Мельница на лугу

Джейн Донелли

Аннотация

   Для прелестной Эммы весь мир сошелся на задумчивом красавце Марке Хардиче. С детства она жила мечтами о нем, но богатый сердцеед не баловал Эмму вниманием. И вдруг все переменилось: Марк стал открыто ухаживать за ней. Страшно удивленная, девушка была вне себя от счастья и тайно надеялась услышать признание в любви. Но вместо этого узнала, что служит лишь орудием мести Марка…




Джейн Донелли
Мельница на лугу

Глава 1

   Свадьбу сыграли быстро. Но, несмотря на поспешность, все было организовано прекрасно. Деревенская церковь была наполнена гостями, праздничный стол в деревенском зале для торжеств ломился от угощения.

   У алтаря Крисси Бурнетт и Кит Чандлер испуганно смотрели на друг друга. И Эмма Чандлер, сестра жениха, сидевшая во втором ряду, заметила неуверенность на их бледных молодых лицах.

   Девятнадцатилетняя Кристина и Кристофер, в возрасте двадцати одного. Два месяца назад свадьба, казалось, была в туманном будущем. Но однажды после завтрака Кит вскрыл конверт с официальным штемпелем и сказал подавленно:

   – Я не верю этому.

   – Подоходный налог? – с сочувствием произнес отец.

   – Это жилищный отдел. Они предложили нам квартиру.

   – Очень любезно с их стороны, – сказал Томас Чандлер.

   – Но мы были в списке очередников только десять месяцев. – Новость ошеломила Кита. Он собирался жениться на Крисси, но не думал, что придется это сделать немедленно.

   Они могли бы подождать еще несколько лет, встречаясь, тратя больше, чем позволяли их жалованья, ссорясь и мирясь. Кит жил с овдовевшим отцом, Крисси – со своим семейством.

   Крисси, услышав о квартире, отреагировала как Кит:

   – Это слишком скоро. Вряд ли мы получим квартиру. Это ошибка.

   Их заверили, что никакой ошибки нет. Организация, ведающая распределением квартир, действительно предлагала им жилплощадь. Недалеко, в местечке Алмонд-Три-Крессент, где стояли три трехэтажных здания в стиле модерн. Им повезло – одно семейство решило жить в Австралии, и, в случае женитьбы, Кристофер Чандлер и Кристин Бурнетт получали квартиру. Кит позвонил Эмме, и ее квартирная хозяйка подозвала ее из ванны к телефону. Эмма стояла, дрожа, кутаясь в полотенце, и ее мокрые ступни приклеивались к линолеуму.


   Кит звонил нечасто. Эмма даже испугалась. Она вскрикнула:

   – В чем дело?

   Кит объявил с легкой бравадой:

   – Пятнадцатого числа следующего месяца приглашаем тебя на свадьбу.

   – Какую свадьбу?

   – Нашу, конечно. Крисси и мою.

   Он объяснил относительно квартиры, и Эмма согласилась, что им выпала удача. Одна гостиная, две спальни, кухня, ванная. Много мебели не надо.

   – Необходим легкий ремонт, – продолжал Кит, – но это легко устроить. Ты не купила бы для нас диван в качестве свадебного подарка?

   – Да, – согласилась Эмма.

   – Диван… – Кит вычеркнул его из списка. – Поговори с Крисси.

   Трубку взяла Крисси:

   – Привет, Эмма, как насчет совета? Я не знаю, что делать в первую очередь. – Она хихикала. – Я нашла только пару кастрюль в ящике шкафа, и что только делать с ними, не знаю, я такой плохой повар. Да, я жду. Пятнадцатого, Эмма. Ты будешь у нас, не так ли?

   – Конечно, – обещала Эмма. Потом попрощалась и вернулась в ванную. Слишком неожиданно, чтобы радоваться.

   Кит взял руку Крисси, и они наконец-то спокойно взглянули друг на друга – до этого все выбирали обои для гостиной и обсуждали гостей.

   – …Пока смерть нас не разлучит… – повторял Кит очень медленно, Крисси почти шептала и, перед тем как Кит надел кольцо на ее палец, посмотрела через плечо, оглядев проход к церковному крыльцу.

