — Не скажи, Сергей. Мне один их шустряк из оппозиционеров поведал: «Не успеем оглянуться, как патриарха уж понесут». Где-то за границей, он сообщил, патриарх упал прямо на богослужении, был без сознания с четверть часа. Сейчас развернулась ожесточенная закулисная борьба за будущий патриарший престол церковных группировок во главе со своими лидерами.

   — Будто у уголовников: группировки, паханы. Не зря я как-то тебе расшифровывал возможное происхождение воровского «пахан» от слов «папа» и «хан». А «папа» на «попа» смахивает.

   — В языкознание полез, — засмеялся Топков.

   — Теперь ты мой дневной отчет послушай, — сказал Кострецов.

   Он подробно изложил свои приключения на квартире у Феогена с Маришей и Сверчком, встречи с Черчем и Пустяком, их отзвон при беседе со Шкуркиным по магазину «Покров» и так далее.

   — Немало ты нынче уголька нарубал, — с уважением подытожил выслушавший его лейтенант.

   — Из моих и твоих данных, Гена, единственно белым пока пятном выглядит человек с созвучной этому пятнышку фамилией Белокрылов. Что о нем знаем? Напарник он Феогена по магазинному бизнесу. Белокрылов пузан, похож на карикатурного мента, работает в патриархии. Этого до кучи по патриархии я возьму на себя. На мне будет по-прежнему и Феоген, а ты займись разработкой направления Артемия, то есть востряковских, особенно позарез нам нужного Сверчка.

   — Столько дел по розыску навалилось, что текучкой будет заниматься некогда.

   — Только этот розыск и будем с тобой пока вести. Я подполковнику Миронову о развороте расследования доложу. — Кострецов упомянул куратора ОУР в их ОВД. — Думаю, он в покое по текучке нас оставит. Это нам полезно, чтобы подробно о всяких неожиданностях в розыске не докладывать. Шутка ли сказать? За неделю два трупа непростых людишек.

   Гена сосредоточенно молчал, раздумывая, как переходить от теоретических исследований к практике. Кость словно прочитал его мысли.

   — Я тебе немного подскажу по Сверчку. Он до встречи со мной слаженно с Маришей трудился, раз после убийства прямо к ней на Феогенову квартиру полез. Думаю, связь у них не прервется. Вместе на убийство Ячменева ходили и, возможно, давно знакомы. Или она его будет искать, или он ее. Насчет моей вербовки эта девка, я мыслю, не расколется и дружбу с востряковскими не оставит. Можешь сесть к ней прямо сегодня «на хвост» и подождать, если эта сладкая парочка проколется. Не выйдет, что-нибудь другое сам придумаешь.

   — Спасибо, Сергей.

   — К чему благодаришь? Я же твой старший в этом розыске. Та-ак. Что у нас получается из сопоставления фигурантов Феогена и Артемия?

   — Артемий уже фигурант дела?

   — А как же, если он с востряковскими связан, в киллерах которых Сверчок, талантливо владеющий финарем? Выводи, аналитик.

   — Возможная схема противоборства в церковной мафии такова, — снова оживился Топков, поправляя очки. — С одной стороны, архимандрит Феоген, опиравшийся на Ячменева в паломническом бизнесе. С другой — епископ Артемий, дружащий с востряковской преступной группировкой. Убитый директор «Пальмы» Пинюхин был человеком Артемия. Прикрытый с его стороны, он не отдавал «Пальму» команде Феогена, также заинтересованной в гостиницах для паломников. Киллер Феогена, ус-ловная кличка Сросшийся, убирает Пинюхина, чтобы заполучить гостиницу, которая по теперешней бесхозности может запросто упасть в лапы, например, с аукциона, объявленного Москомимуществом.

   — Звено Феоген — Ячменев упускаешь.

   — Что? — понятливо спросил Гена. — Считаешь, Сросшегося обеспечивал и наводил Ячменев?

   — Не уверен, но похоже, раз именно его Сверчок в отместку по возможной просьбе Артемия убрал.

   — На это ответить может только Сросшийся у нас в камере. Ячменев уже ничего не скажет.

   Кострецов кивнул, отметив:

   — Значит, по большому счету — противостояние главарей церковной мафии Феогена и Артемия?

   — Пока так выглядит. Но, если и возьмем киллеров Сросшегося и Сверчка, они на этих паханов не покажут. Приказы-то, очевидно, получали от своих непосредственных бригадиров.

   Дымя сигаретой, капитан угрюмо кинул:

   — Как всегда, утыкаемся в стеклянную стену вокруг коррупционеров, крупных мафиози.

   — Только не в стеклянную, а в бронированную упираемся, Сергей.

   Кость вдруг лихо взглянул на него васильками глаз:

   — А ты с кем, сынок, на дело пошел? А? Думаешь, все видим, а взять верхних за горло не сможем? Протри очки, гляди на своего старшого веселее! Я сегодня шкуре Шкуркину войну объявил. А ты Артемию объявишь. И будем биться, пока или они, или мы не ляжем. Только так, русское правосудие — ударом на удар.

   Гена смотрел на него влюбленными глазами. Кость продолжил:

   — Одна дырка в тебе уже имеется. Стреляная птица. Так что атакуем! Оружие выбьют — попрем врукопашную. — Капитан погасил возбуждение улыбкой. — По верхним у нас уже кое-что есть. На Феогене, например, темное дело с магазином «Покров».

   Так хотелось Топкову пожать своему капитану руку или хотя бы хлопнуть его по крепкому плечу. А еще проще, по-мужски постоять с Костью в пивной, куда тот со знанием дела заходил. Но воспитан был Гена интеллигентными родителями, фамильярность, компанейство считал пошлостью и пиво не любил.

   Капитан же Кострецов вырос без отца. Тот был автогонщиком и погиб на трассе. Рос в коммуналке на Чистяках с мамой-спортсменкой, постоянно исчезающей на лыжные сборы и не чурающейся крепкого словца. Так что в квартире на Архангельском он был почти общим ребенком и поэтому был как прост, так и приметлив. Кость видел, чего стесняется, о чем переживает Гена. За своей шутливой грубостью капитан скрывал нежность к этому очкарю с простреленной грудью.

Глава 6

   Киллера, которого Кострецов и Топков окрестили Сросшимся, звали Ракита, переиначив его фамилию Ракицкий. Этот мужчина средних лет, своей спортивной фигурой больше походивший на парня, когда-то служил в диверсионном подразделении КГБ.

   Туда предпочитали отбирать для выучки юнцов-сирот, чтобы в будущей крайне засекреченной жизни диверсантов никто ими особо не интересовался. Родители Ракиты погибли в авиакатастрофе, воспитывала его бабушка. Когда Ракита уехал на закрытую тренировочную базу оттачивать свое ремесло, та умерла.

   Ракита на смерть своей последней родственницы отреагировал абсолютно бесстрастно. О старушке ли ему было думать, когда парня учили, изнуряли, ожесточали, готовя из него будущего убийцу. Ракита стал мастером-"исполнителем" по «физической компрометации объектов», как на служебном жаргоне этих специалистов называют.

   После перестройки Ракита попал под сокращение из спецслужб. Ушел на скудную пенсию, долго томился бездействием, пока не разыскал его тоже отставной генерал бывшего КГБ Леонтий Александрович Белокрылов — то самое белое пятно в развернувшемся розыске Кострецова и Топкова.

   Генерал Белокрылов погорел во время путча ГКЧП в августе 1991 года, поставив не на ту лошадь. Из органов его уволили, но вскоре Белокрылов понадобился Московской патриархии. Здесь пригодились генеральские связи, хватка бизнесмена, талант аналитика и экономиста. Он стал правой рукой архимандрита Феогена Шкуркина, создав фонд, финансирующий многие предпринимательские программы ОВЦС.

   Быстро разобравшись, что из себя представляет Шкуркин, Белокрылов стал сколачивать бригаду спецуры из бывших головорезов-чекистов и иных асов невидимого фронта, куда был введен и Ракита. Когда генерал доложил о своем «подразделении» Феогену, тот высоко оценил инициативу Белокрылова. Она была весьма уместна в делах архимандрита, где постоянно приходилось сталкиваться с криминальными бригадами, работавшими на других лидеров церковной мафии.

   Ракита выполнил генеральский приказ по ликвидации Пинюхина, но попался на глаза Кеше Черчу. Это и томило исполнительного Ракиту, так как он не доложил Белокрылову о чистяковском бомже.

   В раскладе, когда Ракита вышел на акцию и засветился даже малозначительному прохожему, по диверсантским принципам и случайного свидетеля лучше было бы убрать. Но Ракита, отвыкший от крови на пенсии, замедлил с чердачным броском на Кешу. Теперь, узнав, что противник уложил Ячменева из их команды, киллер стал думать, будто это как-то связано с его огрехом по бомжу.

   О выдающихся аналитических способностях Белокрылова Ракита был наслышан еще офицером органов, потому и заволновался: вдруг, расследуя убийство Ячменева, генерал вычислит его ошибку. Он решил покаяться перед начальником и искупить свой проступок любой ценой, потому что знал — за криводушие его самого могут «исполнить» коллеги по спецбригаде.

   Сидя в своей квартире, куда Ракита по старой конспиративной привычке все еще опасался привести постоянную хозяйку, он набрал по сотовику номер Белокрылова.

   — Будьте здоровы, Александрыч, — сказал Ракита в трубку, услышав голос генерала.

   — Привет, привет, дорогой.

   — Не дает мне покоя церковный случай на Прудах, — проговорил Ракита, намекая на убийство Ячменева в Архангельском переулке.

   — Что так? Или имеешь соображения? — спрашивал Леонтий Александрович, давно уверившийся, что Ячменева убили востряковские дружки Артемия в отместку за ликвидацию Пинюхина.

   — Имею прокол, — виновато произнес Ракита.

   — Да? Не ожидал такого от тебя.

   — Видел меня один бомж на исходной, когда я по Прудам гулял.

   — Вон что? Очень паршиво. Понял твою мысль. Церковному случаю, может, этот бомж помог?

   — А вы как думаете? — уточнял Ракита, стараясь разобраться, набрел генерал на его прокол или нет.

   — Разное думаю, — туманно ответил Белокрылов, никогда не открывающий перед подчиненными свои карты. — Но то, что сам доложился, тебе большой плюс.

   — Как решите?

   — Наверное, сам догадываешься.

   — В «черный хлеб»? — спросил Ракита, жаргонно называя убийство.

   — Да, надо диету прописать. И загляни сегодня ко мне домой. Помыслим над ходом этой истории.

   Ракита нажал кнопку отбоя. Стал собираться на Чистые пруды, чтобы отыскать Черча, лицо которого над чердачным люком, подсвеченным освещением с лестницы, он успел запомнить.

* * *

   Кеша Черч в этот вечер стоял в своей любимой пивной на Банковском, цедя остатки пива в кружке, и пристально посматривал на дверь в надежде, что сюда забредет какой-нибудь пьяный, которого можно будет раскрутить на дармовую выпивку.

   В связи с крайней заинтересованностью входящими в пивную Черч и засек мелькнувшее в проеме двери с улицы чем-то знакомое ему лицо. Этот мужик в низко надвинутой кепке лишь окинул глазами помещение, но Кеша учуял, как взор прохожего словно вонзился в него.

   Отчего-то захолонуло Кешино сердце, он ожесточенно закурил сигарету, припрятанную на крайний случай, и стал вспоминать.

   «Ексель-моксель! — осенило Черча. — Да это ж тот, что пас с чердака хату Пинюхина! Брови-то сросшиеся!»

   Мгновенно вспотел Кеша, осознал, что не случайно припечатал Сросшийся его цепким взглядом. На улицу выходить ему ни за что не захотелось. А потом прикинул, что если тот решил его как свидетеля замочить, то, пожалуй, и прямо здесь завалит.

   Из пивной можно было уйти еще через подсобку во двор. Кеша, держа под прицелом выкаченных глаз входную дверь, метнулся в подсобку. Посудомойка на него закричала, но Черч пронесся мимо торпедой. Выскочил во двор, глянул по сторонам и кинулся проходняками в ОВД к самому дорогому ему сейчас Кострецову.

   На его счастье, капитан был в своей комнате.

   — Серега! — закричал Кеша с порога. — Киллер со сросшимися бровями меня пасет!

   — Где? — спросил опер, вскакивая.

   — Сейчас заглянул в пивнуху на Банковском. Я там стою: вмиг его сфотографировал.

   — Да, может, не за тобой он пришел, — проговорил капитан, застегивая «молнию» на крутке.

   — Не за мной? — завопил Черч. — Свежего пивка пришел глотнуть?

   — Пошли, его укажешь.

   Черч вылупил на него глаза.

   — Ты чего? Киллера я тебе пойду показывать?

   — А кто ж еще, кроме тебя, его может опознать?

   — Не-ет, Кость, — решительно протянул Кеша и сел на стул. — Хорош меня подставлять. Помнишь, как ты у нас маньяка-головореза ловил, который кучу деловых завалил и Камбуза рядом со мной на чердачке от уха до уха располосовал? Больше не собираюсь за милицию жопу высовывать.

   — Дурья ты башка, — проворчал Кострецов, поняв, что надо припугнуть Кешу. — Ты единственный свидетель его охоты за Пинюхиным. Конечно, за тобой он и пришел. Иначе зачем ему снова рисковать рядом с местом преступления? Сразу я не хотел тебя расстраивать. Он не успокоится, пока тебя не кончит.

   — О-ох, ты и мент коварный… Дай закурить.

   Кострецов протянул ему пачку. Черч выхватил из нее сигарету, а пачку как бы автоматически стал засовывать в карман. Кострецов молча вытянул ее у него из руки.

   Кеша закурил, произнес обессиленно:

   — Пошли. Легавые твои привычки, Серега.

   Они пронеслись к пивной теми же дворами, какими примчался Черч. Обошли массив зданий, в которых находилась пивная.

   Кеша выглянул из-за угла, сразу же отпрянул и зашипел:

   — Стои-и-ит, сучка. Напротив пивняка, спиной к нему. Черная кепка, синий плащ.

   Кость выглянул, зафиксировав облик мужчины, рассматривавшего витрину магазинчика напротив пивной по другой стороне переулка. В отражении от нее хорошо было наблюдать противоположный тротуар.

   — Кеша, — сказал капитан, — посеки за ним еще пять минут. Я за тачкой в отдел сбегаю.

   — Да ты что? Брать его не будешь?

   — А за что его брать? За то, что ты видел, как он на чердаке сидел, а потом на улицу выходил?

   — Да он, падла, с подслушивающей аппаратурой мотался!

   — Эх, Кеша! А еще когда-то в оперотряде комсомолу помогал. Пошлет он нас с таким приколом, скажет, что ты спьяну все придумал, и крыть его будет нечем. Секи, я сейчас с тачкой «на хвост» ему сяду. Наверняка он здесь при машине.

   — Погоди, Кость. Ну подержи его хоть ночь в ментовке по какому-нибудь поводу. Я тем временем за город или хоть в вокзальную тусовку занырну и там на первое время затырюсь.

   — У тебя на то время есть. Он тебя здесь минимум с часок еще поищет. Брать мне его сейчас вредно: занервничает, может из Москвы скрыться.

   Кострецов побежал в ОВД.

   Когда капитан вернулся на машине, Кеша уже изнемог подле угла на Банковском. Взмолился:

   — Ну, Сергей, ты на моих нервах играешь! Гони всю пачку «Мальборо»!

   Кострецов отдал ему сигареты. Черч схватил их и опрометью бросился от Банковского переулка по Кривоколенному. А капитан остался наблюдать из машины.

   Спустя некоторое время Сросшийся, видимо, решил действовать. Он развернулся от витрины и пошел к пивной. Резко распахнул ее дверь, вошел внутрь.

   Потом киллер снова появился на улице, убедившись в отсутствии Черча. Он цепко оглядел переулок и направился на Мясницкую. Кострецов проехал к ней, не выпуская объект из обзора.

   На Мясницкой Сросшийся сел в припаркованный у тротуара джип. Завел мотор и тронулся по улице. «Жигуль» с опером завис у него «на хвосте».

* * *

   Ракита направлялся к Белокрылову на квартиру около Преображенской площади. За несколько улиц от дома генерала бывший диверсант по давно устоявшейся привычке начал петлять, чтобы сбросить возможный «хвост». Сегодня он первый день показался в городе после положенной по завершению операции отсидки в «заныре».

   Не заметив ничего подозрительного, киллер все же припарковал свой джип не у подъезда Белокрылова, выходящего на улицу, а во дворе. Потом обогнул дом и поднялся в квартиру шефа.

   Там визитер и хозяин встали у окна, и генерал кивнул, приглашая докладывать.

   Поджарый Ракита смотрел на располневшего от более или менее спокойной нынешней жизни Белокрылова и отмечал, что генеральские глаза не потеряли «ментовской» въедливости. Он думал, что с такой «спецурой» на физиономии генерал не годится в оперативное дело, но ведь и для сегодняшних белокрыловских занятий этого ему не нужно. Он лишь анализировал и командовал.

   — Обнаружен тот бомж, — сказал Ракита. — Прозвище Кеша Черч. Босяк, якшается с криминалом, участвует в мелкой уголовщине. Своего угла не имеет, ночует где придется. Информация — от старожилов пивной, где Черч сейчас от меня ушел.

   — Как?

   — Я контролировал вход с улицы, а в пивной оказался еще и выход через подсобку.

   — Именно от тебя скрылся? — внимательно взглянул заплывшими глазками генерал.

   — Трудно сказать. Я лишь заглянул в пивную с улицы, вряд ли Черч меня опознал, если даже и рассмотрел тогда во дворе на операции. Почему вышел через подсобку? Он — типичная рвань, многим, видимо, за выпивку должен. Возможно, кто-то из них в пивной появился.

   — Что планируешь?

   — Уберу его на днях. Несложно. Черч на Чистых прудах постоянно на виду, шьется со шпаной. Если окажется зарезанным, легко спишут на разборки психопатов-уголовников.

   — Подчищай, Ракита, — проговорил Леонтий Александрович, поглаживая живот, выступающий из расстегнутой домашней куртки. — Не стал бы я обращать внимание на какого-то босяка, но после ликвидации Ячменева надо вылизать все наши следы на Чистых прудах. Теперь нас не милиция должна волновать, а востряковская группировка. Их исполнитель по Ячменеву работал.

   — Наверное, и они в курсе, кто был заинтересован в ликвидации Пинюхина?

   Генерал усмехнулся.

   — Конечно, знают. Но одно дело — определить заказчика, другое — самого исполнителя, тебя то есть. По тебе могут вычислить нашу спецбригаду. Прикинут ее кадровый состав, учтут специфику, а мы до сих пор ни в органах, ни у братвы не засвечены. С нашими хозяевами в патриархии их противники — патриаршии партнеры востряковских — будут на своем уровне разбираться, а нам как бы не столкнуться с востряковскими исполнителями.

   — До этого наши дороги не пересекались? — осмелился спросить Ракита.

   — Нет. Работали по разным направлениям и часто, конечно, напарывались на блатных, но от востряковских Бог или уж черт нас миловал. Это серьезная группировка, воевать с ней кровопролитно.

   Ракита, видя, что командир не против его расспросов, поинтересовался:

   — А зачем востряковским, если даже и возьмут след, против нас подниматься? На Пинюхина они ответили Ячменевым — квиты.

   — Логично мыслишь, — похвалил генерал, но хмуро усмехнулся. — Я бы тоже такое предпочел, да работаем-то мы с тобой и ребятами не на свои интересы. Наши хозяева на Чистых прудах еще одно дело в покое оставить не хотят. И по нему снова нашим спецбригадникам придеться затронуть востряковских. По этому вопросу и пригласил, раз в тех краях ты все равно действуешь. Давай-ка сядем.

   Белокрылов кивнул на кресла. Ракита перенес их к окну. Леонтий Александрович, кряхтя, устроил свою тушу и продолжил:

   — Есть на Чистяках магазин «Покров». Владели универсамом наши хозяева и продали его кавказцам. — Крайне заинтересованный в этой истории генерал делал вид, будто бы лично с ней не связан. — Кавказцы эти из бандитов, но в небольшом авторитете среди московского криминалитета, своей боевой силы не имеют. Они, уже когда купчую совершили, стали наезжать на бывших магазинных владельцев. Стали доказывать, будто бы на универсаме большие долги висят, требовать компенсации.

   — А это действительно так? — спросил Ракита.

   Леонтий Александрович изобразил неосведомленность:

   — Хрен знает! Мне наши боссы не отчитываются. А вот кавказцев просят угомонить.

   — А при чем здесь востряковские?

   — Так они помощи у востряковских запросили. Я ж говорю — у горцев этих своих боевиков в Москве нет. Такая вот расстановка сил.

   — Значит, первый ход по «Покрову» за нами?

   — Как и по Пинюхину было, Ракита. Бесовскую инициативность наши боссы в черных балахонах проявляют. — Он рассмеялся.

   — Почему кавказцы именно к востряковским обратились? — не отвлекся на шутку деловой Ракита.

   — Думаю, что пронюхали об убийцах Ячменева. Сопоставили это с бывшими хозяевами магазина и правильно сообразили: раз востряковские против наших патриархийных боссов ликвидацией Ячменева поднялись, то и по «Покрову» помогут.

   — Об этом есть конкретные данные?

   — Имеются. Сейчас кавказцы на наших начали наезжать с намеком на крышу востряковских.

   — По этой задаче какие приказания? — спросил Ракита.

   — Будешь Черчем заниматься, присмотрись к магазину «Покров». Он сейчас закрыт, но кавказцы в нем все время торчат. Штаб-квартиру открыли. Востряковские там с ними пьянствуют, своих людей в охрану универсама выделили. Разведай как обычно: сколько людей, смена постов и так далее.

   — Есть.

   — Полностью операцию по магазину я еще не разработал, вот ты и поможешь. Раз так складывается, имеется и у нашей спецбригады в ней интерес. Ты говоришь, что за Пинюхина Ячменев — это квиты. Верно, но только с точки зрения востряковских. А то, что задета наша профессиональная честь? Востряковские с наглостью предельной убивают нашего человека, и не воспользоваться обстоятельствами, чтобы их приложить?

   — Вы, Александрыч, сами начали с того, что силы наши с этими бандитами неравны.

   — А когда только в численности противника был успех? Горсть чеченцев всю российскую армию победила! — Он оживился, глазки засияли холодным пламенем. — За спецбригадой, Ракита, кое-что повыше беспредела блатяков — наша квалификация специалистов КГБ.

   Лицо Ракиты с пологом сросшихся бровей твердело вслед словам командира.

   Они стали прощаться. Генерал открыл балконную дверь и поманил Ракиту на балкон, рядом с которым во двор спускалась пожарная лестница.

   — Уходи по лестнице, — кивнул Белокрылов вниз.

   — Думаете, Александрыч, что Черч исчез из пивной, все-таки заметив меня?

   Генерал крутнул глазами, запахнул на осеннем ветру куртку.

   — Все в нашей работе возможно, дорогой. На Чистых прудах чисто у тебя не вышло. — Он улыбнулся по-отечески.

   Ракита перемахнул через балконный поручень, перепрыгнул на лестницу и кошкой исчез в сумерках, обнявших двор.

* * *

   Кострецов пас из своей машины подъезд, в который вошел Ракита-Сросшийся.

   Доведя с Чистяков объект до Преображенки, незаметно пропетляв за джипом, Кость проследовал за киллером во двор, где Сросшийся оставил свою машину. Потом опер отследил его до подъезда этого дома без лифта. Кость поднялся за ним по ступенькам до квартиры, куда Сросшийся зашел. Уверенный, что тот не засек «хвост», капитан перегнал «жигуль» на улицу, собираясь «принять» объект, когда тот снова появится. По тому, что Сросшийся позвонил в квартиру, а не открыл ее ключами, Сергей понял: тот здесь с визитом.

   Капитан неотрывно поглядывал на подъезд, но волновался, что из двора дома было несколько выездов. Ожидая Сросшегося, Кострецов, по оперативной привычке контролировать весь участок передвижений объекта, думал о возможном сюрпризе. Киллер, выйдя, мог вдруг быстро сесть в джип и выскочить через один из невидных с улицы дворовых выездов.

   Наконец, Кость решил еще раз в сгустившейся темноте осмотреть двор. Он пролетел на машине к углу дома, взглянул — джипа не было! Капитан точно помнил место, где припарковался Сросшийся. Подрулил туда: как языком слизало…

   Опер покружил по двору и в сердцах выругался. Рассмотрев дом со двора, он убедился: легко можно выйти из него незамеченным через пожарную лестницу, расположенную рядом с балконами.

   Теперь капитану оставалось лишь установить хозяев квартиры, куда заходил этот ловкач. Он доехал до местного отделения милиции, передал в дежурку адрес.

   От полученных данных упавшее настроение опера Кость мгновенно взлетело: ответственным квартиросъемщиком оказался Леонтий Александрович Белокрылов. Именно тот фигурант, который из окружения Феогена никак не высвечивался! Да как вынырнул — на прямой связке с убийцей Пинюхина, труп которого и закрутил этот розыск, кровавой подливой обагряя паломнический пирог Московской патриархии.

ЧАСТЬ II. СПЕЦБРИГАДА И ВОСТРЯКОВСКИЕ

Глава 1

   Неожиданно отследив связку — киллер Сросшийся и компаньон архимандрита Феогена Белокрылов, — Кострецов навел по своим каналам справки о работающем в Московской патриархии Леонтии Александровиче. Откуда узнал, что Белокрылов является в Отделе внешних церковных сношений экономическим советником.

   Но больше всего заинтересовало капитана известие, что Белокрылов — бывший генерал КГБ. О таком фигуранте у Кострецова было у кого поподробнее разжиться сведениями.

   С солдатской службы в армейской разведке он дружил с Сашей Хроминым, работающим сейчас опером ФСБ. Когда-то их было трое мушкетеров вместе с оперативником ГУУР МВД Алексеем Бунчуком. Тот пал от рук убийц из милицейской банды, с которой Кость вместе с Хроминым расправились год назад.

   Сергей и Саша в определенные дни встречались в облюбованном спортзале, потренироваться рукопашным боем, но из-за Белокрылова Кострецов немедленно позвонил другу на службу:

   — Привет, Санек! Фамилия Белокрылов тебе что-нибудь говорит?

   — Здорово, Сергей. А как же? Еще как!

   — Нужно мне о генерале подетальнее. Леонтий Александрович подозрительно ловко пашет нынче в Московской патриархии, мафию которой я раскручиваю.

   — Да и мы вынуждены церковь из поля зрения не выпускать, правда, теперь больше по криминалу. В этом ключе приходится поглядывать за этим крутым генералом-отставником.

   Они договорились о вечерней встрече в ресторанчике, где пили пиво после совместных тренировок.

   Кострецов пришел пораньше, занял столик на двоих в углу. Когда мощная фигура сибиряка Хромина замаячила у входа, на стол как раз ставили пенящиеся кружки. Взял Сергей и по сто грамм водочки — как всегда, помянуть память Бунчука.

   — В личной жизни новостей нет? — спросил, выпив водки в помин и переходя на пиво, Саша. — О Кате вспоминаешь?

   Катя была женой погибшего Бунчука. Кострецов предлагал ей выйти за него замуж, но женщина, уже лишившаяся одного отчаянного опера, не захотела связывать свою судьбу и с другим. Она уехала из Москвы к себе на родину, на Урал.

   — Отвспоминался я, Саня, — хмуро бросил Сергей. — Спасибо за это работе — сердечные переживания каленым железом выжигает. Наведываюсь иногда к одной девице, с которой летом познакомился. Но это несерьезно.

   Хромин достал из портфеля ксерокопию, протянул Кострецову.

   — Это приговор Белокрылову за его подвиги с ГКЧП из материалов служебного расследования.

   Капитан прочел:

   18 августа 1991 года генерал-майор Белокрылов Л. А. дал указание об организации наружного наблюдения за рядом руководителей СССР и РСФСР, народных депутатов СССР и РСФСР, видных общественных деятелей, по административному задержанию отдельных из них. В частности, по его прямому указанию были задействованы силы управления "З" и 7 Управления КГБ СССР.

   Создал группу информационного обеспечения режима чрезвычайного положения, осуществлял руководство мероприятиями по подготовке и распространению документов ГКЧП, а также касающихся деятельности средств массовой информации.

   Уволить генерал-майора Белокрылова Л. А. из органов государственной безопасности в соответствии с Положением о прохождении воинской службы офицерским составом Вооруженных Сил СССР по статье 61 (за совершение поступков, дискредитирующих высокое звание советского офицера).

   — Генерал Белокрылов, — продолжил Хромин, — был в особо доверенных лицах у председателя КГБ Крючкова. Являлся большим спецом по обработке и анализу секретной информации. Придя в патриархию, заявил себя и отличным дельцом, сумел выкупить за рубежом коллекцию старинных русских икон. Миллионы долларов на это выделило правительство, генерал в короткие сроки обеспечил доставку икон в Москву. Правда, потом след этой коллекции затерялся.

   — Что-то нахимичил?

   — Погрел, очевидно, руки. Тут он, скорее всего, вместе с архимандритом Феогеном Шкуркиным расстарался. Проходит у тебя по розыску Феоген?

   — Первым номером. Я и на Арбате в его квартирке побывал — хоромы.

   — По темным делам архимандрит с генералом — два сапога пара. У Феогена еще роскошный коттедж на Рублевке. Помогал ему его возвести тоже Белокрылов. В том дачном кооперативе многие хапуги в рясах прижились. Генерал посильно его расширяет, ни с чем не считаясь, даже с уничтожением зелени. Погляди эту выписку с обращением к главе сельской администрации:

   Для продолжения строительных работ необходимо осуществить частичную вырубку леса, находящегося на территории ДСК «Роща». Просим Вас разрешить это в соответствии с утвержденным планом застройки домов членов кооператива.

   — Доходы Феогена по сигаретам, паломникам нам известны, — заметил Кострецов. — Но и Белокрылов, очевидно, неплохо откуда-то черпает.

   — Для этого он и раскрутил под крышей патриархии свой Фонд.

   — В патриархии влиятелен также епископ Артемий Екиманов, он через своего человека, некую Шубину, тянет средства из тоже созданного там Фонда «Святая Русь».

   — Милое дело для ловкачей эти фонды, Сергей, потому один за другим они и плодятся, под видом некоммерческих организаций. Слыхал, например, о президенте «Российского золота» Транцеве, которого в Америке на короткое время в тюрьму засадили?

   — Я в предыдущем розыске по театральным кражам к этой фигуре присматривался, его в театре Ленинского комсомола очень любят.

   — Театральная нива для Транцева — отдых от грандиозных операций. В Штатах-то на его лихость ополчились, потому как он прикупил землю в Майами и возмечтал вымахнуть на ней небоскреб для новых русских. Чтобы выйти из американской каталажки, он внес под залог четверть миллиона долларов, но негладко освобождался. Так вот, Транцев создал Фонд социальной поддержки сотрудников органов внутренних дел, военнослужащих внутренних войск и членов их семей «Защита». — Хромин усмехнулся. — Тебе, товарищ капитан милиции, не стоит об этом воротиле иронически отзываться.

   Кострецов прихлебнул пива, затянулся сигаретой.

   — Сань, меня Феоген уже стращал, что имеет большие связи в МВД. И твои шутки мне по барабану, как говорит шпана и московская тусовка.

   — Тогда, мушкетерище, прими к сведению и то, что Транцев, например, финансирует через Фонд Белокрылова информационно-телевизионное агентство «Православие».

   — Талантливейшие кадры воспитывала твоя альма-матер КГБ, — съехидничал Сергей.

   Саша вальяжно повел густыми кустами бровей.

   — А куда в нашей стране без наших ветеранов, Серега? Ведь чекисты ее чеканили, прямили и так далее. Возьми то же телевидение. Кто за основного комментатора в программе Крутова «Русский дом»? Генерал Леонов. Откуда он?

   — Представляют его как преподавателя, профессора МГИМО.

   — Так и Белокрылова в патриархии «обозвали» профессором Московской духовной академии. Он, наверное, там пару раз лекции по экономике прочитал. Генерал КГБ Леонов, который разливается в «Русском доме» вместе с Крутовым православным соловьем, тоже был одним из приближенных председателя «конторы» Крючкова.

   — Любые «говорящие головы» в ящике для меня давно уже марионетками выглядят. Но никак в толк не возьму, почему патриархия от бывших своих чекистских подельников не избавляется?

   — Духовно, должно быть, срослась с нашим ведомством, — хохотнул Хромин. — Слыхал об историческом нашем кадре в полном смысле этого слова — начальнике 6-го секретного отдела ОГПУ Евгении Тучкове? Чекисты иронически прозвали его Главпоп, а советские церковники уважительно — Игумен.

   — Это который в двадцатых годах Русскую православную церковь подмял под большевиков?

   — Так точно. Именно Тучков через митрополита Сергия Страгородского полностью поставил церковь под контроль государства. Он лично допрашивал патриарха Тихона.

   — И помог Тихону быстро уйти на тот свет?

   — Думаю, что да. А как было иначе справиться с такой могучей фигурой? Но у патриарха остался под стать ему местоблюститель патриаршего престола — митрополит Петр Крутицкий. Тучков-то Страгородского на Декларацию за союз с советской властью сговорил, но митрополит был бескомпромиссен. Тогда на тюремном этапе из арестантского вагона на ходу выкинули Петра Крутицкого на лютый мороз. Уверены были, что погиб. Но он выжил.

   Саша задумался, потянул пиво, произнес с удивлением:

   — Я ж сам сибирский, но не могу себе представить, как Крутицкому это удалось? Предание-то говорит, что медведь Петра спас, отогрел…

   — Настоящий медведь?

   — Ну да. Типа того, что к Сергию Радонежскому в лесу гостем ходил. Отогрел якобы тот медведик Крутицкого, и митрополит до селения добрался, окончательно оклемался у кого-то в избе. Да-а… А главпоп Тучков, не сомневаясь, что нет местоблюстителя Петра на свете, свою операцию вершил. Страгородский Декларацию подмахнул — при живом-то преемнике патриарха, как потом оказалось. Выживший Крутицкий позже себя своими письмами выдал, отчаянный был человек. Мгновенно его опять взяли и расстреляли для надежности.

   — Да ведь это выходит, что Страгородский, так сказать, недействителен?

   — Конечно. Поэтому противники его красной церкви — катакомбники-православные, прихожане Русской православной церкви за границей — до сих пор Московскую патриархию и ее попов «сергианами» зовут. Патриархия же в тех грехах до сих пор не раскаялась. А Тучков в тридцатых годах дослужился до майора ОГПУ — генеральского чина по-нынешнему, а за труды был награжден грамотой и золотыми часами.

   — А как патриархийным каяться, если и поныне в их советничках такие, как Белокрылов?

   — Верно, без этих кадров современной церковной мафии что без рук.

   Кострецов вернулся к своему розыску:

   — Засек я контакт Белокрылова с молодчиком, подозреваемом в убийстве коммерсанта по указке архимандрита Феогена.

   Хромин внимательно поглядел на него.

   — Молоток, Серега. У нас о так называемой спецбригаде генерала только оперативные сведения.

   — А что имеется?

   — Замечена активность Белокрылова по сбору вокруг себя бывших асов спецслужб. В разговорах между собой они свою группировку «спецбригадой» называют.

   — Не проходит ли в ваших операшках мужчина лет под сорок со сросшимися бровями?

   — Есть. Евгений Иванович Ракицкий, кличка Ракита. Он в органах по линии разведчиков-диверсантов вкалывал.

   Сергей с удовольствием допил кружку.

   — Не зря я ноги да резину у тачки бил!

   — Смотри, — веско произнес Хромин, — эти ударники каждый десяти оторвяг стоят.

   — Не пужай.

   — Ребята те — класса бойцов из групп КГБ «Зенит», «Гром», «Каскад», «Вымпел». О том, как такие дворец Амина в Афгане брали, все уже наслышаны. Муштровали их не как наемников, а высокоидейно: дух товарищества, воинское братство. Выделка особой этой рати сочетает интеллект аналитика, познания разведчика-нелегала и мастерство обычного спецназовца.

   — Причем некоторые из них помимо наших институтов заканчивали, например, Сорбонну и другие престижные заграничные вузы, а также нелегально проходили подготовку на базах и в учебных центрах вооруженных сил НАТО. Каждый из них в совершенстве овладел приемами рукопашного боя, палил из всех видов оружия, умел обращаться с любым транспортным средством, взрывным устройством, радиоэлектронной техникой.

   — Ну, это не о Раките, — прервал Кострецов. — Его мой затрапезный стукач засек с радиоперехватным устройством.

   Он описал внешний вид аппаратуры Ракиты. Хромин определил:

   — Сканирующий приемник, способный осуществлять перехват всех видов радиосвязи в диапазоне 100 кГц — 2000 МГц. Техника у Ракиты была на высоте. А что прокололся, так и на старуху бывает проруха. Застоялись ребята, подрастеряли квалификацию, почти всех их Белокрылов из пенсионеров вытаскивал. Ракита еще в отличной физической форме, а другие уже через алкоголизм, даже наркотики прошли. Но на уровне бандитской Москвы они кому хочешь прикурить дадут.

   — Что еще помнишь по Раките?

   — Он больше диверсант, исполнитель, нежели разведчик-аналитик.

   — Спасибо, Саня, что помог.

   Как всегда, они пополам заплатили за стол. Хромин, хотя и приличнее Сергея получал, был под финансовым игом своей жены, которая из-за его «эфэсбэшных грошей» ребенка заводить не хотела. Оба они, мушкетеры царевой службы, воевали на своих фронтах за российскую безопасность и правопорядок не за деньги, а на совесть.

* * *

   На следующее утро, идя на работу, Кострецов увидел вынырнувшую из Кривоколенного переулка подругу Кеши Черча Нюту.

   Фонаря под глазом у Нюты уже не было, но личико под слипшейся на лбу челкой нуждалось в разглаживании: так его покорежило похмелье. Для этого, видно, и тащила девушка, вихляясь в измызганных джинсах и растоптанных сапожках, трехлитровую банку пива. В розлив оно дешевле бутылочного.

   «Поправиться» Нюте можно было б сразу в пивной, но вот перла она куда-то свой драгоценный сосуд. Кострецов подумал:

   «Уж не Кеше ли, также помирающему с похмелья? Неужели он с Чистяков не слинял?»

   Опер пристроился за Нютой поодаль, прошел за нею во дворы Потаповского переулка. Там девица, шагая прямо по лужам, пронеслась ко входу в подвал одного из домов, спустилась в него.

   Просквозил за нею и капитан. Слабый свет из полуподвальных окон падал на ложе из старых шин, покрытых тряпьем. На нем валялся Черч, раскинув руки крестом, мгновенно оживший при Нютином появлении. Он схватил банку из рук подруги и стал дуть пиво из горла, судорожно подвывая.

   Приблизился туда Кость, присел на тарный ящик. Кеша, продолжая глотать, бешеными глазами уставился на него.

   — Лечись, лечись, Иннокентий, — поощрительно произнес Сергей.

   Наконец Кеша оторвался от бальзама, сплюнул, передал банку Нюте, которая в свою очередь жадно припала к ней. Черч, освобожденно вдыхая затхлость подвала, кинул капитану:

   — Дай закурить.

   Закурили вместе. Кострецов поинтересовался:

   — Значит, решил ты положить на киллера с прибором?

   — Не угадал, Серега. Просто я — невинный человек.

   — Это как понимать?

   — Мое имя Иннокентий в переводе с латинского языка — «невинный».

   — Ага, — кивнул опер, — а еще есть популярный артист с фамилией Невинный. Таким людям, как вы с ним, все нипочем?

   — Зачем же все? Вот, с похмелюги приходится поправляться, — рассудительно проговорил Кеша. — Но перед тем Сросшимся точно я невинный.

   — Таков результат твоего глубокого анализа?

   — Прикинь хер к носу сам. Я в тот день, когда Сросшийся на Чистяках вновь объявился, лыжи смазал и на три вокзала подался. Там со знакомыми людьми около Казанского обустроился, стал намечать дальнейший маршрут своего передвижения за город. А на следующий вечер нарисовывается в тех занырах Валя Пустяк. Выпили мы, он и плетет мне дальше про магазин «Покров»…

   Он скосил глаз на не отрывающуюся от банки Нюту и посоветовал:

   — Подруга, пореже мечи.

   Нюта поставила банку на пол, аккуратно закрыв ее крышкой. Вытерла губы рукавом серо-буро-малинового от носки свитера, приземлилась на топчан рядом с Кешей. Тот покровительственно протянул ей бычок сигареты.

   — Так вот, — продолжил Черч Кострецову, — рассказывает Пустяк о каше, что вокруг «Покрова» заварилась. Там новые черножопые хозяева с деловыми из Востряково скорешились. Вместе гудят и круто вид делают, что любого недовольного их политикой за яйца повесят. Короче, взяли востряковские под свою крышу магазин, охрану поставили. Но и их пасут. За тем на Чистяках Сросшийся и объявился.

   — Почему так решил? — заинтересованно спросил Кострецов.

   — Не я решил, а Валя надыбал. Он, крючок, просек следующей утрянкой, как я с Чистяков соскочил. Видел — тот мочильщик кругалями вокруг «Покрова» уже шастал, расклад вынюхивал. Выяснилось все это, когда я о своей беде Пустяку запел, приметы Сросшегося указал.

   — Каков же итог твоих размышлений?

   — Сросшийся на Чистяки снова нагрянул, чтобы «Покровом» заняться. Пинюхин, какого он сделал, видать, на магазине был завязан. Теперь Сросшемуся и это дело улаживать. Ну, здесь тебе, Кость, виднее.

   — Верно ты догадался, — воодушевил стукача опер, но туманно добавил:

   — Имелись у Пинюхина кое-какие завязки в том направлении. Ну, а на Банковском зачем, по-твоему, Сросшийся околачивался?

   — Да сечет по разным сторонам для общего впечатления. В пивняк-то он на ходу заглянул и заторчал на другой стороне за своей нуждой. Не меня, бомжару, а кого-то другого, путевого, там вынюхивал. У него ж серьезные дела: черножопые, востряковские. Ты прикинь, коли б он меня в виду имел, стал бы по Чистякам гулять? Разве не поостерегся бы, что я его ментам могу вложить?

   Кострецов промолчал, не желая паники Кеши, о том, что Ракита свернул свою слежку лишь после того, как обследовал пивную, откуда исчез Черч. Узнав о новом объекте наблюдения киллера, опер подумал о некоторой разумности умозаключений стукача. По крайней мере, внимание Ракиты сейчас, безусловно, приковано к «Покрову». Но Сергей все же попытался предостеречь Кешу:

   — Тебе все равно не нужно наверху показываться, пока мы Сросшегося не возьмем.

   — А я что делаю? Нютка у меня посыльная.

   — Ну и молодец. Счастливо оставаться, — попрощался Сергей и протянул Кеше несколько сигарет.

   Черч с признательностью покивал.

   — Будь здоров, Кость. — И заметил нравоучительно:

   — Давай двигай, а то двое это компания, но трое — уже толпа. Не будем приметными. — Он повел глазами на привалившуюся к стенке и задремавшую Нюту. — Что она при нашем базаре присутствовала, не стремно?

   — Вряд ли ее что-то, кроме банки, сейчас интересовало, — сказал опер и пошел из подвала.

* * *

   В отделе Кострецов рассказал лейтенанту Топкову о выявившейся связке Белокрылов — Ракита и об информации, полученной от Хромина. Закончил свежим донесением Черча по универсаму «Покров».

   — Неужели спецбригада Белокрылова решила на востряковских наехать? — спросил Гена.

   — Похоже. Белокрылов в этом деле даже больше своего компаньона Феогена заинтересован. В магазине по спорам с кавказцами именно его постоянно видели. Плюс к тому насолили востряковские лично ему как командиру боевиков, призванных охранять своих, расправой с Ячменевым.

   — Что думаешь предпринять?

   — А ничего, — лениво бормотнул Кость. — Одни волки других рвать будут: все нам меньше работы.

   Топков построжел.

   — Это ты так за чистоту правопорядка борешься?

   — Чистота потом будет. Передерутся меж собой до крови престарелые спецназовцы и бандюки — мы и отреагируем: похватаем в этом замешанных.

   — Но Ракита нам обязательно нужен. Вдруг его убьют?

   — Ракиту приложит нечисть востряковская? Когда он уже по магазину рекогносцировку сделал? Ты плохо слушал, что ли, когда я хроминское мнение о спецбригадовцах излагал?

   — Да ведь мы, оперы Чистых прудов, должны предотвратить преступление на нашем участке, Кость!

   — Как? — разозлился капитан. — В засаду около «Покрова» с тобой заляжем?

   — А хотя бы и так! — воскликнул лейтенант.

   — И нас Ракита с напарниками-асами там вмиг вычислит, — продолжил капитан. — Вот тогда он окончательно исчезнет с Чистяков.

   — Значит, ты предоставляешь уголовникам полную свободу действий?

   — Ага, — зевнул Кость. — Ни хрена не будем дергаться, пока они не начнут друг в дружку садить. Надо ж их побаловать разборкой по-русски, стенка на стенку и так далее. Время, Генок, сейчас такое, когда и нашему брату оперу немножко хитровански треба разбойничков доставать.

   Топков молчал, склонив голову. Кость угрюмо бросил:

   — Имеешь право такое мое правосудие подполковнику Миронову доложить.

   Обидевшийся Гена встал и хотел уйти.

   — Стой, лейтенант. Прости за подначку, — отрывисто произнес капитан. — Что у тебя по Марише?

   Топков снова сел.

   — Нервничает. По несколько раз на день из квартиры Феогена выскакивает, возможно, ищет контакта с востряковскими. Потому и удалось установить ее пристрастие — наркотики. Она их у знакомых негров-торгашей на «Банановой улице» покупает. Знаешь этот толчок наркоты на улице Миклухо-Маклая?

   Кость кивнул.

   — Дельные результаты, лейтенант. На крючок наркоты я ее могу до задницы расколоть, как блатные говорят.

   — Ты о чем?

   — А все о том же, почему и разборку по «Покрову» не хочу предварять. Ты не кипятись, а вникни в мои мудрые методы работы. Мариша мне полностью Феогена не сдала, хотя на ней соучастие в убийстве Ячменева висит. А ведь она может свидетельницей по Феогену пройти, указать, например, что тот после убийства Пинюхина о своей заинтересованности гостиницей «Пальмой» молол. Так что мне нужно дальше девицу раскручивать. А наркота — еще один на нее капкан. Придется наркотой ее подкармливать.

   Топков озадаченно взглянул на него.

   — Как подкармливать?

   — Очень просто. У нас по отделу навалом изымается наркотиков. Вот из тех запасов Маришку и буду угощать, чтобы она на толчке не засвечивалась. Беречь надо ценную агентку.

   Гена покачал головой. Кость проговорил:

   — Хорош чистоплюя из себя изображать.

   — А я не изображаю, — дерзко ответил Топков.

   — В том-то и беда, парень, — грустно заключил капитан Кострецов, глядя на этого по молодости стопроцентного идеалиста.

Глава 2

   В тот день, когда Валя Пустяк обратил внимание на Ракиту, шныряющего вокруг «Покрова», спецбригадовец собрал разведданые по универсаму. Здесь можно было начинать операцию, но прежде Раките требовалось покончить с Черчем.

   За этим он и приехал на Чистяки, в то время как Кеша с Нютой в «толпе» с Кострецовым похмелялись в подвале свежим пивом. Киллер решил начать поиски бомжа опять с пивной на Банковском, определив ее главной тусовкой местной шпаны.

   Ракита организовал в пивной наблюдательный пост, украсив его бутылкой водки, кружками пива, тарелками с креветками и бутербродами. Он выглядел загулявшим мужиком в кепке, съехавшей на ухо, в расстегнутой до пупа рубахе. Мухами на мед липла к нему шатия, промышлявшая именно такими «карасями». Наиболее осведомленным из нее показался Раките бомж Векша, получивший эту кличку после его высылки с Чистяков в Сибирь за тунеядство. Векшей в тех краях называют белку.

   Когда похмеленный водочкой Ракиты Векша поймал кайф, благостно разогнав морщины по небритой роже, спецбригадовец небрежно сказал:

   — В прошлый раз гудел я тут с одним чистяковским: беззубый такой сероглазый парень, но бойкий.

   — Это Черч, что ли? — спросил Векша.

   — Да вроде так себя назвал. Ночую, говорит, на чердаках вон за «Самоваром» на Мясницкой.

   — Кеша Черч. Он верхи в тех дворах любит. А за флотское дело тебе не пел?

   Ракита, сделав вид будто вспоминает, произнес:

   — Ага. Чего-то он за флот все выступал.

   — Плавал, было дело, он на подлодках, пока не спился.

   — Всякое бывает и с крутыми мужиками, — сочувственно проговорил Ракита.

   — То-то и оно, — подхватил Векша. — Вот я почему выпиваю? Не могу терпеть в этой Москве. Не продыхнешь тут. Я тайгу, охоту уважаю.

   — Ты сибирский?

   — Не, я на Чистяках и родился, но как Сибирь повидал, не могу забыть. Рыбалка! А белку в глаз бить? — продолжал «гнать тюльку» бомжара, держащий эту легенду для раскрутки «карасей».

   — В глаз белок бил? — осведомился ас-стрелок Ракита, смерив взглядом согнувшегося над столом обтрепыша.

   — А как иначе? Нельзя ж шкурку портить.

   — Чего-то Черча сегодня не видно, — перевел беседу на свое киллер.

   — Сам удивляюсь. С утрянки тут все местные похмеляются. Правда, катят еще в пивняк на Покровке, но Кеша Банковский больше уважает.

   — А! — Векша кинул взгляд на открывшуюся дверь. — Вон Кешина Нютка нарисовалась. С банкой — видно, на крутой отходке Черч, где-то отлеживается.

   Ракита уцепился взглядом за посыльную Черча. Нюта наполнила у стойки очередную банку пива, увереннее после утренней «поправки» поглядывая по сторонам. На мужика со сросшимися бровями внимания не обратила, потому что не вслушивалась в подвале в разговоры Кеши и Кострецова.

   Нюта завихляла на улицу, Ракита вышмыгнул следом. Он прошел за девицей ко входу в подвал. Потом внимательно исследовал его оконца, выступающие над землей. Через одно из них Ракита разглядел Черча.