   Имелась тысяча причин для этого взгляда, и Эмма надеялась, что это не была отчаянная проверка возможности бежать в последнюю минуту свободы.

   Крисси была еще очень молода. Девятнадцать – юный возраст, а Эмме уже двадцать два. Стоять бы в этой церкви три года назад и давать те же обещания и смотреть только на Марка, если бы Марк был готов стоять рядом.

   Марк не был готов. Скорее всего, он даже никогда и не собирался. Марк Хардич стоял теперь далеко позади Эммы в темном углу церкви. Серые глаза, высокий, худой, темные волосы уже седеют на висках, хотя его тридцатый день рождения был только в прошлом месяце.

   С детских лет все герои Эммы имели лицо Марка Хардича. Каждое утро, проснувшись, она отдергивала занавеску – окно было рядом с ее кроватью – и смотрела через луга туда, где, как она знала, находится дом Марка, и говорила очень нежно: «Привет». Иногда она сидела так минут пять, сообщая ему о разных вещах.

   Она не могла припомнить, когда начала эти приветствия, но закончила, когда ей было тринадцать. Кит прошел мимо открытой двери однажды утром и спросил: «С кем ты говоришь?» Однако она не прекратила отодвигать занавеску и всегда всматривалась в даль в поисках серого дома, как если бы это был ее талисман.

   Дом Эммы, хотя она жила в Лондоне последние три года, назывался «Милл-Хаус»[1]. Мельница все еще стояла на участке, но никто не помнил, чтобы там мололи муку, а Томас Чандлер работал школьным учителем перед уходом на пенсию.

   Дом Марка был центром конного завода Хардичей. Марк Хардич, как и его предки, был владельцем красивых, дорогих скаковых лошадей. Деревня Хардичи находилась на земле графства. Никто не знал, что появилось сначала – семейство или деревня.

   Времена менялись, конечно, но «Хардич-Хаус» был все еще самым внушительным домом на много миль вокруг, и Марк Хардич все еще был героем Эммы, когда ей было девятнадцать. Тогда и начались золотые месяцы.

   Два месяца, точнее. Только два. Одна из лошадей Марка выиграла на бегах в Стратфорде. Это была четырехлетняя каштановая кобыла Пиппа. Эмма с толпой друзей поддерживали наездника на трибунах, так как наездником Пиппы был Марк.

   Позже он, проходя мимо, сказал:

   – Я надеюсь, что вы поставили на Пиппу.

   – Мне жаль, что не поставила больше.

   – Все собрались? Пойдемте выпьем, чтобы отпраздновать.

   Они были соседями всю жизнь, и предложение Марка насчет празднования было достаточно естественно, но в то время, как он говорил, Эмма чувствовала восхитительную легкость сердца. Она разрумянилась, а глаза ее все еще искрились от триумфа Пиппы.

   Набралось целых шесть человек: две девушки, работающие в том же магазине, что и Эмма, Кит и два молодых человека. Они все пошли к бару – выпить за Пиппу и конный завод Хардичей.

   Впервые Эмма заметила, что Марк глядит как-то оценивающе. Это было не похоже на обычные ухаживания. Пропасть отделяла его от Джимми Лоренса, студента-медика, что был последним увлечением Эммы. Да и глядел он на нее иначе. «Смотрит как доберман-пинчер на косточку с мясом», – заметил Кит.

   У Марка Хардича это выражалось в легком вскидывании бровей и улыбке, которая предназначалась для Эммы, в то время как он говорил с другими. Это было восхищение мужчины женщиной.

   Марк был старше, чем Эмма и ее друзья. На пять лет старше Джимми. Их шутки и их болтовня внезапно показались ей инфантильными. Она не обращала на них внимания и говорила главным образом с Марком о лошадях. Она ни за что не сказала бы, из чувства самосохранения, что предпочитает собак и кошек. Скаковые лошади нравились ей, потому что они были частью Марка Хардича.

   Она задавала вопросы и слушала. Она делала замечания, и он слушал. И ему, казалось, хотелось, чтобы она осталась.