   Местоприбывание старого знакомого было очень удачно для действий Ракиты. Смущало его присутствие Нюты, которую пришлось бы убрать заодно с Черчем. За свою спецназовскую жизнь Раките никогда не приходилось убивать женщин. Он всегда радовался, что хоть этого греха на душу не взял. Поэтому спецбригадовец решил подождать, пока Нюта снова за чем-нибудь выйдет из подвала.

* * *

   Хрипатый Сверчок после того, как неудачно повстречался на Арбате с опером, скрывался на одной из блатхат востряковских. Сюда к нему прибыл бригадир боевиков, которого звали Вован, в миру, естественно, Владимир.

   Вован был высоким, худым мужиком со стрелами усов на горбоносом лице. Бандитский пост он занял после того, как бросил пить. У блатных, как и у всех деловых людей, пьянство не приветствуется. Особенно вредно оно отражалось на «специальностях» Вована — мошенника, квартирного вора, угонщика машин, кидалы женщин. Дамочки из разных слоев общества западали на его мужественный профиль, стройную фигуру, ловкий язык, потом — на выносливость и выдумку в постели. После свиданий с орлом дамочки и их близкие лишались «цацек» из квартир, автомобилей от подъездов, всего ценного, что мог снять Вован от очередной любовницы.

   Попавшись, Вован отсидел свое и вышел на волю уже с контуженной психикой. Продолжая прежние занятия, он стал и убивать мешавших в «скокарстве» фрайеров, запойно пить. Тогда Вован скатился от элегантного господина в безукоризненных костюмах к рядовому братку, которого востряковские начали использовать на низовых ролях. Лишь резко завязав со спиртным, Вован сначала превратился в «быка», а вскоре стал бригадиром. Этому послужила и его способность вести переговоры с компаньонами из разных мафиозных структур. Епископ Артемий Екиманов был одним из таких людей.

   Вован, открыв дверь блатхаты своими ключами, прошел в комнату, где на диване лежал Сверчок, разгадывая в газете кроссворд.

   — Здоровенько, — сказал Вован и сел за стол напротив, не снимая длинного темно-синего кашемирового пальто, в боковом кармане которого всегда носил пистолет.

   — Здоров, Вован, — моментально соскочил с дивана Сверчок, бросив газету.

   — Отдыхаешь? — улыбнулся бригадир, тронув тонкими пальцами стрелы усов.

   — А че? Пора в дело? — прохрипел Сверчок, взъерошив пятерней свой чубчик.

   — Отдыхай пока. Но дела на бригаде большие. Завязались мы крышей на магазин «Покров», которым твой Феоген владел. Что в этом направлении подскажешь?

   — Архимандритий-то по магазину в доле со своим корешем по патриархии Белокрыловым был. Тот — бывший генерал КГБ и непосредственно по магазинным делам шустрил.

   — Неплохо поработал: новых хозяев лабаза Автандила да Харчо на большие бабки старыми долгами обул. Хотим пока по-доброму предупредить Белокрылова. Что он за птица?

   — Краснюк, в «конторе» людей давил, — презрительно хрипанул Сверчок. — Он по-хорошему не поймет.

   — Будем и по-плохому. Надо бы поближе приглядеться к этому чуду в «перьях», — пошутил Вован, по фене называя погоны. — Как твоя Маришка?

   — Без понятия. Соскочил я тогда от мента, так к ней не прозванивался. Ты ж сам на то распорядился.

   — Тебе ей больше светиться не надо. Я сам на нее гляну.

   Сверчок внимательно посмотрел на бригадира. Он хорошо знал успехи Вована по женской части и взволновался, понимая, что этот постарается глянуть на Маришу и «чистым весом». К Феогену подставленную Маришку он не ревновал, считая ее своей «биксой». Сверчок мечтал о том, что когда-то заживут они с ней вместе. Ласковая у него бандитская греза была: он вкалывает стволом и ножиком, она их хату в порядке держит. Но Вован, вышедший на прямой контакт с избранницей, мог их будущее порушить.

   Поэтому хрипатый попытался дезориентировать бригадира:

   — Маришка будет недовольная.

   — Что так? — усмехнулся Вован, уловивший настроение Сверчка, сразу же видное на его незамысловатой роже.

   — У нас с ней договор был, чтобы только со мной на стрелку выходить. Так и отрезала с самого начала: «Я тебя знаю, имею доверие, больше никого в наши дела не путай».

   — Вряд ли она так же думает после того, как ты мента на ее хате чуть не завалил.

   — А че было вершить? — уже виновато отозвался Сверчок, которому попало за нападение на Кострецова.

   Вован, зло сузив глаза, принялся отчитывать:

   — Оставить надо было мента в покое. Я тебе, Сверчок, по два раза лажу разъяснять не буду. Ты на свою бестолковку не закладывайся! Хер с тобой, что мент теперь тебя в лицо знает, но ты и девку замазал. А на ней весь контроль по Феогену, теперь по Белокрылову, вообще — по маклям и с «Пальмой», и с «Покровом».

   Сверчок молчал, поняв, что, взявшись защитить сердечное, опасно раздражил беспощадного Вована.

   — Лады, — уже сдержанно закончил бригадир. — Круто сидит на игле Маришка?

   — Торчит под завязку, — ответил Сверчок. — Обычно я ей наркоту поставлял, а теперь не знаю, где она шукает.

   — Дозы я прихвачу. Чисто сейчас у нее на хате?

   — Да вроде бы Феоген должен кантоваться в командировке.

   — Давай от хаты ключи.

   Сверчок достал ключи от квартиры Феогена, положил перед бригадиром. Тот сунул их в карман и вышел, не попрощавшись, что было признаком крайнего Вованова неудовольствия.

* * *

   Вован проехал на своей «БМВ» на Арбат. Там остановился, понаблюдал из машины за подъездом дома, куда требовалось войти, и за окрестностями. Обнаружить сидящего в кафе неподалеку лейтенанта Топкова он не мог.

   Бригадир припарковал машину и вошел в подъезд. Поднялся по ступенькам к двери Феогеновой квартиры, прислушался к звукам за нею. Оттуда доносился только шум воды из ванной.

   Вован отомкнул дверь, скользнул в прихожую, держа в руке пистолет. Пронесся по пустым комнатам, отметив разбросанное нижнее белье Мариши на кровати в спальне. Подошел к двери ванной. Потянул ее, та открылась.

   В широкой ванне палевого цвета стояла Мариша на коленях в прозрачной воде. По узкой ее спине водопадом струились льняные волосы. Она держала в руке флакон с шампунем, собираясь полить из него голову.

   Вован убрал за пазуху пистолет и нежно сказал:

   — Погоди, Мариша, намыливаться.

   Девушка ойкнув, обернулась. Рассмотрела его расширенными от страха глазами и облегченно проговорила:

   — Я знаю: ты Вован.

   — Откуда знаешь? — улыбнулся он губами под жестко торчащими усами.

   — У востряковских ты один такой красавчик, — певуче ответила она и тронула свободной рукой грудь. — Знакомые рассказывали.

   Вован, продолжая улыбаться, скинул на пол пальто. Стал медленно раздеваться, обнажая заросшую волосами грудь.

   — Решил помыться? — спросила Мариша, ставя флакон на полку, и провела ладонями по бедрам, привлекая внимание неожиданного гостя к красоте их изгиба.

   — Хочу спинку тебе потереть, — отозвался Вован и голым подошел к ванне.

   Он легко и быстро провел пальцами по ложбинке Маришиной спины, опустил их в раздвоенность внизу и проник в ее лоно. Тело Мариши напряглось, она запрокинула голову. Вован стал целовать ее в шею, языком нежно и сильно обследовал ухо, отчего у нее занялось дыхание.

   — Ты трешь ниже спины, — прошептала она.

   Вован залез в ванну, но длинному партнеру тут развернуться было негде.

   — Я встану, — сказала Мариша.

   Она выпрямилась и поднялась из воды в полный рост. Встала ногами на края ванны, одной рукой держась за карниз шторы, другой — за стену. Вован снизу любовался нежно-розовой раковиной ее влагалища. Алый зрачок смотрел оттуда на него.

   Вован приподнялся и поцеловал Маришу в раскрытое лоно. Затем он взял ее двумя руками и посадил себе на пояс. Она сомкнула скрещенные ноги у него за спиной. Вован отстранился и всадил свой мощный ствол в самую середину ее раковины.

   Мариша застонала, скребя ногтями ему плечи, а он всаживался и всаживался, прижимая ее железными руками.

   — Пойдем в спальню, — наконец прошептала она.

   Мариша соскользнула в воду, впилась ему в рот поцелуем, затем сказала:

   — Побудь минуточку здесь. Сразу не заходи, — вышла из ванны и убежала.

   Вован вытерся махровым полотенцем, затем собрал свою одежду на полу, отметив в пальто тяжесть пистолета. Кинув ком одежды в кресло, он пошел к спальне, дверь в которую была закрыта.

   — Можно войти? — крикнул он.

   — Входи.

   Бригадир отворил дверь и увидел Маришу в белом кружевном боди. Из кружев вверху соблазнительно выпячивались ее груди, а через тонкий шелк просвечивались кнопочка пупка и нежная расщелина под выбритым лобком.

   Они сплелись на кровати и катались в объятиях, жарко целуясь. Вован стащил с нее эротическое боди и двинулся своим стволом навстречу лепесткам губ, ощущая, как податливо они сминаются.

   Странны были нахлынувшие чувства Вовану, трудившемуся ранее со многими женщинами, зрелыми и молоденькими, искусными и неумелыми. Все воспоминания о них, все былые ощущения куда-то испарились, когда он ласкал, терзал, бешено изнурял эту впервые сегодня увиденную девушку.

   Нечто удивительное пил Вован, припадая к Маришиным ложбинкам и выпуклостям, дыша ее кожей, зарываясь лицом в гриву волос, раскинутую по роскошным плечам.

   Отдыхая, Вован лежал на боку между ее согнутых ног, не выходя из горячего влажного лона. Мариша, наклонившись, смотрела ему в лицо. И он нежно целовал ее глаза, чего почти никогда ни с кем не делал. Неистовая, безудержная страсть вновь затопила его, и Вован снова вошел в нее, словно пронзая женскую плоть. Она закричала, а он, судорожно извергаясь, все держал в ней свою шпагу, словно закаливая ее навечно…

   — Никогда такого не испытывал, — искренне сказал бригадир, когда они на кухне пили кофе.

   — Правда? — спросила Мариша, глядя на него лучистыми глазами.

   Она сидела за столом перед ним и не могла насмотреться на лицо этого мужчины, который из всех ее многочисленных партнеров впервые так нежно и страстно брал ее. Вован в пальто, накинутом на голые плечи, курил папиросу и добродушно щурился на Марину.

   — Зачем ты «Беломор» куришь? — участливо спросила она. — У меня для гостей «Мальборо» есть.

   — Привык к воровской марке, — ответил Вован и, строжея лицом, добавил:

   — У тебя, я знаю, и марафет имеется, только не для гостей.

   Мариша виновато примолкла.

   — Чего замялась? — спросил Вован. — Кончились дозы? Я тебе свежак принес.

   Впервые в жизни в разговоре со своим блатным девушке было стыдно за наркоманию.

   — Завязать с этим хочу, — пролепетала она, хотя за минуту до этого и думать об этом не думала.

   — В натуре решила, Мариш? — заинтересованно проговорил бригадир. — Я всей душой тебя поддержу. Ты, раз обо мне слыхала, то в курсе, что я с бухаловом круто завязал. Бери пример. Такая красавица, и на игле сидеть? Не будем дешевку мазать!

   Мариша влюбленно смотрела на него, ощущая себя девчонкой рядом со старшим братом, приехавшим домой из дальних странствий. От этих новых чувств было ей особенно горько, что не устояла она в вербовке перед Кострецовым. Но тут не было Марише хода назад: «ссученность» бандиты никому не прощают.

   — Теперь о деле, — сказал Вован. — Про магазин «Покров» ты от Феогена знаешь. Наша бригада его под крышу взяла, будем трясти Феогена с Белокрыловым, чтобы они по старым долгам с новыми хозяевами рассчитались. Что думаешь по Белокрылу?

   — Деловой, из КГБ. Он под Феогеном вроде тебя у востряковских: ведает наездами и всем таким прочим.

   — Бойцы у него есть?

   Мариша задумалась, потом предположила:

   — Должны быть, хотя от Феогена я насчет их не слыхала.

   — Ну, это мы и без тебя сообразили. Кто-то Пинюхина завалил же. Вопрос: нанял Белокрыл мочильщика разово или у него команда таких?

   — Ничего не могу сказать, Вован.

   — Лады, — проговорил, допивая кофе, бригадир. — Войди в контакт с Белокрылом, ковырни его как-нибудь на эту тему. Сможешь?

   Мариша преданно взглянула на него серыми озерами глаз.

   — Все для тебя сделаю.

   — Что заходивший мент из себя представляет?

   — Кострецов этому оперу фамилия. Крутит убийства Пинюхина и Ячменева.

   — А чего к тебе приперся?

   С этого момента Марише пришлось свернуть с правдивых «показаний» Вовану:

   — Да не ко мне, а к Феогену. Я его не интересовала. Повесила ему лапшу, что прибираю здесь, за хатой в отсутствие архимандрита слежу.

   — Как этот Кострецов на нападение Сверчка среагировал?

   — Прибежал назад встрепанный. Опознал он его. Видно, по приметам, что после завала Ячменева на Архангельском собрал. Давай меня трясти. А мне что? Я на своем как стояла, так и стою: дел Феогеновых не знаю, о Ячменеве ничего не слышала. Мало ли кто надумал мента тут завалить?

   — Если опер не лох, то должен был смикитить, что Сверчок в шестерках у Феогена.

   — Он так и решил, я поняла. Нормально фишка легла: Сверчок сунулся после завала на Архангельском к пахану Феогену за новыми указаниями, на мента напоролся, психанул и решил на перо поставить. Я в стороне.

   — Лады, Мариша.

   Вован скинул с голого тела пальто и начал одеваться. Маришка подошла к нему, прижалась. Он поцеловал ее в лицо, в груди, но по-деловому отстранился, прощаясь:

   — Теперь будешь завязана на мне. Жду информации по Белокрылу. — Остро взглянул на нее. — Наркоту, может, все-таки тебе оставить?

   Трудный это был момент для Мариши. Дозы у нее кончились, но скрытый жар, исходивший из темных глаз Вована, подвигал на испытание.

   — Нет, — мотнула она головой и улыбнулась, — не будем дешевку мазать.

* * *

   Когда Вован вышел из подъезда на Арбат, Топков взял его под наблюдение. Лейтенант проследовал на своих «Жигулях» за «БМВ» бригадира до его квартиры, которую тот снимал на московской окраине.

   В доме, где обретался Вован, Топков расспросил соседей о его образе жизни, потом навел справки о нем в местном отделении милиции. Уточнив у коллег, присматривающих через участкового за бандитом, его кличку и принадлежность к востряковской ОПГ, Гена проехал в МУР, где добрал все имеющиеся сведения об уголовнике Воване.

Глава 3

   На Чистые пруды опускалась ночь, и сидящий в засаде у подвала с Черчем и Нютой Ракита пожалел, что решил помиловать подругу-алкоголичку Кеши. Парочка, прикончив последнюю банку пива, заснула, Ракита подумал: «Могут продрыхнуть до утра». Его опасения не подтвердились. На лестнице из подвала показалась Нюта, отряхиваясь как дворняжка, выползшая из будки. Она порылась в карманах, видимо надеясь на завалявшиеся монеты, но не обнаружила их. Взбила челку, вдохновляясь добыть необходимое пойло в чистяковских ущельях, и затопала со двора.

   Ракита расстегнул «молнию» куртки, чтобы удобнее выхватить десантный нож, и собрался было вниз на угомон надоевшего ему своим существованием бомжа. Но вдруг вылез наружу и сам «клиент»!

   Черч, воспитанный в благородной семье во главе с папой-генералом, избегал самых гнусных привычек плебейской братии. Так, не мог он мочиться под крышей, где спал. Из-за этого он и поднялся по ступенькам во двор и прошел за нуждой именно к тем кустам, за которыми скрывался Ракита.

   Киллер даже улыбнулся от везухи, вознаградившей его за долгое ожидание. Он кошачьи обогнул свою сторону кустов, выходя на позицию для удара. Кеша прекрасно подставил ему спину, примостившись с расстегнутой ширинкой лицом к навесу из ветвей. Ракита выдернул нож и собрался ринуться на цель, как из сумерек негромко, но веско кто-то произнес:

   — Брат мой! Не убивай человека.

   Ракита замер, к нему обернулся Черч, белея изумленным лицом. Из спустившейся темноты к ним придвинулась ладная фигура длиннобородого Никифора, напрягавшего Кострецова рассуждениями на религиозную тему.

   Никифор повторил, обращаясь к убийце:

   — Брат, не убий!

   Счетчик в голове у Ракиты мгновенно выщелкнул:

   «Все равно приходится класть двоих!»

   Спецбригадовец катастрофически засветился теперь и жертве, и новому свидетелю. Ракита молниеносно шагнул к Никифору, держа у бедра нож, собираясь сначала воткнуть в этого, а потом прыжком догнать и Черча.

   Никифор не тронулся с места, но изможденное его лицо будто бы осветилось, и богомолец проговорил:

   — Брат, я давно готов к смерти.

   Смотрел на Ракиту этот бородач словно как с иконы. Киллер замялся, и этих секунд хватило, чтобы Черч пришел в себя. Кеша заорал и кинулся опрометью со двора.

   Не отводил от Ракиты взгляда Никифор, поднял три перста и осенил себя крестным знамением. Опустил Ракита руку, сжимавшую нож, с трудом перевел дыхание. Никогда он не натыкался на такое препятствие: светлый взор будто бы из инобытия…

   Мешая шутку с впервые нахлынувшим на него неведомым страхом, киллер спросил:

   — Ты чего все «брат» да «брат»? Из братвы, что ли?

   — Я из братьев во Христе.

   — Не верующий я. И моли своего Бога, что сегодня я устал. — Ракита сунул нож внутрь куртки, собираясь уходить.

   — Ты крещен? — спросил Никифор.

   — Да, — почему-то ответил ему Ракита, проклиная себя за все случившееся.

   — Значит, мы братья.

   В небе россыпью пуль зажглись звезды, темень верхотуры просекло лезвие месяца. Ракита еще раз посмотрел в лицо человека, которого чуть не убил. Потом повернулся и зашагал прочь.

* * *

   Черч, не помня себя, добежал до ОВД. Он ворвался к Кострецову с воплем:

   — Сросшийся чуть не зарезал!

   Опер выскочил из-за стола. Они вместе с Кешей ринулись к месту происшествия на Потаповский. Черч кричал на ходу:

   — Никифор отмазал! Богомольный мужик со Сретенки. Он за веру срок волок. Церковь советскую не признает. И на власть он хер положил. Святость великую имеет! Глянул на Сросшегося и говорит: «Ты чего, братан?» Тот перо и кинул.

   — С ножом на тебя киллер пошел? — уточнил Кость.

   — Ну да, — задыхаясь на бегу, проговорил Кеша. — За спиной, падла, уж встал, как я из подвала поссать поднялся. А Никифор откуда-то выходит и говорит: «Братан, грех убивать!»

   — Давно этот Никифор на Сретенке?

   — А с лагерей появился после начала перестройки. Прославился он, когда сретенский храм в Печатниках само церковное начальство за ересь разгоняло. Никифор тут как тут — подошел к главному попу и в рожу ему харкнул.

   Когда они вбежали в нужный двор, Никифор не торопясь выходил из него.

   — Никифор, а тот штымп где? — крикнул Черч.

   Мужик остановился и поинтересовался:

   — Вы, ежкин дрын, о чем?

   — Да ты что, дядя? — взвыл Кеша. — Я все о том, как завалить меня десять минут назад здесь хотели!

   Никифор усмехнулся, глядя на Кострецова, сказал:

   — Гражданин начальник, путает чтой-то этот человек.

   Капитан понял, что и по этому случаю ничего от него не добьешься. Он кивнул Кеше:

   — Ты иди.

   Черч, с ужасом оглядевшись, проговорил:

   — Куда? Опять на перо?

   — Успокойся, — ободрил Кострецов. — Киллера твоего после такого расклада уж на Чистяках нет. Лети туда, где прошлый раз скрывался.

   Кеша с беспредельным выражением кошмара на лице подхватился и унесся в темноту.

   — Никифор, — сказал опер, — вы за что власть, нашу церковь, наши органы ненавидите? За то, что сидели? Так это вас прежняя власть упекла.

   — А чем нонешняя власть, с ее органами, той же церковью красной, лучше старой? — осведомился тот, пошире расставляя кривые ноги.

   — Хотя бы тем, что вы можете себе позволить плюнуть в лицо священнику, как это было в храме на Сретенке. Свобода самовыражения, свобода слова, любых политических взглядов и верований.

   — Правда ваша. На Сретенке я обновленцу этому, попу Кочеткову, в морду плюнул. Так я б ему и при Советах плюнул.

   Кострецов прищурился.

   — За такие фокусы и срок отбывали?

   — Отбывал я за фокус, что в катакомбниках, в истинно православной подпольной церкви при коммуняках был.

   — По какой же статье?

   — Все по той же пятьдесят восьмой, гражданин начальничек, — пренебрежительно смотрел на милиционера Никифор.

   — Именно — по той же, — раздраженно произнес капитан. — Статья эта еще в сталинском ГУЛАГе была знаменита, ее «фашистской» называли, привлекались по ней изменники родины, власовцы и так далее.

   — Именно, именно. В пятьдесят восьмой есть и подпункт: за клевету на советскую власть и прочие крючки. Я и «клеветал» на советскую сергианскую церковь заодно с ее властью из видения святого Иоанна Кронштадтского: «На престоле большая звезда и Евангелие со звездою, и свечи горят смоляные — трещат как дрова, и чаша стоит, а из чаши сильное зловоние идет, и оттуда всякие гады, скорпионы, пауки выползают. Перед престолом стоит священник в ярко-красной ризе, и по ризе ползают зеленые жабы и пауки, и лицо у него страшное и черное как уголь, глаза красные, и изо рта у него дым идет, и пальцы черные. В этой церкви нельзя принимать миропомазание».

   Кострецов, услышав про дым изо рта священника, вспомнил о сигаретном бизнесе патриархии, оживленно заметил:

   — Кое-что из этого видения и на современную церковь похоже.

   — Обязательно, ежкин дрын. Только вместо звезды у сергиан теперь на престоле знак доллара. Прозорливцы-то давным-давно и наш момент обсказали.

   Никифор, заметив интерес капитана, начал цитировать:

   «В последнее время мир будет опоясан железом и бумагой… Тогда, хотя имя христианское будет слышаться повсюду и повсюду будут видны храмы и чины церковные, но все это одна видимость, внутри же — отступление… Ходить в те храмы нельзя будет, благодати в них не будет… Истинно благочестивые христиане потерпят гонение от своих лжебратий, лицемерных христиан, многие из которых будут ограничиваться только одной наружностью, одними внешними обрядами… Священство последних веков будет в нравственном падении через две страсти: тщеславие и чревоугодие… Людей будут заставлять ходить в церковь, но мы не должны будем ходить туда ни в коем случае…»

   — Это кто же — «мы»? — прервал Кострецов.

   — А истинно православные.

   — Значит, по-прежнему у вас выходит, чтобы молиться только в катакомбах?

   — Не, — светло улыбнулся Никифор, — наши теперь, слава Богу, почти все на свет Божий вышли. Перешли под омофор Русской православной церкви за границей, ее приход ныне и в Москве есть. Зарубежные русские истинные с нашими, спаси Христос, воссоединились.

   — Ну вот, и вы получили условия, а новую власть опять не признаешь, на меня как на врага смотришь. Столько на твоих глазах на Чистяках, как нарочно, произошло, а помочь не желаешь, — начальнически переходя на «ты», сказал капитан.

   — Твоя правда: именно — «нарочно», — как равному тыкнул и ему Никифор. — А ты замечай все таинственное. Но власть твою безбожную, верно, не признаю и помогать не буду. Условия, ты говоришь, нам дали? Да наши приходы, когда вам надо, ОМОНом разгоняют, хотя и молимся лишь в домовых храмах. Многим ли это от бывших советских катакомб отличается? — Он вдруг повеселел. — И правильно, истинная Христова церковь всегда должна быть гонима!

   Никифор посмотрел на испятнанный звезд-ными брызгами черный бархат неба и пошел от Кострецова словно от пустого места.

* * *

   Кострецов вернулся в опустевшее ОВД, увидел, что в его кабинете горит свет. Толкнул туда дверь: за столом сидел Топков.

   — Привет, Гена. Что не отдыхаешь?

   — Выследил я гонца востряковских у Мариши! — ответил лейтенант, откладывая ручку и блокнот. — Кличка Вован, бригадир их группировки. Позвонил тебе домой, потом сюда, дежурный говорит: убежал куда-то, должен вроде вернуться. Я и подъехал.

   — Я на Потаповский вместе с Черчем мотался. Там Ракита его хотел прирезать. Чудом Кеша гибели избежал и на этот раз. А выручил его тот самый Никифор, который после убийства на Архангельском не стал мне показания давать.

   — Сектант?

   — Да нет. Мы сейчас с ним долго говорили. Он объяснил, что происходит из катакомбников истинно православной церкви, а нынче — прихожанин Зарубежной церкви. Мне Саша Хромин про эти церкви рассказывал, но не возьму в толк, почему они вместе с Московской патриархией никак не договорятся?

   — У этой проблемы, Сергей, длинная предыстория. Устал я сегодня, чтобы тебе ее излагать. Да и на кой она тебе?

   Кость резко сдернул с себя куртку, бросил ее на стул.

   — Достал меня этот кривоногий Никифор! Зону прошел, а шлет с ясными глазами на хер капитана милиции, патриархию, всю нашу власть. Вот ежкин дрын!

   — Он и должен быть такой закалки, которую на Руси еще староверы героически показали. Те в петровские времена самосжигались семьями, целыми старообрядческими общинами, чтобы продемонстрировать презрение к церковным нововведениям, то есть к антихристовым деяниям.

   — Со старообрядцами не сталкивался. А Никифор и Сверчка, и Ракиту видел — золотой свидетель по нашему розыску. Вот дрын-то: хоть не плюнул на меня, как он с попом из патриархии на Сретенке отличился, но обозвал нас всех безбожниками.

   — А тебе обидно?

   — Я, Гена, на Антиохийское подворье время от времени захожу, на службах иногда стою. С женщиной одной на рыбалку под Боровск на Протву ездили, так там на всенощную в Пафнутьев монастырь зашли. Это тот самый, в котором протопоп Аввакум и боярыня Морозова томились.

   Топков ухмыльнулся.

   — Катакомбнику Никифору такая околоцерковность — одни примочки. Да он еще и Русской православной церкви за границей прихожанин? В этой идеал — белый воин, она с белогвардейцев началась и ее иерархи считают: истинно продолжилась от князя Владимира, крестившего Русь. Это в противовес продавшейся большевикам сергианской, патриархийной. В Зарубежной церкви монархическая, императорская крутизна необыкновенная, ревнительство православного благочестия самое ортодоксальное, консервативнейшее.

   — Но мы-то уже не красные. Чего таким, как Никифор, против нас подниматься?

   — Во-первых, есть мнение, знаешь ли, что Гражданская война до сих пор не кончилась. А в духовном отношении Зарубежная церковь не прощает патриархии ее нераскаянный сергианский грех, который теперь, сам видишь, разросся уже в дьявольщину с мафией, криминалом. К тому же патриархия не признает святым расстрелянного большевиками Николая Второго и других новомучеников, погибших от руки чекистов. В минус ко всему этому ввязалась патриархия во Всемирный совет церквей, желая объединиться экуменистически с католиками, протестантами, даже с представителями каких-то африканских верований, которые там шаманы представляют. Русским зарубежным ревнителям такое невыносимо.

   — Да какие они теперь русские? Это деды, ну, может, отцы их родились в России, а современное поколение по-русски с большим акцентом разговаривает.

   — Верно, но Зарубежная церковь получила новую перспективу с открытием своих приходов в России. У нас и по всему СНГ их десятки, туда хлынули такие прокаленные катакомб-ники, как Никифор, все православные, видевшие отступление, криминальный шабаш в верхушке Московской патриархии.

   — В общем, не сговорим мы на сотрудничество Никифора?

   — Никак, Сергей. Такие, как он, не на нас, так сказать, прихвостней безбожного государства, рассчитывают, а только на разборку Господа Бога.

   — Ладно, возьмемся за более уступчивых. С чем этот Вован у Мариши объявился?

   — Этого не могу сказать, подслушки в квартире Феогена не установлено. Но Вован у востряковских всегда на острие атаки, командует группой способных на любое бандитов.

   — Подробности встречи надо постараться у самой Мариши выяснить, не отходя от кассы, — сказал Кость и набрал номер телефона арбатской квартиры.

   — Алло, — сонно откликнулась Мариша на другом конце провода.

   Капитан положил трубку.

   — На месте она. Сейчас поеду, возьму ее тепленькой.

   Кострецов натянул куртку, попрощался с Топковым. Потом зашел в каптерку ОВД и взял оттуда несколько пакетиков с порошком героина для инъекций, сунул их в карман.

* * *

   Мариша открыла дверь Кострецову заспанной и недовольной, бросив в прихожей:

   — Теперь и ночью будешь меня доставать?

   — Наше дело круглосуточное, девушка. Время визитов не приходится выбирать. Да и не нарваться бы на твоих корешков, как в прошлый раз. Они тебя, как я понял, больше любят днем навещать.

   Последние слова Кость проговорил многозначительно, намекая на дневной визит Вована. Мариша внимательно посмотрела на него.

   Капитан прошел в гостиную, сел и осведомился:

   — Какие новости?

   Несмотря на ментовский прозрачный намек, Мариша решила скрыть встречу с Вованом, подставлять которого ни за что не хотела.

   — Новости? — переспросила она. — Скорый ты. Вот приедет из командировки Феоген, будут и новости.

   — Так и живешь мышкой в норке? — усмехнулся опер.

   — Почему? Выхожу по делам: магазины и все такое.

   Кострецов резко вскинул на нее глаза.

   — «Все такое» это «Банановая улица»?

   Мариша расстроилась, поездки за наркотиками были ее тайной болью, но попыталась устоять перед дотошным ментом и в этом:

   — Какая «Банановая»?

   — Не гони, Мариша. Тебя там наши люди засекли.

   Вскочил опер и быстро поднял у нее рукав халата: на локтевом сгибе Мариши виднелись точки от уколов.

   Капитан снова опустился в кресло, продолжив:

   — Давно на «толчке» ты не появлялась. Дозы-то, наверное, на исходе. Не ломает? — спросил участливо.

   — Тебе какое дело? — с ненавистью взглянула Мариша.

   Отказ от наркотиков, которые принес Вован, был для нее неожиданным решением. Мариша не была готова к воздержанию, которое начинается страшной похмельной ломкой. Поэтому после ухода Вована, чувствуя, как подступают к ней эти ужасы, она приняла снотворное, чтобы поскорее заснуть. Сейчас, с приходом Кострецова, Мариша чуяла начало внутренней ломочной дрожи и изнывала.

   — Меня все твои дела касаются, — произнес Кострецов и выложил на стол пакетики с «герой».

   Она впилась в дозы глазами, пальцы ее вздрогнули.

   — Уколись, успокойся, — подбодрил ее опер.

   Но в Маришином сердце сейчас властвовал образ Вована, страстного в ласках, несгибаемого и в том, что завязал пить отраву. И она дала ему слово стать такой же!

   Мариша вспотела и попробовала молиться про себя Иисусовой молитвой:

   «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! Господи, Иисусе Христе…»

   — Ты чего? — добродушно бросил опер, закуривая. — Лечиться не хочешь? Тебя даже пот прошиб.

   Вытерла девушка ладонями мокрое лицо и заплакала. Кострецову на миг стало ее жаль. Но как всегда в таких случаях с рассопливившимися уголовниками, он думал об их жертвах, которых эти блатари или блатарки гноили, давили, мучали, обирали, унижали, отправляли на тот свет без пересадки. Капитан как хирург, испачканный кровью во время операции, привык думать лишь о раке, что грызет его «пациентов». Как его иссечь, чтобы не перекинулась смертная болезнь на здоровых?

   Несимпатичен был Кострецову убитый новый русский Пинюхин, но ведь сожитель этой рыдающей, Феоген, распорядился человека убить. А потом, представлял Кость, твердея сердцем, Маришка наводила головореза Сверч-ка на Ячменева. И тот был далеко не лучшим субъектом на этом свете, но капитан хорошо помнил, как лежал он с навсегда погасшими глазами на асфальте церковного двора.

   — Будешь колоться? — мрачно буркнул он. — Или я пошел.

   Опер сделал вид, что хочет забрать «геру». Мариша схватила дозы и выбежала.

   Вернулась она через некоторое время спокойная, с блеском в глазищах, спросила с усмешкой:

   — Куда это ты пошел бы?

   — А что? Думаешь, без твоей помощи Фео-гена не захомутаем?

   Мариша села, закинув ногу на ногу, и стала разглядывать мента. После встречи с Вованом ее жизнь с архимандритом стала Марише безразличной. Чувствовала, что и она запала в сердце бригадиру со стрелами усов. Вован был совсем другое дело, нежели какой-то Сверчок. В будущих любовных взаимоотношениях с бригадиром востряковских Мариша получала долгожданное счастье и неплохое обеспечение. Феоген перестал быть ей нужен, и, понимая, что надо оперу за «подогрев наркотой» чем-то платить, легко сказала:

   — Имей в виду меня свидетельницей. Как скажешь, покажу на Феогена, если долгогривого прижмете.

   — Зачем «как скажешь»? Покажешь, как было. По «Пальме» пинюхинской архимандрит с Ячменевым разговоры вел?

   — А как же! Прямые намеки давал, чтобы Пинюхина убрали.

   Кострецов достал из кармана сложенные чистые листы бумаги.

   — Напиши, что помнишь.

   Мариша, глянув на измятые листы, фыркнула:

   — Дельной бумаги не имеешь.

   Она подошла к бюро, за которым работал Феоген. Открыла его крышку, достала стопку отличной мелованной бумаги, присела и начала писать.

   Кострецов дымил, раздумывая над очередным перевоплощением Мариши:

   «Дело, конечно, не только в том, что наркоты приняла. Укрепилась чем-то еще и скидывает под откос Феогена. Неужели Вован на нее так повлиял? Но как? Расколол в стукачестве? Нет, только не это. Если она ведет двойную игру, то не стала бы письменно Феогена сдавать. Это уже прямой на нее документ».

   Не очень ловкий с женщинами, Кость не мог себе представить даже часть тех эмоций, какие вызвал в этой наркоманке Вован. Опер наткнулся на то, что постигается лишь интуицией или многоопытностью в любовных делах. Подводил его также выстраданный взгляд на «уголовень», среди грязи которой он годами плескался. В таких болотах, уверился Кость, что-то чистое не приживается.

   Опер решил не показывать своей осведомленности о визите Вована. Во-первых, он засветил бы тогда топковскую слежку, а во-вторых, вряд ли что-то конструктивное мог навязать Маришке востряковский бандит с первого же свидания.

   — Спасибо за труды, Мариша, — проговорил Кость, забирая у нее исписанные листки. — Спи, отдыхай.

   Мариша послушала, как стукнула за опером дверь. Прошла к ванной, где укололась «герой» мента.

   Открыла дверь, посмотрела на брошенные шприц и оставшиеся дозы. Потом присела на край ванны и закрыла глаза: вновь перед ней был сияющий взгляд Вована, впитывающий ее тело снизу. Как победоносно чувствовала она себя над мужским лицом, его восхищенным взглядом!

   Мариша опустила голову в ладони и закачалась со стоном — и как омерзительно все, что сейчас пережила она, наркоманка-стукачка.

   Девушка встала на колени и стала твердить Иисусову молитву, стараясь, чтобы ушло сознание и остался лишь полет. Она трудилась, добиваясь взлета на гору. И наконец он пришел, душа ее согрелась.

   Мариша поднялась с колен. Собрала с полу разбросанные пакетики с героином. Прошла в туалет и бросила зелье в унитаз. Нажала на ручку спуска. Смыла порошки прозрачная вода.

Глава 4

   Генерал Белокрылов согласовал с Ракитой «усмирительную акцию» для новых хозяев «Покрова» кавказцев Автандила и его компаньона по кличке Харчо. Решено было обезоружить охранников магазина, а потом его поджечь.

   Ракита, не сумевший расправиться с Черчем, на этот раз не стал каяться перед Леонтием Александровичем. Встреча с Никифором выбила его из колеи. Из-за этого спецбригадовец, назначенный старшим в «покровскую» операцию, глубоко не вник в расстановку сил противника и не присмотрелся к Автандилу и Харчо, крутым, постоянно вооруженным бандюгам. Поэтому Ракита взял к «Покрову» только спецбригадовцев Оникса и Кузьму, посчитав этого достаточным для перевеса магазинной охраны.

   Его джип остановился за углом ближайшего к магазину массива домов. Ракита скомандовал, спецбригадовцы выскочили в темень пустыря вокруг универсама, скупо освещенную уличными фонарями.

   Элегантный спецбригадовец Оникс, с автоматом в руке, затянутой лайковой перчаткой, скользнул ко входу в «Покров», чтобы заняться своей целью — первым охранником. Неторопливый Кузьма, надвинув спецназовскую вязаную шапочку поглубже на лоб, двинулся блокировать второго востряковского, покуривавшего на ящике за задней стеной магазина.

   Ракита, предварительно позвонивший в директорский кабинет универсама и убедившийся, что там кто-то из кавказцев есть, направился ко входу в подсобные помещения, чтобы прихватить народишко в кабинете и выкинуть его на улицу. После такой обработки противника спецбригадовцами можно было запаливать «Покров».

   Неудачи начались с пижона Оникса. Он сумел незаметно подобраться к бандиту, прогуливавшемуся около центрального входа. И ему ничего не стоило прыгнуть на того сзади, оглушить по черепу, отнять пистолет. Но бывший разведчик-диверсант Оникс, на своей новой гнусной службе носивший перчатки, чтобы не марать руки о попадавшуюся под них шпану, не пожелал возиться с очередной шушерой. Оникс вскинул автомат и приказал охраннику:

   — Стоять! Руки!

   Бандит охнул, изображая крайнее смятение. Но вдруг грохнулся на землю, перекатился, выхватывая пистолет, и выстрелил! Промахнулся. Оникс прошил его очередью.

   В тот же миг покровские пришли в движение. Охранник позади магазина вскочил, хватаясь за оружие. Кузьме пришлось всадить в него пули.

   Ракита только крался по коридору подсобки к кабинету, но услышавшие выстрелы Автандил и Харчо кинулись с пистолетами — один к двери, другой к кабинетному окну.

   Харчо, выбив стекло, увидел фигуру Кузьмы и снял его выстрелом. Автандил распахнул дверь в коридор, пробежал по нему и бешено засадил по бросившемуся наутек Раките. Тот под градом пуль вылетел наружу.

   На улице Оникс расстреливал окно, из которого палил Харчо. Ракита прилег рядом, приказал Ониксу:

   — Глянь, что с Кузьмой! Я прикрою.

   Ракита ударил по окну, но тут из дверей подсобки стал бить Автандил. Оникс ящерицей полз к неподвижному Кузьме, а Ракита под перекрестным огнем едва успевал огрызаться свинцом в двух направлениях.

   Доползший до Кузьмы Оникс поддержал его очередями. Потом он перебежками вернулся к старшему.

   — Ракита, Кузьма готов!

   — Отходим, — ответил тот.

   Они выпрямились, спина к спине, и слаженно полоснули по огневым точкам Харчо и Автандила. Бандиты отпрянули в укрытия.

   Спецбригадовцы пронеслись к джипу, он завелся и стрелой унесся по переулкам.

* * *

   Вскоре на место боя прибыли оперативники. Они обследовали место перестрелки, забрали трупы двоих востряковских и Кузьмы в морг.

   А на одной из блатхат предутренней Москвы вели разговор приехавшие сюда Харчо и Автандил с вызванным Вованом.

   Порывистый Харчо, прозванный так за любовь к наваристому кавказскому супу, горячился больше сдержанного Автандила, гасившего возбуждение сухим вином. Харчо, куря одну сигарету за другой, повторял:

   — Какой глупый наезд, понимаешь! Зачем нормальных людей валить, а? Зачем кровь лить, когда можно спокойно договориться!

   — Предупреждал меня Сверчок, что Белокрыл по-хорошему не поймет, — цедил Вован. — Каюсь, не придал я тому большого значения. Что дальше делать будем?

   — Это твои дела, дорогой Вован, — проговорил Автандил, отхлебнув из стакана. — Наши бабки — твоя забота.

   — Как что? — возникал Харчо. — Кровью умоем попов, понимаешь! Я, Вован, первым с твоими ребятами на квит пойду!

   — Попы в этом лишь заправляют, братки, — объяснил Вован. — А командует стрелками у них Белокрыл, с которым вы по долгам лясы точили. Он, я узнал, — бывший генерал КГБ.

   — Вот как! — уважительно произнес Автандил. — Я и смотрю: четко его парни работали! Мой так вертанулся под пулями. Я беспрерывно по нему в коридоре стрелял, но он ужом ушел.

   — Что ты поешь, Автандил? — не согласился Харчо. — Я из кабинета одного на улице сразу завалил.

   — И все же потери: двое наших против ихнего одного, — напомнил Вован. — Не знаю, кого Белокрыл в эту команду направил, но трое его нападавших вас четверых перекрыли.

   — Внезапно они наехали, — проворчал Харчо.

   — Лады, — прекратил перебранку Вован. — Вы, кунаки, мне ясно теперь скажите, чего дальше желаете? Или бабки с Белокрыла все же станем снимать, или его лично поучим?

   — Пусть кровью заплатит эта паскуда, — торжественно произнес Харчо. — Мы с ним честно базарили, понимаешь, хлеб-соль водили, а он шакалом оказался.

   Автандил усмехнулся, рассудительно заговорил:

   — Что из того, если завалим пузана, дорогой Харчо? Мы потешим свое сердце, но останемся с пустым карманом. А при такой обиде мы можем его строго подвесить: так, что и бабки отдаст, и проценты со счетчика, какой на него немедленно включим.

   — Автандил толково говорит, — прокомментировал Вован, — хотя душа у меня горит Белокрыла немедля положить: теперь на нем и мне должок за двоих из моей бригады. Но я с ним сочтусь, когда дело окончательно проверну, в каком вам помочь мои паханы обещали. Автандил мудро микитит: счетчик за наезд немедленно на генерала включаем с той суммы, что по старым долгам на магазине висит.

   — Дорогой Вован, — продолжил воодушевленный его поддержкой Автандил, — до этого я и Харчо с Белокрылом базарили, пытались дело уладить, на крышу востряковских намекали. Теперь пора тебе свое слово ему сказать.

   Вован кивнул.

   — Есть у вас домашний телефон Белокрыла?

   Автандил развел руками.

   — Мы ему только в офис звонили.

   — Ништяк, — сказал бригадир, — попробуем узнать.

   Он набрал номер телефона квартиры Феогена. Спустя некоторое время трубку взяла Мариша.

   — Приветик от нового знакомого, — проговорил Вован.

   — Ой, — тревожно прошептала Мариша, — сегодня вечером Феоген из командировки вернулся. Хорошо, без задних ног сейчас спит, звонка не слышал. Ты теперь сюда не звони, я тебе буду звонить.

   — Мариш, — с воркующими интонациями произнес Вован, — извиняй. Тут крутая разборка с «Покровом». Люди Белокрыла моих двоих постреляли, одного своего потеряли. Нужен мне прямо немедля его домашний телефон, чтоб за жабры взять. Ты его этот номер не надыбала?

   — Подожди, Вованчик. Сейчас я для тебя расстараюсь.

   — Как? Ты не рискуй. Феогена не надо спрашивать.

   — Да я и не собираюсь, — горячо зашептала Мариша в трубку. — В его записной книжке постараюсь телефончик найти. Жди.

   Минут через пять Мариша снова взяла трубку:

   — Есть! Записывай.

   Она продиктовала цифры. Вован записал и нежно закончил разговор:

   — Ладненько. Целую, лапуля.

   Бригадир взглянул на кунаков, засмолил неизменный «Беломор» и набрал номер квартиры Белокрылова.

   Генерал не спал, осмысливая информацию Ракиты о провале «покровской» акции. Он поднял трубку зазвонившего телефона, думая, что это опять Ракита, но услышал незнакомый голос:

   — Спокойная у тебя ночь? Не очень, а?

   — Кто говорит? — сердито спросил Белокрылов.

   — Вованом меня кличут на Вострякове. Прикинь сам: если я тебе, падла, звоню, то и убрать могу в любой момент, точно как твои псы сегодня моих людей постреляли.

   У генерала невольно сжалось сердце. Он быстро достал из тумбочки пистолет, выключил лампу, горевшую над изголовьем кровати. Вован словно увидев его суету, продолжил:

   — Сыграло очко? Я в него тебя перед смертью отдрючу за двоих братанов.

   Белокрылов пришел в себя, сообразив, что раз не напали сразу, а звонят, значит, будут искать компромисса. Он сдержанно проговорил:

   — Я тоже одного потерял.

   — Но ты наехал, а был не прав. Ты Автандила и Харчо обул и вместо бабок пулей рассчитываешься? — тоже поспокойнее признес Вован.

   В растерянности оказался Белокрылов. Грозный звонок востряковского Вована по телефону, который знал только узкий круг его приближенных, мог говорить и о том, что противник вычислил его спецбригаду. А значит, востряковские могли навалиться на белокрыловское подразделение всеми силами. Отменны, но, увы, малочисленны были его бойцы, и Леонтий Александрович решил хотя бы для виду согласиться с Вованом.

   — Я не хотел крови, — сказал генерал. — Случайно вышло. Планировал я только поджог, но ребята перестарались.

   — Всякое можешь теперь лепить. Но отныне будешь иметь дело только со мной. Автандил и Харчо отдохнут. А со мной так: счетчик я на тебя включил. К тем бабкам, что ты со своим попом был по лабазу должен, каждый день просрочки будет двадцать процентов наматывать.

   — Сколько? — возмутился Белокрылов. — Крутовато заломил.

   — А дней у тебя этих не боле недели, — не обращая внимания на его замечание, приговорил бригадир.

   — Подумаю, — стараясь сохранить солидность, ответил генерал.

   — Думать собрался? — мрачно проговорил Вован. — Тогда только три дня даю. Вякни, крыса, еще что-нибудь, и я за бабками прямо сейчас к тебе приеду. На своих яйцах случалось висеть?

   Белокрылов молчал. Вован подытожил:

   — Вот и помалкивай. Через трое суток чтоб все бабки были. — И положил трубку.

* * *

   На следующее утро в офисе архимандрита Феогена генерал Белокрылов обсуждал с ним последствия заварушки в «Покрове».

   — Крайне неприятно ситуация сложилась, — качал головой Феоген, нервно обдергивая рукава рясы.

   — Большая моя тут вина, но теперь надо идти до конца, — отвечал Леонтий Александрович.

   — И так слишком далеко зашли, — хмурился Шкуркин. — Вместе с Пинюхиным уже три трупа. И у нас большая потеря — Ячменев.

   — Моего вчерашнего бойца вы не считаете? — сверкнул заплывшими глазками генерал.

   — Господи, упокой души рабов Твоих. — Феоген перекрестился и поглядел на собеседника. — До какого конца идти вы еще собираетесь?

   — Надо зачистить последние операции. Придется убирать Ракиту. Во-первых, он — исполнитель по Пинюхину, где прокололся: его во дворах Мясницкой перед акцией бомж видел. Но он почему-то не в состоянии до сих пор ликвидировать бомжа-свидетеля. Действия Ракиты на Чистых прудах в последние дни контролировали спецбригадовцы. Бомж жив-здоров, а Ракита о своей заминке по этому заданию мне ничего не докладывает.

   — Недостаточно, чтобы предельно поступить с одним из ваших лучших работников. Помилуй нас, Господи. Вы можете просто выслать Ракиту из города.

   Белокрылов отчеканил:

   — Я окончательно Раките перестал доверять после вчерашнего. Столь бездарно проведенная «покровская» операция! Трое специалистов идут в магазин, который охраняют бандиты, а Автандил и Харчо пьянствуют внутри, — и теряют своего товарища!

   — Возможен сговор Ракиты с востряковскими?

   — Это нет, Ракита с высокими моральными устоями, но именно поэтому он и впал, я думаю, в эмоции. Начал задумываться по большому счету, потому и в деле ошибается. Понимаете ли, Феоген, бывшего верного офицера Родины трудно переориентировать на роль простого наемника. Таким людям необходим идейный стимул.

   Феоген прищурился.

   — А авторитета Церкви ему мало? Он от ее имени воюет с отребьем. Кто был Пинюхин? Типичный новый русский, готовый на все ради своего кармана. А вчера группой Ракиты были уничтожены двое востряковских уголовников.

   — Не очень укладывается в такую «идейную» схему бомж-свидетель, которого надо убрать, — усмехнулся Леонтий Александрович.

   — Разве диверсантам КГБ не приходилось беспрекословно убирать и не таких огрызков, если приказывал начальник? — вкрадчиво поинтересовался архимандрит.

   Генерал кивнул.

   — Убирали и вполне достойных людей.

   — Что ж тогда за проблемы у Ракиты?

   — Видите ли, за КГБ все-таки стояла Родина, а что за патриархией?

   Шкуркин гневно исказил лицо.

   — Господь Бог наш Иисус Христос!

   — Да? — осклабился Белокрылов. — А если атеист Ракита увидел в этом направлении лишь магазин «Покров», которым кто-то из патриархии владел? Причем владельцы лихо пользовались прибыльнейшим заведением — так, что за последствия приходится людей убивать, пусть и бандитов. Вы, батюшка, возможно, подзабыли нашу с вами деятельность в означенном универсаме?

   Архимандрит отвел глаза, потер пальцами жирные щеки, уточнил:

   — Раките известно, что мы с вами — бывшие хозяева «Покрова»?

   — Нет. Но и без этой информации у него достаточно пищи для обобщений.

   — Не знаю, не знаю, Леонтий Александрович. Я на расправу с Ракитой вас благословить не могу.

   Генерал расхохотался.

   — А на что вы меня благословляли? Я ведь, как и Ракита, закоренелый атеист. В вашей духовной поддержке не нуждаюсь. Просто сотрудничаю с вами по необходимости. Вот и давайте без трепа на высокие темы. Богом вы можете лохов, как выражаются блатари, стращать.

   Шкуркин уставился на него свинцовыми глазами. Генерал невозмутимо выдержал их напор и продолжил:

   — Далее. Бригадир востряковских Вован требует в течение трех дней выплатить наш старый «покровский» долг, плюс к нему по двадцать процентов с той суммы за каждые просроченные сутки. Время пошло с сегодняшней ночи.

   — Леонтий Александрович! — взревел Феоген.

   — Что, батюшка? Повторяю: я своей вины за вчерашний перебор не снимаю, но если мы Вовану все-таки уступим, то вам под расчет придется внести треть всех денег. Две трети за свой прокол беру на себя.

   — Леонтий Александрович, вы же знаете, — взволнованно произнес Шкуркин. — У меня расходы. Вы лучше всех в курсе, сколько у меня ушло на коттедж по Рублевке. Я Маришу содержу, а у нее самые разные причуды. Вчера она потребовала, чтобы я купил ей иномарку.

   — Успокойтесь! Мне платить тоже совсем не светит. Я разберусь с Ракитой, переведу спецбригаду на полную конспирацию, сам поменяю квартиру, а то Вован мне прямо домой звонил. Посмотрим, как поведут себя востряковские дальше. Но и вы должны пошустрить на самом верху.

   — Что вы имеете в виду?

   — Востряковские работают от епископа Артемия Екиманова. Я согласовываю свои действия с вами, а тот же Вован — с Артемием. Если бы вы смогли договориться с епископом, то и основной сыр-бор ушел бы. Востряковские, конечно, поартачились бы еще за свои трупы, но, думаю, с утихомирившимся Артемием заткнулись бы меньшей суммой, чем та, которую Вован сейчас ломит. А Харчо и Автандил востряковским не указ: захотели — дали крышу, захотели — сняли. Уладили бы вы с Артемием, и я с Вованом мог бы сговориться. Например, оказали б востряковским спецбригадовцы какую-нибудь впечатляющую услугу — и квиты.

   Шкуркин задумался, потом сказал:

   — Представьте, Леонтий Александрович: как у вашей спецбригады с востряковскими бандитами, так и у меня, вернее, у моих начальников с кланом Артемия столь далеко зашло, что тоже приходится идти до конца. По «Пальме» мы Артемия переиграли, перекупив эту гостиницу под один из наших паломнических центров. Артемий этого нам не простит. И убийством Ячменева он уже не удоволетворится, станет опять атаковать.

   — Да как же вы все постоянно твердите: «Бог простит, и я прощаю»?

   Архимандрит строго посмотрел на него:

   — Хватит демагогии, Леонтий Александрович. Мои переговоры с Артемием исключаются.

   — Значит, вся надежда на меня?

   — Да, генерал. Я помолюсь за вас, — проговорил Шкуркин и завел глаза под свой низкий мощный лоб.

* * *

   В этот же день генерал обзвонил всех спецбригадовцев, исключая Ракиту, и приказал всем «уйти на дно». Дольше всех он говорил с Ониксом.

   Сначала Леонтий Александрович расспросил его о случившемся в «Покрове», отметив сумбурность ответов этого обычно логичного спецбригадовца. А Оникс путался, потому что операция сорвалась именно из-за его не правильных действий. Но, не столь верный спецназовскому братству, как Ракита, и уловив из некоторых фраз генерала, что тот всю ответственность взял на себя, начал бригадира топить.

   — Александрыч, — говорил он, — пульнул мой объект, но почему? Не знаю, что доложил вам Ракита, а все же думаю — не случайно этот охранник оказался передо мной с уже вытащенным оружием.

   — Да? Как ты это объясняешь?

   — Ракита в ходе операции, видимо, неосторожность проявил, как-то обнаружил себя. Иначе с чего вдруг охранник встретил меня с наведенным пистолетом? — врал Оникс, изо всех сил стараясь остаться на плаву.

   Генералу, решившему покончить с Ракитой, было все равно, кто из них непосредственно напортачил. Но по исконному принципу КГБ «разделяй и властвуй» Белокрылов подзадоривал Оникса, настраивая его против Ракиты.

   Леонтий Александрович бросил:

   — Ваш старший свои действия указал безукоризненными. Кстати, заметил, что операция провалилась, возможно, потому, как Оникс в дело необмятые новые перчатки надел.

   — Он еще шутит? — вскипел Оникс, постоянно терпящий насмешки по поводу своих пижонских замашек. — А то, что Кузьма на его совести как командира он молчит?

   — К сожалению, на Раките дела есть и посерьезнее, — проговорил генерал. — Поставил он под удар все наше подразделение.

   Он замолчал, давая время Ониксу проникнуться его заявлением, «убойным» по смыслу. Потом добавил:

   — Есть неопровержимые данные, что пытался Ракита наладить сотрудничество с востряковскими.

   — Вот как?! — воскликнул Оникс. — Гнида! Не потому ль он и Кузьму подставил?

   — Вполне возможно. Под чужую черепушку не заглянешь. Такому, как Ракита, в наших рядах не место.

   Оникс понял, что стоит за этими словами начальника. Четко спросил:

   — Будут приказания?

   — Да. Тебе катать «в черный хлеб».

   — Есть.

   — Проведешь операцию на Чистых прудах, — стал разъяснять генерал. — Я его завтра с утра туда пошлю, чтобы он с бомжом завершил. Отработаешь под жиганский завал холодным оружием. Тогда убедительнее будет, если чистопрудные дела Ракиты милиция раскрутит. Охотился, мол, убитый за бомжом-уголовником, на его нож и напоролся.

   — Есть.

   Белокрылов, закончив разговор, с удовольствием подумал, что труп Ракиты явится весомым активом при дальнейшем выяснении отношений с Вованом. Представил себе возможный разговор с бригадиром:

   «Мы сами наказали виновника кровопролития в „Покрове“. Теперь двое ваших убитых — на двоих наших. Стоит ли налегать на срочную выплату денег каким-то Автандилу и Харчо, Вован?»

   Ближе к ночи генерал набрал номер телефона Ракиты:

   — Привет, дорогой.

   — Здорово, Александрыч.

   — Наследили вы на Чистых прудах, но тебе оттуда все равно пока не придется сниматься. Догадываешься, почему?

   — Так точно. Бомж за мной.

   — Что у тебя по нему?

   Раките пришлось хитрить:

   — Исчез он из того района.

   Леонтий Александрович усмехнулся про себя на столь дикую в устах Ракиты ложь, но спокойно сказал:

   — Задание есть задание.

   — Понимаю, Александрыч.

   — Мне ли тебя учить? — добродушно проговорил Белокрылов. — Этот Черч — местный, пьянь, уголовник с широкими связями. Такие бесследно никуда не исчезают. Кто-то что-то о нем всегда знает.

   — Вполне согласен. Задержался я по нему из-за подготовки магазинной операции.

   Генерал мрачно отрезал:

   — Лихо ты ее подготовил. Исправляйся немедленно хотя б по бомжу. Завтра с утра займешься только этим.

Глава 5

   Ракита после разговора с Белокрыловым долго не спал ночью.

   Прокол с «Покровом» вкупе с задержкой по Черчу, не сомневался киллер, поставил его «под колпак». Теперь его действия будут контролироваться кем-то из спецбригады. Как быть ему с Черчем? И еще этот странный Никифор…

   Белокрылов в разговоре с Феогеном определил близко к истине происходящее со спецбригадовцем. Но генерал, не зная случившегося между киллером и Никифором на Потаповском, приписывал неуравновешенность Ракиты только его эмоциям, расходившимся от не праведности его новой службы. А проблема была в другом. Ракита, опустивший нож под взглядом Никифора, впервые испытал нравственное потрясение. Спецбригадовец провалил «покровскую» операцию, потому что впервые ощутил Божье присутствие.

   Он бессонно лежал на постели в квартире, мертвой от давно устоявшейся тишины. Ясно понимал, что должен сделать выбор. Требовалось или немедленно убрать Черча, или… А вот второго выхода из создавшейся ситуации пока Ракита не мог себе представить. И он изучал, прорабатывал первый, пока не уверился — не сможет теперь убить Черча. Эта линия непременно упиралась в мужика с кривыми ногами, на которых тот вышагнул из темноты.

   Размышлять о том, что будет, если он не выполнит задание Белокрылова, не приходилось. Ясно, что его ждала немедленная расправа спецбригады.

   «Как ни крути, — утвердился наконец Ракита, — надо уходить. Исчезнуть из Москвы, менять личину, начинать какую-то новую жизнь».

   Он взглянул на часы, показывающие предутреннее время.

   «Надо отрываться. Генерал может взять под колпак прямо с утра».

   За свою длинную боевую жизнь Ракита не раз выскакивал из крайних ситуаций. Но раньше всегда где-то маячил конечный пункт броска. Разведчика, удалого бойца невидимого «передка» ждали такие же асы, чтобы прикрыть, перебросить в безопасность по цепочке. Его товарищи были готовы и свою жизнь положить, дабы уцелел счастливчик, вырвавшийся из ада очередной заварухи.

   Теперь впереди его ждало совершенно пустое пространство. Нигде в мире не мог зажечься огонек, у которого Ракита смог бы отогреть душу. Более того — те же братья по оружию будут искать его, чтобы уничтожить.

   Ракита, поднявшийся с постели и собирающий сумку, даже остановился от внезапной мысли.

   «Братья… — подумал он. — Воинские братья. А водятся на свете еще и кровавые „братки“. Да мало ли кто этим словом прикрывается! Вот и Никифор разил словом „брат“. И разве он не воин, не воюет за своего Христа? Да еще как! Идет на нож за случайного бомжа, готового продать его с потрохами…»

   В сумятице чувств, охвативших его, непоколебимо стоял только Никифор. И Ракита вдруг подумал, что ведь пощаженный им Черч тоже стал его братом и теперь он должен спасти его. В том, что бомжа уберут, спецбригадовец не сомневался. Непривычным и радостным было охватившее Ракиту чувство. Никогда так не теплела его черствая душа.

   Весело посмотрев на предрассветную синеву, разгорающуюся за окном, Ракита сложил в сумку спецснаряжение, оружие, все необходимое, без чего не привык уходить в никуда. Но теперь неким солнечным зайчиком светил на его пути небритый, беззубый бомж с Чистяков. Ракита знал, что заминка с новым выходом на Черча может стоить ему жизни, но твердо встал на исходную позицию: один против всех — спецбригады, генерала-пузана, востряковских… Кто там еще?

* * *

   Когда Ракита вышел из дома и направился к своему джипу, держа тяжелую сумку в левой руке, так как стрелял с правой, Оникс, притаившийся во дворе, взял его под наблюдение.

   Ракита бросил сумку на заднее сиденье машины и не стал искать возможный «хвост», пока не выехал на улицу.

   На просторе же он пристально взгляделся в зеркальце заднего обзора и сразу же заметил преследовавший его «жигуль». Красная «семерка» квалифицированно держалась сзади, то отпуская его джип, то сокращая расстояние между ними. Но Ракита, определив, что машина «висит» на нем, проскочил в первый же подвернувшийся переулок. Петляя там, убедился — «жигуленок» прилип.

   Сидевшего за рулем Оникса Ракита не рассмотрел, незнакома ему была и эта машина. Но он понимал, что пасущий спецбригадовец и должен был отправиться за ним на неизвестной тачке. Слежка не взволновала Ракиту, он знал, что это лишь белокрыловский контролер его сегодняшнего задания. Он настраивался уйти от него на Чистяках.

   Вырулив на Чистые пруды, Ракита решил сначала ускользнуть от преследователя, а потом разыскать подружку Черча и предупредить ее, чтобы Черч немедленно исчезал из Москвы.

   Ракита остановил джип неподалеку от Банковского переулка. Он хотел, выскочив, пронестись по уже изученным местным проходным дворам и скрыться от «хвоста». Но вдруг увидел самого Черча, топающего в «штормовом» состоянии. Кеша не сумел на этот раз добраться даже до трех вокзалов, потому что, следуя туда после приключения на Потаповском, наскочил на Векшу. И тот напоил его пойлом, сотворенным из технического спирта пополам с давлеными яблоками, отчего Кешино сознание непроглядно заволокло.

   Бросил Ракита взгляд окрест — красный «жигуль» стоял на углу, отрезая дорогу прущему на него Черчу. Ракита понесся на джипе туда, обгоняя Кешу, чтобы прикрыть его от наезда в буквальном смысле этого слова. Джип вильнул около шатающегося бомжа и встал, развернувшись перед «Жигулями».

   Ракита увидел Оникса. Все еще считая, что тот интересуется здесь больше Черчем, он безбоязненно припарковал джип у тротуара и махнул коллеге рукой, якобы удивляясь неожиданной встрече. Потом глянул назад, отметив, что завидевший его Черч, спотыкаясь, устремился во дворы. Киллер вылез из машины и, дружески улыбаясь Ониксу, направился к его «жигуленку».

   Оникс, так же по-свойски глядя на него, выходил на тротуар. Когда Ракита приблизился, Оникс быстро шагнул к нему едва ли не вплотную, чтобы ударить ножом, зажатым в заведенной назад руке. Но слишком рано дернул предплечьем. Чуткий Ракита среагировал мгновенно: отскочил в сторону, поймал вилкой рук летящий к нему нож Оникса и вывернул ему кисть! Тут же двинул коленом в его склоненное лицо. Тот захлебнулся кровью, хлынувшей из разбитого носа и рта.

   Еще раз ударил его ногой в шею, Оникс отлетел к стене дома, шмякнулся о нее затылком и сполз на тротуар. Ракита, быстро оглядев пустынную улочку, присел рядом, подобрал выпавший нож, вытащил у незадачливого киллера из-под куртки пистолет. Взвел курок, прижал ствол ко лбу спецбригадовца и спросил зло:

   — Это приказ или твоя инициатива?

   Оникс, пузыря кровью на губах, ответил:

   — Генерал приказал.

   — Почему «в черный хлеб»?

   — За проколы по этому бомжу и с «Покровом».

   Ракита зловеще осведомился:

   — А «Покров» разве мы не из-за тебя провалили?

   — Пошел на хер! — с ненавистью вскрикнул Оникс, совершенно не предполагая, что Ракита решился распрощаться со спецбригадой, а значит, может спокойно прикончить его за наглость и покушение.

   Ракита приставил пистолет к виску Оникса и нажал на спуск. Посланник Белокрылова затих с пулей в голове из собственного оружия.

   Ракита оглянулся. Ни его, ни тела Оникса нельзя было увидеть из-за длинного ряда стоящих вдоль тротуара автомобилей. Да и прохожих на улице не было. Ракита взглянул на тонкие перчатки, в которых Оникс вышел на свою последнюю в жизни операцию, и усмехнулся. Стер носовым платком свои отпечатки на рукоятке пистолета, вложил его в правую руку мертвого спецбригадовца. Очень было похоже, что Оникс сам застрелился.

   Не распрямляясь, он пробрался по веренице машин к своему джипу, вскочил на него и умчался.

   Киллер дал круг ближе к прудам и свернул на Потаповский, зарулив во двор, где вместе с Нютой обретался Черч. Ракита тормознул, выскочил из машины и сбежал в подвал.

   Нютка спала на топчане, не подозревая, что на улице чуть не простился с жизнью ее возлюбленный. Ракита растолкал ее.

   — Есть срочное сообщение для твоего Кеши!

   Та, не запомнившая Ракиту в пивной, с недоумением уставилась на него.

   — Скажешь Черчу, что приходил тот, кто его в этом дворе не тронул, — проговорил Ракита. — Скажешь, что он мне не нужен, но его обязательно прикончат другие. Поняла?

   Нюта отвела с сального лба челочку.

   — Завалить Черча, что ли, решили? Опять он деньги должен?

   — Его убьют на Чистых прудах или в любом другом месте Москвы, если он из нее срочно не скроется, — еще раз повторил Ракита и выбежал из подвала.

   Сел на джип, выехал на Потаповский, кинув взгляд по сторонам переулка. Ровно шумели утренней текучкой Чистяки. Ракита понесся с них на Сретенку, чтобы, проскочив ее, выйти на Садовое кольцо, а там — Бог весть куда.

   Он правил по Сретенке, казнясь, что не просчитал до конца коварного Леонтия Александровича. Слепая ярость, которая подтолкнула его застрелить Оникса, теперь обрушилась на пузатого генерала, передвигающего спецбригадовцев как пешки в любых направлениях, в том числе — под землю. Ракита вдруг осознал, что не может скрыться из города, пока не накажет кровавого шахматиста.

   «Не тех мы убирали, — думал Ракита. — Ликвидировать необходимо этого аналитика-душеведа гребаного, чтоб не позорились такие ребята, как я, как покойник Кузьма, да и неплохой, но спившийся Оникс».

   Ракита вычислял места в Москве, где бы он мог затаиться для акции возмездия, как вдруг заметил Никифора, шагающего по улице. Тормознув джип, спецбригадовец выбрался на тротуар и нагнал того.

   — Привет! — окликнул он Никифора.

   Тот обернулся, спокойно посмотрел на него, будто бы они час назад расстались, и остановился.

   — Спаси Христос.

   — Меня Николаем зовут, — представился, подходя, Ракита.

   — Хорошее имя, — глядя ему в глаза, ответил мужик, — так царственного мученика государя императора звали. А я — раб Божий Никифор. Снова ты в суете?

   — Да, — усмехнувшись, сказал Ракита, — только теперь меня ищут, чтобы убить.

   — За то, что Черча пожалел?

   — И за это.

   — Пошли, я тебя укрою.

   — Я на машине, — произнес Ракита, удивляясь — только подумал о «заныре», Никифор туда зовет.

   Они сели в машину, Никифор стал подсказывать дорогу в такой же канители сретенских переулков, как на Чистяках. Наконец зарулили во дворик со старыми невысокими домами.

   Никифор указал на гараж в глубине.

   — Пустой. Хозяин его укатил отдыхать, а мне поручил приглядывать, ежкин дрын. Становь, Николай, машину туда.

   Он ловко соскочил на землю, достал из крамана пиджака связку ключей на веревочке, открыл гаражные ворота. Ракита въехал, остановился. Выбрался из джипа, захватил сумку с заднего сиденья и кивнул на ключи у Никифора в руке.

   — Много у тебя хозяйства.

   Никифор прищурился.

   — То с замков по всей России. Я при советской власти постоянно в бегах бывал. Этот вот, — он приподнял один, — от сибирской заимки. Мы в тех краях первый приход Зарубежной церкви налаживали. Лет десять он теперь уж действует, и название у той деревни многозначительное — Потеряевка.

   Он тронул бок набитой сумки Ракиты, осуждающе заключив:

   — Наложил железа. Чай, припас людей убивать?

   — От бывших друзей, может, придется отстреливаться.

   Никифор покачал головой и повел Ракиту к обшарпанной двери дома со скособоченным крыльцом. Открыл ее и ввел в комнатуху с прихожей и крохотной кухонькой.

   — А туалетные удобствия во дворе, — заметил Никифор. — Устроит твое лихо пересидеть?

   — Меня сейчас все устроит. Большое тебе спасибо.

   — Ну и слава Богу. Живи сколь надо. Только дверь я ни оттуда, ни отсюда не замыкаю. Нечего у меня красть. На ночь я тебе на полу постелю.

   Ракита осмотрел комнату с полуободранными обоями: старый комод, стол, табуретки, древняя тахта, бумажные иконы по стенам, среди которых вырезанная из журнала фотография семьи царственных мучеников — растрелянных Романовых.

   — Я, Никифор, может, у тебя ночевать и не буду. Если управлюсь сегодня с делами, сразу из Москвы уеду.

   — Да как хочешь. Я на этой территории, вишь, за дворника, вот жилье-то мне и предоставили. Ну, Николай, пошел я по своим хлопотам.

   Никифор ушел. Ракита расстегнул куртку, под которой в подмышечной кобуре висел пистолет, лег на тахту, закрыл глаза и расслабился.

   «Если повезет, — думал Ракита, — я с Белокрыловым вечером закончу».

   Он попытался подремать после бессонной ночи, чтобы быть в форме в засаде, которую собирался сделать на квартире генерала. Хорошо зная его образ жизни, Ракита надеялся, что тот вернется после рабочего дня домой, где так же пусто и одиноко, как и в его бывшей квартире. Спецбригадовец представлял, как генерал переоденется в мягкую куртку, начнет сооружать холостяцкий ужин, но он не даст ему набить брюхо, угостив свинцом.

* * *

   Отдохнув, Ракита вытащил из сумки бутерброды и лимонад, закусил на дорогу. Потом задернул «молнии» на сумке и куртке, подхватил свой арсенал и вышел во двор. Сел в гараже на джип и дал по газам.

   До вечера было еще несколько часов, но Ракита хотел забраться в генеральскую квартиру пораньше, чтобы получше там замаскироваться. Опытнейший Белокрылов, войдя в квартиру, мог по мельчайшим приметам уловить присутствие постороннего.

   Проехал Ракита до Преображенки, зарулил во двор дома генерала.

   Ракита рассчитывал попасть в квартиру через балкон, но на случай пребывания Леонтия Александровича дома спецбригадовец поднялся через подъезд. Он нажал кнопку звонка, держа руку за пазухой, чтобы выстрелить, если генерал откроет дверь. В квартире царило безмолвие.

   Ракита достал отмычки, решив все же попробовать открыть хитроумные белокрыловские замки. С первых же поворотов они легко поддались. Ракита распахнул дверь и скользнул внутрь. В прихожей он увидел раскрытые антресоли, разбросанные вещи.

   «Поэтому дверь ненадежно задраена! Неужели ускользнул?» — разочарованно думал он, осматривая комнаты.

   В них царил тот же кавардак, что и в прихожей. Ракита сокрушенно сел у столика с телефоном, поражаясь прыткости этого пузана. Где же теперь искать Белокрылова?

   Вдруг его осенило:

   «Архимандрит Феоген. Компаньон Белокрылова по „Покрову“, его шеф в патриархии».

   Однажды Ракита присутствовал при телефонном разговоре генерала с Феогеном. Причем Белокрылов звонил архимандриту домой. Спецбригадовец, привыкший «фотографировать» глазами все примечательное, автоматически запомнил Феогенов домашний номер. Сейчас он напрягся: цифры всплыли будто бы на экране монитора.

   Установить по номеру телефона местонахождение квартиры для Ракиты, использовавшего свои бывшие служебные каналы, не составило труда. Арбатский адрес Феогена Шкуркина был у него в кармане.

   Ракита вздохнул, подумав о затяжке расчета с Белокрыловым. Сейчас, если архимандрита дома не окажется, придется у него делать засаду. Феогену пока незачем бежать с насиженного роскошного гнезда, значит, к ночи он должен появиться обязательно. Во что выльется их разговор, Ракита пока не представлял. Но это был единственный шанс достать хитроумного генерала, очевидно «ушедшего на дно» в связи с контратакой противника по «Покрову», заключил спецбригадовец.

   Аккуратно затворив за собой дверь, Ракита вышел из квартиры, сел в джип и отправился на Арбат.

   Там ему повезло гораздо больше, чем Вовану, которого засек наблюдавший Топков. Сейчас лейтенанта здесь не было, потому что Кострецов снял его со слежки после беседы с Маришей. Капитан, получив данные местопребывания Вована, посчитал, что интересное для розыска тут вряд ли возникнет.

   Складывалось же наоборот. Ракита поднялся к двери квартиры Феогена и тишайше открыл ее отмычками. Он проник в прихожую и сразу услышал громкие голоса из гостиной — это ссорились Мариша и неожиданно нагрянувший к ней Сверчок.

* * *

   Сверчок измаялся на блатхате после разговора с Вованом. Он томился своим затворничеством, бездельем, невольно раздумывая о взаимоотношениях с Маришей. Пожив как с женой до засылки девицы к Феогену, Сверчок далеко зашел в своем влечении к сероглазой красавице. Пришлась ему по изувеченной душе Мариша. Впервые в его измолотой «жистянке» женщина заботилась о еде, чистоте дома, его внешнем виде — отвела к парикмахеру, где распорядилась модно подстричь Сверчков растрепанный чубчик.

   В Воване Сверчок усмотрел опасность того, что беспощадный бригадир подомнет девушку под себя, использовав свои секс-примочки. Сверчок решил предупредить это. Крепко хлебнув водки, поехал на Арбат и завалился к Марише.

   Та отнеслась к появлению Сверчка с крайней неприязнью, но прикрыла ее возмущением из-за столь наглого нарушения конспирации:

   — Раз выпил, спи. Телку тебе надо — вызови кого-нибудь из шалав в свой заныр. Ты чего нарисовался? Мента тут валил, Феоген может в любой момент приехать… Я и Вовану сказала, чтобы тут не появлялся, связываемся с ним лишь по телефону.

   — Вова-ану, — бурчал Сверчок, прикладываясь к бутылке пива. — У тебя Вован с языка не сходит. Отодрал тебя за всю масть?

   — Не твоя забота!

   — Не моя-я? — хрипел Сверчок. — А кто тебя снова на дела поставил, лахудра? Кого ты первого должна благодарить за навар с Феогена?

   — Я отблагодарила, — посверкивала глазищами Мариша, — с тобой спала, на хате порядок навела. Чего тебе еще от меня надо?

   Сверчок мрачнейше насупился.

   — Конец, значит, нашей любви?

   Мариша расхохоталась.

   — А она была?

   — У меня была.

   — Ну и повесь ее себе вместо медали.

   Поперхнулся пивом Сверчок, мутно поглядел.

   — Мочкану тебя, курва.

   — Что? — вскочила с дивана Мариша, уперев руки в крутые бедра. — Дня после того не проживешь.

   — Думаешь, ты теперь за Вованом как за каменной стеной?

   — Тебе, Сверчок, надо думать. За тобой от Феогена с его Белокрылом охота идет. Мент, с которым ты не разобрался, тоже ищет. И еще Вована врагом хочешь сделать?

   Сверчок поставил бутылку, закурил и злорадно произнес:

   — Ныне и Вован твой в жопе. Слыхала, как у «Покрова» белокрыловские двоих наших мочканули? Удержится ли твой хахаль в бригадирах? Не знаю.

   — Не хахаль он мне, — насторожившись, притворилась Мариша, — просто на связи тебя заменил. С чего ты решил, будто я Вовану дала? Мне вонючего Феогена хватает. Да Вован от меня и не требовал. У такого орла телок хватает. Он-то, как ты, водку не жрет, серьезный человек… А чего? Попрут Вована с бригадиров?

   — Все может быть, — утихомириваясь, сказал Сверчок. — Прокололся Вован по крыше «Покрова», это авторитет востряковских снизило.

   — Вот и подумал бы, как бригадиру помочь. На тебе-то тоже проколы. Чего ты за бабу поднялся? А еще деловой.

   Маришка усовещала его по заповедям воровского «закона». В нем женщина — «трещина», «бикса» — не человек. О ней «правильный по жизни» вспоминает лишь между делом и то — как об очередной подстилке.

   — А чего я могу? — смущенно хрипанул Сверчок. — Это ты через Феогена можешь. Доставай Белокрыла, и всей нашей бригаде будет фарт.

   В этот момент в гостиную шагнул Ракита. В руке он держал пистолет с навинченным глушителем.

   — Не дергаться! Ты сядь, — кивнул спецбригадовец Марише. Та с изумлением плюхнулась на диван. Сверчок, набычившись, повел было правую руку к карману, где у него был приготовлен пистолет на случай встречи с Маришиными гостями. — Сверчок! — крикнул Ракита, запомнивший имена собеседников, и нацелился ему в лоб. — Тихо сиди, и все нормально будет. Я послушал вас — совпадают интересы наши. Белокрыл из своей квартиры скрылся, и мне надо знать куда.

   — Ты кто покто? — тряхнул чубчиком Сверчок.

   — Работал раньше на генерала.

   Вмешалась быстро пришедшая в себя Мариша:

   — Если слышал наш базар, то усек, что по Белокрылу мы сами пустые. Лишь собираюсь его отрыть через Феогена.

   — Ну и рой, — процедил Ракита, не спуская мушки ствола со Сверчка, — звони Феогену, уточняй.

   Мариша усмехнулась.

   — Так дела не делаются. С чего я вдруг Феогена о таком крутом его кореше заспрашиваю? Дай сроку.

   — Нет у меня времени. Не прозвонишься, положу вас со Сверчком хрипатым, потом самого Феогена дождусь.

   Сверчок неожиданно рыпнулся из кресла под стол, покрытый скатертью, и выхватил пистолет. Ракита выстрелил, но промахнулся. Сверчок ответил россыпью свинца прямо через свисающую скатерть. Одна из пуль ударила Раките в ногу, тот упал.

   Востряковский перекатился из-под стола к дверям спальни, вскочил, паля наудачу. Он едва не успел заскочить туда, как Ракита, лежа, влепил ему пулю в голову. Сверчок взмахнул руками и рухнул навзничь.

   Спецбригадовец подполз к нему, контрольно выстрелил в висок, потом перевернулся, вскидывая ствол на прижавшуюся к спинке дивана Маришу.

   — Я предупреждал, — сказал он, зажимая свободной рукой рану выше колена. — Есть у тебя чем перевязаться?

   — В ванной.

   Ракита привстал, чтобы видеть через коридорчик дверь в ванную.

   — Неси что надо. Не вздумай там закрыться. Пулей достану.

   Мариша направилась в ванную, вынесла оттуда аптечку. Ракита приспустил брюки и хотел сам перевязать рану. Девушка махнула рукой:

   — Сиди! Сама все сделаю, не впервой.

   — Не очень ты переживаешь за Сверчка! — усмехнулся Ракита.

   — Да хер с ним! Ты ж сам слышал, как он меня нес, — ответила та, рассматривая рану. — Кость не задета, вскользячку тебя Сверчок угостил. Во чистодел-то! И шмальнуть толково не сумел, привык больше на перо полагаться.

   — Как же нам, Мариша, достать Белокрылова?

   — Чего теперь пытаешь? — Она кивнула в сторону трупа Сверчка. — Навалял дел. Придется мне отсюда соскакивать. Белокрыла теперь сами будете искать: и ты, и востряковские.

   Мариша закончила перевязку. Ракита натянул брюки. Держась за стену, приподнялся и встал.

   — Ну, будь здорова, — проговорил он, пробуя поустойчивее опереться на раненую ногу. — Возможно, еще увидимся.

   Маришка озорно взглянула.

   — Чего? Понравилась я тебе?

   — А как же? — улыбнулся Ракита. — В тебя даже Сверчок влюбился.

   Он похромал к выходу. Открыл дверь, выглянул на лестницу и прислушался. Там было тихо, перестрелка за массивными стенами старинной квартиры не привлекла ничьего внимания.

Глава 6

   Как только за Ракитой хлопнула дверь, Мариша набрала номер сотового телефона Вована. Бригадир рулил в это время по Москве на своей «БМВ».

   — Вован! — заговорила Маришка. — Крутые у меня дела! Сначала Сверчок приперся, стал права качать о наших с тобой делах. А потом мужик, бывший белокрыловский боец, заваливается. Этот давай требовать наколку на Белокрыла: тот со своей хаты слинял. А Сверчок возник, стали они палить. Сверчок теперь дохлый у меня валяется, а белокрыловский, пуля в ногу его задела, перевязался и отъехал.

   — Что за мужик?

   — Ловкач, не из блатных. По ухватке видно, из военных, должно быть.

   — Кэгэбэшник?

   — Наверное. Спортивный такой, брови сросшиеся.

   — Что, что?! — заинтересованно воскликнул Вован. — Про такого мне Автандил говорил. Был такой в бою на «Покрове», причем у белокрыловских, думаю, за главного. Чего ж он на генерала поднялся?

   — Не знаю. Подслушал наш базар со Сверчком, стал наводку на Белокрыла добиваться.

   — А ты?

   — Что я? Я еще этим вопросом не занималась. Тем более генерал-то ныне в бегах. Но нормальный этот боец. Сверчка положил, лишь тот дернулся. Меня не тронул, ушел вежливо. Вованчик, мне-то что кроить? Вдруг Феоген сейчас домой завалится?

   — Он когда обычно возвращается?

   — Да должен часа через три-четыре.

   — Так, Маришка. Линяй оттуда немедленно. Правь в тот кабак, где вы со Сверчком встречались. Заберу тебя вечером. По Феогеновой хате я разберусь. Это уже не твоего ума дело.

   — Вещи брать?

   — Бери что хочешь. Больше туда не вернешься.

   — Ох, Вованчик, не вовремя соскакиваю. Я Феогена уж сговорила, чтоб он мне иномарку купил.

   — Вот бикса! — рассмеялся Вован. — У нее мертвяк под ногами, а она за навар базарит. Да ты чего? Я тебе две иномарки справлю.

* * *

   Вован закончил разговор с Маришей и набрал номер епископа Артемия Екиманова. Когда тот взял трубку, бригадир произнес:

   — Вас беспокоит Вован от востряковских.

   — Владимир? — поправил епископ, предпочитающий называть людей не кличками, а именами.

   — Ну да. Надо срочно поговорить.

   — Понял вас. Где бы вы хотели?

   — Я сейчас на машине, еду в ваши края. Давайте вас прихвачу, заскочим куда-нибудь, пообедаем.

   — Хорошо, Владимир. Жду.

   Вован выехал из Москвы на кольцевую автодорогу. Через некоторое время он подрулил к подмосковной резиденции епископа и трижды посигналил.

   Вскоре на крыльце появился элегантный, чернобородый Артемий. Он прошел к «БМВ», сел рядом с Вованом на переднее сиденье.

   Машина тронулась.

   — Пообедаем в «Долине»? — сказал Вован, называя ближайший загородный ресторан, над которым «шефствовали» востряковские.

   — Подойдет, — кивнул Артемий.

   — О стычке с людьми Белокрылова в «Покрове», счетчике на генерала вы иноформированы. Но сейчас выяснил, что Белокрылов исчез. Точнее — бросил свою квартиру и куда-то скрылся.

   — А Феоген? — цепко взглянул Артемий.

   — Что — Феоген? Этот с утра поехал в офис, должен быть вечером дома.

   — Вы в этом уверены?

   — А сейчас проверим.

   Они как раз подъехали к «Долине». Вован остановился около крыльца ресторана, выстроенного в стиле старорусской избы. Набрал офисный номер телефона архимандрита и поинтересовался, можно ли сегодня застать Феогена. Ему ответили, что батюшка принимает как всегда.

   Бригадир с епископом поднялись на крыльцо. Завидев их, ко входной двери кинулся метрдотель. Он распахнул ее и пригласил с поклоном в дальний конец зала, где был уютный кабинет для особо избранных гостей.

   Вован с Артемием прошествовали туда, уселись за стол, который начали мгновенно накрывать официанты.

   — Феоген-то, видно, пока никуда не денется, — продолжил беседу Вован, закуривая свой «Беломор», — но дома у него труп.

   Артемий блеснул на него глазами и перекрестился.

   — Малость неловко вышло, — стал объяснять бригадир. — Наш Сверчок там внезапно появился. Стал приставать к Марише, а тут вдруг парень Белокрылова вваливается. Он успел кое-что подслушать из разговора Сверчка и Мариши, а потом схлестнулся со Сверчком и его застрелил. Неприятность.

   — Да, это ЧП! Что белокрыловскому было нужно?

   — А он против генерала сам повернул. Что-то с ним не уладил. А парень крутой, в заварухе на «Покрове» старшим был. Добивался от Мариши нового заныра генерала.

   — Что же получается? — крутнул маслинами глаз Артемий. — У Белокрылова целая бригада? Причем смотрите, какие у них сложные взаимоотношения. Простой наемник дома у Феогена не появился бы. А этот адресом располагал, а значит, и сведениями, что Феоген — шеф Белокрылова. Как же вы группу боевиков у Белокрылова проглядели?

   Вован молча начал есть салат, предпочитая не отвечать на неприятный вопрос. Артемий недовольно поглядел, перекрестился перед едой и тоже взялся за вилку с ножом.

   Наконец Вован прервал паузу:

   — Маришу пришлось с квартиры Феогена снять. А по Феогену вам решать.

   Епископ настойчиво продолжил по белокрыловским боевикам:

   — Владимир, согласитесь: если бы вы просчитали силы генерала, то таких последствий не было бы.

   — Ну и чего?

   — Давайте сначала закроем этот вопрос. У вас есть какие-то идеи по разгрому бригады Белокрылова?

   — Сначала нужно ее вычислить. А после ухода Мариши это будет трудно.

   — Может быть, невозможно?

   Вован положил вилку, снова закурил.

   — Почему?

   — А представьте, если Белокрылов совсем вышел из игры? Что у вас есть, кроме примет парня, который сегодня за своим бывшим начальником охотился?

   — Приметы фартовые — сросшиеся брови, рана в ноге, его Сверчок зацепил.

   — Но этот парень наверняка профессионал. Возможно, из «конторы», раньше служил с генералом.

   — Похоже на то. Лихо он крутого Сверчка уделал.

   — Так какие у вас шансы, чтобы разобраться с целой бригадой таких? А разбираться надо: если Белокрылов уйдет, Феоген другого начальника им найдет.

   Вован помрачнел.

   — Это уж мое дело. Я с белокрыловскими воюю и воевать буду. Хоть на дне моря их достану. Не надо, батюшка, вторгаться в мою епархию.

   — Когда вы сможете мне что-то сообщить по Белокрылову или его бригаде? — требовательно спросил епископ.

   Раздражился бригадир на прыткость Екиманова. Тот разговаривал с ним, как барин с холопом. Вован понимал — на равных епископ общается лишь с паханами востряковских. Но знал Вован и то, что паханы не очень зависимы от этого епископа, заправляющего своими делами на их «территории». Поэтому решил Вован поставить его на место.

   — Вы меня с каким-нибудь дъячком не спутали? — осведомился он.

   — Что?

   — Я говорю: не все фрайерам знать надо.

   Артемий опустил глаза и стал есть, с усилием глотая пищу. На него вдруг смертно пахнуло от клинков глаз горбоносого бандита. А тот подкрутил усы и насмешливо спросил:

   — Водочки вам заказать? Но я не в компании — на завязке.

   — Спасибо, не надо, — вежливо ответил епископ.

   — Так чего с мертвяком у Феогена делать?

   Прекратив есть, задумался Артемий. Потом осведомился:

   — Вас Феоген Шкуркин не раздражает?

   — А чего мне Шкуркин? Он и есть шкура. Меня Белокрылов больше волнует. Феоген-то — вашего роду-племени.

   Епископ понял Вованово ехидство, но не подал виду, продолжил:

   — Белокрылов лишь исполняет указания Феогена. — Он постарался не обидеть бригадира, уточнив:

   — Вы мне по дружбе помогаете, а генерал у Феогена — пес, да еще выходит, со сворой легавых. Не будет Феогена, перестанет и эта свора кусаться.

   — Ну-ну, — внимательно посмотрел на него Вован, следя за ходом Артемьевой мысли.

   — Во многом мешал и мешает нам Шкуркин. Осатанел совсем. Вы перенесите свой взгляд с наемника Белокрылова на его хозяина.

   — Перенес, — усмехнулся Вован. — Сильно Шкуркин и меня раздражает.

   Артемий широко улыбнулся.

   — Ну и хорошо. Теперь мы с вами вместе эту шкуру не перевариваем. И что бы вы, Владимир, сказали, если бы на квартире Феогена оказался не один труп, а два?

   — Работы больше, но и толку больше.

   — И я к такому мнению пришел. Вы подумайте и о впечатлении милицейских, которые трупы Сверчка и хозяина у него дома обнаружат. Ведь могло же сложиться так, что наглый Сверчок наехал, так сказать, на Феогена, а у того вдруг оружие оказалось. Выстрелили друг в друга — оба мертвые.

   Прожженный мошенник Вован с восхищением поглядел на епископа и с удовольствием продолжил его разработку:

   — Тем более что Сверчок — из востряковских, которые поддерживали новых хозяев «Покрова», каким Феоген должен.

   — Плюс к тому, Владимир, — посмеивался Артемий, — Сверчок — это тот человек, который с другом Феогена Ячменевым расправился. У этой парочки много между собой счетов было, а?

   — Совершенно пряники! С обеих сторон — концы в воду. А то наша братва не знала, что со Сверчком после его проколов делать. А так мы и Феогена, и засвеченного Сверчка друг на дружке замкнем.

   Артемий сверкнул широко расставленными глазами.

   — Вот по случаю такого вензеля в наших тяготах не грех бы нам и выпить. Да вы не станете?

   — Спасибочки, батюшка. Завязал.

   — Добро, Владимир.

   Они стали со вкусом поглощать поданные им горячие блюда.

   Вован проговорил:

   — Если так завершим, разойдутся, наверное, наши дороги, батюшка.

   — Это почему же? Всегда надо помогать нормальным людям.

   — Вам виднее.

   Покачал головой Артемий.

   — Сейчас уж вижу, что и с уходом Феогена воевать нам с вами против той стороны еще ох как придется.

   — Людишки и за Феогеном стоят?

   — А как вы думали? Архимандрит с его Белокрыловым — лишь среднее, ударное звено. Не станет Шкуркина, так сам митрополит проявится.

   — Митрополи-ит? — уважительно протянул Вован.

   — Совершенно верно. У него Феоген только подручным состоит.

   — Так чего ж нам по середнякам этим валандаться? — спросил лихой бригадир. — По митрополиту и нацелить.

   Пристально посмотрел на него епископ.

   — Владимир, вы вот намекнули: мол, фрайер, как вы называете людей не своего круга, в ваших делах плохо разбирается. Немного резко это у вас прозвучало, но по сути правильно. Так же и в наших церковных делах. В них вы тоже вряд ли до дна разберетесь. Поэтому давайте не будем пока туда дальше Феогена лезть.

   — Лады, — немного смущенно произнес Вован. — Я лично займусь Феогеном.

   — Не забудьте его допросить по интересующим нас вопросам.

   Перебрасываясь уже незначительными замечаниями, бригадир востряковских бандит Вован и викарный епископ патриархии Артемий Екиманов, не торопясь, дообедали. Потом шикарная иномарка Вована домчала епископа до резиденции. А сам он порулил на Арбат ставить жирную точку в кровавой волоките, которой, оказывается, и не видно конца.

* * *

   На Арбате, прежде чем отправиться в квартиру, ставшую моргом, Вован прихватил из машины к своему пистолету еще и запасную пушку, чтобы инсценировать взаимный расстрел в архимандритовом пристанище.

   Бригадир, не спеша, обошел дом, убеждаясь, что стрельба Сверчка и Ракиты не привлекла ничьего внимания. Потом поднялся по лестнице и вошел в квартиру, по которой мамаем прошлась отъехавшая Мариша. Он посмотрел на вывернутые закрома, усмехнулся, подумав:

   «Бабы с говном не расстанутся».

   На прежнем месте, в проходе к спальне, лежал Сверчок. Его чубчик запекся в крови, вытекшей из дырок в голове.

   «Еще один кент, ложанувшийся на мокрохвостой, — с презрением подумал бригадир. — Крым и рым прошел, а на свиданке с „трещиной“ пулю словил».

   Вован был увлечен прелестями Маришки, но никогда бы не поменял своего дела на этакое безделье с «биксой», выяснение отношений и прочее. Он уже давно убедился в женской «бивневости» — слабоумии, продажности — и окрашивал воровские заповеди собственным цинизмом.

   Присев над Сверчком, Вован рассмотрел две раны в его башке. Подобрал пистолет с глушителем убитого и проверил обойму: как раз нужные для расстрела Феогена две пули остались. Достал пистолет, захваченный им из «бардачка» машины. Из него якобы должен был отстреливаться архимандрит.

   Но проблема была в том, что в голове Сверчка сидели две пули из пушки Ракиты, систему которой Вован не мог знать. Милицейская экспертиза могла установить принадлежность пуль другому типу оружия, нежели тот, что хотел вложить в руку мертвому Феогену Вован. Изменить эту ситуацию бригадир уже не мог, он понадеялся, что менты в такие дебри не полезут:

   «Навалом у них ныне трупов. А тут сразу два солидняка-мертвяка: разыскиваемый убийца и поп из патриархии. Да станут ли доискиваться? Фартовей скинуть на очевидность — взаимно перестрелялись. А я им еще немножко помогу».

   Он навинтил глушитель на ствол пистолета из «бардачка» «БМВ», предназначенного Феогену. Выстрелил из него в грудь Сверчку с расчетом на то, что одной этой пули на видном месте хватит экспертам при идентификации оружия. Потом выщелкнул из обоймы еще два патрона — по числу пуль, оставшихся в пустой и при жизни Сверчковой голове.

   Вован вернулся в прихожую, поставил рядом с дверью стул, с которого удобно было бы вскочить при появлении хозяина, и стал ждать.

* * *

   Как и все участники этих событий, архимандрит Феоген Шкуркин в тот день пережил много волнений.

   С утра ему позвонил Белокрылов, сообщив, что в офисе не появится, потому как исчезает из Москвы на неопределенное время. Предупредил, что только Феоген будет знать — он отсиживается на своей даче в кооперативе «Роща» по Рублевке, где был коттедж и архимандрита. Генерал ядовито изложил, как Ракита, которого собирался пожалеть Феоген, расправился с Ониксом. Заключил же, что никаких денег Автандилу, Харчо, востряковским платить не собирается.

   Из всех этих неприятностей Шкуркин извлек полезное. Раз выплата за «Покров» отпала, можно без напряжения приобрести для Мариши машину. С этой новостью Феоген вечером подъехал к своей арбатской квартире.

   Когда архимандрит открыл дверь и шагнул в прихожую, складывая губы, чтобы весело поприветствовать возлюбленную, Вован ударил его рукояткой пистолета в голову. Феоген, теряя сознание, рухнул. Бригадир втащил обмякшее тело в гостиную.

   Придя в себя, Шкуркин увидел сидевшего в кресле над ним человека с пистолетом, удлиненным глушителем, с весьма внушительным носом-клювом и лихими усами.

   — Лежи как лежишь, — сказал Вован, прицелившись Феогену в бороду. — Привет тебе от епископа Артемия Екиманова. А я Вован из востряковской братвы.

   Феоген оглянулся, разглядел труп Сверчка и судорожно сглотнул — к горлу подкатила рвота.

   — Там кто? — переведя дыхание, спросил он.

   — С востряковских паренек. Разборка тут была. Вишь, я и своего не пожалел. И тебя кончу, если не будешь мне отвечать как в школе.

   — Можно мне немного приподняться? — робко произнес архимандрит.

   — Только без дерготни.

   Подволок свою тушу Феоген, оперся на локоть, лихорадочно соображая, и осведомился:

   — Вы упомянули Артемия?

   — Ага, я ему помогаю. Но не будем сразу во многие дела вдаваться. Где Белокрылов?

   Почуял Феоген, что, ответив на вопрос, может быть больше не нужным усатому палачу.

   «Как этот Вован потом себя поведет? Неужели Артемий мог приказать меня убить?»

   Деланно вздохнул Шкуркин.

   — Сам от генерала известий жду. Странное дело: сегодня он не вышел на работу. Звонил ему домой, никто не отвечает.

   — Да? — смерил его испытывающим взглядом Вован. — Твой пес, и тебе не отзвонился?

   — Почему вы, Вован, считаете будто Леонтий Александрович у меня на ошейнике? Ну, помогал мне, вот как вы Артемию помогаете.

   — Другие у вас с ним дела. Что за команду Белокрыл сколотил?

   Феоген понял: хоть на этот вопрос надо отвечать.

   — Действительно, есть у генерала знакомые из бывших офицеров спецслужб.

   — Например, мужик со сросшимися бровями, который на «Покров» старшим ходил, — подсказал Вован.

   — Его зовут Ракита.

   — Сколько всего бойцов?

   — Человек десять, я думаю.

   Бригадир достал папиросы, закурил.

   — Ты поменьше думай. О счетчике, что я на вас с Белокрылом за «Покров» включил, он тебе базарил?

   — Да.

   — Манда! — крикнул Вован. — Где бабки?

   При упоминании о деньгах сразу вспотел Феоген, выдавил:

   — Заплатим, все заплатим. Не беспокойтесь.

   Перекатил во рту дымящуюся папиросу Вован, привстал и с размаху ударил ботинком Феогена между ног.

   — А-а-а! — взвыл тот, хватаясь за изувеченную мошонку.

   — Платить немедля будешь, — процедил бригадир.

   В квартире у Феогена было два тайника, набитых долларами и драгоценностями. Дрыгаясь от адской боли между ног, он решил отдать один из них.

   — Отодвиньте в спальне кровать, — пробормотал Шкуркин, — под ней три паркетины у изголовья. Снимите их, возьмите сколько надо.

   Вован снова оглушил его по голове и пошел в спальню. Там он увидел кровать, уже отодвинутую Маришей. Заветные паркетины были вытащены, пустотой зиял тайник.

   Бригадир вернулся, пнул Феогена ногой в бок. Тот разлепил глаза.

   — Хана тому тайничку, — сказал Вован. — Маришка его прибрала.

   — Что-о!

   — То самое. Подставили мы тебе Маришку. Она о всех твоих делах нам докладывала. А сегодня съехала. Конец вашей семейной жизни.

   Феоген схватился лапами за голову и стал кататься по полу.

   — Слышь, ты, — окликнул Вован. — Платить надо.

   — Что? Да ведь эта тварь все забрала! У вас все мои деньги.

   — Не, те деньги Маришке на булавки. А ты сейчас должен мне за «Покров» и по счетчику отдать.

   Кряхтя, присел Феоген, изображая крайнюю муку.

   — Больше ничего нет.

   — Будто бы? — прищурился Вован, разгладив усы.

   Он разбежался и страшным ударом ноги врезал архимандриту в лицо. Кровь хлынула у того из сломанного носа, Феоген упал, растянувшись во всю длину.

   Вован сходил в ванную, набрал там в тазик холодной воды, вернулся и облил ею Феогена. Мокрый Шкуркин, отплевываясь, приподнялся и сел.

   — Могучий ты поп, — одобрил его востряковский.

   — Господи, помилуй мя! — закричал архимандрит, стал плакать и креститься.