   Бедный Джимми не выдержал. Он вдруг схватил руку Эммы и попробовал втянуть ее назад в компанию. Она отчитала его с терпимой улыбкой. Она была добра, и она была уже в другом измерении, где происходили замечательные вещи, и она была настолько уверена в себе, что ее почти не удивило, когда Марк спросил:

   – Вы пообедаете со мной сегодня вечером?

   – Хотелось бы, – сказала она, не краснея, без запинки. – Спасибо, очень бы хотелось.

   Но позже, дома, в комнате, когда она готовилась к встрече, ее спокойствие уступило место волнению, столь же пьянящему, как у ребенка в ночь перед Рождеством.

   Она посмотрела на свое отражение и удивилась, что оно не изменилось. В девятнадцать она все еще ожидала чуда. Она делала новые прически и надевала модные платья с неослабевающим оптимизмом. Результаты были почти всегда хороши. У нее были темные блестящие волосы, которые струились по плечам. Широко расставленные зеленые глаза, круглое лицо и чистая белая кожа. Она была красива, но никогда не выглядела сногсшибательно, хотя очень надеялась, что когда-нибудь это случится. А в этот день она почувствовала себя сногсшибательной.

   Итак, Марк Хардич пригласил ее. Он хочет провести этот вечер с ней, хотя, конечно, существует множество красивых женщин, которых он мог бы пригласить на обед. Мысли об этом зажигали звезды на небе, чувственно изгибали ее губы, согревали ее кожу. Даже линии ее гибкого молодого тела, казалось, становились более мягкими и изящными.

   Он привел ее в придорожное кафе, где его знали. Владелец вышел, чтобы проследить за обслуживанием, обменяться шутками и поговорить о скачках.

   Марк Хардич был самым красивым мужчиной в кафе, и не только в глазах опьяненной Эммы. Его особенностью было утонченное высокомерие, и, поскольку он сидел напротив нее, ей хотелось зажмуриться, чтобы поверить этому.

   Они говорили о новой книге одного из его любимых авторов. Эмма не читала книгу, но случайно натолкнулась на небольшую заметку о ней в воскресной газете и бесстыдно притворилась, что читала.

   Это было не вполне честно. Но она хотела понравиться, и Марк был сражен. Во всяком случае, она читала некоторые произведения этого автора.

   Они говорили о текущих событиях. Здесь она имела преимущество, ее отец всегда полагал, что Эмма и Кит должны быть в курсе политических новостей, музыкальных и театральных новинок.


   Укладываясь спать той ночью, Эмма решила, что каждое слово их разговора нужно запомнить, и чуть не встала, чтобы записать его. Но заснула в теплой кровати, всё-таки решив не записывать. Она всегда будет помнить. На следующей неделе у нее новое свидание с Марком. Она помнила наизусть все, что он говорил ей, и надеялась, что он скажет: «Эмма, я люблю вас».

   В сущности, он был серьезным человеком. И если он искал общества девушки, то это было серьезно.

   Эмма любила его. Всегда любила. Она думала, что он влюбился в нее. От его поцелуя она вся трепетала. Она восхищалась им даже больше за самообладание, с которым он целовал ее. Это было уважение, настоящая любовь. В Марке Хардиче не было ничего импульсивного, и Эмма ждала, что в свое время он скажет, что он обожает и хочет ее.

   Два светлых месяца. Она была глуха к деревенским сплетням. Насмешки Кита, противоречивые и немного взволнованные комментарии отца. Но все изменилось после разговора с Сарой Хардич.

   Сара была на десять лет старше Марка, к тому же выглядела старше своего возраста. Худая высокая женщина из семейства Хардичей. Но где черты Марка были тверды, у Сары были слишком остры, ее лицо было чересчур узким.

   Эмма никогда не любила Сару. Ее вообще мало кто любил. У той был острый язык и отсутствовала выдержка. Она была бы более счастлива, живя лет сто назад, когда девочки вроде Эммы Чандлер делали реверансы перед дамами, подобными мисс Хардич.

   В девятнадцать лет Эмма работала в магазине в ближайшем к деревне городке. Одежда продавалась дешевая и яркая, явно не для Сары Хардич. Поэтому, когда Сара вошла в магазин в тот день, Эмма мысленно отметила, что она ничего не будет покупать.

   Она прошла вперед. Освещение было не слишком хорошее, и Сара как будто боялась, что из-за угла выскочит крыса.