   Зажигая новую папироску, Вован заметил:

   — Ты по сану должен терпеть. Но вот когда за бабки мученичество принимают, не уважаю. Чего ты за мошну как за мошонку держишься, козел в рясе? На том свете этого не поймут.

   — Богом клянусь, нет у меня больше сбережений, — пролепетал архимандрит.

   — Клясться, козел, тебе тоже не положено. — Бригадир навел пистолет ему в лоб. — Тогда прощай. Я тебя кончаю, а потом квартирку твою все равно подробно проверю. Раз был один тайник, то должен быть и другой.

   — Есть! Есть! — вскинул руки Феоген.

   — Где?

   Архимандрит поднял дрожащие пальцы и указал на ковер, висящий на стене.

   — Приподнимите его, снимите плинтус, за ним впадина.

   Вован прошагал туда, сорвал ковер. Достал нож, стал отдирать плинтус. Наконец увидел за ним узкий проем. Ударил по нему каблуком — алебастровый порожек рассыпался. Внутри лежали пачки долларов и драгоценности, обернутые в целлофан.

   Полюбовался ими бригадир и вернулся к скрюченному Феогену.

   — Добро, как говорит твой лучший друг епископ Артемий. Вижу я, что в полное соображение ты вошел. Теперь уж чего тебе терять? Бабок и цацек, которые обожаешь, ты лишился. Сдавай мне Белокрыла и разойдемся.

   — Да пропади он пропадом! — воскликнул архимандрит. — Найдете эту вонючку чекистскую по Рублевскому шоссе, кооператив «Роща», дача номер семнадцать.

   — Лады, — торжественно произнес Вован.

   Он прицелился Феогену в сердце и выстрелил. Шкуркин откинулся растрепанной гривой волос к стене. Востряковский подошел ближе и всадил ему в грудь вторую пулю.

   Вован посмотрел на свои наручные часы и начал споро устраивать трупы, вкладывая пистолеты в их руки. Трудясь, он весело скалился, поглядывая на стену, под которой его ждали «вечнозеленые» бумажки и «брюлики».

ЧАСТЬ III. МИТРОПОЛИТ

Глава 1

   Капитан Сергей Кострецов и лейтенант Геннадий Топков в своем оперском кабинете озадаченно анализировали очередные убийства в их расследовании по церковной мафии.

   Гена, протестовавший, когда Кость дал зеленый свет обострению ситуации по универсаму «Покров», не преминул об этом напомнить:

   — Ну что? Побаловали мы, как ты говорил, бандитов «разборкой по-русски»? «Хитровански» — то собирался их достать.

   Капитан добродушно улыбнулся и сплюнул будто бы от попавшей в рот табачинки из дымящейся сигареты.

   — Да, крутовато они взялись. Сколько же у нас теперь трупов-свежаков? Трое у «Покрова»: двое востряковских бойцов и один белокрыловский. Потом — еще один около Банковского переулка, белокрыловский спецбригадовец, участвовавший в нападении на магазин, его Автандил и Харчо опознали. Наконец — архимандрит Феоген и Сверчок. Итого — шесть, причем по трое с обеих сторон. Ноздря в ноздрю банды идут.

   Нервно поправил очки Топков.

   — К этому добавь исчезновение Мариши и Белокрылова. Возможно, и они уже трупы.

   — Все в такой раскрутке бывает, — оживленно произнес Кострецов, потирая руки. — Если и эти на том свете, все равно мертвяков у востряковских и белокрыловских одинаково.

   — Ты вроде бы даже восхищен?

   — А чего? Слезы оперу лить? Падалью все они были, а после смерти — форменно ею стали. Хорош, Ген, тебе с лирикой, не на студенческой тусовке. В то, что белокрыловский спецбригадовец, обнаруженный около Банковского, сам застрелился, верить не будем? — продолжил Кость насчет Оникса, самоубийство которого пытался инсценировать Ракита.

   — Естественно. Иначе придется поверить, что тихоструйный стервец Феоген Шкуркин вступил в мастерский бой с бандюком Сверчком и ухлопал того двумя точными выстрелами в голову.

   — Бывший спецура никогда не будет кончать с собой на улице. Головорезы вообще редко когда с собой расправляются, больше привыкли других кончать. Причем на улице не свихнется не только профессионал. Все самоубийцы уважают замкнутые помещения. Исключение — прыжок с балкона или залет под поезд. Но на балкон суицидник вышагивает опять же из комнаты, а поезд припечатывает его той же замкнутостью.

   — Тебе бы в морге работать, — усмехнулся Топков.

   — Любое могем. А пока мы — оперы Чистых прудов, как совершенно правильно ты указывал при нашем обсуждении «покровского» дела. Вот наши прудики очередной раз и вычистились, как я и предполагал. Мочиловка-то переместилась пока на Арбат. Попомни мой прогноз: и далее биться будут наши подшефные не в здешних местах. Нашему ОВД полегче, что я и имел в виду, как бы ты, Гена, не возникал.

   Топков саркастически поглядел на него.

   — Теперь всего-навсего осталось нам «хитровански» бандитов достать. Замысловатый вопрос: как? О фигуранте Раките ни слуху ни духу. И вряд ли он снова здесь появится, раз Черча отпустил. Белокрылов исчез в неизвестном направлении, а значит, снова не засечем мы Ракиту и по генеральскому профилю. Даже Мариши, с которой ты нашел общий язык, не просматривается.

   Взглянул на него отечески Кость.

   — Знаешь, чем пессимист от оптимиста отличается? Пессимист по поводу стакана, налитого до середины, всегда говорит, что он наполовину пуст. А оптимист — что стаканчик-то наполовину полон. Ну что о покойничках и исчезнувших думать? Прикинем, как выражаются матерые, хер к носу: откуда бы снова ниточку клубка потянуть.

   — Да-да, прикинем, товарищ капитан, это самое к самому носу, — ехидно подхватил Топков.

   — И упремся, товарищ лейтенант, в Вована, — невозмутимо заключил Кострецов. — Зря, что ли, ты его логово выследил?

   — А это мысль! — блеснул стеклами очков Гена.

   — Навалом как действий, так и мыслей, сынок, — самодовольно прищурился Сергей и закурил новую сигарету. — На «хвост» Вовану теперь сяду я. Он за авторитета у востряковских? На шикарной «БМВ» ездит? Так должно же что-то вокруг него происходить.

   — Причем с Маришей он встречался.

   — И это — на моем прикинутом носяре, Гена. А ты займешься Белокрыловым.

   — Ну, ты хватил, — снова недоверчиво произнес лейтенант. — Займешься! Ищи теперь такую рыбину в московском омуте. Или что-то ты на заметку взял, когда квартиру генерала отслеживал? Или чего-то в ней раскопал, когда после исчезновения хозяина осматривал?

   — Нет, господин студент, идеи плещут из твоих же исследований. Я свои наколки всегда сразу стараюсь до дна вычерпать. Помню, что, вникая в убийство Ячменева, ты мне много бумаг приносил. И было в них что-то по официальному сотрудничеству генерала с Феогеном. Вот и пошарь в этих сведениях. Глядишь, и выплывет направление, по которому Белокрылова снова можно шукать.

   — Попробую.

   — Требуется не спускать с крючка две воюющие стороны. Я теперь налягу на востряковских, ты — на бывших Феогеновых. Прицелимся свежими глазами на новые для каждого площадки. Сейчас самый накал нашего розыска. У банд потери, с учетом первых трупов Пинюхина и Ячменева, — по четверо. И та, и другая рать с цепи спустились. Скоро подойдет время оставшихся у них в живых подсекать. А пока промерим создавшиеся глубины.

   — Потери-то у свор численно равные, но неравноценные, Сергей. Убийство Феогена — крупнейший урон церковному клану, на который тот работал вместе с Ячменевым, Белокрыловым. В этом ключе связка епископ Артемий Екиманов — востряковские команду Феогена, возможно, напрочь вырубила. Раз архимандрита нет, может отойти от дел и Белокрылов.

   — Это почему же?

   — Хозяин Феоген приказал долго жить.

   Кость сплюнул.

   — Эх, Гена, если бы мафиозные структуры только такими середнячками, как архимандрит да Вован, заканчивались. Бах! бах! — пулей конкурентов, щелк! щелк! — милицейскими наручниками: и конец структуре. Увы, всегда над промежуточными звеньями верхние царят. Те всегда в тени, их зацепить — наше оперское счастье. Можешь не сомневаться: пал гнилой смертью архимандрит Шкуркин, новый церковный пахан его работу продолжит. И опять понадобится спецбригада генерала, иначе его клану востряковские житья не дадут. Вот почему я приказываю тебе кротом рыть по Белокрылову.

   — Вовремя мы востряковских с епископом Артемием вычислили, — задумчиво проговорил Топков. — Хоть в этом направлении более или менее ясно.

   — Скажи спасибо Марише, — сказал капитан, все же скрывая от лейтенанта-гуманиста, что он ее на «наркоту поставил». — В той стороне действительно четко проглядывается. Думаю, что Артемий — высшая шишка в церковном клане, дальше шупать не придется. Так что сейчас же еду заниматься Вованом, только зайду в морг, проведаю Сверчка.

   — Любишь ты это заведение.

   — Эхма, и не нужна нам денег тьма! — Кость подмигнул. — Для истинного опера, сынок, это и зоопарк, и лаборатория. Учись, пока меня не застрелили. Я наказал обязательно все три пули из Сверчка извлечь и экспертам их показать.

   — Уважаешь баллистику?

   — Очень. А в данном случае — потому, что хочу успехи ворошиловского стрелка, попа Феогена, изучить. Все завидую ему: как хладнокровно такого бандюгу припечатал. Я ж со Сверчком сталкивался, но сам в него не сумел попасть.

* * *

   Результаты баллистической экспертизы Кострецова горячо порадовали: пули в голове Сверчка оказались из одного ствола, свинец в груди — из другого. А главное, пули, извлеченные из черепа, определили уже фигурировавшее в этом розыске оружие. Это был пистолет «Беретта», из которого убили Пинюхина. Капитан торжествовал: Ракита пристрелил и Сверчка!

   Странным было только то, что такой опытный диверсант, как Ракита, продолжал палить из пушки, с которой охотился на Пинюхина. Но зато это давало все основания для его ареста. Свидетелем по пинюхинскому убийству был Черч, а пули, выпущенные около Мясницкой и на Арбате в Сверчка, закольцовывали два убийства, прямо указывая на их исполнителя.

   Еще раз в этот день потер свои железные клешни Кость, сел на «жигуль» и отправился к жилищу Вована. Опер уже знал, что во двор выходят два окна большой бригадирской квартиры. Опер припарковал машину, достал из «бардачка» бинокль и двинулся в дом напротив Вованова поискать точку для наблюдения.

   Войдя туда, капитан пристроился у окна на лестничной площадке и нацелил бинокль в стекла Вовановой квартиры. Темнело, и там зажегся свет.

   «Вот катит, так катит!» — воскликнул про себя Кость, когда разглядел Маришку, хлопочущую на кухне.

   Он еще понаблюдал, чтобы убедиться: нет ли дома хозяина или еще кого-нибудь. Потом быстро сбежал вниз, чтобы преподнести сюрпризик своей стукачке.

   Кострецов перебежал двор и поднялся к квартире. Резко позвонил в нее трижды.

   Глазка в дверях не было, и Мариша спросила изнутри:

   — Кто?

   — Дед Пихто и бабка с автоматом! — гаркнул опер. — Открывай пошустрее, Мариша, а то хозяин может появиться.

   Мариша распахнула дверь и обессиленно привалилась к ее косяку.

   — Узнала меня по голосу? — весело осведомился Кострецов. — Похвально. Где поговорим? Может, без напряга во дворе? У меня там «жигуленок».

   — Сейчас выйду, — едва ли не плачущим голосом произнесла девушка.

   Опер спустился вниз, сел в машину. Вскоре прибежала и села рядом Мариша.

   — Удивляешься, что и здесь я тебя вычислил? — осведомился Кость.

   — Чего на легавость легавого удивляться? — хмуро парировала она.

   — Ну, тогда к делу. Что на Феогеновой хате произошло?

   Стала излагать Мариша, не подозревая, какую инсценировку разыграл после ее ухода из квартиры Вован:

   — Сверчок ко мне туда завалился. А потом стрелок генерала Белокрылова заскакивает. Начали они друг в дружку пулять. Сверчок — трупом, а тот рану в ноге перевязал и слинял.

   — Опиши мне подробно белокрыловского человека.

   Мариша описала приметы Ракиты, на что капитан с удовлетворением покивал головой. Теперь этому спецбригадовцу была полная хана — появился свидетель и по второму его убийству. Опер спросил:

   — Что за проблемы у этого Сросшегося?

   — Не уладил он что-то с Белокрылом. Новый заныр генерала пытал.

   — Зачем?

   — А зачем ребята с пушками чужие адреса ищут?

   — Это твое соображение или он так заявил?

   Мариша усмехнулась.

   — Такой, как он, лишнего не скажет.

   — Дала ты ему адрес генерала?

   — Да что вы все ко мне с этим Белокрылом привязались? — полыхнула глазищами Маришка. — Откуда у меня может быть его новый адрес? Его, наверное, не знал и Феоген, царствие ему небесное.

   — Жалеешь друга сердечного?

   Ухмыльнулась Маришка.

   — Скажешь тоже. Ты ж при нашей первой встрече смикитил, что подсадная я архимандриту от востряковских.

   — Ну да, чего о Шкуркине сожалеть, когда ты после его завала сразу богатой стала.

   — На что намекаешь?

   — Тайник-то в квартире Феогена на много потянул? — пока не упоминая о втором тайнике, спросил капитан.

   — Не знаю ни о каком тайнике.

   — Да? — прищурился опер, закуривая. — Кто ж его выгреб?

   — А тот, видать, кто Феогена мочканул.

   — О том стрелке ты, конечно, тоже не знаешь?

   Мариша постаралась как можно простосердечнее распахнуть очи, потому что Вована сдать была неспособна.

   — Капитан, верь слову. Только тот Сросшийся соскочил, и я моментально намылилась. Похватала свои шмотки и вмиг с хаты вылетела.

   Кострецов пристально посмотрел на нее. Это было похоже на правду. Но то, что Мариша оказалась вдруг у Вована, указывало на непростые ее взаимоотношения с этим бандитом. Он проговорил:

   — Что Вован за фигура у востряковских?

   Такие данные, которые мент мог собрать и оперативно, Марише скрывать было глупо, она сообщила:

   — Бригадир на их грядке. Сверчок в его команду входил. Пашет Вован на епископа Артемия Екиманова.

   — А у тебя с Вованом любовь?

   Мариша смутилась. Кострецов, впервые увидев деваху в таком состоянии, сочувственно произнес:

   — Ну, это не мое дело. Жить-то у него будешь?

   — Наверное.

   — Наркота нужна?

   — Нет, слава Богу. Завязала я.

   — Ой ли?

   Правду сказала ему Мариша, сумевшая «переломаться» после того, как спустила в унитаз остаток от прежней кострецовской подачки. Вован высоко ценил то, что она «чистая», как называют свою трезвость наркоманы.

   — И это не твое ментовское дело! — бросила она как плюнула.

   Опер разозлился.

   — Ты, я вижу, как с бригадиром схлестнулась, крутая стала. А может, оборзела, потому как считаешь — Феоген сплыл, так и твои показания по нему пустышка. Но бумага-то с ними, твоей рукой писанная, у меня. Она тому же Вовану не понравится.

   — Чего пужаешь-то? — усмехнулась Маришка. — Захочешь стравить меня с Вованом или с востряковскими той бумагой, так я спокойно скажу: сдала Феогена ментам, чтоб вам, корешки, меньше было с ним заботы.

   Привычно отметил про себя Кость ее сообразительность, пришлось выкладывать следующие козыри:

   — Но за два тайника в квартире у Феогена тебе все равно придется отвечать.

   — Как два? — попалась на удочку Маришка.

   Она удивилась, потому что Вован о втором им обнаруженном тайнике ей ничего не сказал. И так поступил он, ее возлюбленный, которому она отдала почти все содержимое тайника под кроватью, оставив себе самую малость на черный день!

   Опер сказал:

   — Один был в спальне под кроватью, а второй — в гостиной, где ковер висел, за плинтусом. Кто бы эти тайники ни выгребал, но пока ты — главная фигурантка по их ограблению. Ты там проживала, ты должна была о них знать. Так что зачем мне востряковским бумаги на тебя светить, я ведь могу им просто информацию подкинуть о выпотрошенных тайничках.

   Опер знал, в каком направлении на пушку брать, на что бить. Как розыскник, он сплошь и рядом сталкивался с ситуациями, когда блатные на ножи шли за раздел добычи. Почти всегда они — и «законники», и шпана — пытались урвать хоть сколько из награбленного, если не было рядом своих.

   Не ошибся капитан и на этот раз. Мариша из первого тайника кое-что лично для себя припрятала, а Вован, приняв у нее его основную часть, договорился с Маришей скрыть эту «находку» от востряковских, чтобы сообща с подругой попользоваться. А второй тайник ушлый бригадир решил себе полностью присвоить.

   — Вы два тайника точно установили? — спросила она.

   — Да. Так что можешь смело бочку катить на тех, кто к ним руку прикладывал.

   — За эту подсказку спасибо, — задумчиво произнесла Мариша, впервые зло подумав о Воване.

   Учуяв, что чем-то основательно зацепил девицу, Кость решил не дожимать ее на этот раз и сказал:

   — В общем, разбирайся со своими делами. Тебе спасибо за информацию по перестрелке Сросшегося со Сверчком. Давай номер телефона Вовановой хаты для связи.

   Мариша продиктовала.

   — Бывай здорова, — подытожил опер. — Поглядывай за Вованом, как раньше за Феогеном секла.

* * *

   На следующее утро в отделе Кострецов с Топковым обменивались полученной информацией.

   Узнав результаты баллистической экспертизы по пулям в Сверчке, лейтенант усмехнулся.

   — Перестрелку инсценируют, труп под видом самоубийцы на улице оставляют. Они нас за недоумков, что ли, держат?

   — Да нет, — пояснил Кость. — Скорее, рассчитывают бандюки, что оперы невнимательны в нынешней сплошной убойности. Или еще хуже — недобросовестны. Верно целят, иной мент как следует и копать не станет, чтобы дело списать. Но тут они не на тех напоролись. В общем, по Маришиной линии прежде всего ценен очень своеобразно всплывший Ракита.

   — В мстителя превратился?

   — А что удивительного? Бывший офицер — вот совесть и заговорила. Но снова ушел в туман, теперь будет рану зализывать. Думаю, спецбригадовца у Банковского приложил он. Резкие разборки в спецбригаде начались, Белокрылов теперь между двух огней. Занервничать он должен, как-нибудь проявится.

   — Мы генерала, глядишь, и сами проявим. — Топков положил перед капитаном ксерокопию по дачному кооперативу «Роща» на Рублевском шоссе. — Вот на это я обратил внимание. Белокрылов стройку коттеджа Феогена там обслуживал. А нет ли у него самого в «Роще» домика?

   — Резонно, — оживленно кивнул Кострецов. — Проверяй. Что еще?

   — Пропесочил я все бывшие коммерческие предприятия Феогена. Отсмотрел лиц, которые к ним так или этак были причастны. Больше обращал внимание на церковных.

   Кость заметил:

   — Главного мафиозного хозяина архимандрита щупал?

   — Ага. Часто мелькает в этих делах или около митрополит Кирин Гоняев. Кстати, это ему принадлежит странноватая фраза, которую я в начале розыска из досье на патриархию упомянул: «В своей хозяйственной деятельности Церковь должна стать полноправным субъектом рыночной экономики». Ковырнул я благосостояние этого митрополита. Оказался так упакован, что недвижимость Феогена — забавы детские. Ну, например, Кирин располагает двумя личными самолетами, на одном летает по России, на другом — за границу.

   — Словно шах персидский. Займись, займись Гоняевым. Феогена не стало, и если им митрополит командовал, то должен засуетиться. Откуда они такие фамилии берут: Шкуркин, Гоняев? Неблаголепно.

   — Бог шельму метит. Ну что, Сергей, у нас теперь просматривается? Вернее, не просматривается.

   — Убийцу Феогена мы не знаем. Он нам очень нужен. На такую акцию — расстрел влиятельного сотрудника ОВЦС патриархии — киллер должен был санкцию непосредственно епископа Артемия Екиманова получить. Возьмем киллера, сможем приложить епископа. Будет нам тогда то самое оперское счастье.

   — Мариша не захотела здесь помочь?

   — Да. А чую, что могла бы. Тут Вован обязательно замешан. Но, похоже, втюрилась она в этого орла.

   Топков утвердительно покивал.

   — Немудрено. Вован красавчик, мужественного такого, ковбойского замеса. Специалист по женщинам. Сидел за то, что чужих жен обольщал и чистил.

   — Но я Маришу зацепил. Расстроилась девушка из-за тайников Феогена. Какая там любовь? У блатных всегда корыстный интерес перекроет. Изначально гнилые люди. Ведь они в свой «закон» прутся за чужое добро. Не может быть там истинного. Дал я Марише время на размышление, скоро снова ее проведаю.

   Лейтенант снял очки, потер глаза.

   — Всю ночь над бумагами по Феогену просидел… Так, по-твоему, блатные изначально гниль? Но ведь даже священники, как видишь, уголовниками сплошь и рядом становятся. Вот задачка-то.

   — Думаю, касается это в основном попов советской закваски. Заинтересовался я этим вопросом, дружка своего из ФСБ Сашу Хромина просветить попросил. На последнюю нашу тренировку притащил он некоторые выписки.

   Кострецов достал из стола бумаги.

   — Вот выписка из информации председателя Совета по делам Русской православной церкви Карпова, поданной еще в 1946 году Сталину: «Настоящим бичом в жизни церковных общин является массовое распространение хищений и растрат церковных средств, как со стороны духовенства, так и церковных советов». А вот два фрагмента из доклада секретного осведомителя Органов профессора, протоиерея Осипова: «В вопросах ловкости использования подкупа, „смазки“, разложения аппарата, запутывания следов сложная организация церковников может порой поспорить с гангстерскими шайками Америки… Сознательный постоянный обман финорганов стал законом».

   — Вон как! Они даже сталинских палачей не боялись.

   — Причем сами это признают, правда, задним числом. Вот что говорил в 1988 году на Поместном соборе Московской патриархии архиепископ Виленский и Литовский Хризостом Мартишкин: «Великое промыслительное благо Божие, что в 1961 году отказались от административной деятельности. Годы потом были трудные, но если бы священники были у власти, то их всех бы пересажали на законном основании. Мы так часто путаем церковный карман со своим».

   Гена вздохнул.

   — Все это предугадывал еще в двадцатых — сороковых годах XX века религиозный мыслитель, русский эмигрант Георгий Федотов. Говорил, что если в церковной среде негласно узаконивается казнокрадство и взяточничество, то нарождается в итоге «оправославленное зло». А оно, Федотов утверждал, «страшнее откровенного антихристианства».

   — Ну вот, лейтенант, сподобились мы с тобой, хоть и не церковные, выйти на самое средоточие зла этого. Уж не знаю, гордиться нам или грустить? У меня никакого сочувствия к попам из патриархии не осталось.

   Топков внимательно посмотрел на расстроенного капитана.

   — Ты, Сергей, из одной крайности в другую. Сначала огрызался, когда я тебе неприятное про этих попов излагал, теперь на дух их не выносишь. Но ведь в бедных приходах, в простых храмах служат и честные, хорошие батюшки. Россия светлыми людьми пока не обеднела, хотя, конечно, их меньше и меньше, если сравнивать от Святой Руси.

   — А знаешь? — Кость мрачно на него зыркнул. — Возишься в нашем дерьме и иной раз кажется, что и людей-то кругом не осталось — одни козлы!

   Рассмеялся Топков. Кострецов сказал поспокойнее:

   — В общем, выходит — работать нам надо без надрыва и великих эмоций.

Глава 2

   Митрополит Кирин Гоняев, к фигуре которого аналитически подбирался лейтенант Топков, действительно являлся главой церковного мафиозного клана, на «передке» которого ожесточенно трудились покойный архимандрит Феоген и генерал Белокрылов.

   Пятидесятилетний митрополит Кирин и физической мощью отличался от противника, епископа Артемия Екиманова. Тот «грузил» окружающих неким интеллигентским имиджем, а Кирин, с огромной окладистой бородой, квадратной физиономией, больше впечатлял образом владыки крутого православного замеса.

   Когда «земляные» оперы Чистых прудов на новом витке розыска просчитывали криминальную структуру Кирина, он завернул из Италии с очередного экуменического совещания Всемирного совета церквей на своем «заграничном» самолете в Швейцарию. Этот лайнер среднего класса, как и шестиместный самолетик, на котором владыко парил по России, предназначался для митрополитовых дел по внутренней и внешней политике патриархии. Оба воздушных судна числились за коммерческой фирмой, вроде бы не имеющей никакого отношения к церкви.

   В Швейцарии на берегу Женевского озера у митрополита Гоняева была собственная вилла, а неподалеку прикупленный еще участок земли. В Москве же имел митрополит в одной из сталинских высоток квартиру в 180 квадратных метров, обладал жилплощадью и в Иерусалиме за 12 миллионов долларов. Также мог Кирин отдохнуть на своей вилле в Подмосковье, называемой по-отечественному дачей. Хватало у владыки по всему миру пристанищ и хлопот. Например, хозяйствовал Гоняев в Германии над заводиком по производству водки и безалкогольных напитков, владел там еще рядом небольших производств. Держатель львиных долей акций в ряде российских банков, Кирин замахнулся недавно прибрать к рукам и один испанский банк, для участия в торгах по нему внес залог в миллиард долларов.

   На свою швейцарскую виллу Кирин прилетел отдохнуть и потолковать о текущих делах со своим высоким напарником Виктором Михайловичем Ловуновым, видным чиновником в администрации Президента России.

   В этот день митрополит, проснувшись, принял контрастный душ, накинул атласный халат и встал на молитву. Потом прошел к зашторенной стеклянной стене спальни, распахнул занавеси и стал любоваться гладью Женевского озера, которое будто бы еще спало под мягким осенним солнышком. Кирин натянул на слегка заплывающее жирком тело спортивный костюм и стал разминаться на тренажерах, а потом до пота — в упражнениях со штангой. С удовольствием вспомнил, как зимой, отдыхая на курорте под Цюрихом, удивлял инструктора по горнолыжному спорту своими успехами в спускании с гор.

   Сегодняшний день не был ни средой, ни пятницей, когда православным положено поститься в память о том, что предан был Христос в среду, а распят в пятницу. Он и выбрал для застолья с Ловуновым этот день, чтобы не стесняться в доброй закуске и выпивке со старым другом.

   Виктор Ловунов был моложе митрополита лет на десять. Не случайно этому типичному выдвиженцу из молодых да ранних удалось пробиться на президентский олимп. А до этого бойкий, с огромной работоспособностью Ловунов завоевывал синекуру в министерстве по энергетике. За все брался, реализуя безостановочный «счетчик» у себя в голове: и замом в банкирском окружении, и помощником по связям с общественностью у нефтяных магнатов.

   Наиболее славился Ловунов в умении выбивать правительственные льготы. На этой почве Кирин с ним и сдружился. Сигаретный бизнес под крышей патриархии был самой крупной статьей их совместного дохода, хотя были и другие неплохие обороты.

   Успешно крутили напарники и с нефтью. Через подставную компанию сумели начать ее добычу на трех пилотных скважинах, а лицензиями на их разработку обзавелись на 20 лет! Запутали так, что сунувшиеся туда контролеры вынуждены были лишь туманно резюмировать: «Однако сдача продукции компании в магистральный нефтепровод Транснефть не отслеживается. Это не позволяет судить о реализации нефти, поставках ее потребителям и о конечных результатах экономической деятельности компании».

   Плечом к плечу встали Кирин и Ловунов с коммунистами по протаскиванию в Госдуме Закона о свободе совести. Православного митрополита не смутило сотрудничество с ярыми безбожниками, палачествовавшими над русской верой десятки лет. После принятия этого дискриминационного закона патриархийное православие стало как бы главенствующей госрелигией, могло безапелляционно сеять свое «оправославленное зло».

   Митрополит пока еще не знал об убийстве в Москве одного из своих главных подручных — архимандрита Феогена. В разговоре с Ловуновым он собирался коснуться более актуальных проблем, нежели предстоящий раздел паломнического пирога, который непосредственно кромсался Феогеном. Таковым был бизнес с алмазами, который они несколько лет назад затеяли вместе с Виктором Михайловичем. Здесь ситуация обострилась, потому что в лефортовскую тюрьму перекинули из-за границы долго скрывавшегося там «алмазного» делягу Андрея Козленка. К тому же арестовали и главу Роскомдрагмета Евгения Бычкова, через которого достигались многие выгоды алмазной конторы Ловунов — Гоняев.

   Прикрытием сотрудничества президентского чиновника и митрополита в этой области стало АОЗТ «Аграф». Его учредителей и руководство Ловунов набрал из своих людей. С этим акционерным обществом Отдел внешних церковных сношений заключил вполне мутный договор, как и делается в подобных случаях.

   Главное же заключалось в Дополнительном соглашении с грифом «Конфиденциально». В нем четко указывались задачи «Аграфа», а соответственно Ловунова:

   «Организация и обеспечение функционирования производства по огранке алмазов для изготовления ювелирных изделий, в том числе предметов культа и религиозного назначения».

   Расписывались здесь и обязанности ОВЦС в секретной коммерческой деятельности, соответственно Гоняева:

   «Организовать получение „Аграфом“ постоянных разрешений (лицензий) на право работы с драгоценными металлами (золото, серебро, платина), купли-продажи этих металлов, а также изделий из них на внутреннем и международном рынках, право работы с драгоценными камнями первой группы (включая алмазы), купли-продажи этих камней, а также изделий из них на внутреннем и международном рынках».

   Особенно важен был в этом перечне пункт:

   «Организовать право купли-продажи ограненных (вне производства „Аграфа“) алмазов, т.е. бриллиантов на внутреннем и международном рынках».

* * *

   К вечеру обслугой виллы был накрыт стол на веранде. Ловунов, находившийся в Женеве по президентским делам, подкатил на черном лимузине точно в оговоренный срок.

   Подтянутый зеленоглазый Виктор Михайлович пружинисто выскочил из автомобиля, взбежал по мраморным ступеням прямо под благословляющую руку владыки, облаченного в шелковую рясу. Тот перекрестил его, и Ловунов по всем правилам поцеловал митрополитову длань. Встали над роскошью хрусталя и фарфора большого стола. Кирин перед началом еды, как положено, прочитал молитву, положил крестное знамение на горы закусона, ряды бутылок, которые, как говорится, им Бог послал.

   Уселись, водрузив скрипящие крахмалом салфетки на грудь. Выпили и сразу углубились в дела.

   — Как там Юрий Михайлович? — поинтересовался Кирин о мэре Москвы Лужкове у только что прибывшего из столицы Ловунова.

   — Низкий вам поклон, всегда о вас хорошо вспоминает.

   Произнес Воняев с благодушием:

   — Увесисто Лужков взялся. Теснит «Отечеством» коммунистов даже в их «красных» поясах. В Удмуртии его люди в парламенте сидят едва ли не вполовину, мэр Волгограда хорошо столичного коллегу поддерживает.

   — Еще весной даже Народный хурал Бурятии утвердил создание фракции «Отечества» в своем парламенте, там лужковцы тоже около половины мест заняли, — подхватил Виктор Михайлович, работающий на действующего Президента, но в преддверии новых выборов держащий нос по ветру на удачливого Лужкова.

   — Дай Бог здоровья Юрию Михайловичу, — пробасил Воняев. — Но история с этим мальчишкой Козленком, и тем более с таким зубром, как Бычков, настораживает, — коснулся он главной их сегодняшней занозы по алмазам.

   — Кто у вас на связи с Бычковым был?

   — Архимандрит Феоген Шкуркин. Очень толковый человек.

   — А-а, вспомнил, — белозубо улыбнулся Ловунов. — Это он Бычкова крестил, а потом устраивал ему свидания с красивой девушкой?

   — Да, широкий архимандрит Феоген тому свою офисную секретаршу уступил. У самых истоков наших операций стоял. Лизинговый контракт с «Даймонд Траст», с Шарлем Голдбергом тоже его заслуга. Неплохо поработали станки фирмачей в нашем московском цеху по огранке алмазов.

   — Но и мы лихо заграничным партнерам помогли. Как бы теперь все наши перекидки необработанных алмазов не всплыли, владыка. Только в Бельгию ушло на десять миллионов долларов.

   — Разделяю ваши опасения. Отслаивали мы их из того алмазного ручья, что потек из Роскомдрагмета. Вполне могут следователи утечку нащупать. Но даже в этом случае упрутся они в козни только Феогена.

   — Вы умеете прикрытия расставить, — хохотнул Ловунов, пригубливая бургундское.

   — Не скромничайте, Виктор Михайлович. У вас-то в цеху на уникальных станках для огранки алмазов почему-то работали тридцать человек вместо необходимых пятидесяти.

   — Не будем профессионализмом, владыко, меряться. Каждый из нас делает, что может. Вот поэтому удивился я снижением вашей активности по алмазам в последнее время.

   — Вы же понимаете, причина — эти аресты и непрекращающийся шум по нашим операциям в других областях.

   — Вы сигаретный бизнес имеете в виду? Так на эту тему даже газетчики устали писать. Поэнергичнее бы надо с аламазами, владыко.

   — Не знаю, Виктор Михайлович. Возможно, стоит нам переключиться на какую-то новую коммерческую идею.

   Зеленые глаза Ловунова льдисто заискрились.

   — Неужели? — вкрадчиво осведомился он. — А у вас наше секретное приложение о сотрудничестве «Аграфа» и ОВЦС далеко?

   — Как всегда, в сейфе, — недовольно качнул головой в сторону своего кабинета митрополит.

   — Принесите, пожалуйста, — вежливо произнес Ловунов.

   Кирин сдернул салфетку, скомкал ее и бросил на стол. Поднялся, ушел. Вернулся с документом, хранить который предпочитал только на далекой от родины с ее не потерявшими квалификации следователями швейцарской вилле. Ловунов взял у него из рук Дополнительное соглашение к Договору, нашел нужное место.

   — Простите за напоминание, владыко. — Ловунов начал читать:

   — «ОВЦС должен организовать выделение „Аграфу“ государственных квот на поименованные выше драгоценные металлы и камни (в том числе ограненные алмазы), организовать получение „Аграфом“ под выделенные квоты необходимого количества драгоценных металлов и камней (в том числе ограненных бриллиантов) с рассрочкой их выкупа на срок, предоставляемый действующими правовыми актами, организовать постоянство выделения „Аграфу“ квот и получения под них необходимого сырья, постоянно информировать „Аграф“ о ходе выполнения обязательств ОВЦС».

   Митрополит молча плеснул себе водки, выпил и стал хмуро закусывать солеными грибами. Потом заметил:

   — Листните подальше. Взгляните и на распределение прибыли: вашему «Аграфу» — семьдесят процентов, ОВЦС — лишь тридцать.

   — Ну так усилия наши несравнимы, отец Кирин. У меня цех, переброска товара и все, что можно тем же следователям пощупать. А у вас? Только разговоры, манипуляции некоего Феогена с крестинами, угощениями, девицами. Если что, отвечать-то, как пришлось Козленку, Бычкову, больше придется мне.

   — Да не все ж, Виктор Михайлович, мне подставляться. За сигаретные операции я стал притчей во языцех.

   Ловунов, не слушая его, открыл последнюю страницу Дополнительного соглашения.

   — Сказано здесь, что договор о таком сотрудничестве между «Аграфом» и ОВЦС, то есть между мной и вами, подписан на десять лет. Вы, что, ссориться хотите? А как дальше жить думаете? Патриарх несилен здоровьишком, вам его место разве не требуется?

   Владыка поскреб бороду, проговорил:

   — Возникают же форс-мажорные обстоятельства, о таких теперь даже в официальных договорах указывают. Все под Богом ходим. Чего только на свете не случается? Сербию вон разбомбили…

   — Чечня неспокойна, — иронически продолжил Ловунов. — Владыка, я не лирик и не церковник. Мало я вам высоких покровителей находил? Снова обязательно пригожусь.

   Кирин наклонился к нему и, положив свою широкую руку на пальцы молодого напарника, дружелюбно забубнил:

   — Виктор Михайлович, да что вы! Все, конечно, налажу и сделаю. Простите Христа ради, отвлекся в последнее время на служебные дела. Экуменизм русского попа замучил.

   Хозяин налил коньяку, они чокнулись, дальше застолье потекло в приятных разговорах. Друзья пили и закусывали со знанием дела, прерывались на отдых. Тогда поднимались, шли прогуляться по бережку озера, полюбоваться на садящееся в него солнце. Но в конце встречи уже нетвердо держались на ногах.

   За кофе с ликерами Ловунов, немного забывшись, что пьет с митрополитом, откровенно высказался:

   — Когда коммунисты боролись с религией, они не понимали простой вещи. Человек приходит в храм не к священнику, а к Богу! Они ж со своими чекистами думали, будто бы достаточно протащить в церковь пьяницу, педераста, развратника или вора, и люди потеряют веру. И что же мы, новая власть, получили от этих кретинов в наследство? Мы пытаемся опереться на эту церковь. Но кто в ее священнических кадрах? Те, кого насадили те идиоты со звездами во лбу: стукачи, пьяницы, гомики! С тех пор все они достигли высоких постов. И нам не на кого здесь по духовному счету рассчитывать!

   Кирин Гоняев от такой тирады вмиг протрезвел, пристально поглядел на этого мальчишку. Так и не понял: издевается Ловунов над ним или глуп? Велеречиво произнес:

   — Безусловно, много нечисти из советского прошлого к нам занесло. Взять того же Феогена. А приходится и с такими дело иметь, чтобы церковь финансово укрепить и противопоставить могуче против врагов рода человеческого.

   В этот момент раздался сигнал Киринова сотового телефона, лежащего на столе. Митрополит взял его, ответил, а потом, насупившись, выслушал длинный монолог абонента. Наконец коротко сказал в трубку:

   — Немедленно вылетаю в Москву.

   Он выключил сотовик, печально произнес:

   — Из Москвы звонили. Только что я нехорошо помянул, осудил архимандрита Феогена Шкуркина. Господи, прости меня, грешного… А Феогена, оказывается, на днях дома убили. Я уверен, что это рук епископа Артемия дело.

   Протрезвел и Ловунов.

   — Тот самый Феоген, что протекцию по алмазам в Роскомдрагмете обеспечивал?

   — Да.

   Зеленоглазый Виктор Михайлович взбодрился.

   — Так это нам Бог помогает! Если копнут по закулисе наших алмазных дел, Феоген — непосредственный реализатор Дополнительного соглашения — сгинул. И как вовремя! Теперь пусть трясут: все на архимандрита спишем.

   Воняев разгладил бороду, произнес нравоучительно:

   — Бог в таких делах не помогает. Всевышний попускает, чтобы нас, грешных, воспитывать. А вот враг рода человеческого услужлив по-медвежьи. Так что не рукоплещите прежде времени, Виктор Михайлович.

   — Простите, владыко, полез на вашу территорию. Мне с нее лавров не надо. Но с убийством Феогена наша ситуация сильно облегчается.

   — Прямо сейчас вылетаю в Москву, надо замену Феогену поставить. — Он иронически поглядел на Ловунова. — Зря, выходит, вы искры метали?

   Опустил глаза, выпил вина Ловунов. Проговорил добродушно:

   — Не взыщите, отец Кирин. Но теперь-то у вас руки развязаны.

   — Да, постараюсь архимандриту, царствие ему небесное, достойную замену произвести. — Митрополит, не выдержав, усмехнулся. — А то покойник много себе последнее время позволял. Не хотел вам всего о Шкуркине говорить. Но он в своем образе жизни так размахнулся, что мог бы и без паломнических и алмазных операций привлечь к нашим особам внимание. Дошел до того, что девицу себе на содержание взял. Монах!

   Ловунов покачал головой.

   — Крутовато. Такой бы нас с вами, владыко, под монастырь с решетками мог подвести. А что этот Артемий Екиманов? Вот так запросто убрал влиятельного деятеля ОВЦС?

   Квадратное лицо Кирина передернулось.

   — Предельно Артемий обнаглел! Запросто, вы говорите? Да нет, он через третьих лиц грязные дела привык обделывать. Повязан епископ с уголовниками, те и стараются. Какую-то перестрелку в квартире Феогена изобразили. А убийство любого церковного чина в наше время что? Нынче священников по разным поводам убивают.

   — Вам нужна помощь, чтобы Артемий угомонился?

   — Думаю, что обойдусь своими силами.

   Не сходила с лица Ловунова озабоченная гримаса.

   — В епархии Артемия живет патриарх. Придется с этим патриаршим любимчиком повозиться.

   — Ничего, как-нибудь. Меня его святейшество не так, как этого пижона привечает, но достаточно уважает, — намекнул Кирин на то, что благодаря своим негласным коммерческим операциям стал едва ли не главным финансистом патриарха.

   Он налил себе воды со льдом, сбивая хмель. В свои внутренние дела по церковному клану митрополит не посвящал даже испытанного вдоль и поперек Ловунова. Тем более что «обходиться» с Артемием после убийства Феогена требовалось, возможно, его же расстрельным способом, а не обычными приемами закулисной борьбы вокруг патриарха.

   — Что за кандидатуру планируете на замену Феогену? — спросил Виктор Михайлович.

   — Есть очень подходящая — протоиерей Вадим Ветлуга. Этот на удовольствия жизни размениваться не станет, и пообразованнее он Феогена, трудится сейчас в патриархии экономическим советником. Да вы о нем от меня не раз слыхали.

   — Ветлуга? Тот, что бизнес по сигаретам отнимал еще у наших военных из Западной группы войск?

   — Да, чтобы отвести подозрения от меня, отец Вадим фирму организовал, я ему помог освободиться от таможенных пошлин и налогов до 2005 года. — Гоняев с удовольствием улыбнулся. — Помогал Ветлуга и нашей конторе льготно ввозить в Россию алкоголь. Правда, завязли мы по линии Вадима перед Таможенным комитетом должком на полмиллиарда долларов. Зато успели переправить за рубеж миллиардов шесть акцизных марок. Помогло тогда, точно, как сейчас с гибелью Феогена, что сами наши благодетели погорели, отвлекли на себя внимание.

   — Кого имеете в виду?

   — Шумейко, а из Минфина — Вавилова, Петрова. Президентский Барсуков хорошо помогал.

   — Все свои люди. Жаль, теперь — административные покойники, царствие им небесное.

   — Успели мы тогда с Ветлугой вывернуться. А работали по его направлению неплохо. Имею в виду не американские, а болгарские сигареты.

   — Да я помню. В 1996 году в Россию из Болгарии было импортировано сигарет на шестнадцать миллионов долларов, а в рамках гуманитарной помощи поступило к нам табака на девятнадцать миллионов баксов. Почувствовали разницу! Но в следующем году нам все же ментовской министр Куликов подосрал.

   Митрополит зло двинул усами.

   — Льготы-то перекрыл? Ну так теперь и он — политический упокойничек. Не помнят люди добра. А ведь несмотря на подножку Куликова, тот же Феоген с ним продолжал вожжаться. Организовывал поездку в Израиль и все такое. Сколько же нам приходится выкаблучиваться! Надо кому-то с верхов, из отцов семейств обвенчать сына или дочь. Ни в коем случае не пойдут в церковь вместе с простонародьем. Обязательно я, митрополит, должен распорядиться и предоставить храм. Требуют, чтобы венчал не простой священник, а на худой случай хотя бы архимандрит! На торжестве чтобы не было никого из посторонних и хор быть должен непременно из Большого театра…

   — Это правильно. Власть есть власть. С ведомственными людьми никогда не надо ссориться. Отец Вадим, как я вспомнил, в патриархии целым отделом заведывал?

   — Верно, он здорово тогда раскрутился. Банк для патриархии организовал, открыл через подставную фирму сыроваренный завод, нефтяные дела тоже были на нем. Но в последнее время я отца Вадима убрал в тень. Вот сейчас и пригодится.

   — Надеюсь, первоочередным вопросом для Ветлуги станет алмазный бизнес.

   Кирин взялся за бутылку виски.

   — Рюмочку на посошок, Виктор Михайлович?

   Ловунов кивнул. Владыка налил ему, а себе еще плеснул ледяного лимонада.

   — Конечно, прежде всего Вадим возьмется за оживление операций с алмазами. Извините, что не составлю вам компанию на посошок. Мой посох нынче ночью в Москву.

   — Я там тоже через пару дней буду.

   Митрополит смотрел на гладь озера, мягко очерченного луной, взмывшей над горами по горизонту. Он задумчиво сказал:

   — Все размышляю о лихой кончине архимандрита Феогена. Смерть, знаете ли, многозначительный акт. А для православного очень важно перед кончиной успеть исповедаться, причаститься…

   Ловунов закусил виски свежей клубникой, поглядывая на Гоняева со скрытой насмешкой.

Глава 3

   Отставной генерал КГБ Леонтий Александрович Белокрылов узнал о гибели архимандрита Феогена Шкуркина на своей даче на Рублевском шоссе, где отсиживался, скрываясь от востряковских бандитов. Не имея новостей от Феогена, генерал сам позвонил ему в офис. Секретарша архимандрита заплаканным голосом рассказала Белокрылову о случившемся.

   Битый-перебитый жизнью и службой Леонтий Александрович от такой вести почувствовал нечто близкое к шоку. Следующей жертвой из их команды должен бы быть он — командир спецбригады, напрямую воюющей с востряковскими. Генерал напрягся и насчет своей будущности в патриархии. С отставкой на тот свет своего непосредственного шефа Леонтий Александрович попам мог больше не понадобиться.

   В это утро Белокрылов сидел на втором этаже дачи в комнате с плотными ставнями, крепкими замками и обдумывал свои дальнейшие действия. Убийство Феогена отводило в какой-то мере расплату с ним, но напрочь не исключало ее. Требовалось разобраться с планами востряковской группировки в новой ситуации, а прежде всего выяснить, нужен ли генерал самому верхнему в церковном клане, на который трудился Феоген.

   Белокрылов был прекрасно информирован об их общем с архимандритом начальнике митрополите Кирине Гоняеве. Генерал не сомневался, что тот находился в курсе всей деятельности спецбригады от своего подручного Феогена. Но сам Леонтий Александрович никогда не встречался с владыкой и не имел прямого выхода на него.

   Поэтому пришлось генералу, как простому оперативнику, определять через бывшие служебные и личные каналы сегодняшнее времяпровождение митрополита Гоняева, чтобы где-то конспиративно пересечься с ним для разговора. Удалось узнать, что к концу дня Кирин должен заехать на столичный винно-водочный завод.

   Теперь Белокрылову требовалось расконсервироваться на даче. Он безвылазно жил в комнате на втором этаже, где имелись запасы еды, кухонная плита, туалет, связываясь с внешним миром только по телефону. Сейчас нужно было на всякий случай хитроумно осмотреть окрестности дачи.

   Матерый разведчик Белокрылов, «уйдя на дно», профессионально воспринимал мир за дачными стенами враждебным, будто бы точно знал, что на него во дворе засада. С биноклем в руке генерал стал кружить по комнате, припадая к специальным щелям из нее, откуда просматривался периметр участка.

   Засада была! Генерал, не прилагая особых усилий, разглядел троих наблюдателей, очевидно ждущих его появления. Присмотревшись к горе-топтунам, Леонтий Александрович отнес их, конечно, к востряковской шатии. Бандиты поглядывали на дачу из своих укрытий под кустами, забором, мало заботясь о том, что на них самих обратят внимание.

   Леонтий Александрович сообразил, что он нужен живым, то есть его хотят захватить. Если б требовалось с ним расправиться, могли бы подпалить дом, выкурить наружу, чтобы убить. Возможно, противник удовлетворился кровавой расправой с Феогеном, а генерал теперь необходим, чтобы вести дипломатические или финансовые переговоры. Тем не менее Белокрылов был расстроен засветкой его дачи, которую скрывал от посторонних. Не сомневался он, что раскололся по ней перед смертью Феоген, штатски не понимавший — ты жив, пока обладаешь неразглашенными ценными сведениями.

   Теперь, когда о его даче знал противник, генерал не стал хорониться и от своих. Он прикинул, что двоих спецбригадовцев здесь ему для братской могилы очередных востряковских вполне хватит. Позвонил шустрому Пуле и обстоятельному Дардыку, чья кличка была производной от фамилии Дардыкин. Генерал проинструктировал бойцов и на случай того, если кроме троих наблюдателей у востряковских будет еще не замеченное им прикрытие.

   Пуля и Дардык вскоре подкатили к даче, из-под крыши которой, как с капитанского мостика, наблюдал за их бесшумной атакой генерал. Спецбригадовцы осмотрелись, определили, что в засаде только трое. Скользнули к первым намеченным двоим — безмолвно уложили их кинжалами. Третий востряковский все же учуял неладное, попытался выйти с напарниками по переговорнику на связь, как его срезал Пуля из пистолета с глушителем.

   Спецбригадовцы дали отмашку наблюдавшему командиру. Он распахнул дверь первого этажа. Пуля и Дардык зашли в дом, пожали руку начальнику. Помогли загрузить белокрыловский автомобиль ценным скарбом, с которым генерал прибыл сюда из московской квартиры. Теперь требовалось перебросить его в следующий «заныр». Тела убитых затащили в опустевший гараж.

   «Закапывать, прятать их бессмысленно, — подумал Белокрылов. — Вован все равно знает, сколько и куда человек посылал. „Счетчик“ ты на меня включил, бригадир? Пока считай своих. Голыми руками, мудак, захотел взять генерала КГБ!»

* * *

   Митрополит Кирин Гоняев, вернувшись в Москву из Швейцарии, быстро вошел в местную текучку как по патриархийным, так и по своим делам. Немедленно по прибытии он провел длинный разговор с протоиереем Вадимом Ветлугой, и тот с радостью взялся разгребать дальше мафиозное хозяйство.

   В этот день Кирина ждали на винно-водочном заводе, к проходной которого владыко подкатил на своем «шестисотом» «Мерседесе» ближе к вечеру.

   Машину митрополита заводская охрана опознала. Когда шофер митрополитовского «мерса» плавно тормознул около проходной, на улицу выглянул сам директор, приглашая Кирина. Гоняев, поддерживая тяжелый наперсный крест на груди, выбрался наружу и размашисто благословил директора. Вместе они отправились на экскурсию по цехам.

   Потом Кирина повели во вместительную заводскую боковушку — то ли дегустационный зал, то ли ресторанный кабинет. Там ждала батарея заводской выпивки, к которой митрополит начал со знанием дела прикладываться. Директор, болтливый, услужливый человек, подробно излагал Гоняеву, как осаждал его один из крупных криминальных авторитетов Москвы. Тот настолько помешался на анисовом сорте водки, что спонсировал для его разлива постройку специального конвейера, дабы лилась «его» анисовка бесперебойно.

   Митрополита, побуревшего от приема застольного ассортимента, потрясли возможности и замашки «авторитета», о каком директор ему рассказывал. Кирин проглотил очередную «граммульку», закусил соленым орешком, крякнул и произнес:

   — Эх, не будь я священником, пошел бы в бандиты!

   Директор осекся и озадаченно посмотрел на красную рожу Гоняева. А тот указал на бутылку одного из отборных сортов водки, причмокнул толстыми губами и приказал:

   — Вот этой погрузите мне в машину пару ящиков! Не то прокляну!

   На улице Кирин проследил, как его шофер устанавливал в багажник «Мерседеса» ящики, и на прощание перекрестил заводского директора. Провожающие исчезли в проходной, Кирин сел в машину рядом с шофером. Когда вырулили на магистраль, ведущую к дому митрополита, с заднего сиденья вдруг послышалось:

   — Продолжайте движение! Я — генерал Белокрылов.

   Шофер и Кирин одновременно взглянули в зеркальце заднего обзора и увидели, очевидно, лежавшего до этого за передним сиденьем Белокрылова. Генерал разгладил пятерней побагровевшее лицо, произнес извиняющимся тоном:

   — Проник в салон, когда вы багажник загружали. Другой возможности встретиться с вами, отец Кирин, в моем положении не смог найти.

   — Вы работали с отцом Феогеном? — спросил Гоняев.

   — Так точно.

   — Сейчас у меня дома поговорим, — резюмировал митрополит.

   «Мерс» пронесся к высотному дому на Садовом кольце. Митрополит и генерал поднялись в квартиру, а шофер затащил туда ящики с водкой. Кирин пригласил генерала в кабинет, где они расположились в креслах.

   Леонтий Александрович осмотрел старорежимно отделанный дубовыми панелями кабинет. Он огладил живот, выступающий из пиджака, помятый в давно не свойственных генералу оперативных фокусах. Четко доложил митрополиту, как вышестоящему начальнику:

   — После гибели архимандрита Шкуркина вынужден был связаться с вами для получения дальнейших личных указаний. За мной идет охота боевиков востряковской ОПГ, работающей на епископа Артемия Екиманова. Сегодня утром ими была организована засада на моей даче, которую пришлось ликвидировать…

   Гоняев прервал его:

   — Генерал, прошу без таких подробностей!

   Белокрылов внимательно посмотрел на митрополита.

   — Так как же вам докладывать о наших последних действиях с Феогеном, о нынешней расстановке сил по нашему направлению?

   Владыка, на лице которого не осталось никаких следов возлияний на заводе, пристально взглянул.

   — Генерал, вы классный офицер, человек из элиты нашего общества и должны хорошо понимать, что такому лицу, как я, знать некоторые подробности операций даже вредно. Фео-гена не стало, царствие ему небесное. Я свяжу вас с новым моим заместителем — отцом Владимиром Ветлугой. Он работал на меня раньше параллельно с Феогеном, а теперь объединит все наши усилия.

   — Вас не интересуют обстоятельства гибели архимандрита? — спросил Леонтий Александрович.

   — Мне сообщили, что все было подстроено помощниками епископа Артемия.

   — Такая беспощадная активность епископа вас не расстраивает?

   Кирин поднялся с кресла, прошел к высоченным дубовым дверям кабинета, выглянул и распорядился прислуге накрыть им закусить в столовой. Потом обратился к Белокрылову:

   — Вот об этом я хотел бы с вами подробнее поговорить. Поужинаете?

   — С удовольствием, изнемог на даче от сухомятки.

   Они прошли в столовую, встали у стола. Митрополит, как всегда, прочел молитву перед едой. Сели и выпили водки, только что доставленной с завода. Кирин проговорил, закусывая:

   — Генерал, насколько я знаю, вы сколотили группу бывших офицеров, чтобы решать всякие вопросы?

   — Так точно: всякие.

   — Способна ли ваша группа организовать и провести операцию по самому епископу Артемию? Я имею в виду не примитивное нападение или что-то неумелое, типа расправы с Феогеном. Надо так потрудиться, чтобы даже спецслужбы, даже по оперданным не просчитали бы след, ведущий не то чтобы ко мне, а даже к вам. Нужна именно такая штучная работа.

   — Я понимаю, что лицо, способное заменить патриарха, должно быть вне всяких подозрений, — проговорил Леонтий Александрович, попав в самую точку гоняевских чаяний.

   Кирин разгладил бороду.

   — Отличный ответ, генерал. Поэтому будем считать нашу сегодняшнюю случайную встречу первой и последней. Все вопросы, входящие в орбиту вашей компетенции, будете решать только с отцом Вадимом Ветлугой.

   — Мне придется зависеть от Ветлуги так же, как от Шкуркина?

   — А вам взаимоотношения с Феогеном не нравились?

   Белокрылов сказал искренне:

   — Нет. Я привык к большей самостоятельности. У меня есть подразделение со своей разведкой, контрразведкой, боевой силой. Я вполне мог бы согласовывать лишь стратегию наших задач. Тактически я хотел бы действовать на свое усмотрение.

   Митрополит выпил, стал есть, думая. Потом кивнул.

   — Доверяю вашим знаниям и опыту, генерал. Итак, стратегия на ближайшее время у вас должна быть одна. Это подготовка и виртуозная реализация акции по Артемию. Все, что связано с этим, что нужно или как-то пересекается с главным вашим заказом, прокручивайте, как вам вздумается. Мне ученого в таких делах учить — только портить.

   — Спасибо, владыко.

   Гоняев повел в воздухе пальцами.

   — Отец Вадим будет у вас лишь в виде завхоза: обеспечение средствами, помощь по смежным вопросам.

   У Белокрылова развязывались руки. Он слушал, неторопливо ел, прикидывая, где и как затаиться в ближайшее время. Генерал понимал, что на убийстве Артемия их связка с митрополитом закончится. Устраивало его и это — выполнить заказ самого Кирина Гоняева, а потом с огромным гонораром за работу убыть куда-нибудь подальше от России к теплым морям.

   На прощание Леонтий Александрович долго жал крепкую руку митрополита, сказал:

   — Еще раз простите, владыко, что непрошено вторгся к вам сегодня в машину.

   Кирин покровительственно улыбнулся, пробасил:

   — Правильно поступили. Хлеб за брюхом не ходит.

* * *

   Лейтенанту Топкову удалось узнать про дачу Белокрылова в кооперативе «Роща» в то утро, когда генерал убирался оттуда. Лишь к вечеру собрались они с Кострецовым на Рублевку. На генерала у них основательных улик не было, так что поехали оперы больше присмотреться к возможному новому местопребыванию Леонтия Александровича.

   Было темно, когда Топков и Кострецов подъехали к «Роще». Выскользнули из служебной машины, стали красться проулками к даче под номером 17. У белокрыловского высокого глухого забора никого не наблюдалось, но за ним кто-то возился.

   Оперативники перемахнули через забор, приземлились и увидели освещенный изнутри гараж рядом с темной дачей. В нем и около суетились, виден был «уазик», в который что-то загружали. Кострецов приказал Топкову отрезать выездной путь для «уазика», а сам пробрался к гаражу.

   Двое бандитских по виду парней волокли из гаража куль — запеленутый в одеяло длинный предмет. Кость вскинул пистолет и из темноты крикнул:

   — Бросай поклажу! Милиция! Стоять!

   Парочка с ходу шмякнула ношу об асфальт и бросилась врассыпную. Один — в сторону Топкова, другой заскакал по противоположным от Кострецова кустам.

   Капитан кинулся за ним, предупреждая:

   — Стрелять буду!

   Пальнул вверх. Бандит уходил, петляя, к дальнему забору. Сергей остановился, поймал мушкой пистолета еще видное пятно бегущего. Целясь по ногам, выстрелил.

   — У-у-у! — взвывом откликнулись оттуда.

   Подбежал Кострецов. Бандит валялся на земле, держась рукой за рану в бедре. Капитан мгновенно обшарил его, вытащил из бокового кармана куртки пистолет, сунул себе за ремень.

   — Чего ж не отстреливался? — поинтересовался опер.

   Парень, морщась от боли, сплюнул и злобно вскрикнул:

   — А ты какое право имеешь шмалять? Мы ничего противозаконного не совершали!

   — Ты убегал от представителя власти, несмотря на предупреждение.

   Подошел Топков, доложил:

   — Ушел второй в темноте.

   Капитан кивнул на раненого:

   — Этот не уйдет. Давай аптечку из наших «Жигулей».

   Гена принес и протянул антисептику и бинты бандиту. Тот перевязался. Оперы, поддерживая его, отвели на дачу. Зажгли там свет, приковали парня наручниками на террасе.

   Размотали одеяло с куля, брошенного бандитами. Внутри — труп. Еще одно тело уже было погружено в «уазик», а третий мертвец дожидался в гараже. Розыскники пошли осматривать дачу.

   На ее втором этаже Кострецов закурил, выйдя на балкон, идущий из комнаты, где скрывался Белокрылов. Сказал Топкову:

   — Засада на генерала на участке была. Он ее засек, вызвал спецбригадовцев. Те приголубили востряковских ножами, пулей. А мы с тобой захомутали их похоронную команду.

   — С почтением уголовники относятся к смерти, — заметил Гена.

   — Это единственно для них посильно духовное. Что-то и у этих полузверей в башке происходит, когда видят: тот, с кем жрал, пил, баб драл, деньги хапал, — совершенно без аппетита валяется. От озадаченности они и похороны любят устраивать шикарные. Напоследок угодить уже воняющему телу. А есть ли душа у братана, куда она отлетает — их не интересует.

   Они спустились на террасу к прикованному бандиту. Кострецов сел напротив него и осведомился:

   — Вован послал братков домой доставить?

   — Не знаю никакого Вована, — сжав зубы, ответил парень.

   — Я о бригадире вашем. Вы ж востряковские. У вас там кладбище знаменитое. Половина бандитской Москвы похоронена, да и взрывали уже его ветераны-афганцы, тоже уголовнички. Самое место там будет и твоим сегодняшним корешам. Как свиньям им тут глотки резали, мочили по всем правилам.

   — Сука ментовская! — прошипел блатарь.

   Кострецов приподнялся и ударил носком ботинка ему прямо в рану. Парень закричал от боли.

   — Выбирай слова, падаль, — мрачно произнес капитан. — Как же вы, твари, обнаглели! Да я с тобой при этих трех трупах что хочу, то и сделаю. Могу на тебя их повесить, могу тебя вообще кончить, как при попытке к бегству. Так что отвечай мне вежливо, параша.

   Парень затравленно глядел из-под низкого лба, мокрого от выступившего пота. Кострецов спросил:

   — Вован вас послал?

   — Он.

   — Давно в его бригаде пашешь?

   — С год, наверное.

   Капитан протянул ему сигарету. Парень поглядел на кострецовские кулаки, подумал и взял. Капитан поднес зажигалку, рассуждая вслух:

   — Архимандрита Феогена вы положили, но Сверчка потеряли. А теперь снова у вас неудача — три трупа. Это покруче всех ваших последних потерь. Неужели после всего этого Вован на бригадирстве останется?

   — Такое не моего ума дело, — хмуро произнес бандит.

   — Тебя как кличут?

   — Матюха.

   — Ты что, Матюха, тупой? — пристально взглянул Кострецов.

   — Нет.

   Кость опять вскочил и ударил его ногой в бедро. Матюха выронил сигарету, согнулся и закричал, затряс головой от дикой боли.

   — Сигаретку-то подними, раз я тебя угостил, — тихо проговорил Кость.

   Парень наклонился, подобрал бычок. Капитан продолжил как ни в чем не бывало:

   — Недовольны должны быть паханы Вованом. Как ему выкручиваться? Или завал Феогена ему в большой зачет? Кто валил архимандрита Феогена Шкуркина в его квартире на Арбате?

   Матюха, кусая от боли губы, пробормотал:

   — Не был я в том деле. Там все на Воване было.

   — Что — все?

   — Ну, организовывал мокруху ту сам Вован, — мялся Матюха.

   — Организовывал или сам Вован Феогена убивал?

   Морда Матюхи исказилась.

   — Да как я могу такое лепить, коли там не был!

   — А мне протокол с твоих показаний не писать. Рассказывай, что в бригаде по этому поводу говорят.

   Матюха задумался, повесив голову, придерживая рукой повязку на бедре, через бинт которой от ударов опера сочилась кровь. Наконец проговорил:

   — Вован, конечно, того попа мочканул и большие бабки с его хаты снял. За попа ему была благодарность, а про бабки пока втихаря говорят.

   — Это про тайники у Феогена, что ли?

   — Во-во. Сверчок когда живой был, кому-то доказывал, что у попа по углам навалом насовано. А как Вован с попом разобрался, про те кубышки ни слуху ни духу.

   — А Сверчок откуда знал?

   — От Сверчка подосланная телка у попа жила.

   Кострецов усмехнулся.

   — У попа была собака, он ее любил… Ладно, тюха-Матюха. Вижу, что ты поумнел, более или менее прилично на вопросы отвечаешь. Мы с тобой еще побеседуем в отделении. Будешь нормально на мои вопросы отвечать, я, может быть, забуду, что пушку у тебя нашел. Как?

   — Понял вас, — произнес Матюха прочувствованно.

   Капитан позвал Топкова, сидевшего на крыльце во время допроса и не одобрявшего такого кострецовского рукоприкладства.

   — Лейтенант, выдай Матюхе еще перевязаться. Выездную бригаду и труповозку из Москвы вызвал?

   — Так точно.

   Кость спустился с террасы во двор. Когда туда вышел Топков, сказал:

   — По всему видно, что Вован убил Феогена. Никак не хотела мне этого Мариша выкладывать. Ну что ж, после того как и в недрах банды о Феогеновых тайниках заговорили, девушка может стать к своему возлюбленному покритичнее. Что у тебя по митрополиту Кирину Гоняеву?

   — Недавно вернулся в Москву после командировки в Италию и пребывания на своей вилле в Швейцарии.

   Кострецов посмотрел в черное небо над головой, бросил в траву окурок, затоптал его ногой. Произнес с уверенностью:

   — Если митрополит был хозяином Феогена, мы о том и о новых его паханских делах просто так не узнаем. Как всегда, придется нащупывать очередных криминальных исполнителей замыслов церковников. Пора теперь мне как следует тряхнуть Маришку. Она и со своей стороны для того должна созреть.

Глава 4

   На следующий день Кострецов позвонил Марише и назначил встречу около ее дома в своей машине, как и в прошлый раз.

   Мариша появилась озабоченная, с сухим блеском в огромных глазах. Села рядом с капитаном на переднее сиденье и внезапно спросила:

   — Наркоту сегодня принес?

   — А как же! — воскликнул Кость, радуясь, что на этот раз не забыл запастись героином из каптерки.

   Он протянул дозы, Мариша быстро сунула их в лифчик под блузкой. Произнесла с надрывом:

   — Невмоготу чего-то.

   — Хреновые у Вована дела, а? — сказал капитан. — Троих востряковских я вчера сам в морг отправлял.

   — Не катит у Вована в последнее время. Меня насчет этого еще Сверчок предупреждал: как раз перед тем, как его шмальнули.

   — Думаешь, от Вована намыливаться?

   Мариша презрительно глянула на опера.

   — Не переживай, успею твои задания по Вовану отработать.

   Кость парировал:

   — У тебя и самой по Вовану разборок навалом. О том, что он тайники Феогена двинул, востряковские уже едва ли не в полный голос кричат. Потому, видно, он и пошел сам архимандрита мочить, чтобы на добро того еще дербанщиков не оказалось.

   Молчала Мариша, подтвержая тем самым, что совпадают они с ее соображениями. Кострецов, видя взаимопонимание, продолжал:

   — Вчера бойцы Вована хотели взять генерала Белокрылова на его даче, за что и поплатились. Это был лично вовановский шанс, но теперь бригадир должен обратиться за новыми наколками к своему заказчику, то есть к епископу Артемию Екиманову. Что ты знаешь по их контактам?

   — В большой завязке с Артемием Вован. Вместе обедают, в любое время созваниваются.

   — Видишь, Мариша, тут какой расклад. Бригада Вована у Артемия как исполнитель, она собственной инициативы в противостоянии клану Феогена не имеет. Вован делает, что может, строго на своих участках. Сейчас Белокрылов снова от него ускользнул, Феоген убит, вопрос: кто противником востряковских станет?

   — Опять Белокрыл, раз уцелел.

   — Да я не о таком же, как Вован, исполнителе. Я о том человеке, что над генералом встанет. А может, тут будет целая лестница. Вован по этому поводу не распространялся?

   Мариша подумала, покачала головой.

   — Нет. Не до того ему сейчас. Вчера как узнал, что засада на генеральской даче спалилась, аж почернел. Послал Матюху и Ремня братов прибрать, так и Матюху еще повязали.

   — Мне, кстати, Матюха на Вована как на убийцу Феогена и указал. Кроме того, сказал, что про отношение Вована к Феогеновым тайникам по востряковским нехороший слух идет. Считают, что прихватил он там большие кубышки. На существование их еще Сверчок указывал.

   — Да? Сверчок? А что ж он, падла, мне о том ни словечка? — продолжала изображать девица свое полное по тайникам неведение.

   Кострецов засмеялся.

   — Ты, Мариша, сама разберись в своих мужиках. Чего они такие неискренние?

   Она зло вскинула брови.

   — Все вы говно!

   — Даже Вован? — поймал ее на слове опер.

   Мариша ответила унылой гримасой. Кость спросил:

   — У Вована с Артемием после гибели засады на даче встречи не было?

   — Нет. Сегодня утром они должны встретиться.

   — Вот и лады. Пообщайся сегодня с Вованом поглубже на эти темы. Нужен нынешний хозяин генерала Белокрылова, который наверняка заступил вместо архимандрита Феогена. Подскажу тебе возможное направление — митрополит Кирин Гоняев.

   — Митрополит? — Маришка лихо поправила бюст. — Так и мне, может, к нему заступить?

   — Это как удастся. Но Кирин покруче твоего Феогена будет. Красивой задницей его не завоюешь.

   — Посмотрим!

   — Азартная ты девушка! Но что-то ты упорно в сторону от Вована глядишь.

   Помялась Маришка, призналась:

   — Немного другим я себе этого ухаря представляла.

   Кострецов понимал переживания и чувства этой красотки, ставшей из монахини уголовницей и наркоманкой. Разочарование Мариши играло оперу на руку.

   Поэтому капитан на прощание широко улыбнулся Марише лучшей из своих улыбок.

* * *

   Мариша вернулась в пустую квартиру Вована, достала спрятанную на антресолях коробку со шприцами. Приготовила из кострецовского свежака раствор «геры».

   Она снова села на иглу, узнав, что Вован лицемерит с ней по дележке денег. Опытная уголовница Маришка понимала: в таких случаях вор имеет право на львиную долю. И она бы против этого не возражала, если бы любимый был откровенен. Расстроило, что и Вовану, лучшему из лучших ее мужчин, она не может доверять до конца. Причем совершенно по-женски не принимала во внимание, что сама — милицейская осведомительница. О том, что вернулась к наркотикам, любовнику она тоже не сказала.

   После укола Мариша почувствовала упругий «приход», с каким энергично взялась за наведение блеска в квартире.

   Бригадир вернулся домой поздно вечером утомленным. Пока он вешал в прихожей пальто, Мариша мгновенно сварила ему крепкий кофе, чтобы Вован снял им усталость. Он молча выпил поданную ему чашку и пошел в ванную принять душ.

   Когда там зашумела вода, Маришка заглянула с чистым полотенцем для Вована. Она была в халате на голое тело, борта разошлись на ее полной груди. Розовые торчащие соски смотрели на Вована, когда Мариша к нему нагнулась. Когда-то их связь началась в ванной, с тех пор они любили затевать здесь секс-прелюдию.

   Вован, сидевший в ванне, пробрался рукой Марише под халат и запустил пальцы ей в лоно, а губами поймал ягоду соска и вобрал в рот. Мариша расставила ноги, чтобы рука Вована вошла туда глубже, и скользнула руками по его животу. Локтевой сгиб Мариши оказался на уровне глаз бригадира, он рассеянно взглянул на него. Увидел свежую точку от наркоукола!

   Схватил подругу за локоть Вован, всмотрелся и отбросил руку как дрянь.

   — Не утерпела? — хмуро спросил он.

   Маришка выпрямилась, запахнула халат.

   — А тебе-то что?

   Вован впервые увидел такое к нему отношение, бросил:

   — Иди в столовую.

   Мариша накрыла стол, к которому Вован вышел в спортивных брюках и футболке. Он сел и погрузился в еду, а Мариша напротив тянула апельсиновый сок, уставившись взглядом в пространство. Наконец Вован взялся за кофе и закурил.

   — Чем недовольна, Мариша? — по-дружески спросил бригадир, разгладив стрелы усов.

   — А попала я в непонятное, Вован.

   — Ну?

   — Прикинь сам, — прищурилась Мариша. — До нынешних времен жила я хоть с какой-то определенностью. На хате у Сверчка хозяйкой считалась, переехала к Феогену для дела — тем более у него зазнобой выглядела. А сейчас что?

   — Ты тут хозяйка.

   Мариша посмотрела на него чуть ли не с презрением.

   — Смотря что под этим словом понимать. Смысл его и в том, что живет баба с мужиком в полном доверии.

   Бригадир нахмурился.

   — Я вор, а не мужик. Ты чего? От наркоты крыша съехала? Так я ее сейчас одним ударом на место поставлю.

   Не отводила от него Маришка бесстрашного во многом из-за наркотического «торчка» взгляда.

   — Хочешь по-воровски, Вованчик? Давай по-воровски. Я навар с Феогенова тайника тебе засветила?

   — Было, — внимательно приглядываясь к подруге, сказал Вован.

   — А как ты со мной обошелся?

   — К чему ты, лярва, клонишь? — зверея, поинтересовался бригадир.

   — Своя ж братва вон базарит.

   — За что базарит, курва? Ты, «трещина», будешь конкретно выражаться? — взбесился Вован.

   — Базарят, что еще тайник у Феогена на хате имелся. И выходит, Вованчик, что тот ты полностью себе прибрал!

   — Откуда ж у братков такие точные данные?

   — Сверчок подсказал.

   — Боле ничего Сверчок с того света не докладывал? — зловеще осведомился Вован.

   Мариша почуяла, что сейчас Вован ее ударит. Она привстала и подалась назад, но бригадир опередил ее ударом в живот. Мариша, захлебнувшись воздухом, согнулась. Вован схватил ее за волосы, рывком обернул лицо и дважды, с оттяжкой хлестнул тыльной стороной ладони по щекам.

   Поглядел, не полилась ли из женского носа кровь. Увидел, что пощечины аккуратны, швырнул Маришку в стену кухни. От резкого толчка она ударилась головой, в глазах у нее померкло, и она сползла на пол.

   Когда Маришка очнулась, Вован спросил:

   — Поняла, «бикса», с кем и о чем базаришь?

   — Поняла, Вован, — ответила Мариша, поднимаясь с пола. — Спасибо, что поучил.

   — Сядь. — Бригадир кивнул на ее прежнее место за столом. Маришка присела на краешек стула, а Вован молча курил, размышляя.

   Он знал, что слухи о Феогеновых тайниках среди востряковских бродят. Но твердо был уверен, что на «правилке» никто не докажет существование поповых кубышек. Нечто плел по этому поводу Сверчок, являясь единственной зацепкой у желающих прижать Вована по данному вопросу. Только навечно заглох Сверчок, не мог отныне давать ни на кого показания.

   Бывший аферист, краснобай-златоуст Вован, как говорят блатные, превосходно умел «метлой мести». Эта особенность на «правилках», всяких разборках порой внушительнее кучи громил под рукой. Поэтому бригадира догадки братков не волновали, но раззадоренная Мариша была ему опасна. Из-за эмоций, подогретых наркотиками, она могла воспламениться до того, что сдала бы и его, и себя.

   Хорошо зная женскую психологию, Вован учитывал — «трещине» важнее форма, а не содержание. То есть женщина всегда больше реагирует, например, на тон, каким что-то высказывается, а не на смысл фразы. Так что он вполне оценил душевный урон, какой получила Мариша, откуда-то узнавшая, что тайников в квартире Феогена было два. Вован понимал, что скажи он о втором тайнике влюбленной «биксе», она, может быть, и не претендовала бы на содержимое. Но что сделал, то сделал, и сейчас приходилось выкручиваться из положения.

   Поставив Маришу на место кнутом, Вован взялся за пряник, попросив:

   — Свари-ка еще кофейку. Нормально он у тебя получается.

   Мариша прошла в кухонный отсек, по-западному отделенный от столовой стойкой бара, начала хлопотать у плиты. Вован встал из-за стола, приблизился к ней, заговорил, покуривая:

   — Ты по таким делам поменьше братву слушай, Мариш. Завистников всегда навалом. А прежде всего учти: нам с тобой хана от паханов будет и за один тайник. За тот, что ты надыбала, по которому мы оба в доле. Правильно?

   — Правильно.

   — Ну и не будем углубляться. Ты не голая и вон в какой хате живешь. — Вован повел рукой по шикарно отделанной и обставленной квартире.

   Поняв, что Вован о втором тайнике ни за что не расколется, Мариша решила навсегда закрыть эту тему. А чтобы расквитаться с хитромудрым дружком, продолжала изображать покорность. Сбавила тон, произнесла добродушно:

   — Ты мне две иномарки обещал, когда я от Феогена соскакивала.

   — Две не две, а тачку ломовую тебе в личное пользование справлю, как с делами гребаного Феогена разберусь.

   Мариша поймала повод, чтобы о нужном для Кострецова узнать. С удивлением проговорила:

   — Феоген да Феоген! Словно он и с того света всех достает.

   Вован сплюнул.

   — Крутые ныне пошли покойнички! Наша братва вон на Сверчка ссылается, а твой поп так замутил, что мне с белокрыловскими бойцами до усеру, видать, расхлебывать. Сегодня епископ Артемий снова меня как пацана отчитывал. Ну-удный фрайер! Говорит что кота за яйца тянет.

   — А при чем белокрыловские? Генерал-то с дачи слинял.

   Бандит стукнул по столу кулаком.

   — Сейчас снова выплывет! Уж замена твоему Феогену готова.

   Мариша изобразила крайнюю почтительность.

   — Неужели Белокрыловым сам митрополит Кирин командовать станет?

   — А ты откуда про Кирина знаешь?

   — Феоген болтал. Не впрямую, но все ясно про того митрополита было.

   Бригадир потер лоб, словно у него разболелась голова.

   — Кирин — самый основной, верхний в той структуре человек. Он, чтобы не замазаться, сам даже генералами командовать не будет. Подобрал на место Феогена другого ловкого попа — мне Артемий детально обсказал.

   Взялась Маришка мыть посуду, показывая, что подробности ее не интересуют. Вован сам разговорился:

   — Какой-то Вадим Ветлуга. Не слыхала о таком?

   — Нет. Он патриархийный?

   — Ага. Многое и прежде Ветлуга для митрополита варганил: сигареты, нефть. Теперь брюликами они решили круто заняться.

   Мариша неподдельно округлила глаза.

   — Попы — и брюликами? Феоген никогда о таком не говорил.

   — Феоген-то раньше этими цацками как раз и ведал вплотную. Ты могла бы это по товару в тайнике понять…

   Вован осекся, потому что бриллиантов было побольше как раз в тайнике, который он из-под плинтуса выгребал. Маришка поняла причину его заминки, но не подала виду. Она достаточно наловила из речей дружка, чтобы в дальнейшем перешел ее возлюбленный под плотную опеку ментов — даст Бог, вплоть до долгоиграющего местечка на нарах.

* * *

   Генерал Белокрылов, оказавшись на следующей своей конспиративной квартире в Москве, снова уверенно чувствовал себя после беседы с митрополитом Кирином.

   Теперь перед ним была поставлена конкретная цель — убийство епископа Артемия Екиманова. Решив эту задачу, Леонтий Александрович освобождался от длинного ряда обязательств, должков, которые наделал Феогену, влезая в его клан церковной мафии. Поэтому ветеран КГБ обстоятельно отсматривал подходы к центральной акции, просчитывая ее всестороннее обеспечение. Одной из очевидностей тут являлась полная деморализация наемников Артемия — востряковских бандитов. После отсечения братвы добираться до епископа становилось просторнее.

   Перебить Вовановых бандитов для спецбригады генерала было делом трудоемким, да и лишним. Белокрылов, воспитанный на принципе «разделяй и властвуй», предпочитал психологически разъединять людей. Для того чтобы гора рухнула, иной раз требовалось лишь подточить или изъять нужный камень, камушек, устроить провокацию, столкнуть напарников друг с другом лбами и так далее.

   В этом ключе генерал размышлял, что связка Артемий — Вован держалась на успешности их сотрудничества, которое убийством трех охотников за Белокрыловым должно было основательно подорваться. Востряковским, прикидывал генерал, пора уж притомиться класть своих людей за причуды какого-то попа. Так что пока следовало напрягать бандитов, дабы произошел скандал между заказчиком Артемием и исполнителем Вованом. Раз сорвалось с универсамом «Покров», проанализировал Леонтий Александрович, нужно еще что-то в том же духе.

   По генеральскому приказу спецбригадовцы Пуля и Дардык нащупали московские владения востряковской группировки. Выяснили, что ей принадлежат несколько столичных магазинов, казино, ресторанов. Белокрылов прикинул их как объекты для нападения. Магазины генерал сразу отмел, потому как несчастливо сложилось с «Покровом». Казино открывалось только ночью, что суживало возможности налета. Наиболее удобными для «наезда-травмы» по востряковским выглядели рестораны.

   Белокрыловские гонцы вычленили из этих заведений те, что были вотчиной непосредственно бригады Вована. Самым заметным был ресторан «Техас», в котором Сверчок обычно назначал встречи Марише, да и сам Вован кабаком привычно пользовался. Решила спецбригада в «Техасе» по-техасски разгуляться.

   На дело отправилась четверка во главе с Пулей и Дардыком, которые характерами друг друга уравновешивали. Светлоглазый подвижный Пуля трунил над черноволосым, бизоньи упитанным, обстоятельным Дардыком, были они близкими приятелями, побратавшись в кровавой спецбригаде пузана Белокрылова.

   Пуля и Дардык, в отлично сшитых костюмах, прошли в «Техас» напрямую через вестибюль. Вход в зал был снабжен распахивающимися дверцами ковбойского салуна — точь-в-точь как показывают в вестернах о Диком Западе. Парочка атлетов-спецбригадовцев с пистолетами за ремнями брюк под пиджаками вкатилась в данный «салун» совершенно по-голливудски: дружно ударив лакированными штиблетами в дверные створки. Дверцы едва не слетели с петель. Охранники, а также «оттягивающиеся» бандюги мрачно взглянули на вошедших.

   Прикрытие этой ударной пары — Котовский и Лячко — проникло в зал малоприметно. Котовским прозывали лысого крепыша-спецбригадовца за лихость, роднящую его с известным красным бандитом. Субтильный же Лячко всегда старался держаться в тени соответственно бывшей профессии разведчика-нелегала. Котовский, шикарно приодевшийся под нового русского, застрял в вестибюле, будто бы поджидая запаздывающую подругу. Лячко изображал его шофера, держа в руках огромную сумку, где были автоматы, гранаты, боеприпасы для обеспечения полного разгрома «Техаса», если дело зайдет слишком далеко.

   Планировалось лишь «навести шухер» на заведение, любимое востряковскими крутышками. Пуля с Дардыком сидели в зале напротив эстрады, делая вид, что с пониманием закусывают заливным поросенком, поданным к вину. А когда на сцену выскочила полуголая певица и завела под оркестр «Мурку», Пуля встал и направился приглашать на танец даму от стола, за которым сидели крайне неудачливые хозяева чистяковского магазина «Покров» — Автандил и Харчо — в окружении подруг.

   Кореша-кавказцы после перенесенных передряг, включая уход должника Феогена на небо, а должника Белокрылова в неизвестность, впали в крайнее расстройство. Они с утра до ночи теперь торчали в «Техасе», отводя сердце тем, что хотя бы пьянствовали за счет чужого заведения, вернее, Вована, который постоянно назначал им тут встречи, но почти никогда на них не появлялся.

   Пуля не случайно направился к их столу, чтобы начать скандал. Он опознал «покровских» кавказцев по именам, которые те орали друг другу в угаре. На этих «пиковых», «зверей», как еще кличут на отечественной фене нерусских, имели зуб все спецбригадовцы после потери в перестрелке у «Покрова» всеобщего любимца — Кузьмы.

   Подошел в веселом темпе Пуля к столику, где больше всех разорялся Харчо, обнял за ладные плечики девицу, сидящую рядом с ним, и пригласил ее на танец. Разговор застолья смолк. Кавказцы, с предельной наглостью пристающие к русским девицам в присутствии их слюнтяев-кавалеров, такого к своему «товару» не переносят.

   — Что ты сказал? — переспросил Пулю Харчо.

   Пуля, не отпуская загривка девицы, внезапно залепил:

   — Зачем тебе, говорю, баба, если ты даже с магазином не в состоянии справиться?

   — Какой такой магазин? — ужасно выкатывая глаза, снова вопросил Харчо.

   — А «Покров» на Чистяках. Его не сожгли еще?

   Рожа Харчо от удивления и сумасшедшей наглости этого светлоглазого незнакомца стала совершенно медной.

   — Ты кто такой? — в третий раз кудахтнул Харчо.

   — Ты, «зверь», глупый, что ли? — утомленно ответил Пуля, взял левой рукой соусницу и полил из нее на плечо Харчо.

   Кавказец вскочил, собираясь ударить, но Пуля молниеносно врезал Харчо правым кулаком в переносицу, ломая его горбатый нос. Автандил выхватил пистолет. Но ствол, неуловимо возникший в руке Пули, уже выстрелил! Свинец прошил кисть Автандила, он уронил оружие.

   Пуля ударил ногой снизу по столу, который загремел на пол, звеня бутылками и посудой. Девки бросились врассыпную, Автандил зажимал рану, Харчо с окровавленным лицом ошеломленно смотрел на пружинно действующего Пулю.

   От дверей зала к наглецу бросилось двое охранников. Тут же вскочил со своего места Дардык:

   — Стоять!

   Охранники обернулись, один кинул руку к карману за оружием. Но Дардык, уже держа его голову на мушке своего пистолета, приказал:

   — Пушки на пол!

   Переглянулись охранники. Они оказались между двух огней: Пули, лихо расправившегося с «пиковыми», и сосредоточенно целящегося Дардыка. Певица на эстраде, как треснувшая пластинка, вдруг стала повторять и повторять:

   — Ты зашухарила всю нашу малину… Ты зашухарила всю нашу малину…

   Музыканты наконец смолкли. Охранники быстро швырнули свои пистолеты на пол.

   — К стене! — скомандовал им Дардык.

   Тишина в зале продержалась лишь секунды. Здесь гуляли все же по большей части не аспиранты и служители малых драматических театров. Один из уркаганов прорычал со своего столика:

   — Чего за базар?

   Пуля в ответ засадил по его бутылкам тремя выстрелами. Тут же влетели в зал Котовский, Лячко. «Шофер» расстегнул молнию на неохватной сумке. Спецбригадовцы разобрали из нее автоматы.

   — Ложись, мразь востряковская! — закричал Котовский и первым дал очередь вверх веером.

   — Кто не спрятался, я не виноват! — орал Пуля, ссаживая из своего «калаша» огромные зеркала.

   Опытная здешняя публика уже сплошь лежала за укрытиями, а спецбригадовцы увлеченно палили по столам, стенам, стойкам, как скауты, впервые взявшие в руки настоящее оружие.

   Поразвлекались по-ковбойски, по-техасски, но в традиции российского спецназа организованно отошли на улицу, где мгновенно скрылись.

Глава 5

   Подробности о наезде спецбригады Белокрылова на «Техас» Кострецов получил на следующее утро от позвонившей ему в отдел Маришки.

   — Вован места себе не находит, — почти злорадно комментировала она. — Ночью после разборки приперся из ресторана, до утра не спал, все лаялся.

   — А почему он считает, что это спецбригадовцы генерала были? — уточнил капитан.

   — Они на Автандила и Харчо, хозяев «Покрова», специально в зале наехали. Дела еще по их магазину, видать, не могут забыть. Автандилу руку прострелили, а у Харчо лицо разбито, нос сломан. А главное-то, я информацию, какую ты хотел, еще с Вована сняла.

   — О нынешних боссах генерала Белокрылова?

   — Ага, Серега. Про митрополита Кирина Гоняева ты верно в виду имел. И поставил тот митрополит теперь над Белокрылом священника Вадима Ветлугу вместо Феогенюшки.

   — Он в наших раскладах вроде бы пока не мелькал, — оживленно сказал Кострецов, радуясь, что Мариша разговорилась с ним как заправская агентка и даже назвала его по имени.

   — Я тоже первый раз о Ветлуге услыхала, но он крутой. Вован сказал: тот по сигаретам, нефти, брюликам на патриархию пахал.

   — Что за брюлики?

   — Я сама удивилась, но теперь шайка Кирина по алмазам, бриллиантам главные бабки делать хочет.

   — Спасибочки, Мариша. Как здоровье? — намекнул опер на наркоту.

   — Сам знаешь, — вздохнула она. — Не забывай про лекарство. А то с Вованом так обострилась, что и не знаю, сколь у него на шее еще просижу.

   — Будь в надеге, — заверил ее Кость и попрощался. Капитан положил трубку, раскрыл папку и стал листать бумаги розыска, надеясь, что в документах, раздобытых Топковым, мелькнет крайне интересный теперь Вадим Ветлуга.

   Снова зазвонил телефон, в трубке Кострецов вдруг услышал:

   — Это Леонтий Александрович Белокрылов. Могу я поговорить с капитаном Кострецовым?

   — Слушаю. С чего, генерал, вам моя персона понадобилась?

   Белокрылов хохотнул, произнес:

   — Вам же моя зачем-то была нужна. На Преображенке, как в нашем отделении милиции меня известили, вы обо мне расспрашивали. Вот и я о вас справки навел. Оказывается, вы и у нас, в ОВЦС патриархии, бывали.

   — Бывал, бывал. У новопреставленного архимандрита Феогена Шкуркина.

   — Царствие ему небесное. Хороший мужик был, — бросил генерал, чтобы проверить отношение Кострецова к Феогену.

   — Кому как, — иронически ответил капитан. — Мне Шкуркин грозил, что через МВД достанет, если я к нему лезть буду. Дела у него были грязные с магазином «Покров».

   — Капитан, — солидно проговорил Белокрылов, — я понимаю, зачем вы коснулись «Покрова», но в прятки с вами играть не собираюсь. Да, мы совместно с отцом Феогеном владели «Покровом», продали его кавказцам. Те остались недовольны долгами, числящимися за универсамом. Поссорились с нами, но все это наши внутренние дела.

   — Не совсем, господин Белокрылов. Ваши внутренние дела весьма внешними стали, когда около «Покрова» трупов навалили.

   — Ну, уж навалили. Троих, кажется, там убили.

   — А четвертым, генерал, я считаю вашего подчиненного, обнаруженного около Банковского переулка, якобы самоубийцу, — упомянул опер Оникса, застреленного Ракитой.

   — По поводу этого человека прежде всего вам и звоню. Вы совершенно правы — самоубийство инсценировано. Убийца же — некий Ракицкий Евгений Иванович, кличка Ракита, пенсионер КГБ, бывший специалист по диверсиям. А убитый никакой мне не подчиненный, как вы указываете. Это Сомолин Виктор Эдуардович, тоже пенсионер КГБ, бывший ударник наших спецслужб. Коллеги знали его также под кличкой Оникс.

   — Что же вы хлопочете, если люди эти не имеют к вам никакого отношения, оба пенсионеры?

   — Такие, как Ракита, честь офицерского мундира марают, — строго забасил генерал. — Не могу не вмешаться, подсказываю, что он убийца. Но все это, конечно, не для протокола. Просто помогаю, как бывший сотрудник органов нынешнему сотруднику.

   Хорошо продумал Леонтий Александрович этот звонок Кострецову. Он хотел подстрелить двух зайцев. Первым была наводка на Ракиту, вышедшего из-под его контроля. Вторым зайчиком генерал хотел зацепить Вована, подставляя своих двух этих врагов по порядку. В общем же ключе, заранее отводя от себя подозрения, Белокрылов задумал навести Кострецова на мысль: если противостоявшего Феогену епископа Артемия убьют, то это может быть работой или кэгэбэшника-маньяка Ракиты, или месть Вована, теперь поставленного в трудное положение.

   Кострецов насторожился, не желая упустить этот неожиданный случай прощупать неуловимого генерала, и заметил:

   — Леонтий Александрович, вы запросто обо всем говорите, словно перестрелка, убитые у «Покрова» не имеют к вам никакого отношения.

   — Вы совершенно правы! — с жаром воскликнул Белокрылов. — Теперь я могу сказать: все минувшие криминальные разборки были непосредственно связаны с погибшим архимандритом Феогеном. И сами обстоятельства его смерти наглядно указали — он был всему голова! А я что? Покаюсь: подсказал ему нескольких офицеров, включая Ракиту, Оникса, когда Феоген задумал собрать группу боевиков — спецбригаду, как он ее назвал. Но я и не ведал, для каких целей эти ветераны спецслужб Шкуркину понадобились!

   — Интересно вы объясняете! — рассмеялся капитан. — Это у Шкуркина, значит, действовало целое подразделение, которому он лично приказы отдавал?

   — Совершенно точно.

   — Так с какой тогда стати вчера эта спецбригада рассадила из автоматов ресторан востряковской ОПГ «Техас»? Начальник-то ее Феоген давно на том свете.

   Теперь смачно расхохотался Белокрылов.

   — Капитан, вы же оперативник. Значит, и психолог, должны соображать! Феогена-то нет, но сплотились благодаря ему ребятки, сработались под его рукой, а теперь уже они сами по себе, самостоятельная сила. И куда она повернет, никому не известно. Сейчас вот спецбригада решила поквитаться с востряковскими в «Техасе», а завтра эти новоявленные бандиты, прошедшие школу КГБ, захотят, возможно, стать заправской ОПГ на криминальном олимпе Москвы.

   — Так какое вам дело до того, что новоиспеченный бандит Ракита убивает другого бандита Оникса?

   — Да потому, что Оникса уже нет, а Ракита не остановится, раз против своего товарища повернул. Вы смотрите, что в спецбригаде после смерти Феогена началось! Друг друга уже губят. Так что им окружающие?

   Кострецов по ходу отмечал нелогичность, проколы генерала. «Честь мундира», с которой тот начал обличать Ракиту, в последующем контексте выглядела неуместной. Далее капитан отметил: сначала Оникса убили, а потом — Феогена, и, значит, «распад» в спецбригаде не после гибели ее мнимого начальника начался, как пытался плести Белокрылов. Тем не менее Кость профессионально оценил генерала, решившегося на такую разведку боем. Но должна же была быть у Белокрылова и другая цель, он обязательно должен засветиться. Опер сказал:

   — Спасибо за информацию.

   Генерал помолчал, потом по-отечески произнес:

   — А я, капитан, вам и еще помогу. — Он засмеялся. — У пенсионера спецслужб всегда руки чешутся, как у пионера. Анализировал я причины налета спецбригады на ресторан «Техас» и, вообще-то, думаю, что дело там было не только в расплате с востряковскими за неудачу с «Покровом». Вам интересна моя точка зрения?

   — Безусловно, генерал. Вы ведь боевиков спецбригады Феогену едва ли не лично набирали.

   — Ну, вы скажете! Хотя действительно некоторых из них я хорошо знал по службе. Так вот, наезд на «Техас» симптоматичен, по-моему, и тем, что осиротевшая спецбригада как бы пытается свести счеты с непосредственным визави покойного Феогена — бригадиром востряковских по кличке Вован. Они за своего погибшего командира крови Вована жаждут. Вчера того в «Техасе» не оказалось, вот они просто пошумели и ушли. А Вован этот сейчас так же опасен, как и Ракита.

   — Что же между ними общего?

   — Диверсант Ракита стал маньяком из-за многолетних упражений в убийстве, а такой же профессиональный убийца бригадир Вован ненормален, раз лично застрелил архимандрита Феогена.

   — Вы точно знаете, что Вован убийца Феогена?

   — Да я много чего знаю, хотя никаких показаний, повторяю, не дам. Просто мотайте на оперативный ус. Знаю и то, что Ракита, например, убил владельца гостиницы «Пальма» Пинюхина. Но Ракиту на роль исполнителя заказных убийств и брали. А зачем Вовану, у которого целая бригада головорезов, своими руками убирать какого-то безоружного попа? Вован и Ракита одинаково спятили. То, что перестрелка в квартире Шкуркина была инсценирована, вы, конечно, разобрались?

   — Конечно, как и с «самоубийством» Оникса, — поддакнул капитан, не касаясь истинной причины самодеятельности Вована с Феогеном — архимандритовых тайников.

   — Я, товарищ Кострецов, работаю в Московской патриархии относительно недавно, но душа у меня болит за все здесь происходящее. Особенно в отношении ее верхнего звена, руководства. Не очень симпатичным отец Феоген был, но ведь носил сан архимандрита, сидел в Даниловом монастыре. И какой-то Вован осмелился поднять на человека с наперсным крестом руку! Я теперь беспокоюсь за само окружение его святейшества патриарха Алексия Второго.

   — Неужели и там кому-то опасность грозит?

   — Снова подскажу вам в оперативном порядке. — Он доверительно хохотнул. — Я все же генерал, а вы пока капитан. Так вот, опасаюсь, не было бы покушения на викарного епископа Артемия Екиманова. К нему особенно патриарх благоволит. Артемий молод, очень прогрессивен, многим мозолит глаза.

   — Почему именно на епископа Артемия? Вокруг патриарха много архиереев, даже митрополитов.

   — Хорошо, капитан. Поделюсь с вами и внутрипатриархийными сплетнями. Видите ли, архимандрит Феоген очень соперничал с епископом Артемием. Почему? Ну, вам, как нецерковному, это сложно объяснить. А теперь многие считают, будто бы Феогена востряковские убрали потому, что их попросил об этом сам Артемий, тем более что эта ОПГ в его епархии находится. Так вот, получить «заказ» на Артемия вполне может спецбригадовец Феогена — Ракита.

   — О том, что Ракита убил Пинюхина, мы давно знаем и его ищем. Но он скрывается.

   — Ну а Вован-то у всех на виду!

   — Пока на него прямых улик нет, а его бригаде солоно приходится.

   — Дело ваше, капитан. Но и Вован может расправиться с епископом Артемием. Вот тогда разгорится большой скандал. Сначала убит архимандрит патриархии, потом — епископ из окружения самого патриарха!

   — Леонтий Александрович, да зачем же Вовану или кому-то из востряковских убивать своего работодателя Артемия?

   Генерал хмыкнул и торжественно произнес:

   — А вот это должны вы просечь своим оперским чутьем. Вован сделал большую ошибку, персонально убрав Феогена. В заказных убийствах такого уровня почти всегда потом ликвидируют и самих киллеров. Вован понимает, что эта участь его ждет. Кто с ним будет расправляться? Чистильщик, которого пошлет тот же Артемий. Кого надо Вовану сбивать с насеста, чтобы самому уцелеть? Артемия.

   Кострецов чуть не захохотал в трубку на такую «внушительноподобную» версию зарапортовавшегося генерала, но в то же время понял главное. Опасность действительно грозит епископу Артемию. Значит, митрополит Кирин с подручными Ветлугой и Белокрыловым повели крупномасштабную атаку на клан Артемия. А вчерашний фейерверк в «Техасе» — только начало нового этапа сражения, что-то вроде артподготовки.

   В конце беседы, которая свелась к малозначительным замечаниям, генерал и капитан, каждый, довольный своими результатами, распрощались как закадычные коллеги.

* * *

   Бывший спецбригадовец Ракита все это время, как верно предполагал Кострецов, лечил свою рану в ноге. Отлеживался в каморке Никифора на Сретенке.

   Конец его затворничеству положил сам Никифор, однажды сообщивший Раките последние новости:

   — В ресторане «Техас», на Садовом кольце от нас недалеко, пальба была. И что интересно, ежкин дрын: стреляли, а не убили никого.

   — Чего ж интересного? — спросил Ракита.

   — А то, что, может, смягчились у людей сердца: стреляют больше для понта, как в лагерях блатные говорят. Стараются не убить, слава Богу.

   Ракита сочувственно поглядел на Никифора, столько претерпевшего за православие и все еще идеалиста, когда даже о бандитах с оружием в руках можно подумать хорошее.

   — Ты-то про ресторан откуда знаешь? — уточнил спецбригадовец.

   — На Чистяках шпана красиво это описывает.

   — Ну а те-то каким боком к этому «Техасу»?

   — Под обстрел в ресторане хозяева магазина «Покров» — два кавказца — попали. Одного, правда, стрелки в руку зацепили. Но эта единственная рана у ресторанных была. А кавказцы свой «Покров» — то наконец открыли. Стол воздвигли для всех желающих обмыть это дело, туда местная шантрапа и набилась, всяких баек от кавказских этих людей наслушалась.

   — Кто ж так ласково «Техас» обстрелял?

   Никифор хитро посмотрел на него.

   — Да вроде тебя. Четверо, плечи стеной, матом не ругаются.

   — Постой, постой, — Ракита привстал с тюфяка на полу, где лежал, — ты не случайно, что ли, мне это рассказываешь?

   — Я, ежкин дрын, случайно ничего не говорю. Люди те были с той команды, какая когда-то бой у «Покрова» вела. Кавказцы это указывали.