   – Я могу вам помочь? – спросила Эмма.

   Громко звучала музыка. Сара сказала:

   – Я хочу поговорить с вами. Этот гвалт когда-нибудь кончится?

   – Боюсь, что нет. – Эмме часто хотелось тишины, но клиенты любили громкую музыку. Они примеряли одежду быстро двигаясь в такт ритму. Эмма обратилась к Софи, хозяйке магазина: – Можно я выскочу на пять минут?

   – Да хоть на десять, – разрешила Софи великодушно. Эмма была ее лучшей продавщицей.

   Сара припарковала машину напротив магазина, и теперь она подошла к автомобилю и села, открыв дверцу для Эммы. Сердце Эммы забилось сильнее. Сев, она спросила с тревогой:

   – С Марком все в порядке?

   – Все хорошо, – кивнула Сара. Потом холодно заметила: – Именно о брате я хочу поговорить с вами.

   Эмма сидела прямо и молчала, потому что догадывалась о намерениях Сары. Сара Хардич любила подчеркивать свой аристократизм. Конечно, она не одобряет брата, встречающегося с простолюдинкой. Эмма умела сохранять выдержку, она сумеет выдержать грубость Сары. Не стоит обращать на нее внимание. Вот только Марк будет сильно огорчен.

   – Знайте, он не женится на вас, – сказала Сара.

   Что она знала об этом? Эмма собралась выйти из автомобиля, удивляясь, с какой стати она послушно пошла из магазина за Сарой Хардич, чтобы слушать этот бред.

   – В тот день, когда он пригласил вас на обед, – продолжила Сара, – он поссорился с ней. Поэтому он и пригласил вас.


   Слова укололи больно, но это могла быть злонамеренная выходка в духе Сары. Если это правда, сказала себе Эмма, она была бы рада устроить скандал. Кто бы ни была эта девушка, Марк не встречается с ней теперь.

   Она вышла из автомобиля, Сара Хардич – тоже. На тротуаре Сара сказала уверенно:

   – В конце концов он женится на Гиллиан. Она для него все. И я думаю, что несправедливо, если вы думаете, что вы для него больше чем временное увлечение. Вы встречаетесь два месяца? Она позвонила ему сегодня. Кто-то должен был предупредить вас.

   Потом Сара подумала, правильно ли поступила, приехав сюда. Но она знала, что ее брат выжидает, пока Гиллиан не придет в чувство, и Эмма Чандлер должна была быть предупреждена.

   «Надеюсь, что девушка не упадет в обморок к моим ногам, – думала Сара, – она выглядит смертельно бледной». Вслух же произнесла:

   – Марк поступил эгоистично.

   Скорее всего, он не хотел быть эгоистом. Не было вопроса о совращении Эммы или влюбленности. Те нетребовательные поцелуи, которые будоражили ее воображение, были доказательством чуткого ограничения, это был просто более теплый способ прощания, на градус теплее, чем рукопожатие.

   Марк не обманывал ее. Она обманула себя. Он не сказал ей о Гиллиан, но никогда и не говорил, что Эмма – девушка, которую он хочет. Они говорили много, и теперь она поняла, что все было поверхностно.

   Возможно, были хорошие, дружеские отношения. Как Марк мог знать, что она боготворила его в течение пятнадцати лет из своей девятнадцатилетней жизни?

   Их последнее свидание должно было состояться в театре тем же вечером. Она задавалась вопросом, скажет ли он ей о Гиллиан или просто не назначит другой встречи. И она поняла, что не в силах будет высидеть трехактную пьесу, ожидая разведки их отношений.

   Она извинилась и сказала, что у нее болит голова. Это было правдой. Он посочувствовал, обеспокоенно и в то же время явно с облегчением. Стоя у своего дома на неровных каменных плитах, Эмма сказала:

   – Сара приезжала ко мне на работу.

   – Какого дьявола! – Марк знал какого.

   – Она рассказала мне, что Гиллиан позвонила тебе сегодня после длительной, двухмесячной ссоры. Кто это – Гиллиан?

   – Гиллиан Грэм, – сказал Марк, – тебе она понравится.