   — Спасибо, Никифор.

   Ракита поднялся и стал выволакивать замаскированную тряпьем сумку, где хранился его арсенал. Из сообщения Никифора ему стало ясно, что спецбригада ожила, генерал Белокрылов снова взял в проворные грабки боевую инициативу. То, что четверка спецбригадовцев никого не убила в «Техасе», иллюзий у Ракиты не создало. Слишком хорошо он знал непререкаемые законы генеральского подразделения.

   — Засобирался, — неодобрительно констатировал Никифор суету Ракиты.

   — Да я ж из-за этих своих бывших коллег в Москве и остался, и на пулю напоролся.

   Никифор печально произнес:

   — Из-за коллег… Из-за себя ты страдаешь. Не можешь без мести, а?

   — Но это ж справедливая месть!

   Сидел Никифор за покосившимся столом, руки, натруженные утренним подметанием улиц, держал на нем, отдыхая. А тут всплеснул ими, взволнованно заговорил:

   — Да кто ты такой, чтоб мстить? Все мы — ничто! Без тебя Бог не управит, а? Ты чего на себя взял, раб Божий Евгений? — назвал он Ракиту по имени.

   Ракита усмехнулся.

   — Какой я раб Божий?

   — А кто ж ты? Ты великое сумел сделать: руку занес, а смог человека не убить.

   — Это благодаря только тебе, Никифор. А в тот день, когда рану получил, пришлось мне одного охотника и другого крутого хлопнуть.

   — Это не в счет, Евгений. Ты теперь другим человеком стал.

   — Да с чего ты решил? — спросил Ракита, подняв глаза от сумки.

   Никифор смотрел на него так же светло, как во дворе, когда тот шел с ножом на Черча. Подытожил:

   — Увидишь еще. А если не буду я жив, то мои сегодняшние слова тогда вспомнишь.

   — О-о, вряд ли ты раньше меня на тот свет уйдешь!

   Молчал Никифор, грустно улыбался. Ракита, немного помявшись, сказал:

   — Слушай, неужели же Бог все-все может простить?

   — Обязательно.

   — Не верю в это. Я по уши в крови.

   — Если истинно, Евгений, уверуешь и раскаешься, то простит.

   — Истинно? Это как?

   Никифор посмотрел на иконы, перекрестился на образ Спасителя. Попытался объяснить:

   — Разбойник вместе с Христом был распят. Тот бандит в последний момент уверовал в Царствие Божие: Христос его и простил.

   — А истинность-то все же в чем? Как она проверяется?

   — Человеком не проверяется. Бог проверит, а прощением уверит.

   — Не могу я, Никифор, у тебя почти ничего понять.

   — Значит, пока тебе этого и не требуется. Пойду я по делам.

   Никифор встал. Как всегда, перекрестил перед собой направление, куда собирался двинуться. Немного подумал, обернулся к Раките и осенил его крестным знамением. Вышел во двор.

   Ракита начал готовиться к своему новому выходу в город. Теперь, когда за ним должна была охотиться милиция хотя бы за убийство Пинюхина, востряковские — за Сверчка, а спецбригадовцы — за Оникса, заслуженному разведчику-диверсанту Ракицкому требовалось действовать под другой, совершенно неузнаваемой личиной. Для этого он извлек из сумки парик, наклейки усов, бороды, очки, грим, все, что нужно для внешнего перевоплощения.

   Поработал спецбригадовец, пристально смотрясь в имеющееся для таких надобностей переносное зеркало, и через час выглядел гораздо более старшим, интеллигентным человеком. Особенно потрудился Ракита над главной своей приметой — сросшимися бровями, которые пришлось пробрить, придать им другую форму и отделать кожу в этом месте гримом.

   Под конец он водрузил на нос очки с прозрачными бутафорскими стеклами, повязал на линялую ковбойку старомодный галстук, надел древнего фасона пиджак с широкими лацканами, а поверх — габардиновый серый плащ, какой еще при Сталине был в моде. Весь этот гардероб у Ракиты назывался: «под спившегося интеллигента».

   Поразмышлять пришлось об оружии. У Ракиты был пистолет «Беретта» вроде талисмана. Эту пушку завещал Раките единственный его друг, Максим, какого удалось Ракицкому завести в служебной кровавой канители.

   Нашли мертвым Максима в номере бейрутского отеля с этой «Береттой» в руке без патронов. Он отстреливался до последнего, посчитав — лучше чужую пулю принять, чем шлепнуться своею. Так Макс и хотел по-офицерски погибнуть, оружия не опозорить. Как-то пили они вдвоем после крутой переделки, и Макс сказал:

   — Если первого меня убьют, ты, Жень, пушку, с которой помру, возьми себе на память, если удастся.

   Поэтому-то и не выбросил эту «Беретту» Ракита после того, как застрелил из нее Пинюхина. Поэтому и влип под баллистический расчет Кострецова, снова использовав ее против Сверчка. Почему поступал так бездарно? И на это, как на многие странные вопросы в последнее время, не мог ответить Ракита.

   Ракита сейчас держал в руке непобедимую «Беретту» с полной обоймой, прикидывая: начни у него она стрелять в третий раз, и что-то обязательно может случиться. Он задумался:

   «А что? И именно — третий раз? Максова пушка меня только выручает. Из нее я должен расстрелять Белокрылова!»

   Как святое оружие, заряженное серебряными пулями, Ракита обернул «Беретту» в мягкий шарф и положил снова в сумку. Сунул под пиджачок завзятого совка-интеллигента обычный «ТТ», десантный нож да запасную обойму. Надвинул шляпу, поправил строгие очки, огладил бороденку и легкой походкой несытно кушающего человека направился на осточертевшие ему Чистые пруды.

* * *

   На Чистяках Ракита заглянул в самое доступное там «справочное бюро» — пивную на Банковском переулке. В углу увидел давно знакомого ему Векшу, который курил над пустым столом вместе с Валей Пустяком.

   Ракита приблизился к печальной от безденежья паре, приподнял двумя пальцами свою фетровую шляпу и обратился к Векше:

   — Товарищ Векша, если не ошибаюсь?

   — Не ошибся, — мрачно ответил тот. — А какой я тебе, папаша, товарищ?

   — Как же вас правильно называть?

   — Просто «Векша» тебя, стручок, не устраивает? — раздражаясь, возвысил голос бомж.

   Более сообразительный Пустяк, молниеносно прикидывая, как эту шляпу реально расколоть хоть на стакан, перехватил инициативу:

   — Отец, да вы с Векшей, видно, выпивали, раз его по кликухе знаете?

   Ракита поправил очки и радостно подтвердил:

   — А как же! Причем вот какая оказия получилась. Я, знаете ли, поссорился со своей супругой. Пришел сюда с диким желанием выпить водки, но рассеянный, знаете ли, подошел к стойке и выяснилось: денег из дому не взял.

   — Ха-ха-ха! — заржал Пустяк, ярко себе представивший горе, если б сам попал в такое же положение, как этот доходяга-очкарь.

   — И вот представьте себе, — невозмутимо продолжил Ракита. — Ваш друг Векша угостил меня водкой.

   — Чего-о? — изумленно протянул Валя, никогда не видевший, чтобы Векша кого-то настоящей водкой из настоящей бутылки угощал.

   — А чего? — мрачно спросил Векша. — Я жлобом никогда не был. Только не водкой, наверное, я вас угостил, папаша, а спиртиком. Спиртик-то с яблочками, — уже смущенно пояснил он.

   — А-ха-ха-ха! — снова загрохотал Валя. — Спиртиком тем — верю! И ты еще жив, папаша? Векша, это тот твой спиртик, после которого Кеша Черч потом в подвале отлеживался, а теперь уж его не видно, должно, околел?

   Ракита протестующе замахал руками.

   — Зря вы так на Векшу наговариваете. Я очень хорошо себя после того напитка почувствовал. Правда, попал не домой, а в вытрезвитель, знаете ли, первый раз в жизни, — валял дурака «под интеллигента» Ракита.

   Бомжи уже вдвоем посмеялись. Ракита заключил:

   — И вот за ту вашу выручку, Векша, я хотел бы теперь вас угостить. Вот деньги. — Он протянул кредитки.

   Первым к ним зачарованно потянулся Пустяк, но Векша, любящий рассказывать, как на сто первом сибирском километре бил белку в глаз, резко опередил его, зажал деньги в крепком кулаке со словами:

   — Одна нога моя здесь, папаша, а другая уж там, — кивнул он на винный магазин через дорогу и вылетел из пивной.

   Сразу они вместе выпили литр водки с пивом. Потом Ракита, безостановочно рассказывающий о подлостях своей жены, послал еще за бутылкой. И когда взялись за нее, он, выяснивший, что Пустяк работал в «Покрове», а теперь новыми хозяевами в штат не взят, затронул вопрос, по которому сюда и пришел:

   — И когда в нашей столице управа на этих кавказцев будет? Они обманывают нас на рынках, не дают работы в своих магазинах! Почему хотя бы русские бандиты с ними не расправятся?

   — Да было, и не раз, — авторитетно заверил Пустяк. — Автандила, Харчо в их «Покрове» свинцом прикладывали, а в ресторане «Техас» на днях Автандилу специально руку прострелили — не лапай, мол, русские деньги, сука.

   — Прямо в ресторане? — подзадорил Валю на подробный рассказ Ракита.

   Пустяк начал подробно излагать ставшее уже легендарным представление в «Техасе». Ракита стал его останавливать, когда тот перешел к описанию великолепной четверки. Интеллигентик в съехавшей шляпе, постоянно поправляющий очки, восхищаясь и удивляясь, будто бы невзначай уточнял внешности, поведение четверых ухарей, ворвавшихся в ресторанный зал.

   В результате этого интервью Ракита точно установил, что в «Техасе» хулиганили спецбригадовцы Пуля, Дардык, Котовский и Лячко. Теперь он мог попытаться выйти на Белокрылова через кого-то из них.

Глава 6

   Капитан Кострецов и лейтенант Топков всесторонне обзавелись свежей информацией по новому витку их розыска. Последние недостающие данные по протоиерею Вадиму Ветлуге принес в отдел из копилки МВД Топков. Прежде чем их осмыслить, Кость сообщил Гене о своем телефонном разговоре с Белокрыловым.

   Топков спросил:

   — Как же генерал звонит, не опасаясь быть арестованным? Не боится, что ставший его противником спецбригадовец Ракита может дать на него показания? Ведь и на Пинюхина, и к «Покрову» Ракиту наверняка сам Белокрылов направлял.

   — Слишком хорошо знает генерал спецуру сорта Ракиты. Такой боец, воспитанный на высоких идеалах, будет стараться отомстить лично, не прибегая к огласке. У этих людей в крови зарок, чтобы ничего не выносить из избы. Так что по нашему новому фигуранту Ветлуге?

   Гена расположился за столом напротив Кострецова, поглядел в блокнот.

   — Отца Вадима Ветлугу так просто не ухватишь, как покойного Феогена. Бессмысленно, например, через слабый пол. Не страдает юбками. Да и вообще живет скромно. Квартиры в городе нет, ютится в одной из келий Даниловского монастыря.

   — Какой принципиальный! Так что же он среди упырей патриархии делает? Ему бы в затвор подальше оттуда бежать.

   — Ветлуга, Сергей, тоже упыришко, но на свой лад. Совершенно помешан на власти. Готов за карьеру, за влияние в кругах, близких к особе его святейшества патриарха, любого аскетически эдак наперсным крестом по башке забить.

   Капитан рассмеялся.

   — Ты, Ген, богохульник и зубоскал.

   — Ошибаешься. Хула моя не на Бога, а на мнимых его прислужников. Так вот, Ветлуга пить-есть не будет, лишь бы сильным церковного мира услужить. Митрополит Кирин для этого существа в рясе — полубог. Мал ростом, хлипок на вид отец Вадим, но энергичен и беззаветен, ради дела может по несколько суток не спать. Ему тридцать пять лет.

   — О, мы почти ровесники. В чем успел отличиться Ветлуга?

   — Да во всем, что крутил после перестройки митрополит Кирин, набивая свой карман под видом превращения церкви в провозглашенный им объект рыночной экономики. Ветлуга только в паломническом бизнесе не смог проявить своих дарований. Рожей не вышел, весьма несолиден для представительства перед иностранной аудиторией. Там Феоген, ряжкой Гоняеву под стать, был на самом месте.

   — Мариша подсказала, что на алмазный какой-то бизнес митрополит и Ветлуга вроде бы ставку делают. Смог по этой линии что-то накопать?

   — Пробовал, но эти дела сугубо международные, крутые иностранные компании замешаны и так далее. Это направление по епархии ФСБ.

   — Без проблем. Обращусь к Саше Хромину. Мы с ним однажды — я, как представитель МВД, он — ФСБ, — одно дело вместе разматывали по перекидке краденых автомобилей из России в Грузию. Может быть, интересы наших ведомств здесь опять сойдутся. Что у тебя, Гена, еще?

   — Да вроде по всем твоим приказаниям-указаниям отчитался.

   — Лады. Углубляйся дальше по митрополиту Кирину. Он — самая крупная фигура на доске этой партии. С епископом Артемием, хоть за ним сам патриарх, мы как-нибудь разберемся. А вот Кирин Гоняев! Такого свалить — это все равно что под суд отдать министра иностранных дел.

   — Гоняев под этот ранг подходит, — Топков еще раз заглянул в свой блокнот, — в январе этого года он, например, от имени нашей церкви встречался с руководством Европейского Союза в Брюсселе.

   — Такого заарканить, сынок, одно удовольствие.

   — Не осмеливаюсь, — улыбнулся лейтенант, снял очки и стал их протирать.

   Кость тряхнул чубом и подмигнул.

   — Ты, студент, мне верную наколочку дай, а рога митрополитке я уж сам поотшибаю.

* * *

   Кострецов позвонил своему другу, оперу ФСБ Хромину:

   — Привет, Саня. Спасибо тебе за последние выписки по истории нашей загнившей церкви. Есть у меня теперь и современная конкретика, причем такая, что и твою контору, возможно, заинтересует. Назову для затравки только три вещи. Митрополит Кирин Гоняев, протоиерей Вадим Ветлуга, алмазный бизнес Московской патриархии.

   — Затравил! — густым басом откликнулся Хромин. — Давай сегодня же встретимся.

   Вечером друзья сидели за пивом в ресторанчике, давно облюбованным ими для подобных встреч. Хромин смотрел из-под смоляной шевелюры на Сергея оживленно, одобрительно приговаривая:

   — Вот менты! В самую бриллиантовую точку структуры митрополита Гоняева уткнулись. Вы у нас, что ли, всю работу собрались забрать?

   — Поле вашей деятельности неохватно, имена ваши историки прославят лет через сто, — усмехнулся Кострецов. — А нам результаты скорее подавай. Земельку свою и роем.

   — Нарыли! — уже иронически произнес Хромин. — Архимандрит Феоген Шкуркин у себя дома на Арбате убит. Спецбригада Белокрылова теперь целые рестораны расстреливает.

   — «Техас» имеешь в виду?

   Саша оглядел уютный зал, в котором они сидели.

   — Слава Богу, не это заведение. Доложил я наверху по твоим вопросам. Изложи-ка мне их подробнее. Возможно, материал потянет, чтобы совместную разработку МВД и ФСБ на основе твоего розыска затеять.

   Кострецов для вдохновения поглотал пенистого пивка, закурил и стал рисовать общий ход расследования. Хромин удовлетворенно кивал, уточнял некоторые детали. Потом сам начал рассказывать:

   — Есть у митрополита Кирина Гоняева закадычный дружок. Зовут его Виктор Михайлович Ловунов. Мужику под сорок лет, а успел побыть на подхвате у многих тузов, сейчас пашет в администрации Президента. Ловунов Гоняеву высоких покровителей поставляет, митрополит же, спекулируя на духовности церкви, льготы ей через тех выбивает. Многое с них кладет в свой карман, с каждой такой операции Ловунову комиссионные отстегивает. Крупно они погрели руки на сигаретах, потом паломнический бизнес к ручищам прибрали. А огранка, купля-продажа алмазов, бриллиантов — это их самое кровное детище.

   — Президентский чиновник и митрополит — странная парочка для столь пиратского промысла.

   Саша отхлебнул пива, потер лоб.

   — Теперь уж ничего странного нет в России. Ко всему привыкли. Для этой жилы Ловунов организовал совместную русско-бельгийскую фирму «Аграф», а Гоняев от имени патриархии подписал с ней договор по всемерному сотрудничеству. «Аграф» и с обработанными алмазами, то есть бриллиантами, и с необработанными алмазами делает что желает: продает, покупает, по всему миру переправляет. А кроме этого «Аграф» на отличных импортных станках гранит алмазы в Москве. Кстати, такую же фабрику легендарный по алмазным делам арестант Козленок выстроил в Сан-Франциско.

   — Но Козленка аж из-за кордона в московскую тюрягу доставили. А «Аграф» — то почему не беспокоят?

   Хромин сокрушенно махнул рукой.

   — Вслед за Козленком арестовали руководителя Роскомдрагмета Бычкова. Этот как на предприятии Козленка, так и на «Аграфе» завязан был. Следаки решили, что зацепят и фирму Ловунов — Гоняев, а тут как раз твоего архимандрита Феогена убили.

   — При чем здесь Феоген?

   — Он посредником между Бычковым и Ловуново-Гоняевой, — Саша улыбнулся, — фирмой был. Митрополит и чинуша, как всегда, в тени держались от незаконных операций, проворотов с левыми партиями алмазов, драгметаллов и тому подобного.

   — Феогена убили в связи с другим его полем деятельности.

   — Знаю, но мы на раскрутку живого Феогена крепко рассчитывали. А теперь Ловунов и Гоняев по алмазам выскользнули.

   — Надолго ли? — усмехнулся Кострецов. — Вместо Феогена Ветлугу в дело вон ввели. Этот инициативнее покойничка. Так что недолго и вам, и нам ждать, чтобы клиентуру за задницы взять.

   Саша покачал головой.

   — Неутомимый мечтатель ты. Правда, есть крутой шанс алмазную парочку зацепить, но это дело незаконное. — Он с веселым прищуром посмотрел на Сергея.

   — Неужели?! — с такой же гримасой воскликнул Кость.

   — Существует к основному Договору между патриархией и «Аграфом» еще и Дополнительное соглашение. Оно строго секретно, потому что в той бумаге подробно расписаны обязательства сторон. Никто это Соглашение, кроме составлявших его Ловунова и Гоняева, да каких-то приближенных к ним лиц, не видел.

   — Даже ФСБ?

   — Увы! Но есть насчет Соглашения точная операшка, что содержание его, во-первых, позволит вытащить из тени конкретное сотрудничество Ловунова и Гоняева. При наличии этого документа следствие получит возможность спросить непосредственно с них по уже имеющимся доказательствам незаконной деятельности их детища.

   — А во-вторых?

   Хромин стукнул кулачищем по столику.

   — Да ты мне дай это Соглашение и поверь, что на основе его содержания сразу вылезет не только «во-вторых», а и «в-третьих», и «в-четвертых»! Уж я такие бумажки знаю.

   Сергей с недоумением проговорил:

   — Дай? Да это же вы — разведка, контрразведка! Бумаги воровать, что ли, разучились?

   Почесал Хромин затылок, крякнул.

   — А вот как хочешь… Причем знали мы, что Соглашение это хранилось в личном сейфе митрополита Кирина на его вилле в Швейцарии. Забрать же не могли!

   — Почему?

   Саша вздохнул.

   — Сложно рассказывать. А в двух словах так. Есть группа людей в президентской администрации, которая против ФСБ постоянно бочку катит. Ловунов экстремизм тех деятелей учел, раззвонил: будто бы какие-то секретные документы вынужден хранить на той самой вилле у самого владыки Кирина, чтобы российские спецслужбы до них не добрались.

   Ожесточенно сплюнул Хромин и продолжил:

   — Ну, знаешь, обычная туфта про десять чемоданов компромата, которым еще Руцкой когда-то грозил. Нет у Ловунова никаких секретных документов, способных подорвать престиж, например, ФСБ или нашего государства. Это мы точно установили. А было в том сейфе у Кирина на Женевском озере из конфиденциального только их Дополнительное соглашение. Но оно может подорвать престиж лишь компаньонов.

   Саша усмехнулся.

   — Ловко придумали, чтобы не могли официальным обыском добраться наши органы. А если похитили бы мы ту бумагу из Швейцарии, устроили они шум на весь мир.

   — А ты чего про это Соглашение все в прошедшем времени: «было», «хранили»?

   — Есть сведения, что увез Кирин эту бумагу из Швейцарии, когда в последний раз был на вилле. Они там с Ловуновым что-то обсуждали, потом митрополита срочно в Москву вызвали. Он Соглашение с собой впопыхах и прихватил.

   — У вас такие осведомители, что докладывают не только о наличии документов, а и об их отсутствии, но хотя бы снять копию с той бумаги не в состоянии?

   — В том-то и дело! — Саша махнул рукой. — Не в классе агентуры проблема, просто работать с этим документом в Швейцарии мы из-за напряженки, созданной Ловуновым, не могли. Но в России-то Соглашение можно не только сфотографировать, отксерить, а и жопу вытереть той бумажкой.

   — Уверен, что оно теперь в России?

   — В том уверен, что Кирин его из Швейцарии забрал. Оттуда никуда он не залетал, так что искать надо здесь. Правда, и это проблема. У Гоняева хоромы в высотке, дача огромная, разные офисы.

   Кострецов с лихими огоньками в глазах осведомился:

   — Похоже, ты меня, капитана милиции, в похитители документов уговариваешь?

   — Да что ты, товарищ Кострецов! — ухмыльнулся Саша. — Дружба дружбой, но не через закон же переступать.

   — Так точно, оперуполномоченный Хромин. Поэтому давай закроем эту тему, даже ее как бы забудем.

   — Уже забыли.

   Они дружно взялись за пиво.

   — Сань, — сказал Сергей, — поизучал я то, что ты мне дал по истории советской церкви. В чем, по-твоему, причины роста в ней преступности в шестидесятые-восьмидесятые годы?

   — Да это общее явление было для всей страны. Мафиозоподобность, коррумпированность появились тогда во многих структурах. В церкви ее проворачивали в основном епископы, настоятели приходов и монастырей, они и завязывали связи с госчиновниками. Церковники начали буквально скупать уполномоченных Совета по делам религий, а те покрывали их прикарманивание средств. В церкви стал процветать принцип уголовщины «бери и делись».

   — Но в 1988 году гнет государства спал, — заметил Кострецов. — Тогда Патриархия пережила либерализацию, настоятелей приходов восстановили в правах административной и хозяйственно-финансовой деятельности, чего они были лишены с 1961 года. Были все условия для нравственного укрепления.

   — А в 1990 году Совет по делам религий при Совмине СССР вообще ликвидировали, — подхватил Хромин. — И в следующем году, с падением коммунизма патриархия воспарила господствующей конфессией. И тут-то былая ее мафиозоподобность превратилась в мафию!

   Кострецов с удивлением воскликнул:

   — Да отчего же?! Ведь сбылась многолетняя мечта «плененной» коммунистами церкви! Она стала свободной.

   — Вот тут уж буквально — черт ее знает! Но преступность в церковных рядах после перестройки стала бурно расти. Причем от традиционной экономической уголовщины понеслось вплоть до убийств. Сначала их стали совершать на почве внутрицерковных конфликтов, теперь, сам видишь, убирают и мафиозных конкурентов. Хотя главная язва прежняя — казнокрадство. Ежегодно реальный доход церковных организаций наполовину расхищается.

   — Не пробовали классифицировать церковную преступность?

   Хромин развел руками.

   — Очень трудно проводить такие исследования. Церковь делает все, чтобы не нарушать принципа секретности, не дай Бог засветить сор из храма. Но теперь общий характер злодейства более или менее вырисовался.

   — Его еще называют «оправославленное зло».

   — Очень точно! В основе всего, конечно, лежат хищения и взяточничество, необходимые для криминального перераспределения дохода. А от этого уже рождаются самоуправство, вымогательство, хозяйственные преступления — искажение отчетности, уклонение от подачи деклараций о доходах. За счет такого «хозяйствования» осуществляется главное расхищение церковных денежных средств.

   Кострецов слушал с большим вниманием и сам добавил:

   — Произошло сращение с высокими госчиновниками, возьми связку Кирин — Ловунов. И с другой стороны — опора на ОПГ, как, например, у епископа Артемия Екиманова на востряковских бандитов.

   — Криминальное бытие само все это быстро формирует. Так, ударное звено рядовых попов-расхитителей обычно не горит желанием делиться с начальством. Тогда его начинает контролировать епископство, налаживает систему вымогательства и кары. Тут сразу подключаются боевики разного профиля. Ну, а в дружбе с сильными мира сего, подмахивании им советские церковники закалены пожизненно.

   — Как же бороться с этим злом по большому счету?

   — При царе-батюшке, Сергей, с преступностью в церковной среде боролось государство. Но наше правительство на это неспособно. Криминогенная обстановка в церкви, по-моему, непоправима.

   — Последние времена перед приходом антихриста?

   Хромин задумался, кивнул.

   — Очень похоже.

   Попыхтел сигаретой Кость, допил свое пиво. Поблагодарил Сашу за вечер. Того ждала дома жена, как обычно всегда раздражавшаяся, что муж глушит пиво с «бесперспективным» Кострецовым.

   На улице Сергей посмотрел в небо, где плыла полная луна, и выразился как бы в адрес ночного светила:

   — Неужели же где-то здесь валяется бумага, по содержанию которой можно взять за горло сразу двух негодяев?

   За луну ответил опер ФСБ Хромин:

   — Так точно. И возможно, найдется эта кость в их глотки.

ЧАСТЬ IV. НЕБО В АЛМАЗАХ

Глава 1

   Сотрудник Московской патриархии отец Вадим Ветлуга в своей новой роли негласного заместителя митрополита Кирина Гоняева жизнь свою существенно не изменил.

   Единственным свидетельством приближения Вадима к влиятельнейшему владыке стало то, что он занял в офисе ОВЦС в Даниловом монастыре кабинет покойного отца Феогена. Как бы подчеркивая, что не собирается наследовать и прихоти предшественника, Ветлуга сразу уволил разбитную секретаршу архимандрита. Впрочем, он всегда не любил канцелярских девиц, считая, что они — одна из главных причин утечки инфомации.

   Отец Вадим был крайне осторожным, бдительным человеком, поэтому и со своего местожительства в келии монастыря не съехал, хотя Кирин предлагал ему комфортабельную квартиру в центре Москвы. Вадим привык «гореть» на работе: жилье и офис рядом его очень устраивали.

   В тот осенний вечерок Ветлуга выходил из офиса, как почти всегда, последним. На улице было ветрено. Вадим быстро двинулся по монастырской площади к жилому корпусу, но от ворот его робко окликнули:

   — Батюшка!

   Вадим обернулся. Звал его какой-то коренастый парень. Вадима удивило, что тот не подошел, а кричит издали.

   — Батюшка, — повторил крепыш и стал объясняться:

   — Вот какое дело. Курить я решил бросить, но сил человеческих на то не имею. Благословите на это дело!

   — Идите сюда, — сказал Ветлуга.

   — Не смею, — проговорил проситель, смущенно посверкивая пуговичными глазами с широкой физиономии. — Я весь прокурился, войти на святую территорию не смею.

   Вадим улыбнулся и пошел к воротам. Когда он приблизился к парню вплотную, тот склонил голову, как бы ожидая батюшкиного осенения крестным знамением. Но вдруг врезал калганом попу в живот! Вадим скорчился. Парнишка оглоушил батюшку ударом сцепленных кистей по затылку, подхватил его едва ли не под мышку и поволок прочь.

   За воротами молодчика поджидал джип с работающим мотором, еще один крепыш гостеприимно распахнул его дверцу, помог заволочь тело попа. Машина рванула и вмиг скрылась за ближайшим поворотом.

   Ветлуге не дали проснуться в течение всей дороги, прижимая к его ноздрям вату с эфиром. Тормознули в Подмосковье на окраине поселка у высокого глухого забора. Посигналили, ворота открылись. Джип вкатился на просторный двор перед кирпичным домом в два этажа. На его крыльцо вышел Вован, посмотрел на прибывших и скомандовал:

   — В подвал его.

   Это была одна из баз востряковской ОПГ, здесь допрашивали, пытали, держали в заключении разную «клиентуру».

   Вадим пришел в себя на бетонном полу и увидел Вована, устроившегося в этом пустом подземелье следователем за столом, на котором стояла пепельница и лежали папиросы.

   — Отец Вадим, хорош валяться. Корячься и садись. — Бригадир указал ему на стул, стоящий у стола с другой стороны.

   Вадим Ветлуга, человек смекалистый и быстро соображающий, молча поднялся с пола, пригладил волосы и тихо приземлился перед допросчиком. Вован, ухмыльнувшись, поинтересовался:

   — Чего ж не кричишь, не возмущаешься: куда, мол, завезли? кто вы такие? что вам от меня надо?

   Вадим скромно промолвил:

   — Зачем лишние вопросы? Раз привезли, сами и объясните.

   — Вот правильно! Первый раз толкового попа вижу. Знаю, например, епископа Артемия Екиманова, еще кое-кого наблюдал с самой верхушки вашей братии, а впечатления не очень фартовые.

   — Вы, видимо, бригадир востряковской братвы по прозвищу Вован? — вежливо спросил Ветлуга.

   — Опять в самую точку попал! Может, сам сообразишь и то, что мне от тебя нужно?

   — Это не могу, — сказал Вадим, пощипывая свою редкую бороденку.

   Вован закурил «беломорину», пустил густое облако дыма, проговорил, пристально глядя:

   — Понравился ты мне, поп. Чую, можешь ты врубиться в ситуацию, сориентироваться, дальше тоже правильно себя повести. Иль я ошибаюсь?

   Вадим неторопливо поправил стойку воротничка рясы, сбившуюся при лихой доставке, тоже с достоинством произнес:

   — Нет, вы не ошибаетесь.

   — Тогда для экономии времени открываю тебе карты, хотя ты, как замена Феогену, их от Кирина и так более-менее должен знать. Короче, помогаю я своей грядкой в крутых делах епископу Артемию. Против меня с вашей стороны стояла бригада генерала Белокрылова. Что вроде бы нам с ним делить, кроме трупов? Работаем-то в одинаковой завязке на паханов: он на своих, я на своих. Но эта паскуда в «перьях» намедни так отличилась, что мне уже психологический крайняк. Как бы дело чести теперь для меня Белокрыла достать! — Вован разволновался, не заметил, как досмолил папиросу до самого мундштука, подавился горечью осадка, стал плеваться.

   — Что же вас возмутило в действиях Белокрылова? — осведомился Ветлуга, после того как бригадир вытер губы.

   — С кабаком «Техас» он обнаглел. Люди в нем оттягиваются, отдыхают, зачем же там срать, кипишь устраивать? Он до того положил моих троих на своей даче? Лады, без претензий. Я фрайернулся, он попользовался. Это нормально. А «Техас» — это беспредел. Сплошное бакланство! Должен же он уважать хоть какие понятия!

   Вадим едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Заметил:

   — Да ведь Белокрылов — генерал КГБ. У него на все свои понятия.

   Вован тоже был непрост. Изобразив возмущение белокрыловским «беспределом», он промолчал о главной причине, вынуждающей его угробить генерала во что бы то ни стало. Ее называл когда-то еще Сверчок: за систематические промахи в борьбе с белокрыловской спецбригадой Вована решили убрать с бригадирства. А это значило для него, что снова подняться ему никогда не удастся. Как и в любом рыночном бизнесе, стареющий бригадир окончательно проигрывал в проблеме «отцов» и «детей» — на вакансии оголтело лезли молодые «отморозки».

   Догадывался о ситуации Вована Ветлуга. Причем, в отличие от своего предшественника Феогена, Белокрылов у Вадима никаких симпатий не вызывал. Генерал даже раздражал его своей привычкой контролировать всех и все на работе. Леонтий Александрович с самого начала был поставлен митрополитом Кирином в особое положение, он работал по своему автономному плану, а Ветлуга должен был вроде каптерщика обеспечивать его любые причуды.

   — А мне хер с ним, генерал — не генерал! — воскликнул Вован. — Короче, братки тебя сюда приволокли, чтобы ты лично проводил меня к Белокрылу.

   Ветлуга откашлялся в кулак, пригладил бороденку, стал объяснять:

   — И я с вами буду напрямую. Не нравится мне Белокрылов. Он другом был отцу Феогену, царствие ему небесное. А мне с генералом уже не подружиться. Вы, Вован, человек опытный и в административных делах. Вот и поймите: когда я на этот участок пришел, Белокрылов на нем уже ветераном стал. У него свои заслуги и свои амбиции. В связи с этим и еще рядом причин, которые, ей Богу, мне неизвестны, владыко Кирин поставил генерала как бы на особый счет. Мне такое неприятно.

   — Так и отдай мне Белокрыла! Где он сейчас в заныре?

   — Я вам его и отдам, Вован. Ей Богу! — Вадим перекрестился. — Но пока о местонахождении генерала абсолютно ничего не ведаю. Я к делам только-только приступил. Белокрылов на меня еще не выходил ни по каким вопросам.

   Молчал бригадир, сжав твердые губы под стрелами усов, давил испытывающим взглядом тщедушного попа перед собой. Он совершенно не церемонился с Феогеном, пытая и убивая того, потому что с самого начала раскусил тухлое нутро архимандрита. Сейчас же чуял, что попенок перед ним, несмотря на хилость, был другого характера.

   — Лады, — наконец сказал Вован. — Попробую поверить. Три дня тебе сроку, чтобы вычислил Белокрыла. Хватит?

   — Вполне.

   — Ну и лады, — повторил бригадир. — Кинешь меня, пулю сразу получишь у тех ворот, откуда сняли сегодня тебя.

   Вован встал из-за стола, сгреб с него пачку «Беломора» в карман, подмигнул отцу Вадиму. Пошел распорядиться, чтобы с ветерком домчали «подследственного» Ветлугу обратно в Москву, в монастырь.

* * *

   В мафиозном хозяйстве митрополита Кирина дела по большому счету наладились. Терпел поражение клан епископа Артемия, причем не только из-за промахов его ударного Вована, а и по внезапно сгустившимся тучам над головой самого Артемия.

   Признак беды, грядущей с престола патриарха, грозно прозвучал для Екиманова, когда Лола Шубина, такая же у епископа негласная заместительница, как Ветлуга у Гоняева, не получила очередных денежных сумм по своему Фонду «Святая Русь» из Управления делами Московской Патриархии. Артемий вынужден был позвонить туда самому управляющему архиепископу Сергию, еще одному своему влиятельнейшему врагу, но тот не соизволил даже взять трубку. А подручный этого владыки, раньше всегда предельно вежливый монашек, вдруг выпалил, очевидно цитируя своего хозяина:

   — У Лолы Шубиной не вышло, так, возможно, получится у брата Лолия…

   — Какого Лолия?! — воскликнул Артемий и осекся, быстро скомкал, завершил разговор.

   Дело в том, что энергичнейшая Лола Шубина была обязана превращением в компаньонку Артемия номер один только своему прекрасному, ангельски выглядящему из-за голубых очей и золотых волос брату Лолию. Артемий Екиманов был гомосексуалистом, влюбился в нигде не работающего шалопая Лолия, взял его на содержание, как когда-то архимандрит Феоген бывшую монашку Маришу. Епископ платил своему красавцу-любовнику большие деньги, на которые тот снимал отличную квартиру и принимал там Артемия самым секретным образом.

   Сразу узнала об этом и мгновенно воспользовалась ситуацией сестра Лолия, став ближайшим доверенным лицом епископа. Ей обнародовать страсть Артемия было так же невыгодно, как ему самому, поэтому Екиманов давно успокоился насчет возможной огласки. И вот тебе на! Помощник врага-архиепископа будто бы невзначай бросил это никому не известное, крайне редкое имя Лолий, что в переводе с греческого означает-трава «куколь».

   Артемию стало ясно, что его порок открылся. Как это выяснили? Екиманов подумал о промашке, которую допустил некоторое время назад, и всем, что за ней последовало.

   К нему за благословением на поездку в Московскую духовную академию пришел молодой дьякон. В конце аудиенции тот, как положено, приложился губами к руке владыки. Но пленил Артемия смазливый молодой человек, не выдержал епископ и сказал:

   — Поцелуй своего владыку в уста.

   Дьякон с недоумением приблизил свои губы, в то время как Артемий пригнул его голову к себе и страстно поцеловал в рот. Потом епископ обнял растерявшегося посетителя, прижавшись к тому всем телом.

   Вскоре епископу верный человек из прихода этого дьякона просигналил, что тот обиделся таким обхождением. Артемий дополнительно навел справки о настроении дьякона через своих стукачей, информирующих его на самые разные темы со всех концов епархии. И со сжавшимся сердцем выяснил: дьякон после встречи с ним болтал направо-налево о его поведении на этой аудиенции, особенно подчеркивая требование архиерея «поцеловать в уста»! Екиманов немедленно запретил дьякона в служении — «за клевету и грубость в отношении правящего епископа».

   Но вдруг Артемий наткнулся на то, что о его гомосексуальной ориентации многие догадываются. Тогда он спохватился — зря столь резко расправился с дьяконом! Но было уже поздно. Тот начал сколачивать группу недовольных по разным причинам Екимановым, а главное, отыскал паренька, которого давным-давно Артемий разово использовал для утех.

   Епископ схватился за голову, когда для него добыли копию письменного свидетельства того парня, учившегося в семинарии. Эта бумага на имя Алексия Второго гласила:

   …Меня с другими семинаристами привезли для работ в Епархиальное управление, откуда меня и несколько других учащихся повезли на дачу епископа Артемия, якобы для работ. Там нас поили водкой, водили в баню с бассейном, показывали видеофильмы. Потом приехал владыко Артемий и пошел в баню с неким Трофимом… Там я увидел совершенно голого архиерея… Потом мы с ним пошли в его покои. Там он целовал меня, а потом сказал, чтобы я исполнил роль женщины и переспал с ним.

   Готов свидетельствовать за свои слова перед Святым Крестом и Евангелием.

* * *

   Познакомился Артемий и с письмом патриарху самого дьякона, где были такие слова:

   …Я буду бороться до конца, и не за свое место и положение, а за удаление из тела Церкви нашей епархии раковой опухоли педерастии и цинизма, уже пустившей метастазы в наше духовенство.

* * *

   Екиманов вызвал правдолюбца дьякона, попробовал его утихомирить возвращением в служение, повышением в сане, но тот уперся на подвиге — довести все до патриарха. Артемий намекнул, что жалобщика вполне могут найти с проломленной головой, но дьякон, оказавшийся высокоидейным, не поддался и на угрозу. Тогда епископ сорвался на выкрик:

   — Да Святейший давно знает, что я голубой. Но ничего мне не сделает. Зря стараешься, мозгляк!

   Как понял Артемий по ехидному замечанию из Управления делами патриархии насчет Лолия, вышли на эту его связь, очевидно, с подачи досье на него туда совершенно отчаявшегося дьякона. Как сумели? Сам специалист по такого рода расследованиям Артемий рассудил:

   «Почитали, скорее всего, в Управлении представленные дьяконом бумаги. Его, тварь идейную, порасспрашивали. Решили присмотреть за моим окружением и образом жизни. Сразу, конечно, заинтересовались Лолой. А через нее вынырнул и братец, он у нее в офисе постоянно отирается, к моим суммам еще и у сестры деньги выпрашивает. Что он за птица, у Лолия на красивой мордашке написано. Проследили его квартиру и однажды увидели входящим туда вечером и выходящим утром меня… Как же я мог так бездарно влипнуть? Я, ведущий хитроумную кровавую войну с самим митрополитом Кирином! Господи, неведомы твои наказания грешнику!»

   Епископ Артемий мерял большими шагами гостиную в своей подмосковной резиденции, вспоминая, как он в эти секс-утехи влез, а теперь из-за них по уши влопался. Еще семинаристом его к мальчикам тянуло, но он преодолевал это, опустошая себя онанизмом. Потом, став монахом, быстро идя по карьерной лестнице, Артемий удачно скрывал, зажимал свое пристрастие, чтобы проникнуть в приближенные самого патриарха.

   Когда Екиманов выбился в епископы, вошел не только в круг доверенных его святейшества, а и смог возглавить целый клан церковной мафии, бдительность его ослабла. В конце концов сломали Артемия поездки на экуменические совещания по всему миру.

   В этих командировках молодой епископ широко общался со священниками самых разных конфессий. Особенно ему, сибариту, нравились западные святые отцы. Он и не подозревал, что те вслед за сексуальной революцией, являющейся одной из примет последнего времени, сплошь и рядом тонули в «группе риска», как гомиков в России называли. Пасторы, обреченные своими канонами на безбрачие, весьма элегантно приняли гомосексуализм некоей второй своей религией.

   Впервые соблазнил Артемия в Париже католический священник-француз. Он разбудил в Екиманове все вожделения, подавляемые столь долго. А вторым горячим любовником на одной из экуменических сессий в США стал местный протестанский пастор. С тех пор педерастия во многом формировала душевную жизнь Артемия, и он не смог обходиться без постоянного любовника, каким и стал Лолий.

   Екиманов наврал пошедшему против него дьякону в их последнем разговоре, упомянув патриарха как своего союзника и в «голубом» вопросе. Об его однополовых пристрастиях патриарх ничего не знал, но вот-вот мог узнать, прикидывал Артемий. Его недруги из Управления делами, к которым попали столь зубодробильные сведения на него, ни перед чем не остановятся, лишь бы приложить конкурента.

   Артемий не мог представить себе, как справится с этой подножкой судьбы. Он тягостно вышагивал у себя в покоях, с ужасом думая, что это может закончиться полным фиаско его карьеры. Патриарх из-за природной боязни скандалов, испугавшись огласки о приближенном к нему епископе в светских кругах общества, способен был низринуть Екиманова в глубокую опалу.

   Именно эти, неожиданно свалившиеся на него неприятности стали причиной того, что Артемий выпустил из рук вожжи в битве против клана Кирина Гоняева. Этим воспользовался Вован, на свой риск захвативший Вадима Ветлугу только для того, чтобы расквитаться с Белокрыловым.

* * *

   Епископ Артемий, таким образом, проигрывал по всем направлениям. Но он не мог и представить, что самую большую опасность представляет инициатива, исходящая от одного человека. И им был генерал Белокрылов.

   Доведя Вована до психоза выходкой спецбригадовцев в «Техасе», Леонтий Александрович стал детально изучать его босса Артемия. Опытнейший разведчик, Белокрылов первым делом обратил внимание на компаньонку епископа Лолу Шубину. Это именно он стал следить за ее связями, как и предполагал вслепую Екиманов. Генерал нащупал Лолия, потом, отнаблюдав квартирку красавчика, удостоверился во взаимоотношениях двоих педиков.

   Леонтий Александрович посчитал такую информационную добычу замечательным подарком судьбы. Теперь задуманное убийство Артемия классически ложилось в схему любовного треугольника. Гомики — народ ревнивый не менее шекспировского Отелло. Генерал придумал изобразить новое увлечение Екиманова.

   Он раздобыл номер телефона Лолия, позвонил к нему и заговорил «полусладко-педерастическим» голоском:

   — Морковка, у твоего друга новые обстоятельства жизни и обязательства. Тебе, тухлый, с Артемием делать нечего.

   — Кто это? — раздраженно поинтересовался Лолий, хотя мгновенно уловил собрата по манере выражаться.

   — Мы с Артемием любим друг друга.

   — Давно ли?

   Генерал со взмывающими «голубыми» интонациями ответствовал:

   — Чувства, мой милый, ценятся не за длину, а за содержание.

   — Почти так философ Сенека о жизни сказал, — с ухмылкой определил довольно начитанный Лолий.

   — У тебя, малыш, все «почти». Денежек от Артемия тебе больше не видать. Прощай, дружок.

   Белокрылов положил трубку. Этим звонком он хотел добиться, чтобы Лолий устроил сцену епископу. Артемий все будет отрицать, но подозрение у Лолия в неверности любимого обязательно засядет. После убийства епископа Лолий обязательно наведет следователей на весьма реальный мотив расправы — новый любовник требовал от Артемия прекратить связь со старым, на что Екиманов не пошел и пал жертвой его пылкости.

   Следующим этапом операции была как можно более широкая компрометация Екиманова как гомосексуалиста. Хорошо ориентируясь в склоках и интригах, Белокрылов подробнейше выяснил историю с «устами» молодого дьякона. А когда тот подал бумаги в Управление делами патриархии, генерал анонимно позвонил туда и выложил о любовнике епископа Артемия Лолии.

   После этих точных и неумолимых по последствиям шагов Белокрылову оставалось немного подождать, пока «пидор» епископ увязнет в своем скандале, а потом выполнить задание митрополита Кирина.

Глава 2

   Как генералу Белокрылову нужны были гнилая душа и тело епископа Артемия, так сам отставной кэгэбэшник стал суперзадачей жизни и профессионального бытия Ракиты. Спецбригадовец Евгений Ракицкий, маскарадно преобразившийся в спившегося московского интеллигента, вынюхал в пивной на Чистяках у местной шатии сведения о действиях в «Техасе» Дардыка, Пули, Котовского и Лячко. Он прикинул, с кого из них начать, чтобы добраться до генерала.

   По сути, эта четверка осталась у Белокрылова последним надежным оплотом. После гибели Кузьмы, Оникса, измены Ракиты лишь они продолжали крепить спецбригаду как бывшие асы спецслужб. Другие трое бойцов использовались в подразделении на третьестепенных ролях, их так и звали за глаза — «пацаны».

   Ракита понимал, как опасна четверка «дедов», но именно из нее кто-то мог точно знать, как отыскать в новых условиях генерала. Он подумал, что браться за Пулю и Дардыка крутовато, потому как, во-первых, они всегда держались на пару, а во-вторых, в спецбригадовской стае эта парочка была наиболее романтична — такие на предательство командира вряд ли пойдут.

   Нужно было выбирать из Котовского и Лячко. Ракита решил: эффективнее для раскалывания будет Котовский, потому что Лячко он плохо знал. К тому же Котовский был лих, то есть предельно отчаян, а такие люди часто бывают и неосторожны.

   Котовский подходил для наезда также своим загородным проживанием. На своей теплой даче он занимался всяческим копанием в саду и на грядках, ходил по грибы и на рыбалку. Вот на приволье, если умело, любого по всем правилам можно допросить, решил Ракита.

   Утром, дождавшись ухода Никифора, бывший спецбригадовец вновь надел давешний интеллигентский прикид. При шляпе, наклеенных парике, усах и бородке, очках открыл гараж, оставленный Никифору на попечение. Сел в свой джип и тронулся за город.

   Точного адреса дачного поселка бывшего коллеги Ракита не знал. Он, глядя на карту Подмосковья, то место восстанавливал по памяти, из обрывков веселых баек Котовского о его дачных занятиях. Наконец точно определился и доехал до нужного дачного кооператива.

   Здесь Ракита оставил свой джип у сторожки и стал бродить меж домов поселка, расспрашивая о местожительстве Котовского, описывая его колоритную внешность, манеру говорить и замашки.

   Дачу Котовского ему подсказали. Ракита, сунув руку под макинтош, взвел в подмышечной кобуре курок пистолета «ТТ», проверил положение ножен с десантным тесаком на ремне и стал приближаться к угодьям Котовского по сильно заросшему боярышником переулку.

   Он пролез через кусты к нужному забору из штакетника. Присел и стал наблюдать раскинувшийся перед ним участок. Все на нем говорило, что хозяин только что был здесь: и перевернутая тачка с остатками торфа, и лопата, воткнутая около ямы для закладки компоста. Но из людей никого не просматривалось. Ракита подумал — Котовский зашел в открытый нараспашку дом отдохнуть. Довольно долго ждал, не шевелясь, в своей засаде. Никто не появлялся.

   Для профессионала Ракиты все это странным не показалось. Он начал соображать, называя про себя Котовского по его укороченному для окрика в переделках прозвищу «Кот».

   «Значит, затаился где-то Кот. Выходит, прослышал он что-то о моих розысках по участкам, пока я там блуждал. Как? Неважно. Самое главное, что откуда-то наблюдает Кот сейчас свою территоррию на предмет выныривания подозрительного хлюпика в шляпе и очках, которого ему описали. Еще не засек меня, раз не было нападения».

   Сидеть в кустах Раките далее было бесполезно и небезопасно. Котовский знал эти окрестности назубок и, продвигаясь по окружности, шаря методом тыка, вполне мог разглядеть засаду Ракиты. Он прикинул, что Кот, увидев его в этом прикиде, возможно, не узнает сразу. А если и рассмотрит, то не будет мгновенно стрелять. Ракита, конечно, объявлен Белокрыловым в особый розыск, который кончается «черным хлебом», но вряд ли такой удалец, как Котовский, держа его на мушке, откажет себе в удовольствии поглумиться над столь бездарно вляпавшимся Ракитой.

   Решился бывший спецбригадовец на разведку боем, а проще сказать — на то, чтобы стать мишенью, живцом, чтобы наудачу перехватить у Кота инициативу, а значит, и жизнь. Он чувствовал себя сегодня на особицу: Евгений Ракицкий впервые в своей жизни перекрестился этим утром, собираясь на операцию.

   Он расстегнул поношенный габардиновый макинтош, чтобы ловчее выхватить из-под него пистолет или нож, если успеет. Полез в давно запримеченную дыру в штакетнике. Протиснулся, побыстрее выпрямился, чтобы встретить возможный прыжок Котовского стоя. Медленно двинулся к дому, оживленно поглядывая из-за стекол очков, почесывая бороденку, дабы правая, «стреляющая» рука гуляла на уровне груди.

   Когда он почти приблизился к веранде, услышал сзади голос Кота:

   — Стой, Ракита. Руки за голову! Чего вырядился?

   — Обстановка такая, — ответил Ракита, вскидывая руки к затылку, не поворачивая головы.

   — Не оборачивайся. Одна рука на шее, второй аккуратненько кидай назад пушку. Не шуткуй, ты Котовского знаешь.

   — А я никогда шутником не был, — вяло проговорил Ракита, вынул из кобуры пистолет и бросил его за спину.

   — Садись на крыльцо лицом ко мне.

   Ракита приземлился на ступеньки перед собой, развернувшись телом к Котовскому, сказал:

   — Руки-то, может, опущу?

   Котовский, сияя выбритым шаром загорелого черепа, стоял у угла дома, целясь в Ракицкого из пистолета, усмехаясь шальными глазами. Он отшвырнул ногой в траву выброшенный Евгением пистолет, свой ствол сунул под мышку, чтобы его не заметил случайный прохожий.

   — Опусти. Обстановка у тебя одна — на тот свет без пересадки, — сплюнув, сказал Кот. — Зачем приперся?

   Приковывая взгляд Котовского к себе, Ракита положил руки на колени: правую ближе к распаху пиджака, чтобы выхватить оттуда нож, двинутый рукояткой на центр бедром и мышцами брюшного пресса. Пробормотал:

   — Верю тебе. Пришел поговорить. Ты моего друга Максима знал?

   — Макса Бейрутского? — уважительно уточнил Котовский, назвав Макса кличкой, присвоенной тому посмертно за его последний лихой бой в бейрутском отеле.

   — Ага.

   — Лично я Макса не знал, но память его свята. — Кот немного расслабился. — Ты мне песен не пой, я ни в какую хреновину вдаваться не буду. При чем тут Макс?

   — Такие парни, как он, в нашей вонючей спецбригаде служить бы не стали.

   Котовский зло усмехнулся.

   — Спохватился, когда за сраные бабки кровью умылся?

   — Лучше поздно, чем никогда, Кот.

   — Кому как, — раздраженно произнес тот, — а тебе ничем перед товарищами не отмазаться. Ты Оникса убил!

   — Он меня убрать хотел. Или Белокрылов так дело изобразил, что я ни за что, ни про что парня положил?

   Хмуро глядел на него Котовский.

   — Не верю я тебе, Ракита. Ты должен был сначала ко мне, к любому из «дедов», к тому же Ониксу с этим разговором прийти, а потом действовать. А теперь — только пуля тебе.

   — Понял, — сказал Ракита, убедившись, что убийство им Оникса генерал в удобном ему свете ребятам описал. — Куда на «черный хлеб»?

   — Иди к туалету.

   Ракита взглянул в том направлении. Рядом с дощатым туалетом красовалась наполовину заполненная компостом яма. Удобное место для могилы. Ракита также подумал: удача, что Кот не знал Макса Бейрутского. А то бы тот мог рассказать ему, что Женя Ракицкий бросает нож из всевозможных положений, поражая любые точки на теле противника.

   Наклонился Ракита, делая вид, что приподнимается, собираясь идти на расстрел. Молниеносно пошла рука под пиджак. Взмах! Нож прошил плечо Котовскому, он уронил пистолет.

   Ракита взвился прыжком, ударил ногой спецбригадовца в грудь. Кот загремел навзничь. Ракита подскочил, подобрал свою и его пушки, ударил ими по самоварно сияющему калгану садовода. Тот потерял сознание. Ракита вырвал у него нож из раны, подхватил Котовского под мышки и заволок на террасу.

   Оттуда Ракицкий огляделся через большие окна: заросли по периметру участка надежно отгородили происходящее от любопытных взоров. Он ударил ногой Кота в лицо. Тот очухался, схватился здоровой рукой за пробитое ножом плечо.

   — Ваше благородие, товарищ Котовский, — сказал Ракита, сидя над раненым на стуле, — так кому в «черный хлеб»?

   — Дай перевязаться, — проговорил Кот, ошалело водя глазами.

   — Для того света это не обязательно. Где Белокрылов?

   — Не получится у нас разговора, гнида, — мрачно произнес Котовский, сжав челюсти до желваков, заходивших на щеках.

   Ракицкий ударил его ножом в горло. Росчерком перерезал Котовскому глотку.

   Потом прошел в комнату, сдернул с кровати одеяло. Им накрыл труп на веранде.

   Там Ракита дождался темноты, чтобы под ее покровом закопать спецбригадовца Котовского в компостной яме, намеченной хозяином дачи для него самого.

* * *

   В спецбригаде об исчезновении Котовского узнали на следующий день, когда он не явился на намеченную встречу.

   Дардык и Пуля съездили к Котовскому на дачу. По следам крови на веранде определили, что их боевого товарища на этом свете лучше не искать. Потом они поинтересовались у соседей, не спрашивал ли кто Котовского вчера. Выяснили: пожилой какой-то мужчина в очках и шляпе искал. А от поселкового сторожа узнали, что прибыл тот плюгаш на «навороченном» джипе. Нетрудно им было представить себе один из маскарадных костюмов их бывшего коллеги Жени Ракиты, а также опознать его джип.

   Вернулись в Москву, где Белокрылов приказал приложить все силы, чтобы разыскать Ракиту. Пуля и Дардык взялись за это с ревностью, потому как убийство Котовского весьма наглядно указывало, что ополоумевший Ракицкий решил перерезать всю спецбригаду.

   Начали свои поиски закадычные дузья, так сказать, от печки, с которой затанцевались последующие события: района Чистых прудов и бомжа-свидетеля Кеши Черча. Здесь на пару и поодиночке они шатались по местным пивнякам, пока точно не выяснили, что Черча в округе давненько не видно, а последней его подружкой была Нютка.

   Девица эта была спецбригадовцами, преобразившимися в пьющих отпускников, угощена на лавочке водкой до полного вдохновения на рассказ всей Кешиной биографии, но ничем не могла помочь им в розыске исчезнувшего дружка. Дардык уже махнул на Нюту рукой, перестав ей одергивать юбку, которую та норовила задрать в благодарность за угощение. Неугомонный же Пуля напоследок сумел-таки выжать из девушки воспоминание, что в предыдущее исчезновение Черч отирался на знаменитой московской площади с тремя вокзалами.

   Друзья тут же бросили Нютку, которая, попытавшись опять засветить свои красоты ниже пояса, упала с лавочки. Направились спецбригадовцы к вокзалам Казанскому, Ленинградскому, Ярославскому.

   На здешних просторных задворках им вновь пришлось заводить знакомства, пить водку, угощать сигаретами, изображать из себя то крутых, то бывалых, то пьяных перед многочисленными бомжами, попрошайками, всевозможным отребьем. Выяснилось, что Черча на этот раз здесь нет. Но так как Пуля и Дардык чистили весь день безрезультатно Чистяки, не годилось лишаться последней надежды в обретении ниточки на Ракиту через Черча. Они остались поболтаться здесь до утра.

   Их усилия вознаградились перед самым рассветом, когда из нор и подземелий площади, от которой, громыхая буферами, всю ночь уходили на три стороны поезда, местная шушера выползла похмеляться. В этой обстановке упоминание о Кеше Черче Пуля словил от одноглазого золоторотца по кличке Бичура.

   Пуля доставил корчащегося в похмельных муках Бичуру к Дардыку, сидевшему на багажном дворе с сумкой водки, пива, закуски, курева для «подследственных».

   — Дардык! — крикнул Пуля, бредя с дергающимся Бичурой. — Этот кореш Кешу знает.

   Амбал Дардык многозначительно надвинул линялую кепчонку на лоб, подсморкнул широким носом на сизой от ночной стужи роже и продолжил спектакль:

   — Кешу? А как полно его кликать?

   — Кеша Черч Чистяковский, — доложил, задыхаясь, Бичура будто прозвание легендарного Суворова-Рымникского или британского лорда в шестом поколении.

   — Какой же Кеша с себя? — продолжил пытать Дардык Бичуру, у которого, казалось, от похмельной дрожи последний глаз сейчас вытечет.

   — Волос редкий, глаз серый, зубов повыбито, шепеляво базарит…

   — Выпьешь? — Дардык шевельнул в сумке бутылками.

   — О-о, браты! — взвыл Бичура, умываясь слезой из одинокого ока.

   Он по-тюремному сел перед Дардыком на корточки, унимая пляску рук тощей грудью. Дардык налил полстакана водки, Бичура цапнул дозу, выхлебал. Ему добавили пива, вручили бутерброд со шпротами.

   Молниеносно пил, давился, глотал, жевал Бичура, всем телом демонстрируя признательность. Все закурили.

   — Чего ж вас с Кешей свело? И когда это было? — осведомился Дардык.

   — А тебе Черч зачем? — тоже поинтерсовался битый жизнью Бичура.

   — Нютка, девка его, с Чистяков ищет. Чегой-то с комнатой у нее получилось, — полуграмотно стал объяснять Дардык.

   — Да дело верное, — поддержал Пуля. — Комнатуха ей ломится за выселением. Черч-то о том мечтал.

   — Ну да? — почтительно спросил Бичура, уже забывший, когда имел свою крышу над головой. — Фарт путевый. Комнатуху всегда пропить можно.

   Дардык и Пуля озадаченно переглянулись на такую неожиданную реакцию.

   — О Нютке-то Кеша базарил, — продолжил Бичура, одноглазо помаргивая. — Недавно тут Черч крутанулся. Отбыл куда-то подале на товарняке. Кеша теперь под полным присмотром небесной канцелярии. Вишь, чудесность над ним произошла.

   — Чего-чего? — перебил его Дардык.

   — Можно вдогон граммульку? — спросил Бичура.

   Дардык отмерил ему еще полстакана. Бомжара уже без конвульсий эту дозу сглотнул, затянулся сигареткой вместо закуски и сообщил:

   — Бог распорядился Кеше на свете девяносто три года жить.

   — Ровно девяносто три? — спросил Пуля.

   — Ну да. Точно эту цифру Кеше сообщили после того, как заговор над ним произвели. Замочить Черча один крутой на Чистяках решил. Подловил, как положено, ночкой во дворе, финку достал и на перо Кешу ставит. Как мочильщик размахнулся, гонец из темноты вылезает и кричит: «Амба! Нельзя этого человека убивать!» Мочильщик нож кинул, на коленки упал. А гонец небесный Кеше базарит: «Будешь жить ровно девяносто три года. А покуда линяй из Москвы».

   — Что за гонец такой? — проговорил Дардык.

   — А его все Чистяки и Сретенка знают. Никифор-богомолец.

   — С неба, что ли, этот Никифор сходит? — уточнил Пуля.

   — Зачем с неба? — важно округлил глаз Бичура. — Дворником он на Сретенке вкалывает. Но имеет связь с небом.

   — Может, он с инопланетян? — засмеялся Пуля.

   Бичура покачал головой.

   — Я, ребята, на эту тему бы не шутил.

   — Ты чего, братан? — мигнул разошедшемуся Пуле Дардык. — Он не в обиду сказал.

   — Не в обиду, — подтвердил Пуля. — А что ж с тем мочильщиком, с крутым-то?

   — Крутой на коленках стоял и просил Никифора его простить. Никифор ему: «Вставай и иди, больше не греши». Мочильщик тот на следующий день все свои капиталы Никифору сдал, джип крутейший свой ему пригнал. Говорит: «Бери все. Пользуйся, Никифор, во славу Божью».

   — Откуда ж такие подробности, если Кеша сразу после того с Чистяков соскочил? — спросил Пуля.

   — Это уж братва с Чистяков и Сретенки дополнила.

   Дардык и Пуля внимательно переглянулись, слаженно вычленяя про себя нужные детали из полугалиматьи-полубреда Бичуры.

   Когда бомж, премированный еще стаканом пива, отбыл, спецбригадовцы в разгоревшемся свете осеннего утра проверили свои пистолеты, запасные обоймы. Пошли на станцию метро «Комсомольская», чтобы побыстрее добраться до Сретенки, где их, как гонцов ада, давно заждался бывший коллега Женя Ракита. ***


   В это утро джип, о дарении которого «гонцу небесному» Никифору плели небылицы Чистяки и Сретенка, Ракита приводил в порядок в гараже после тряски на нем по проселочным дорогам к Котовскому и обратно. Поэтому он не смог заметить, как Дардык и Пуля, выяснившие на Сретенке адрес Никифора, ужами скользнули по двору и влетели в дворницкую каморку с пистолетами в руках.

   Никифор после того, как Ракита ушел в гараж, долго молился в это утро, будто что-то предчувствуя. Когда дверь распахнулась от ударов ног спецбригадовцев, он стоял на коленях перед иконой Царственных Мучеников.

   — Ты Никифор? — окликнул его от двери Пуля.

   Никифор, не торопясь, встал с пола, повернулся и, печально улыбаясь, посмотрел на ворвавшихся.

   — Я — раб Божий Никифор.

   — Где Женя Ракита? — навел ствол ему в лицо Пуля.

   — Я никого в своей жизни не сдавал, — проговорил Никифор. — А вам и под самыми страшными пытками ничего не открою.

   — Чем же мы такие выдающиеся? — спросил Дардык.

   — Вы — вонь чекистская, — как бы объясняя, размеренно произнес Никифор, помаргивая глазами.

   — Что-о? — взвыл Пуля, шагнул и ударил Никифора в живот ногой.

   Тот схватился за живот, побледнел и осел на пол. Пуля профессионально целил в брыжейку кишечника. Она лопнула, боль от внутреннего кровоизлияния полоснула Никифора.

   — Ты с чего взял, что мы из ФСБ? — осведомился Дардык.

   Никифор постарался, чтобы лицо его осталось бесстрастным, сказал пересыхающими губами:

   — Я не имел в виду, что с ФСБ. Вы ж Евгения ищете, служили вместе. Вы кэгэбэшники бывшие, падаль чекистская. Вас сразу и по палачеству видать. — Он скосил глаза на стоящего над ним Пулю.

   Пуля хотел его снова ударить.

   — Годи! — крикнул ему Дардык. — Забьешь раньше времени. А чем Ракита от нас отличается, если ты его скрываешь, а нас падалью считаешь? Заметь, он, а не мы против своих товарищей повернул. Ракита, тварь беззаветная, уже двоих из бывших своих однополчан к Богу отправил.

   — К Богу? — весело переспросил Никифор, зажимая руками живот, чтобы не ломило. — Да вы что, ежкин дрын? Те ваши двое в аду на кочережки сраками предельно насажены. Прости, Господи, за сквернословие! И вы, господа товарищи, меня простите за некрасивые слова. Грешен, как бывшего зека меня заносит.

   — Мразь лагерная! — воскликнул Пуля. — Будешь сведения на Ракиту давать, или я шкуру с твоей рожи на ремни порежу.

   Никифор порадовался, что боль в животе немного отпустила и он может собраться с мыслями. Поняв, что остались у него последние минуты на этой земле, пожалел — умрет без причастия. Потом подумал:

   «А покаяться и исповедаться Богу я сейчас на молитве в аккурат успел. Благодарю, Господи, за такое благодеяние!»

   Он поднял глаза на икону Царственных Мучеников. Семеро расстрелянных чекистами там стояло: царь Николай, царица Александра, царевны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и царевич Алексей. Все в золоте нимбов, величии корон, великолепии одежд, как ныне на небесах. Никифор осмотрел убожество своей комнаты и благостно осознал:

   «Словно в том подвале Ипатьевском. Мебели почти нет, — он ощутил спиной стену, к которой привалился, — перегородка деревянная оштукатуренная. Царственных Мучеников перед такой же ставили, чтоб не случилось рикошетов. Благодарю Тебя, Господи, дал Ты мне чудесную смерть».

   Никифор попросил Бога и о том, чтобы не вернулся сейчас невзначай из гаража Ракита. Он медленно стал выпрямляться, опираясь руками о стену. Встал во весь рост напротив Пули, перекрестился.

   — Я готов, господа товарищи.

   — К чему? — прошипел Пуля. — Думаешь, легкой смертью отделаешься?

   Никифор строго на него взглянул.

   — Не тебе то решать. А хочешь жилы с меня тянуть, тяни, да оглядывайся: неровен час — Евгений зайдет. Вы тут как в мышеловке.

   Дардык прислушался, проговорил Пуле:

   — Не расколем такого. Кончай его тихо.

   Пуля перекинул пистолет в левую руку, с которой стрелял так же, как с правой. Взялся за нож, собираясь всадить его Никифору в живот, уже разорванный внутри, пульсирующий болью. Но Никифор думал о том, чтобы не захватили так же вот легко в гараже и Евгения. Поэтому здесь требовались выстрелы, тихая расправа Никифора не устраивала.

   Никифор вспомнил, как харкнул в рожу патриархийному обновленцу священнику Кочеткову на Сретенке, как плюнул на Чистяках на патриархийный храм при менте Кострецове. Он усмехнулся, подмигнул Пуле и плюнул ему в морду.

   Пуля рявкнул, со страшной силой воткнул в него нож так, что припечатал тело Никифора к стене. А с левой руки стрелял и стрелял в уже мертвое, сплошь кровавое лицо…

   Этот перестук явственно отличил Ракита в гараже. Свой арсенал теперь он перепрятал сюда. Ракицкий рыпнулся к оружейной сумке, через секунду автомат был уже у него в руках.

   Он выглянул из гаража в тот момент, когда из комнаты Никифора выскакивали Дардык и Пуля. Ракита влепил по ним длинной очередью! Пуля упал замертво. Дардык успел заскочить за угол дома.

   Ракита ринулся туда. За углом Дардык, стоя без укрытия, встретил его выстрелами. Ракицкий как на дуэли также садил в него в дикой ярости. Он потерял только что своего лучшего друга, крестного отца, духовника. Кого еще вмещал в себя для него Никифор?

   Дардык уперся — в нескольких метрах лежал и его лучший товарищ. Когда кончились в пистолетной обойме патроны, Дардык выхватил из кармана гранату.

   Едва успел нырнуть назад за угол Ракита. Но волной от взрыва его ударило о стену дома. Слегка контуженный Ракицкий прошел к распахнутой двери в их бывшее с Никифором жилище. Увидел там изуродованный труп «гонца небесного». Он закричал и побежал к гаражу за гранатометом.

   Ракицкому было уже не до конспирации. Он не думал о том, что с этого сретенского двора надо убираться немедленно, что совсем рядом, на Чистяках его знают многие, а ищут по Москве 24 часа в сутки. Ракита навсегда запомнил, как лежал Никифор под любимой своей иконой с расстрелянной семьей последних русских царей, держа пальцы закостеневшими в троеперстие.

   Четко зарядил Ракита гранатомет и пулей пронесся по двору к выходу на улицу.

   Тачка с Дардыком в этот миг отъезжала от тротуара. Ракита приладил гранатомет на плечо.

   — Дардыкин! — громово закричал он заслуженному «деду» их былой команды.

   Тот за рулем обернулся. Ракита нажал на спуск.

   Огненные гроздья взрыва! Искореженный остов машины с трупом Дардыка загорелся.

Глава 3

   Последствия громкого боя спецбригадовцев на Сретенке Кострецов осматривал вместе с местным опером Петей Ситниковым.

   — Как же ты террористическую базу у себя под боком просмотрел? — весело щурил глаза Кость, как всегда иронизируя над Ситниковым.

   Массивный Петя легкому тону не хотел поддаваться. По показаниям соседей дома выяснилось, что в дворницкой, где жил Никифор, скрывался Ракита.

   — Вот так Никифор! Как за бывшим зеком, православным, плюющим в морду красным попам, мои люди за ним присматривали, но не думал я, что он способен такого ухаря, как твой Ракита, у себя пригреть.

   Ситников под его «людьми» имел в виду стукачей, и Кострецов уточнил:

   — Люди твои не только Ракиту у Никифора, а и его джип в гараже не увидели. Хотя, как теперь оказалось, байки о том, как Никифор Черча из-под ножа Ракиты вывел, а потом озолотился, и на моей, и на твоей земельке по пивным всю дорогу рассказывали. Но ты особенно не расстраивайся — Ракита высококлассный диверсант, разведчик, его и на международном уровне не больно просекали, раз до сих пор живым ходит.

   — Ну, стукачишки! — возмущался Петя. — Теряют профессионализм, а бандиты его повышают. Смотри, что специалисты эти гребаные у меня средь бела дня наворотили. Шуровали как хотели. Из пистолетов, автомата, потом за гранаты принялись.

   — Остается успокоиться на будущее. Ракита теперь уж ни в мои, ни в твои края, Петро, не вернется. Удивительный мужик. Приговорил, похоже, всех своих бывших корешков-головорезов к вышке и лично расстреливает.

   Петя посмотрел на его усталое лицо.

   — Не видно, чтоб и ты, Серега, остепенился.

   Кость закурил и пропел: +++

   Знаю я —

   Дома меня не ждет никто,

   И никто не обругает,

   Если я продам пальто.++++


   — Вредные это настроения для нас, холостяков, — вздохнул Ситников, тоже из-за своей рабочей напряженки терпящий проколы в обустройстве личной жизни. — С кем сейчас встречаешься?

   — Весьма симпатичная девушка, — с полной серьезностью ответил Сергей, — называть, правда, предпочитает себя немного развязно: Мариша.

   — Разве в имени дело? Как она по кухонной части? — навострился любитель поесть Петя.

   — Вот этого совершенно не знаю. Зато уверен, что деньги умеет считать безошибочно, так, что даже бригадира востряковских сдала с потрохами за неустойки в этом отношении.

   — Тьфу! Ты об агентке, а я уж решил, что на свадьбе погуляем.

* * *

   Со Сретенки капитан Кострецов действительно поехал на очередное свидание с Маришей. Расстановка сил, зацепки оставшихся в живых в этом розыске были ему ясны. Оперу оставалось теперь встречными ударами ввести фигурантов в ситуации, где с ними уже разделались бы следователи и судьи.

   Первоочередной узловой фигурой для эндшпиля в партии Кострецов выбрал Вована. Через него открывался ход на ферзя в его команде — епископа Артемия. Отчаянием, неразборчивостью в средствах бригадира востряковских сейчас нужно было воспользоваться, чтобы прорваться к королям и другой команды, которую толстозадой ладьей прикрывал покойный Феоген, за какую еще рыпался слон, в просторечии «офицер» — Белокрылов. Все это четко легло на оперскую грамоту Кострецова после того, как он узнал по телефону от Мариши, что Вован брал в заложники Вадима Ветлугу.

   Капитан встретился с Маришей в бистро за чашкой кофе. Он передал ей пакетики с «герой» и уточнил подробности:

   — Что конкретно от Ветлуги Вовану удалось добиться?

   — Да ничего. Пообещал поп Вовану Белокрыла сдать, — сказала Мариша. — Срок — три дня, он кончается. Вован сам не свой, не знаю, что он отчудит, если отец Вадим его подведет.

   — Сильно нервничает бригадир?

   — А как иначе? Его самого разборка ждет. Паханы востряковские крупно им недовольны.

   — Мариша, а прикончит Вован Белокрылова, то что — скостят ему паханы все проколы, которыми он в работе отличился? Автандил и Харчо по Москве уже звонят, что востряковские туфта, а не команда. После шухера в «Техасе» отчаялись они и деньги за долги выручить, и виновных в налете на магазин наказать.

   Мариша согласилась:

   — Не выкрутиться Вовану. Даже если он уберет Белокрыла, то что от этого хозяину его, Гоняеву? Всю банду митрополита Кирина Вован своей бригадой на место не поставил. Лажовый финиш обеспечил, конечно, главный лох епископ Артемий, но и Вован не в авторитете с таким подельником.

   Кострецов начал воодушевлять девушку на задуманную им акцию:

   — Ну, а если б дать Вовану шанс засадить не по подручному Кирина Белокрылову, а по самому митрополиту?

   — Тебе-то это зачем? — взглянула она с хитрецой.

   — Да ты сначала на вопрос ответь, — ушел в сторону опер.

   — Чего спрашиваешь? Такое Вовану в самый кайф. Но как по Кирину врезать? Его ж даже все ваше МВД за жопу взять не в состоянии.

   Капитан мрачно взглянул.

   — Всему свое время. Теперь вот и пора главаря-митрополита бортануть. Но щупануть его первым может только кто-то без погон. Вован человек для того вполне подходящий: уголовник, конкурент шайки Кирина и все такое прочее.

   Мариша приосанилась, повела глазами-озерами.

   — А я, стало быть, тебе требуюсь, раздрочить на это дело Вована?

   Опер кисло улыбнулся.

   — Что у тебя за выражения?

   — А у тебя? «Бортануть», «щупануть»? Или с блатаркой только так и можно разговаривать? — вдруг веско произнесла Мариша.

   Сергей с удивлением посмотрел на нее. Та продолжила:

   — Ты давай что-то одно, капитан. Или мы с тобой подельники, как у нас базарят, или ты меня просто используешь. Но в последнем разе я в темные дела не полезу.

   — Как это понимать: темные? — все еще притворяясь, спросил Кострецов. — У меня, твоего куратора, и у тебя, моей нештатной помощницы, все дела темные.

   Мариша выразительно перекосила личико.

   — Да ладно кроить, опер. Все ты петришь. Я одно имею в виду: открывай свои карты, выкладывай без понту. Я на них гляну. Если убедительно светят, если мне с этого что-то фартово ломится, за дело со всей душой возьмусь.

   Закурил капитан, отпил большой глоток кофе.

   — Лады, как у вас говорят. Расклад такой. Вована пора сажать. Но перед этим желательно его подставить, чтобы он по Кирину помог мне операцию провернуть. Твой с этого навар — содержимое второго тайника Феогена.

   — А где они? — оживленно спросила Мариша.

   Капитан развел руками.

   — Ну ты даешь! Тебе те бабки еще найди и на блюдечко с голубой каемочкой положи? Я тебе все условия для их отъема создаю: подставляем вместе Вована, потом я его закрываю, а ты деньги и цацки уж как-нибудь сама разыщи на хате у Вована или там, где он их может прятать.

   — Ну-ну, — закивала Маришка.

   — Гну! Согласна?

   Она подумала и сказала:

   — А ты точно Вована закроешь?

   — Можешь не сомневаться. Арестовать я его с поличным хочу, о чем впереди разговор, а потом следаки убийство им Феогена докажут. Очень не скоро на волю выйдет. Да и выйдет ли? Уж не молод Вован.

   — Сговорились, Серега. Что у тебя за план?

   — Ты, дорогая, залимонишь Вовану сегодня же: получила от Ракиты, того белокрыловского стрелка, что Сверчка завалил, феноменальное предложение.

   — Какое-какое? — осведомилась Мариша, подсморкнув носиком.

   — Крутейшее значит. Говоришь с тобой не по фене, ты не врубаешься. И еще претензии высказывашь! — Опер вздохнул. — Далее. Ракита, мол, тебя сам нашел. Якобы сел тебе на «хвост» после перестрелки в квартире Феогена и отследил твой отход к Вовану. И вот Ракита тебе предложил украсть за большие бабки у митрополита Кирина секретную бумагу. Ракита, повернувший против генерала, теперь, мол, хочет и пахана их клана достать — самого Гоняева.

   — Вован тот еще жук, Сергей. С чего он поверит, будто Ракита это дело мне предложил?

   — Тут, милая моя, твоя фантазия должна работать. Плести же, например, можешь, что бывший офицер Ракита не имеет связей в уголовной среде. Ты явилась первой ее представительницей. Вот он и сватает, чтобы заинтересовала ты этим заказом кого-нибудь из домушников. Воровать надо из тщательно закрытого помещения, нужен профессионал.

   — Сколько ж бабок Ракита за то якобы отстегнет?

   — Любую солидную цифру можешь Вовану называть. Отдавать ее не придется, потому как сам Вован должен на эту кражу купиться и полезть за той золотой бумагой. На этом хищении я его и повяжу.

   — Что ж то за бумага?

   Кострецов стал описывать Маришке алмазные дела тандема Ловунов — Гоняев, суть Дополнительного соглашения, которое на этот раз митрополит Кирин привез с собой в Москву из Швейцарии. Мариша быстро оценила значительность похищения такого документа, но опять смутилась своей ролью:

   — А клюнет Вован, чтоб самому тут скокарем выступить? Он бригадир. Чего ему за чужую работу браться? Я ж его не заставлю. Возьмет и поручит кому-то из домушников.

   Кость стал ей втолковывать:

   — Мариш, твоя попытка не пытка. Лепи Вовану горбатого, как я сказал. Должен он клюнуть и лично за бумагой поохотиться. Потому, например, должен, что заказал это сам Ракита. Тот спецбригадовец, он так же, как Вован, мечтает мочкануть Белокрылова. Вован сразу сообразит: через Ракиту обязательно достанет генерала, их интересы здесь полностью сходятся. И дальше они рядом идут — оттрахать через засветку Соглашения по алмазам главного пахана Гоняева. Ракита этим может окончательно душу потешить, а Вован с таким документом полностью отмажет свои промахи перед своими паханами. Те, заполучив бумагу, круто могут шантажировать Кирина и его дружка Ловунова из президентской администрации.

   Маришка еще поразглядывала опера, соображая про себя:

   «Вроде бы не врет и складно удумал. Как же мне Вованов тайник надыбать? Сначала надо эту деньгу и цацки нащупать, а уж потом Вована в ментовскую аферу вовлечь».

* * *

   Вслух она мило произнесла:

   — Ладушки, дорогой мильтон. Поняла я также, что тебе самому прежде всех та бумага очень пригодится.

   — А как же? Я по ней Кирина в паре с Ловуновым под суд подведу.

   — Ну, а не найдет Вован той бумаги?

   Капитан нахмурился.

   — Все может быть. Но чтобы Вовану полегче было искать, ты ему подскажи: пусть теперь Ветлугу не о Белокрылове трясет, а по местонахождению этой бумаги.

   — Может знать о ней Вадим?

   Развел руками Кость.

   — Надо пробовать. А все выяснится, если Вован обшарит московскую квартиру и дачу митрополита Кирина. Заодно, как показало его поведение у Феогена, не забудет и высокоценное добро прикарманить. Вот за это я его на месте преступления и прихвачу. Сможет Вован, если понадобится, современный сейф открыть?

   Мариша, уже увлекшаяся организацией «фуфла» своему бывшему возлюбленному, сообщила:

   — А я ему посоветую, чтоб на этот случай с собой специалиста взял. Пусть идет на дело вместе с медвежатником, а?

   Сергей усмехнулся.

   — Конечно, зачем бригадиру самому мозги сушить и пальцы в сейфовых запорах ломать?

   Про себя Кость удивился на свою стукачку:

   «Ведь как Вована любила, а безжалостно кидает на нары. От любви до ненависти один шаг. Как же бабы беспощадны!»

   Внешне опер самым любезным образом раскланялся с Маришей, когда та упархивала из-за столика, сжимая в кармане заветные пакетики с героином.

* * *

   Вернувшись домой, Мариша порадовалась, что Вована еще нет. Она укололась «герой» и взялась досконально обыскивать квартиру, чтобы набрести на след второго тайника Феогена.

   Добро из первого тайника архимандрита они с Вованом упаковали и замуровали в стену этого своего жилища. Мариша подумала, что где-то здесь Вован, быть может, припрятал и свою вторую добычу. Но произведенный ею обыск показал, что осторожный сожитель использовал для своей кубышки какой-то другой тайник.

   Мариша стала вспоминать все подозрительное за последнее время в поведении Вована. Маришка, являясь профессионалкой той же пробы, что и бригадир, понимала — самое драгоценное, чем и была кубышка для него, Вован не будет старательно опекать, чтобы не вызвать подозрений. Опытные вообще знают — прячь на самом виду.

   Так девушка обратила внимание на участившиеся поездки Вована на востряковское кладбище, где братва хоронила своих «жмуриков», а также действительную родню. У Вована несколько лет назад умерла мать, но зачастил он навещать ее могилу как раз после расправы на Феогеновой квартире.

   Сумерки, спускавшиеся за окном, не смутили Маришу от вспыхнувшего у нее острого желания проведать ту могилку. Она порылась в бумагах Вована и разыскала удостоверение, где значился ее номер на кладбище. Успела в закрывающемся хозяйственном магазине приобрести лопату, села на свою иномарку, которую Вован ей купил из обещанных двух, и покатила в Востряково.

   Там в надвинувшейся темноте кладбища Мариша переоделась в рабочее, подсветила фонариком и начала копать холмик. Могила основательно осела, но грунт по ее центру оказался неожиданно рыхлым. А вскоре, не особенно углубившись, Мариша услышала металлический звук. Достала из земли флягу, открыла ее крышку, направила туда лучик фонарика и увидела запакованные в целлофан доллары и драгоценности!

   Мариша аккуратно задраила флягу, завалила землей. Долго утрамбовывала могилу, придавая ей прежний вид. Потом опустилась на колени и стала молиться, чтобы Бог хоть на этот раз послал ей удачу. Луна освещала ее черный силуэт словно корягу мертвого тела, выкорчеванного из кладбищенской земли неведомой силой.

   Когда Мариша вернулась в квартиру Вована, тот уже поужинал и ожесточенно дымил сигаретой, бесперебойно обдумывая свои расклады.

   — Завтра у тебя разговор с отцом Вадимом? — спросила она бригадира напрямик.

   Вован с удивлением поглядел. Он поделился с «трещиной» вскользь историей с захватом Ветлуги, и бойкость Мариши на «деловую» тему была неуместна. Та объяснила:

   — Меня сегодня белокрыловский парень, кликуха ему Ракита, что Сверчка завалил, нашел. Дело мне по митрополиту Кирину предложил.

   Она стала разматывать перед внимательно слушающим ее Вованом приманку, придуманную опером Костью. В ответ на ее рассказ бригадир сообщил, что срок, установленный им для Ветлуги на розыск Белокрылова истек, завтра вполне можно брать за глотку попа. Как всегда при первом серьезном разговоре на какую-то важную тему, Вован не сказал вслух ничего определенного о своем решении, но изучившая его Мариша уловила — клюнул!

   Этой ночью Маришка тряхнула своими былыми чувствами и телесными прелестями, как бы прощаясь с Вованом. Она вырядилась в черные чулки с ажуром цветов по ляжкам, пояс с резинками, кружевную короткую комбинацию. Протанцевав перед лежащим в постели Вованом, Маришка выпорхнула в просторную кухню-столовую и позвала его.

   Бригадир, отвыкший за последнее время от подобных ее шоу, поднялся и заглянул туда. Маришка стояла своими круглыми коленями на табуретке, опираясь локтями на большой дубовый стол. Белоснежные круглые ее бедра, были выгнуты лирой. Стройные ноги, затянутые в черную лайкру чулок с ажурной резинкой, контрастно оттеняли белизну ягодиц. Между ними Вована манило выглядывающее ушко розового влагалища.

   Он приблизился, обхватил вздрогнувшие Маришины бедра и ввел в нее свой напружинившийся член. Она прижалась обнаженными руками, лицом и тугим бюстом к столу, резче подставляясь Вовану, который садил и садил в нее сзади.

   Потом он развернул ее и положил спиной на столешницу. Поднятые ноги Мариши легли ему на плечи. Разверстое лоно пришлось Вовану как раз напротив его лобка. Бригадир вошел в нее, и она застонала, закидывая голову, отчего льняной водопад волос перелился через край стола. Он цепко держал ее за нежные ягодицы.

   Бригадир всаживался так, что матка у Маришки екала, затем он перехватил девушку руками за плечи, пугая ее своим орлиным носом и стрелами усов. Ей стало казаться, будто некий древнеримский легионер, только что вернувшийся из похода, берет ее на первом подвернувшемся столе.

   Она вскрикивала, страстно подавалась навстречу вонзающемуся между ног стволу, отгоняя лед чувств, которые полоснули Маришу несколько часов назад, когда молилась около вновь зарытой ею могилы.

* * *

   На следующий день Вован приехал в Данилов монастырь и зашел в офис, где в бывшем кабинете архимандрита Феогена «горел» на работе отец Вадим Ветлуга. Бригадир простым посетителем заглянул к нему со словами:

   — Можно?

   Отец Вадим вскочил из-за стола, с поклоном пригласил бандита сесть. Вован прошагал к креслу, но не стал опускаться в него. Оглянулся на закрытую дверь, спросил, глядя сверху вниз на тщедушного попика:

   — Адрес Белокрыла нашел?

   — Нет. Извините… — начал пояснять Ветлуга.

   Вован молниеносно ударил его кулаком в челюсть. Вадим взмахнул руками, отлетел к стене, ударился об нее и упал на пол, сшиб стул, на котором сидел.

   На грохот кто-то заглянул в кабинет, воскликнув:

   — Что случилось?!

   Бригадир ответил, не поворачивая головы:

   — Отец Вадим случайно упал.

   Ветлуга, поднявшись с пола, замахал на заглянувшего руками.

   — Все в порядке, все слава Богу.

   Дверь захлопнулась. Ветлуга стоял, приглаживая волосы и кривясь лицом. Вован наконец-то сел в кресло, закурил и произнес:

   — Молись, паскуда, перед смертью.

   — Вован! — воскликнул Ветлуга. — Сегодня же к вечеру я узнаю адрес Белокрылова!

   — Ты к сроку не уложился, — зловеще отчеканил востряковский.

   — Простите. Я сегодня же исправлюсь, — лепетал ошеломленный священник. — Обращусь по этому вопросу напрямую к самому владыке Кирину.

   Ветлуга до этого и не пытался искать Белокрылова, рассчитывая, что тот, возможно, сам выйдет на связь. Человек верткий и сладкоречивый, довольно легко отделавшийся в подвале дома Вована в первый раз, он решил, что если тот об уговоре напомнит, он отболтается вновь. Сейчас Ветлуга увидел, что бандит беспощаден.

   — Твое счастье, другая наколка теперь мне нужна, — проговорил бригадир. — И такая, по какой тебе спрашивать никого не надо, ее можешь самостоятельно дать.

   — Какая? Я всей душой.

   — О Дополнительном соглашении к Договору о сотрудничестве между «Аграфом» и ОВЦС патриархии слыхал?

   Растерянно глянул на него Ветлуга. Совершенно он не ожидал, что какой-то подмосковный бандюга вдруг заинтересуется этим наисекретнейшим документом, причем как бы между делом, небрежным тоном. Не знать о Соглашении он не мог, так как был поставлен на хозяйство самим митрополитом, чтобы вести алмазные дела в соответствии с требованиями как раз этого документа. Вован мог быть осведомлен об этом. Поэтому Ветлуга кивнул.

   — Знаю.

   — Где эта бумага хранится?

   — Что-что? — переспросил Вадим, выигрывая время, чтобы обмозговать свалившуюся на его голову проблему.

   Вован привстал и дал Ветлуге в зубы, отчего тот качнулся вместе со стулом, но не упал. Изо рта у него хлынула кровь, отплевываясь, он стал вытирать ее рукавом рясы. Бригадир процедил:

   — Ты, сучок, может быть, недослышишь? Ты с кем базаришь, падаль? Говори четко и без промедления.

   — Соглашение хранится на вилле митрополита Кирина в Швейцарии.

   Усмехнулся бригадир.

   — Теперь оно в Москве. Где его Вонючка может прятать?

   Ветлуга отвечал как перед строгим учителем:

   — Может быть, в московской квартире митрополита, может, на даче. Могу дать адреса.

   — Пиши.

   Вадим стал записывать на листе бумаги.

   — Та-ак, — помахал пальцем Вован, — теперь на отдельной бумаге нарисуй планы квартиры и дачи. Отдельно укажешь расположение сейфов, бюро, других мест, где Киришка-мартышка может хранить важные бумаги.

   Снова засмолил «Беломор» бригадир, пуская дым кольцами, пока Ветлуга прилежно трудился над его заданием. По окончании Вован взял листки со стола, внимательно рассмотрел их. Сказал, потрепыхав бумагами в воздухе:

   — Вот этим ты своего пахана сдал с потрохами. Если он даже копии с этих бумаг увидит, тебе кранты. Так что со мной теперь не мудри.

   Мрачно смотрел на бригадира поп, посасывая разбитую губу. Вован снова заглянул в бумаги.

   — И в квартире, и на даче у Кирина по сейфу. Какие у них системы запора?

   — Электронные.

   — Нужны их коды.

   — Код московского сейфа я, как самое приближенное к владыке лицо, знаю. Но дачный не приходилось открывать.

   — Сегодня же и этот код узнай.

   Ветлуга осмелился возразить:

   — Для этого надо попросить Кирина принять меня на даче. Там потом мне необходимо вызвать его на нужный разговор, в результате которого я могу выяснить код сейфа. За один день такое может не сложиться. Возможно, владыко будет занят и не захочет со мной встретиться.

   — Со своим самым приближенным не захочет? А как, по харе получив, ты вмиг, сегодня же, хотел вызнать мне адресок Белокрыла? Шустри, поп, как я тебе базарю.

   Патриарший протоиерей Вадим Ветлуга хорьком в силках смотрел на громоподобного Вована.

   До этого никогда в жизни Ветлугу не били. Сейчас, после того, как с ним отзанимались будто с куском мяса, он был раздавлен. Поздновато он убедился, что с такими, как Вован, нельзя идти никогда, ни в чем, ни на какие уступки. Замажешься на копейку, а сволочь, бесеныш потребует с тебя целиковый рубль. Но так как отец Вадим был не того замеса, как катакомбник, православный, зарубежник Никифор, а являлся плотью от плоти «совейской» патриархии, он не мог прислушаться к совести, не удержал нужный тон с самого начала.

* * *

   После встречи с Вованом отец Вадим в силу своего советско-патриархийного происхождения весь день «двоился», пытаясь и рыбку съесть, и на паровозике покататься. То есть хотел он и бригадиру востряковских подыграть, дабы не били — не убили, и митрополита Кирина не подставить, так как от него, истинно крестного отца церковной мафии, зависела вся дальнейшая карьера Ветлуги.

   В результате вечером Вадим оказался на даче митрополита, где в кабинете владыки ловко заводил с ним разговоры на разные рабочие темы, провоцируя Кирина открыть при нем сейф. Когда митрополит это сделал, Вадим незаметно записал код на бумажку.

   Потом отец Вадим взялся за то, чтобы секретного документа не оказалось ни в дачном, ни в московском сейфе его алмазного босса. Уже поздно вечером за чаем с крыжовенным вареньем Ветлуга сообщил:

   — Из нескольких своих источников по Москве узнал, что роют спецслужбы по нашему алмазному бизнесу, владыко.

   — Так они по алмазам вообще давно копают, — благодушно отозвался митрополит. — Начали с Козленка, пробовали плясать от его фирмы «Голден Ада». Правильно делают! Молодежь эта зеленая между делом вывезла из России алмазов на сумму около двухсот миллионов долларов. Слава Богу, нащупали пропажу в Калифорнии.

   Отец Ветлуга, потупив взор, скромно промолвил:

   — Какие-то люди, владыка, роют не в Калифорнии, а в Москве, разыскивая наше Дополнительное соглашение к Договору с «Аграфом».

   — Что?! — воткнул в него уголья глаз встрепенувшийся Кирин. — Какие люди?!

   — Пока не знаю. Подробнее сообщу вам через несколько дней, — заключил Ветлуга, прикинув, что после налета Вована на несгораемые шкафы Кирина его информация обеспечится наглядно.

   — Спаси Бог, отец Вадим, — с благодарностью покивал ему владыка.

   Вот так Ветлуга ничтоже сумняшеся снял сейфовые коды митрополита для сдачи их Вовану, наполовину услужив востряковскому. А подсказав Кирину убрать Соглашение из его тайников, наполовину помог и ему. Патриархийный мафиози-политикан, отец Вадим, привычно раздваивался.

Глава 4

   Вовану, собравшемуся «щупануть» сейфы митрополита Кирина, помощь медвежатника, как предполагали Кость с Маришей, не понадобилась, потому что бригадир шел на них с «родными» электронными кодами от верткого батюшки Вадима.

   К этому заключительному «скоку» карьеры афериста, бригадира востряковских, красавца мужчины опер Кострецов тоже тщательно подготовился. Он навесил бригадиру круглосуточный «хвост» — своего въедливого помощника лейтенанта Геннадия Топкова. В ночку, когда Вован отправился на дело, зарулив на своей «БМВ» под окна квартиры Кирина на Садовом кольце, Гена немедленно вызвал капитана.

   Кострецов примчался к зданию высотки на служебной «Волге» и пересел в «жигуль» лейтенанта. Топков доложил:

   — Кирин улетел из Москвы на два дня. Вован его отсутствием воспользуется. Сейчас он в своей машине. — Гена кивнул на «БМВ». — Вована на квартире Кирина будем брать?

   — А зачем нам ноги бить? Вернется Вован с добром митрополитовым, с теми уликами в его тачке и повяжем.

   — Как мы определим, что нужное нам Соглашение у него на руках?

   Кострецов хмыкнул.

   — Это тонкий вопрос. Представь, что в квартире сейчас Вован Соглашения не обнаружит. Что он предпримет?

   Гена усмехнулся.

   — Вопрос на засыпку, а я пока не прозорливец.

   — Жаль, сынок, — весело проворчал Кость. — Так вот, если не найдет сейчас Вован у Кирина документа, тут же намылится на дачу митрополита — продолжить его там искать. У Вована времени нет. На два дня убыл Кирин? У Вована для тихухи лишь сегодняшняя ночь.

   Они понаблюдали, как Вован, перекинув через плечо рюкзачок для будущего улова, прошествовал из «БМВ» к высотке. Окна квартиры Кирина выходили на эту сторону, но ни одно из них потом не загорелось: освещая фонариком, грабитель грамотно справлялся с охранной сигнализацией помещений и другими преградами.

   Через определенный отрезок времени на ступеньках массивного крыльца этого дома, престижнейшего со сталинской поры, показался Вован. Он прошел к своей машине с недовольной гримасой на роже, быстренько сел за руль. Топтуны-оперы единодушно отметили неудовлетворенное состояние бандюги. Рюкзак его, на их взгляд, потяжелел, да, очевидно, главная цель кражи не была достигнута.

   Не ошиблись в своем предположении менты, когда вынеслись вслед за Вованом по московским улицам за кольцевую автодорогу — тот правил на дачу Кирина.

   Дальше «БМВ» Вована и неразлучный с ней «жигуленок» мелькнули по ночному загородному шоссе, пока «ведущая» машина не тормознула около высокого забора. За ним высилась дача митрополита, внушительностью, качественностью постройки не намного уступающая вилле владыки на Женевском озере.

   — Здесь, Гена, нам придется с Вованчиком поучаствовать, — сказал Кострецов, засовывая из «бардачка» в карман моток тонкой капроновой веревки и меряя взглядом забор, через какой вслед за бандитом им предстояло перескочить. — Тут территория большая, Вован с добычей может спокойно улетучиться.

   Они тихо выскользнули из «Жигулей» в темноту. Направились за бригадиром, понаблюдали, как взлетел он по угловому столбу вверх. В этот момент изнутри залилась лаем собака.

   Вован, сидящий на гребне забора, мгновенно выхватил из-за пазухи пистолет с уже навинченным глушителем. Прицелился: бац! — пес внизу, видимо, навечно замолк.

   — Хреновато, если он так же со сторожем обойдется, — прокомментировал Кострецов. — А сторож дачи есть, раз собака такой активной была. Давай-ка, Гена, сигай поближе к сторожке, прикрой на всякий случай охранника.

   Капитан отмотал ему веревки, хотел отрезать.

   — Не надо, — прошептал Гена, — это ты у нас бывший разведчик, канатоходец и так далее. А я полезу по-простому, бревнышко приметил, к забору его подставлю.

   Топков скользнул в кусты около забора к сторожке, крыша которой виднелась невдалеке от ворот.

   Кость, увидев, что Вован спрыгнул на участок, подождал немного, примерился к кирпичному выступу забора. Он метнул туда веревочную петлю, зафиксировал ее натягом, быстро взобрался. Перевалился с гребня во двор дачи.

   Вынул пистолет капитан, прислушался. Уловил мягкий шум около входа в дом. Он прокрался в том направлении: Вован выставлял окно старым воровским способом. Он наклеил пластырь на стекло, потом тихо выдавил его. Сунул руку внутрь, открыл шпингалеты, распахнул створки, вспрыгнул на подоконник и исчез в доме.

   Кострецов встал под этим окном, слушая передвижения Вована в доме. Когда услышал его шаги на втором этаже, тоже подтянулся и спрыгнул вниз. Просквозил к лестнице, поднялся туда за вором. Открытая Вованом дверь вела в хозяйский кабинет.

   Заглянул в него Кость и застал Вована на самой ударной работе. Тот в дальнем углу помещения, подсвечивая фонариком, набирал клавишами электронного процессора запора цифры кода на открывание сейфа. Трудился без перчаток, что с удовлетворением отметил опер, заранее думающий и об отпечатках пальцев.

   Полная луна ровным светом вливалась в кабинет, прямоугольно расчерчивая его. Мертвенно-безмолвно, как перед сходкой упырей, было вокруг. Холод витал в нетопленной даче, но Вован потел, утирая лоб.

   Открылся вместительный сейф. Грабитель ринулся в его нутро, утопая по плечи. Вован вывернул на стол рядом сначала пачки долларов, быстро перебрал их, прикидывая приблизительную сумму. Потом ухнул наружу стопку бумаг. Согнулся над ними, освещая страницы фонариком.

   Бригадир скрупулезно рылся в папках. Вот отсмотрел последний листок — безуспешно! Снова начал перебирать бумаги, нервно поглядывая в окно.

   — Вован! — негромко окликнул Кострецов. — Помочь тебе мал-мала?

   Бандит выстрелил на звук кострецовского голоса и тут же ударил плечом в окно до пола поблизости. В стеклянных осколках полетел вниз. Капитан подбежал и взглянул по направлению Вованова прыжка: на земле того «принял» лейтенант Топков.

   Сергей выбежал во двор, присел над лежащим Вованом, которого держал на мушке своего пистолета Гена. Обшарил бандюка, вытащил у него пистолет, запасные обоймы, нож. Из сторожки показался заспанный сторож, он с недоумением приблизился, и опер представился ему:

   — Капитан милиции Кострецов из Москвы. — Потом перевел взгляд на востряковского. — Наверное, слышал обо мне еще по разборке со Сверчком?

   Вован молчал, злобно поводя глазами. Топков защелкнул на его запястьях наручники, ткнул стволом в спину. Бригадир понуро поднялся.

   Кострецов попробовал его подзадорить, проговорил:

   — Ты чего усиленно искал? На хате у Кирина нынче в Москве, здесь тоже. Если бы одними бабками заботился, давно уже ушел. А так вот домешкался.

   Старался Вован не проронить ни звука, хотя это ему трудно давалось, судя по сжатым челюстям. Но он держал «духовой» форс, небесполезный в горячке, когда вырываются лишние слова.

   Гена лениво заметил:

   — Такой важный, что хрюкать не может.

   — Эхма, и не нужна нам денег тьма! — сказал Кость и сплюнул в сторону блатного.

* * *

   В эту ночь под предлогом осмотра ограбленной квартиры и дачи митрополита Кострецов досконально обшарил их и прилегающие территории, но Дополнительного соглашения нигде не нашел.

   Утром Кость позвонил Марише, сообщил, что Вован арестован, что сейчас подъедет к ней. Она встретила опера на квартире Вована уже полноправной хозяйкой.

   Капитан сел за дубовый стол в большой кухне, отхлебнул чай из чашки, любезно предложенный Маришей, и по-свойски спросил:

   — С бабками Вована из всех тайничков разобралась?

   Маришка состроила гримаску, ответив с ужимкой:

   — Твое ли это теперь дело, капитан Сережа?

   Кострецов усмехнулся, потом серьезно проговорил:

   — Не оказалось «алмазного» документа ни в квартире, ни на даче Гоняева.

   — Зря, стало быть, суетились за Вованом?

   — Для кого как. Ты вон в результате при полном шоколаде осталась. А я пролетел, так что придется тебе еще помогать.

   Долгим взглядом пронизала его Мариша, потом начала размышлять вслух:

   — Сергей, давно я на тебя пашу. Плохо ль, хорошо, но толк с моих наколок ты имеешь, раз до сих пор на нары не загнал. И вот подошло мне спросить — когда ж тому конец? Или что, по гроб жизни обязана я теперь на ментовку вкалывать?

   — Ни в коем случае. Но этот розыск мы с тобой должны вместе довести.

   — Лады. Тогда обрисуй мне, что я тебе в дальнейшем должна.

   Кострецов закурил, с улыбочкой поглядел на ставшую суперделовой Маришку и объяснил:

   — Финишем в этом расследовании по твоей линии должен быть розыск Соглашения, на которое мы Вована натравливали. Где теперь оно, не знаю. Поэтому придется заняться главным его обладателем напрямую.

   — Митрополитом Кирином?

   — Да. Но ни мне, ни всему МВД, как правильно ты однажды подметила, к Гоняеву хода нет. Это обнаглевший, так сказать, крестно-крестовый отец мафии, которого не приложишь ни официально, ни даже оперативно. Так что вся надега, Маришка, на тебя. — Опер заулыбался, потряхивая кудрявым чубом.

   — Очень польщена, так всегда говорят, когда не на меня рассчитывают, а на мою красивую жопу.

   — В самую точку ты попала! Неужели всегда так говорят?

   Маришка печально ухмыльнулась.

   — Конечно. Все вы, мужики, одинаковые, что блатные, что менты. Лишь бы бабий товар для своих целей использовать.

   — Не скажи. Иной раз он и самим требуется.

   — Да? — грустно произнесла Мариша. — А чего ж ты при первом нашем знакомстве меня трахнуть не захотел?

   Сергей опустил глаза, повеяло на него всей безысходностью судьбы этой женщины. Вот и с большими деньгами она оказалась, и молодая, и красавица, но не было главного дара ей — настоящего мужчины, любящего ее такой, какая она есть.

   — В общем, Мариша, — переключил он разговор, — права ты была и тогда, когда как-то пошутила: не пора ли тебе приняться после архимандрита Феогена за митрополита Кирина. Собирайся к Кирину на свиданку.

   — Ты это в натуре?

   — А что нам остается? Сегодня вечером Кирин вернется домой. Узнает об ограблении своей хаты и дачи. Будет ему грустно в развороченной, затоптанной следаками квартире, а тут ты звонишь в дверь…

   — И говорю, — продолжила Мариша, — трахни меня, владыка, а за это отдай мне все алмазы со всеми бумажками.

   Кость посмеялся и добавил:

   — И говоришь в таком же тоне, как сейчас лимонила: я любила, владыка, тайно архимандрита Феогена. Я от него беременна, вот попробуйте, как уже налилась у меня грудь. Расстегиваешь блузку, под ней несравненные твои сиси в кружевах, ну и так далее.

   Теперь засмеялась Мариша, потом четко проговорила:

   — Не учи, мент, бабу, как мужика охмурять. Засылаешь, значит, меня на хату Кирина?

   — Так точно. Справилась ты с Феогеном, справишься, возможно, и с митрополитом. Как, кстати, ты за Феогена бралась?

   — А вот точно так же, как ты мне сейчас предлагаешь к Кирину заявиться! Я раньше была с Феогеном в монастыре знакома, он меня там трахнул, стала я беременной. Вернулась в Москву, аборт сделала, а востряковская братва прознала про мои шашни с Феогеном, да и запулила меня по-новой к нему. Звоню как-то вечерком Феогену прямо в его квартиру на Арбате и говорю… ну, что-то вроде того, как мы сейчас лепили.

   — Да-а, — протянул опер, — круто вокруг шустрят жернова. Нет уж Феогена, Сверчка, Вован спекся и много другого народу. Как ты, Мариша, не боишься меж таких терок крутиться? У меня-то работа, а у тебя жизнь проходит и всю дорогу на волоске висит.

   — Твоя правда, опер, — сказала Мариша, пригорюнившись. — Потому и молю Бога, чтобы дал выскочить в последний раз. Сейчас мне и с бабками пофартило, и от братвы я вроде за Вованом откосила: соскочу, так искать не будут. Остался на мне лишь тебе должок. Как бы напоследок не вляпаться.

   Кость задумчиво курил, перевел посуровевшие глаза на Маришку.

   — Долги надо платить. А что будет всем нам напоследок, про то лишь Господь знает.

   Мариша криво улыбнулась.

   — Ты в церковные дела так влез, что будто поп разговариваешь. Все это я с монастырских лет знаю.

   Опер неожиданно резко заключил:

   — Паршиво знаешь! Единственное, что ты сейчас правильно можешь делать, это молиться. Молись и не вякай.

   Кострецов опустил глаза, сам удивившись внезапному ожесточению к девушке. Ему вдруг стало стыдно перед этой воровкой, наркоманкой, стукачкой. Почему? Возможно, потому, что капитан внезапно вспомнил и недавно легшего между теми жерновами на Сретенке Никифора.

   Подумал опер:

   «Вот поди ж ты, как расстреляли Никифора в дворницкой, так и забыл я о нем как еще об одном проходном убийстве, тем более не на Чистяках, а на земельке Ситникова. А сейчас вот явственно всплыл странный тот человек в сбитых сапогах, посверкивающий своими светлыми глазами».

* * *

   В этот вечер вернувшийся из командировки митрополит Кирин почувствовал себя в своей истоптанной милицейскими ботинками квартире скверно, как и предполагал Кострецов в разговоре с Маришей.

   Ожидавший хозяина Вадим Ветлуга первым подробно доложил Кирину о происшедшем здесь и на даче. Денежные суммы, бывшие в сейфах, были для Гоняева незначительны. Поэтому он больше обеспокоился легко открытыми запорами.

   — Что за виртуоз? — недоумевал Кирин, нервно оглаживая бороду. — За одну ночь хапнул два моих сейфа швейцарской работы, с уникально зашифрованными кодами?

   Ветлуга, получивший от милиции полную информацию о ночных действиях Вована, испереживавшийся, что бригадир может расколоться, откуда он узнал коды, соврал:

   — Знаменитый медвежатник работал!

   — Ну и вор в России пошел, — гундосил владыка, — не успеют на Западе лучшие умы новую сейфовую защиту изобрести, как у нас ее с ходу чистят.

   Кирин поблагодарил за беспокойство Ветлугу, весь день мотавшегося его представителем вместе с милиционерами. Особенно митрополит помянул «алмазный» документ, которого в сейфах этой ночью не оказалось. Ветлуга этому обстоятельству горячо обрадовался, даже больше, чем известию об аресте Вована. Он решил, что, попав в руки к бандиту, потом выкрутившись, все же сумел перехитрить судьбу.

   Когда отец Вадим ушел, Гоняев позвонил Ловунову, сообщил об ограблениях и попросил срочно приехать.

   Ловунов вскоре прибыл и с порога кабинета засверкал зелеными зенками, приговаривая:

   — Позор и бесчестие. Возмутительно! Митрополита русской церкви грабят как торгаша, ни с саном его не считаясь, ни Бога не боясь.

   — О чем вы, Виктор Михайлович? Какая у вора боязнь? — отмахивался Кирин.

   — Да ведь они сами верующие. Поглядите по телевизору зону или тюрьму — все почти с крестиками, за колючкой храмы возводят. Я, владыка, сам с Богом не в очень хороших отношениях, но эта-то сволочь, братва, как ее еще там называют? Ведь православными себя изображают.

   Кирин горько засмеялся, потом воскликнул:

   — Бросьте вы, ей-богу! Да кто мы такие все, включая верующих, неверующих, бандитов, торгашей, попов, вас, меня, почему-то называющие себя русским народом? Именно — народом. А все это с 1917 года не народ, а население! Православный народ, народ Святой Руси — это совсем другое. Его давным-давно нет и уж не будет. Потому ни в чем, ни с кого и спрашивать нечего.

   Присел Ловунов на кожаный диван, ошеломленно поглядывая на едва не заплакавшего митрополита, проговорил:

   — Как же с такими мыслями жить можно? Тем более вам, архиерею?

   — А вот так и существую, — проговорил Кирин, желчно усмехаясь. — На двух самолетах летаю, то на швейцарской вилле поживу, то на подмосковной даче… Ладно, Виктор Михайлович, вернемся к нашим алмазикам. Как это вовремя Дополнительное соглашение-то наше я вам перекинул! Кто знает, а вдруг вор документ бы наш у меня заодно прихватил? У вас, надеюсь, он вне опасности, не пропадет?

   — Вряд ли специалист любого уголовного класса осмелится лезть в мой сейф на работе, ведь это администрация Президента Российской Федерации, — веско произнес Ловунов. — Выше ведомства в нашей стране нет.

   В этот момент раздался длинный звонок во входную дверь.

   Кирин прошел в прихожую, открыл. Перед ним в лучших макияжных переливах и элегантно-траурном туалете стояла Мариша, уткнув свои неотразимые очи в переносицу митрополиту. Она с незабытой выучкой монахини вдруг притушила их, смиренно поникла лицом и фигурой, положила одну ладонь на другую, как следует для благословения, склонила головку, попросив:

   — Благословите, владыка.

   Кирин автоматически осенил прекрасную незнакомку крестным знамением. Та поцеловала у него руку, назвалась:

   — Я Мария, была монахиней, потом бес попутал жить с архимандритом Феогеном. Простите меня ради Бога.

   Митрополит вынужден был по правилу ответить:

   — Бог простит, и я прощаю.

   Мариша порывисто придвинулась к Кирину, обдавая его томными запахами парфюмерии и молодого женского тела, проговорила:

   — После гибели отца Феогена, царствие ему небесное, я совсем одинокой осталась. Помогите, владыка, по жилищному вопросу.

   В раздумье стоял Гоняев, а девица шагнула еще ближе, едва не давя его бюстом. Он отступил в прихожую, пригласил зайти.

   Ловунов уже перешел из кабинета в гостиную. Увидев входящую красавицу, он подобрался будто гончий пес, изобразил лучшую свою бойцовскую улыбку. Кирин сказал, кивая на Маришу:

   — Это Мария, знакомая покойного архимандрита Феогена. Помните, я вам рассказывал?

   Холостяк, любитель женщин, Ловунов не вслушивался в слова митрополита, вошедшая девица очаровала его сразу.

   — Очень приятно, Мария. Я — Виктор Михайлович Ловунов, — представился он ей.

   — Можно просто Маша, — улыбнулась она, мгновенно уловив настрой этого зеленоглазого.

   Мариша тут же вспомнила эту фамилию, упоминавшуюся Кострецовым по алмазному раскладу, и посмотрела на Ловунова еще более чарующе.

   — Так что с жильем? — напомнил ей начало разговора митрополит.

   Снова потупила глаза-озера Мариша.

   — Архимандрит Феоген завещал мне свою квартиру, — врала она. — Но никаких бумаг по этому поводу я не обнаружила. Быть может, они остались на его рабочем месте в патриархии? Нельзя об этом узнать, владыка? — обращалась она к Кирину, а неотрывно смотрела, звала взглядом Ловунова.

   Тот и вмешался:

   — Надо помочь девушке. У Феогена остались какие-нибудь родственники, которые могут претендовать на освободившуюся жилплощадь? — спросил Ловунов Кирина.

   — Не знаю, — ответил Гоняев и усмехнулся, заметив охотничий блеск в глазах напарника. — Вы, Виктор Михайлович, больше меня в таких делах понимаете. Вот и посоветовали бы девушке. Покойный Феоген нам много полезного сделал.

   Ловунов кинул взгляд на наручные часы и будто бы спохватился:

   — О, мне пора, владыка. Маша, — кивнул он Марише, — если вы не на машине, я вас могу подвезти. А по дороге посоветуемся.

   — Спаси Господи, — отвечала Мариша с поклоном, отчего декольте отошло, обнажив под ним женские прелести.

   Они вышли на улицу и сели в машину Ловунова.

   Через час в роскошной квартире Виктора Михайловича Мариша, «уступив» горячности хозяина, позволила ему поцеловать себя в губы и залезть под юбку. А спустя еще некоторое время уже принимала душ в просторной ловуновской ванной.

   Стоя под горячими струями, Мариша вспомнила, как страстно они резвились когда-то с Вованом в таких же «водяных» условиях. Она собралась позвать Ловунова, хлопотавшего в кухне, к себе под каким-нибудь предлогом. Для удачно заловленного напарника митрополита Гоняева у Мариши была в запасе целая секс-программа.

Глава 5

   Генерал Белокрылов после гибели Котовского, Пули, Дардыка остался без своей спецбригады. Дико было, что растаяла она не в боях с противником, а полегла в поединке с одним-единственным отчаюгой — бывшим диверсантом-разведчиком Евгением Ракицким. Размышляя об этом, генерал пришел к выводу, что профессионалов может истреблять только профессионал.

   Легче от этой философии Леонтию Александровичу не стало. Теперь, оставшись с последним спецбригадовцем «дедом» Лячко, он был предельно осторожен. Чтобы довести свою главную операцию до конца, нужно было убрать епископа Артемия Екиманова так, чтобы никакой «спецкомар» носа не подточил, расследуя это убийство.

   Скрываясь на «глухой» своей квартире, Белокрылов почти перестал спать, полностью сфокусировавшись на слежке за Артемием, в которой его иногда подменял Лячко, и на анализе скандала, разворачивающегося вокруг гомика-епископа.

   Арест Вована во многом облегчил генеральскую задачу. Артемий, потеряв востряковского бригадира, свою правую лапу, умевшую страшно бить, оказался одинок в кровавой московской разборке.

   К тому же он заимел личные неприятности, когда любовник Лолий устроил ему скандал по поводу звонка «соперника». Епископ понял, что кто-то уже не оставит его в покое. Раз взялись за Лолия, то хотят персонально уделать. Чем это все грозило? Шантажом, вымогательством денег, требованием раздела сфер влияния — того же паломнического пирога, с которого началась эта кровавая карусель накануне 2000 года Рождества Христова?

   По всем этим вопросам Артемий мог бы превосходно побалакать с Вованом, опытнейшим аферистом. Но сейчас, впервые за долгое время, епископ остался без прикрытия, и случилось это как раз тогда, когда Екиманову позарез нужны были глаза, руки, уши, кулачищи, ножи, пули для того, чтобы раскрутить всю эту хитросплетенную историю и всемерно обезопаситься.

   Белокрылов, в свою очередь, держал Артемия на мушке. Сняв трубку и набрав номер телефона, он огорошил епископа своей просьбой:

   — Спаси Господь, отец Артемий, это Леонтий Александрович Белокрылов, чтобы покаяться.

   — Что-что? — в крайнем недоумении отозвался Екиманов.

   — Удивились, батюшка? — смиренно пробасил генерал. — Человек предполагает, а Бог располагает. Вот и мне стало у митрополита Кирина невмоготу. Хочу с вами посоветоваться.

   Первая мысль Артемия была, что это провокация. Слишком хорошо он знал этого отставного генерала КГБ, чтобы поверить ему хотя бы на йоту.

   — В чем же решили каяться, Леонтий Александрович? — овладев собой, осведомился Артемий.

   В ответ заговорил доверительно Белокрылов:

   — А не люблю, когда в полную грязь человека втаптывают. Много между нами неприятностей было. Доходило и до самого края, жизнь есть жизнь. Я офицер, уважаю прямой бой, уважаю и военные хитрости, если для победы требуются, но тут уж такую вонючую канитель затеяли, что не выдержал я, решил вам позвонить. Покаяться хочу, что взял у тех людей компромат на вас.

   С захолонувшим сердцем Артемий сообразил — какие-то «голубые» материалы. Генерал подтвердил:

   — Гомиком вас, простите, батюшка, выставляют! Никогда не поверю. Что-что, но уж такое! Я многое по своей службе повидал, «голубых» вмиг рассекаю, но вы-то здесь при чем? Эти фотографии явно сфабрикованы.

   — Какие фотографии?

   — Вот я и хочу их вам показать. Там вы в постели с молодым мужчиной. Все так же подстроено, как и с министром юстиции и с генеральным прокурором, но там, правда, с девушками. Знаете, откуда ветер дует?

   — Догадываюсь, — уловив сочувствие в голосе генерала, грустно сказал Артемий, — из Управления делами патриархии?

   — Нет, не угадали. Давайте увидимся, но только так, чтобы ни мои, ни ваши об этой встрече не знали.

   — Где встретимся? — уточнил епископ.

   Белокрылов предложил давно облюбованную им гостиницу, построенную французами. Там были уютные номера, которые любили снимать для секс-утех новые русские, подражая героям дешевых боевиков. Артемия это предложение не насторожило, и он дал согласие.

   «Не то что блатарь Вован», — с почтительностью подумал Екиманов о Белокрылове и стал немножко возбужденно собираться на свидание. Оно было хотя и деловое, но все-таки с мужчиной.

* * *

   Когда Артемий часа через два зашел в гостиницу и поднялся к нужному номеру, дверь ему быстро открыл Леонтий Александрович, изрядно похудевший за последнее время в результате непредсказуемых событий.

   — А вы стали таким подтянутым, генерал, — кинул комплимент Артемий, проходя мимо Белокрылова, моментально закрывшего за ним дверь, чтобы никто не увидел его гостя из коридора.

   Викарный епископ Артемий Екиманов прошествовал в номер, где уже был накрыт столик на две персоны. Но, увы, генерал быстро подошел к нему сзади и выстрелил из пистолета с глушителем в его затылок.

   Сейчас нужно было инсценировать встречу двух гомиков. Он смешал закуски и выпивку на столе, часть спустил в унитаз. Разобрал широкую двуспальную кровать. Заволок на нее труп. Раздел догола епископа, смазал ему вазелином анальное отверстие.

   Нужно было показать, что ревнивый возлюбленный застрелил Екиманова.

   Действовал Леонтий Александрович четко, так как такие инсценировки не только организовывал, но и преподавал их «почерк» курсантам «Вышки» КГБ.

   Номер был снят через одного из «пацанов» спецбригады. Генералу удалось проскользнуть сюда незамеченным, а уйти надо было с еще большей осторожностью. Он вышел на балкон и осмотрелся: кругом было тихо. Похудевший генерал, будто лейтенантик на учении, перемахнул сначала на балкон третьего этажа, потом второго, оказавшегося на одном уровне с крышей котельной, пристроенной внизу к первому этажу. Соскочить оттуда для него оказалось делом плевым.

   Садясь в машину, оставленную им на соседнем дворе, Белокрылов подумал, что самым трудным всегда было и будет для человека первое его убийство. Генерал совершил свое первое очень давно, будучи еще оперативником.

   «Сейчас, — прикинул он, трогаясь, — словно и не убил, а комара прихлопнул».

* * *

   Ракита после того, как расправился с Пулей и Дардыком на Сретенке, жил в своем джипе. На ночь он теперь парковывался в тихих местечках столицы и спал на сиденье. Днем же боец пытался вычислить генерала Белокрылова.

   В конце концов Ракита выяснил, что единственный из оставшихся белокрыловцев Лячко плотно висит «хвостом» на епископе Артемии, а потом куда-то отзванивает по сотовику, видимо, генералу.

   В спецснаряжении бывшего диверсанта-разведчика Ракицкого хранился и тот сканирующий приемник, с которым он когда-то охотился за Пинюхиным. Эта штука осуществляла перехват всех видов радиосвязи в широчайшем диапазоне. В вечер, когда Белокрылов, застрелив епископа Артемия, катил к себе в «заныр», Ракита сторожил эфир, сидя в джипе под окнами квартиры Лячко.

   До этого Ракицкий, следуя за Лячко по всей Москве, отслушивал его разговоры по сотовому телефону, ожидая, когда на него выйдет генерал. И долгожданный белокрыловский голос раздался:

   — Здорово, сынок. Как настроение?

   Лячко:

   — Привет, Александрыч. Все нормально.

   Белокрылов:

   — Закончились наши дела, закончилась и наша спецбригада. Будь в шесть утра в аэропорту «Шереметьево-2», будем прощаться.

   Лячко:

   — Есть.

   Белокрылов:

   — «Пацанов» наших я не хочу звать, ты им мои указания, деньги сам передашь. Видишь, как боевая обстановка сложилась.

   Лячко:

   — Нормально, Александрыч. Хоть двое нас осталось из старой гвардии, а то ведь и хуже бывает.

   Белокрылов:

   — Что правда, то правда. До встречи.

   Ракита, прослушав разговор, вздохнул полной грудью и по установившейся последнее время привычке перекрестился. Он понял, что генерал сегодня утром улетает из России, а в Шереметьево он даст последние указания Лячко по ликвидации спецбригады. Небезопасным местом для последней встречи Ракиты с Белокрыловым был международный аэропорт, но выбора у бывшего спецбригадовца не было.

   Не ошибался Ракицкий. Перед звонком к Лячко Леонтий Александрович позвонил отцу Вадиму и многозначительно доложил, что просьба митрополита Кирина по епископу Артемию удовлетворена. Протоиерей немедленно перезвонил Гоняеву, который от радости наказал Ветлуге выполнить все, что попросит Белокрылов.

   Ветлуга снова связался с генералом, и Леонтий Александрович сказал:

   — Сумму, которую соблаговолит выделить мне владыка, прошу перевести на мой счет в швейцарском банке. — И продиктовал Ветлуге название банка и номер счета. Потом сообщил, каким авиарейсом он улетает из Москвы, добавив с дотошностью офицера спецслужбы:

   — На всякий случай, батюшка, удостоверьтесь завтра, все ли благополучно прошло.

* * *

   Этой ночью Ракита не спал. Он сидел в джипе у дома Лячко, поджидая, когда тот вынырнет на утреннее прощание с генералом. Его согревала «Беретта» Макса Бейрутского, спрятанная в подмышечной кобуре.

   Он потрогал кожу над переносицей, где вновь отросли брови. Подумал:

   «Говорят, что человеку со сросшимися бровями нельзя верить. А вот Никифор поверил. Поверил и Черч. Это не так уж плохо, когда такому злодею, как я, поверили двое…»

   Лячко, легкий фигурой, но сдержанный в движениях, выкатился из дома спозаранку. Он сел в машину, развернулся перед подъездом и помчался услышать последнее «прости» легендарного генерала, ходившего в подручных у самого Крючкова.

   Ракита шпарил за ним на своем безотказном джипе. Он не должен был упустить верткого Лячко, так как Белокрылов не указал точного места встречи в аэропорту. Значит, генерал сам найдет в здании Шереметьева Борю Лячко, заключил Евгений.

   Ракицкий ушел в отставку майором и никогда не думал о лаврах или проклятиях, которые он заслужил в подпольных сражениях за Родину. Теперь же, уничтожив кучу своих коллег, он почему-то подумал: а нужны ли вообще России такие люди, как погибшие, как он? Не привыкший размышлять на подобные темы, Ракита не мог найти ответа. Но уверенность он обрел, когда представил себе поганца Белокрылова: «Вот такой точно не нужен!»

   Лячко припарковался у широкого тротуара здания вокзала, выскочил из машины, привычно оглянулся на предмет возможного «хвоста». Ничего подозрительного не заметил, так как Ракита оставил свой приметный джип у нижней автомобильной развязки. Скрываясь за стоящими автомобилями, удвоив внимание, Ракита шел по пятам Лячко, ожидая Белокрылова.

   Последний спецбригадовец, крутя на пальце ключи от машины, будто бы шоферюгой заглянул сюда подработать, шел по центру зала. Ракита трусил на расстоянии, скрываясь за прохожими, понимая, что многоопытный Белокрылов может вычислить его из любой точки. Но такой целью генерал в это утро не озадачился, и Ракита первым увидел его.

   Генерал поравнялся с Лячко и, убедившись, что тот заметил его, свернул в сторону. Не сближаясь, словно посторонние, они вышли на лестницу, ведущую в нижний этаж аэропорта.

   Раките это место тоже было выгодно, он следовал за парочкой, ощущая, как греет его пушка Максима. Генерал и Лячко остановились на пятачке рядом с багажным отделением.

   Лучшего места майору Ракицкому выжидать не приходилось. Он просквозил в обход пятачка так, чтобы Белокрылов оказался к нему спиной. Пристроился за грузином, тащившим свое барахло в огромной сумке на спине. Дойдя до генерала, прошептал ему в самое ухо:

   — Стоять! Иначе стреляю.

   Увидевший его Борис Лячко бросил руку на грудь, собираясь выхватить оружие, но Ракита отчеканил:

   — Боря, уймись! У меня счеты только с генералом.

   Белокрылов, узнавший ненавистного Ракицкого по голосу, схватился за Лячко, рванул его на себя, прикрываясь его телом. В тот же момент выхватил из-за пазухи у Лячко пистолет.

   Держа пушку наготове, проговорил:

   — Пошел на хер, Ракита! Я сейчас улетаю, кончай бодягу, иди своей дорогой.

   Да, молниеносной была реакция у генерала. Не имея своего орружия, так как вот-вот должен был идти на посадку, он и теперь пытался переиграть Ракиту, подставляя своего последнего «деда» из спецбригады.

   Ракита, держа руку за пазухой на рукоятке «Беретты», даже растерялся. Генерал, выглядывающий из-за Лячко, мог влепить в него пулю, но Ракицкому стрелять в Белокрылова значило прошить и Борю. Генерал понял его заминку и произнес с усмешкой:

   — Замандражил, герой? Я тебе сказал: иди отсюда по-хорошему. А то насовсем останешься.

   Смотрел майор Ракицкий на майора Лячко. Бледен был Боря, печален от положения, в которое попал. Гнуснейше обходился с ним командир, используя в качестве щита.

   Летели секунды, Ракита лихорадочно соображал, надеясь, что не ошибется в Бориных профессиональных качествах. Он должен четко среагировать на окрик Ракиты: мгновенно отклониться или присесть, чтобы стрелок, которым судьба сделала Женьку Ракиту, всадил пулю в падаль, прикрывающуюся им.

   — Боря! — крикнул майор Ракицкий.

   Резко присел Лячко. Ракита выдернул «Беретту», грохнул генералу точно в лоб. Потом подскочил к рухнувшему Белокрылову и всадил ему еще две пули в голову.

   Вокруг пятачка взвыли на разные голоса. Народ, сшибая друг друга, кинулся к выходам.

   Ракита неторопливо перевел взгляд на Лячко, взвесил в ладони пистолет. Борис напрягся, ожидая выстрела от пошедшего в разнос диверсанта. Евгений успокоил его:

   — Знаешь, чья эта пушка? Друга моего, Максимки. Бейрутским окрестили его за последний бой в бейрутском отеле. И мне она нормально послужила. Ну, Боря, бывай здоров! Все наши ребята полегли от моей руки, потому как по приказу этой крысы, Белокрылова, на меня оружие подняли. Ты, майор, один умным оказался.

   Быстро сунул пистолет под куртку Ракита, крутанулся и бросился в самую толпу людей, напуганных выстрелами и бегущих подальше от места происшествия. Выскочил на улицу, прыгнул в джип и понесся в Москву.

   Майор Ракицкий правил на Чистые пруды, туда, где он кроваво отличился, откуда начал новую жизнь в дворницкой Никифора. Майор сделал все дела, намеченные им самим в довершение жизни. Рядом на сиденье лежала пушка Максима, из которой больше не требовалось никогда и ни в кого стрелять.

   Ракита думал о правоте Никифора, о его словах: «А если не буду я жив, то вспомнишь… ты другим человеком стал. Если истинно уверуешь и раскаешься, Бог все простит…»

   Остановил свой джип Ракита на Чистяках перед зданием местного ОВД. Он выключил мотор, положил лицо на руки, скрещенные на руле, и заплакал. Ракицкий плакал второй раз в своей жизни. Впервые он залился слезами в детстве, когда его бабушка рассказала, что погибшие мама и папа молятся за него на небе.

   Потом Евгений взял «Беретту» Макса, сунул ее под куртку. Соскочил на тротуар и вошел в овэдэвское здание. Спросил у дежурного комнату оперативников. Ему указали. Ракита прошел по коридору и постучал в кабинет, в котором за столом с пепельницей, уже наполовину полной окурками, сидел капитан Кострецов, а за столом напротив расположился лейтенант Топков. Они обсуждали вчерашнее убийство епископа Артемия. Евгений открыл дверь и вошел в помещение.

   — Майор КГБ Евгений Ракицкий, — доложил он. — Сейчас в отставке. Час назад в аэропорту «Шереметьево-2» мною застрелен генерал Белокрылов. Из этой пушки.

   Ракита цепко взглянул на оперов, определил Кострецова старшим. Вынул и положил перед ним «Беретту», продолжив:

   — Также мною ликвидирована большая часть так называемой спецбригады Белокрылова, плюс к тому совершены убийства гражданина Пинюхина, бандита по кличке Сверчок, числится целый ряд других тяжких преступлений. По всем им я готов дать показания.

   Кострецов прищурился, оживленно сообщил:

   — Знаю тебя, а я капитан Кострецов. Я тебя раз с Банковского переулка до Преображенки, квартиры Белокрылова, вел. Ты из нее по пожарной лестнице через двор ушел.

   Ракита улыбнулся, повел широкими плечами. Капитан указал ему на стул перед собой:

   — Садись, майор. — Он кивнул Топкову. — Оформляй, Гена, явку с повинной.

* * *

   Уже несколько часов давал Ракита показания. Кострецов внимательно слушал, а Топков едва успевал записывать беглую речь бывшего разведчика. В комнату заглянули и вызвали Сергея к подполковнику Миронову.

   Кострецову сразу это не понравилось. Зачем-то с гонцом приказали, чтобы подняться на второй этаж к шефу оперслужбы, хотя обычно подполковник сам звонил ему по внутренней связи.

   Капитан прошел к кабинету Миронова, постучался, вошел и увидел там незнакомого полковника и еще двоих младших офицеров.

   — Капитан, — с ходу начал Миронов, — вы бывшего майора КГБ Ракицкого продолжаете допрашивать? Лейтенант Топков, оформив его явку с повинной, мне докладывал.

   — Так точно, — с раздражением ответил капитан, злясь на прыткость Гены, из-за чего заварилось, как видно, что-то неприятное.

   — Сдадите Ракицкого товарищу полковнику. Он прибыл за ним с конвоем. — Подполковник кивнул на офицеров.

   Попытался Кость отбиться:

   — Ракицкий повинен в целом ряде убийств по нашему «церковному» розыску. Начал давать важнейшие показания, которые требуют немедленных действий…

   — Товарищ капитан! — прервал его Миронов. — Выполняйте приказание. У вас с Ракицким Топков? Позвоните ему, сами здесь задержитесь.

   Капитан ощутил, словно неведомый капкан намертво захлопнулся. Да делать было нечего, он поднял трубку и сказал Гене, что за Ракицким сейчас придут. Полковник в течение всей этой сцены глядел на Кострецова как на пустое место, небрежно кивнул Миронову, встал и удалился с конвойными из кабинета.

   — Это что ж за беспредел? — почти закричал Кость, когда дверь за ними закрылась. — Главный свидетель расследования сдался, все выкладывает, и у нас его какие-то отнимают?

   Седовласый Миронов успокаивающе поднял руку.

   — Не какие-то, а полковник прибыл из самого МВД.

   — С чего это Раките такой почет? Откуда в министерстве узнали, что он нам сдался?

   Миронов поглядел по-отечески на пылкого Кострецова, с которым то ругался, то восхищался его мастерством.

   — Ты где служишь? В нашей кухне только свежий продукт ценится. Об утреннем трупе генерала КГБ в Шереметьево все сводки по городу кричат, сообщают точные приметы его убийцы: сросшиеся брови и так далее. Это подсказал милиции присутствовавший при разборке бывший сотрудник КГБ Лячко. Мне о явке Ракицкого как Топков доложил, я тут же начальству отзвонился.

   — Жаль, что меня не поставили в известность.

   Подполковник поморщился, как всегда это делал, предваряя особенно неприятное сообщение:

   — Сергей, ты садись, чтобы не упасть. Я тебе самое крутое еще не выдал… Ракицкого забрали — не главное. Из МВД приказано твой розыск по церковникам закрыть, его материалы в министерство передать.

   — Что-о?! — протянул Кострецов и плюхнулся в кресло.

   — То самое. Не знаю, на кого ты, раскручивая это дело, из высшей знати напоролся, но похоже, кто-то из твоих фигурантов на министерство вышел и намекнул, что надо бы розыск проконтролировать. Вот оно само и хочет этим расследованием заняться, чтобы не очень пошли круги по воде.

   — И вы не поспорили? — засверкал глазами капитан. — Нас коррупция все время такими ходами вырубает! Круги по воде? Берут наверх, чтобы на тормозах спустить или совсем замять! Вам ли это не знать? Вы ж еще старой закваски. Неужели ни на грамм идейности не осталось?

   Смутился Миронов, пробасил:

   — Сергей, все в один момент навалилось. Полковник этот с двумя молодчиками неожиданно прибывает за Ракицким. Он ко мне входит, и тут же из министерства звонок — приказывают твое расследование свернуть… На нас с тобой погоны. Иди, выполняй приказ.

   Кострецов поднялся, пошел к двери. Там остановился, повернулся, взглянул на седого волка уголовки Миронова.

   — Сколько у меня времени, чтобы дело сдать?

   — Как всегда, двадцать четыре часа. К завтрашнему утру дело должно быть в МВД.

   Кость еще спросил:

   — А если за двадцать четыре часа я тех самых высоких фигурантов успею прижать?

   Матерый подполковник, усмехнувшись, ответил:

   — Это твой единственный шанс, сынок.

Глава 6

   Капитан милиции Кострецов, известный на Чистяках как опер Кость, проигрывал по всему фронту, потому что вырубали свои же командиры. Он сидел в своем кабинете и накручивал диск старенького телефона, дозваниваясь до оперативника ФСБ Александра Хромина.

   — Саня, — сдавленно произнес он в трубку, когда тот ее взял, — похоже, пролетел я с алмазными Ловуновым и Гоняевым. Сегодня с утречка Ракита пристрелил в Шереметьево уходящего за кордон Белокрылова и мне сдался. И тут же его забрали у меня из МВД, приказали и мне розыск свернуть.

   — Я, Сергей, уже в курсе всех этих дел. Последовательность была такая. Теперешняя правая рука Гоняева отец Вадим Ветлуга, видимо, по договоренности с Белокрыловым, позвонил в Шереметьево убедиться, что генерал улетел, и узнал там о его гибели. Ветлуга доложил митрополиту Кирину, который, возможно, решил, что это месть за вчерашнее убийство епископа Артемия.

   Кострецов поддержал его догадку:

   — Отец Вадим вполне мог укрепить это мнение у митрополита. Ветлугу захватывал до своего ареста бригадир востряковских Вован, работавший на Артемия.

   — Тем более. Кирин, понятно, забеспокоился, так как следующей пулей наемники могли угостить его самого. Гоняев позвонил Ловунову, чтобы тот из своего всемогущего кресла президентского чиновника узнал подробности убийства Белокрылова. Ловунов связался с верхушкой МВД, там Ловунову и сообщили, что убил Ракита, который сдался в твое ОВД.

   — Понятно, Саня. Теперь, когда основного конкурента Кирина епископа Артемия нет в живых, ему надо, чтобы межклановые разборки церковной мафии остались только для архива. Ловунов по просьбе Гоняева в МВД нажал, авторитетом митрополита еще придавил, наши шишки спохватились на это расследование свою лапу наложить. Что же делать? Мне приказано дело до завтрашнего утра сдать.

   — По алмазному Дополнительному соглашению ничего у тебя не вышло?

   — Нет. Прощупал Вован и квартиру, и дачу Гоняева на этот предмет. Нет там того документа. А что, будь он у меня на руках, зацепили бы Ловунова с попом и при нынешнем раскладе?

   — Да я тогда вместе с тобой сразу поехал бы Ловунова с Гоняевым брать! Будь у тебя та бумага, я бы добился совместной разработки ФСБ и МВД по этим алмазам, чтобы дело в верхах МВД не замотали.

   — Неужели раскрутка по алмазам столь приоритетна?

   — А ты как думал?! — воскликнул Хромин. — Ежегодно из России нелегальным образом вывозятся алмазы и бриллианты на сумму более миллиарда долларов! Одним из основных каналов утечки является предприятие «Аграф» Ловунова — Гоняева. Коррупция просто свирепствует среди чиновников, раздающих льготы по приобретению сырья.

   — Почему дельцы так размахнулись?

   — Алмазно-бриллиантовые махинации разоблачать практически невозможно. Суди сам, Гохран сумел бесследно спустить за пять лет то, что советское правительство собирало тридцать лет. «Голден Ада» чудом засветилась. А что толку? Более четырех лет идет следствие по делу этой фирмы, но главные организаторы аферы не названы, фигурируют только исполнители типа пресловутого Козленка. Вот почему, Серега, дорого взять таких тяжеловесов, как чиновник высочайшего ранга Ловунов и митрополит Кирин, они — организаторы.

   — Значит, возьмем, — сказал Кострецов. — Особенно христопродавец митрополит Гоняев мне нужен. Такого же вонючего епископа Артемия сами церковные мафиози прибрали, но и Кирин не должен благоденствовать.

   Хромин помолчал, потом заметил:

   — Я понимаю, ты расстроился.

   — Да нет, Саня, я уже настроился. До утра будет у меня та алмазная бумага на руках или я Костью не буду.

* * *

   Кострецов набрал номер телефона Мариши и начал с непривычного для него приветствия:

   — Салют, дорогая! Правильно ты однажды говорила: вся надежда на твою красивую жопу.

   Та нежно ответила:

   — Попочка моя уже в крутой работе.

   — Молодца! Неужто митрополит сломался?

   — Ловунов.

   — Это еще лучше. Бумага, бумага нужна! Разговор в ее направлении с Ловуновым заводила?

   Мариша хохотнула:

   — У Виктора Михайловича, как я ему в ванной и на столе дала, теперь одно мне меж ног направление.

   Капитан ее оборвал:

   — Амба, Маришка! Если не дашь ты мне сегодня до вечера наколку по документу, потом он уже не потребуется. Потом и твоя лихая задница может резко на нары устремиться, потому как дело у меня в МВД заберут.

   — Ты чего, Сергей? В натуре, что ль?

   — В полной, дорогая. Нужна твоя наводка мне сегодня.

   — Ой-ой, ты как старинный пират говоришь! — хихикнула Мариша. — Лады, буду выкладываться.

   — Главное сейчас — время. Если расколешь Ловунова, мне за той бумагой еще придется неизвестно куда лезть. А если и это удастся, то с бриллиантовым документом потребуется, возможно, до утра успеть обвинение предъявить… Но, честно сказать, шансов у нас почти нет.

   — Как нет?! — звонко воскликнула Маришка. — Ты с кем на дело пошел, Серега? Иль ты думаешь, что я, Феогенюшку, Сверчка пережившая, ненаглядного Вована урывшая, у параши улягусь? Ты, мент, еще крутых телок не видел!

   От этого шквала лихости и бесшабашности повеселел Кострецов.

   — Ну, Маришка, пробуй. Я все время буду на телефоне ждать.

   — Шито-крыто, в землю врыто, — отозвалась агентка, от которой зависело оперское счастье.

* * *

   Мариша положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Светились ее серые глазищи, белокуро томила волна волос. Она распахнула на себе халат и полюбовалась на веерные бедра, стройность ног, узость талии, красоту бюста. Вспомнила, как отдавалась Ловунову на столе после ужина. Он был в диком восторге от ее поз и выносливости. И в памяти Мариши выщелкнула фразочка Виктора Михайловича:

   — А у меня на работе стол еще лучше.

   Взглянула на часы Маришка: до конца рабочего дня оставалось часа два. Она быстро приняла душ, натянула на точеное тело по полной секс-программе одежду, надушилась пряными духами.

   Вышла на улицу, села в свою иномарку памяти томящегося в районе параши Вована, порулила в центр Москвы на знаменитую Старую площадь. Там при коммунистах варилась каша ЦК КПСС, теперь — администрации президента.

   Припарковала Мариша на площади около длинного ряда служебных машин свою. Вышла и скромно, не покачивая бедрами, направилась к подъезду, из которого можно было позвонить по телефону.

   Она набрала номер Виктора Михайловича. Он, впервые услышав ее голос в трубке рабочего телефона, немного растерялся. Мариша сразу наехала интимной бесстыдностью:

   — Ты говорил, что на работе у тебя стол еще лучше. Я уже стою внизу без трусиков.

   Ловунов хихикнул.

   — А пояс с резинками?

   — Витенька, я свой лучший надела — самый тонкий, с гипюром.

   Тот причмокнул.

   — Немедленно пропуск тебе заказываю.

   Охочий до сексуальных причуд Ловунов оценил у себя в кабинете длинный письменный стол, инкрустированный слоновой костью, потому что трахал на нем девиц из обслуги их высокоответственного здания, секретуток, уборщиц, официанток из столовой.

   Удобство стола для него было в том, что его край приходился точно напротив лобка стоявшего на полу Ловунова, когда он располагал на нем девушку. Любителю комфорта Виктору Михайловичу было ладно входить между раздвинутых женских ног, уверенно стоя на ковре на своих двоих. Но все это были случайные, неожиданные «упражнения» с девицами, подворачивающимися под руку. Отметиться же на мемориальном своем столе с Маришей, о которой Ловунов беспрерывно думал после их развлечений у него дома, было поизысканнее.

   Когда Мариша впорхнула к нему в кабинет, Ловунов сгребал со стола бумаги, освобождая секс-площадку. Он открыл свой сейф и сунул туда на свободные полки папки. Потом озорно улыбнулся, прошел к двери и закрыл ее изнутри.

   Мариша, теперь уже покачивая бедрами, медленно подняла юбку. Ее голые ляжки, ягодицы, живот, заканчивающийся светлыми кольцами волос лобка, сметанно забелели под черным поясом с резинками.

   Ловунов скинул пиджак, растегнул брюки, пододвинул к столу стул. Мариша встала коленями на него, опираясь на стол, выгибая попу. Ловунов со сладострастным подвыванием вошел в раздвинутую перед ним раковину. Мариша, прижимаясь к столу, невольно смотрела в раскрытое нутро недалеко стоящего сейфа.

   Агентка Кострецова не могла подозревать, что «алмазный» документ, о котором час назад твердил опер, хранился именно в этом кабинете, в этом сейфе. Она сюда неосознанно пробивалась, чтобы поглотить секс-играми Ловунова, замкнуть на себе во имя суперзадачи — разведки по этому самому Соглашению.

   Вдруг на одной из папок Маришка, вздрагивая задницей от самозабвенно трахающего ее Ловунова, ясно прочла то самое название: «Дополнительное соглашение…»

   Она взвыла от восторга, еще пуще подхлестнув Виктора Михайловича. Он повернул ее и распластал спиной на столе. Так взвихрился, что закончил акт, пачкая приспущенные брюки. Аккуратист Ловунов стал тереть пятна на брюках носовым платком.

   — Когда ешь мороженое, снимай брюки. Водой с мылом надо немедленно замыть, — подсказала Мариша, поддергивая чулки и спускаясь со стола.

   — Я сейчас, — озабоченно сказал он, — в туалете замою.

   Ловунов застегнул «молнию», надел пиджак и вышел из кабинета.

   Маришка молниеносно бросилась к сейфу. Выхватила из запримеченной папки бумаги. Стала запихивать их под юбку, в чулки.

   Когда Виктор Михайлович вернулся, Мариша скромной посетительницей сидела на стуле около секс-стола. Ловунов взял у нее пропуск и подписал его на выход.

   — Спускайся вниз. Я следом за тобой.

   Маришка, кинула взгляд на раскрытый сейф, переживая, а вдруг Витенька глянет в папку «Дополнительное соглашение», — и вышла с сильно стучащим сердечком.

* * *

   Виктору Михайловичу было не до ревизии сейфа. Он вынул из него заброшенные туда до этого папки и вернул их на стол. Автоматически скользнул взглядом по наиважнейшей, «алмазной», где вместе с Соглашением хранились документы по незаконной переброске «Аграфом» алмазов за границу, но и не подумал, конечно, ее открыть.

   На улице они сели в Маришину иномарку и отправились ужинать в ресторанчик с японской кухней.

   Оттуда Мариша, выйдя из зала якобы в туалет, позвонила Кострецову:

   — Все бумаги на руках, вернее, на ногах. Под юбку запихнула.

   — Сама взяла? Где передашь, милая? — закричал в трубку опер.

   Она сообщила адрес ресторанчика.

   На его задворках спустя полчаса Маришка, упорхнувшая снова «на минутку», вручила Кострецову «бриллиантовую» добычу. Он не сдержался и поцеловал ее в нос. Маришка была уже пьяна, огненно прижалась к капитану, он с трудом оторвался от великой шпионки.

* * *

   Кость отвез документы Саше Хромину, еще находившемуся на службе. Опер Хромин с восторгом перелистал их, воскликнув:

   — Да это прямая тюряга Ловунову с Кирином! Тут кроме Соглашения и другие важнейшие бумаги по незаконным операциям.

   Он начал звонить по начальству, застолбляя совместную разработку ФСБ и МВД по этому делу, за разрешением на арест Ловунова и Гоняева.

   К полуночи все было оформлено. Хромин, подмигнув Сергею, сообщил:

   — Наши топтуны сегодня с обеда на хвост Ловунову и Гоняеву сели. Работают с передвижной прослушкой, так что и разговоры объектов засекают.

   — С чего это?

   Саша улыбнулся.

   — Да ты ж сказал, что до утра у тебя на руках будет «алмазно-бриллиантовая» бумага. «Титулом» Кость поклялся. Ну я и решил клиентов тепленькими для ареста держать.

   — Рад, Санек, что не разуверяешься в своем лучшем друге. Ну и что эти могущественные люди в свои последние часы на воле делают?

   — Пьют на пару.

   Сергей удивился:

   — Да ну? Ловунов с Маришей расстался?

   — Не хотел, — объяснил Хромин, — он с нею после ресторана дома в постельке развлекался, а тут митрополит Кирин позвонил, говорит: «Приезжай, душа поет, надо отметить». Это он насчет того, что гора с плеч свалилась — главного соперника епископа Екиманова нет на свете, Белокрылова — самого знающего свидетеля — тоже не имеется в живых, и удалось добиться, чтобы твое расследование наверх забрали для успокоения. Ловунов Маришу отправил, поперся к митрополиту домой на Садовое. Там они сейчас и гудят.

   Кострецов усмехнулся, поглядел в окно кабинета на окунувшуюся в глухую ночь Лубянку.

   — Сколько ж мы им дадим еще погудеть?

   Саша пригладил смоляную шевелюру, проговорил по-сибирски обстоятельно:

   — А пускай люди напоследок выпьют как следует. Ты, что ли, любимой чекистской привычки не знаешь?

   — Под утро брать?

   — Ага. В эту пору наступает самая расслабуха у человеков, при аресте много не трепыхаются. Правда, в сталинские времена до самого рассвета многие нашего визита ожидали, к шуму шин, скрипу тормозов на улице, шагам на лестнице прислушивались. Ну, это достаточно уже описано.

   Покосился Кость на своего дружка, смакующего данные обстоятельства, будто рыбак, тоскующий по уловистому клеву. Перевел разговор:

   — А что, интересно, они пьют?

   — И это ребята уже докладывали, у филеров лазерные микрофоны, даже застольные разговоры через стены прослушивают. Лакают Ловунов с его преосвященством виски вперемешку с бургундским. Чокаются, обнимаются и приговаривают нечто вроде: «За наше алмазное здоровье, за наше бриллиантовое будущее».

   — Тогда, Сань, давай и мы выпьем хоть чаю, а то у меня давно в животе ничего не было.

   Хромин кивнул, открыл письменный стол, стал доставать кипятильник, баранки, чай да сахар.

* * *

   Бургундское и виски действительно лились рекой у Гоняева в столовой его просторной квартиры в одном из пяти высотных «теремков» Москвы, постройка которых была одобрена лично Сталиным.

   Владыка Кирин на радостях накирялся до такой степени, что вперил глаза в потолок, плеснул багряным вином из фужера вверх и заорал, обращаясь к Господу Богу:

   — Ты кто? А я — митрополи-и-ит!

   Подобная выходка озадачила даже видавшего виды в патриархийной среде Ловунова, который начал икать, возможно, от беспардонности владыки. Будь они сейчас на вилле Кирина в Швейцарии, то вышли бы променадом к Женевскому озеру. Здесь более или менее свежий воздух был на балконе. Первым туда сумел выползти митрополит.

   Кирин окинул взором раскинувшуюся внизу Москву. Горели огнями, фонариками, кострами, светлячками улицы, площади, дома, рестораны, вокзалы столицы. Лишь тонули в ночных омутах неосвещенные церковные храмы, закрытые до утренней службы. Но митрополит и в темноте находил так знакомые ему здания с куполами и крестами.

   Гоняев думал об этих храмах как о своих форпостах. Еще бы, веками они стояли и снова выстояли. Зачем? Да затем, сладко мерещилось ему, чтобы он вот так высился на своем балконе, будто бы на капитанском мостике, словно попирая этот город ногами, возносясь, конечно, и над весьма приземистыми отсюда храмами.

   Было еще долго до утра, до предрассветной синевы неба. Митрополит Кирин оторвал взгляд от салюта огней внизу, поднял осоловелые глаза в сияющую небесную житницу. Ему показалось, что небо расцвечено алмазами огранки фирмы «Аграф».