   Это казалось невероятным. Марк больше ничего не сообщил. Эмма чувствовала, что если она потребует больше, то он может сказать: «Пойдем к ней».

   Эмма не готовилась к встрече с Гиллиан. Той ночью она резко и честно оценила себя. Временная замена. Обычная девушка с обычным лицом, ничего особенного. Ее собственное достоинство было предельно унижено. Как она была глупа, вообразив, что Марк Хардич влюбился в нее. Впереди не ждало ничего, кроме бесплодных лет, однообразных, как пустыня.

   Ей казалось тогда, что ее единственный актив – это работа. Она была хорошая продавщица, чутко улавливающая клиента. Марк не любит ее. А так как она никогда не сможет полюбить никого другого, она решила уехать из Хардичей в Лондон. Сконцентрироваться на карьере, новых лицах, новых интересах.

   Она сбегала, и каждый мог догадаться почему. Никто не пробовал отговаривать ее. Это были бы потраченные впустую усилия. Она нашла работу в большом магазине и уехала из дому через неделю. Поселилась в крошечной комнате в темном доме, где всегда пахло капустой.

   Ко времени помолвки Хардича у нее появилось несколько новых друзей. У нее был кто-то, просто для компании, когда она получила первое письмо, сообщающее новости. Письмо от отца. Оно было написано в спешке, потому что он хотел оградить ее. Оградить от любой неприятности вообще. Он знал, что другие письма могут опередить.

   Когда Марк Хардич женился на Гиллиан Грэм, а произошло это на следующий год после отъезда Эммы, у Эммы была большая комната в доме, который благоухал лавандой. Пастельно-серые стены, испанские коврики и ее собственная мебель. Недорогая, но со вкусом. У нее была также лучшая работа – в отделе мод.

   Она ездила домой на выходные, писала и звонила регулярно. Те несколько дней, что она провела с Марком Хардичем, были более или менее забыты. Все считали, что у Эммы есть кто-то другой.

   Когда она бывала в Хардичах, она слышала о Гиллиан. Красива и богата, носит самую великолепную одежду, и все ее обожают. Крисси, подружка Кита, говорила, что все, кто работает в конюшнях, называют госпожу Хардич конфеткой. Но так или иначе, Эмма всегда избегала видеть ее. Однажды она натолкнулась на фотографию в журнале – Гиллиан с Марком на благотворительном балу. Эмма находилась в приемной дантиста в это время, и только этого ей не хватало.

   Она поспешно захлопнула журнал и тупо уставилась в окно, пока медсестра не коснулась ее плеча:

   – Ваша очередь, мисс Чандлер. – Похоже, она уже повторяла это не раз.

   На фото у Гиллиан были чудесные волосы, собранные в пучок на затылке, платье из темного бархата было великолепно и просто. Она выглядела ослепительно, и это делало ее смерть вдвойне ужасной.

   Это случилось за шесть месяцев до свадьбы Кита, несчастный случай.

   Марк собрал всю свою силу, чтобы выстоять под таким ударом, и, хотя никто не видел, чтобы он плакал, он в момент постарел, линии в гордом лице углубились, волосы поседели на висках.

   Он продолжал управлять конным заводом. Лошади были быстроноги и красивы, но он больше не принимал гостей и редко покидал свои владения. Он стал похож на отшельника.

   Крисси и Кит пригласили его на свадьбу и были взволнованы, когда он принял приглашение. Он не будет на приеме, но он прибудет в церковь, и это его первый выход после смерти жены.

   Эмма видела его впервые за прошедшие три года. Эмма тоже изменилась, но изменилась к лучшему. Она теперь была уверена в себе и ничем не выдавала, что когда-то ей была причинена боль. С тех пор достаточно много мужчин сказали Эмме Чандлер, что она хороша. Этого вполне хватило, чтобы восстановить чувство попранного достоинства.

   Юная округлость ушла с ее лица, обнажая красивые скулы. Ее волосы были все еще темны и плавно струились по плечам, она умело подчеркивала косметикой зеленый цвет глаз и молочную бледность кожи. Одета она была с иголочки, по последней моде, – некоторые из приглашенных женщин вспоминали, что видели похожие модели в обзоре осенней модной коллекции.

   Эмма вошла в церковь за несколько минут до невесты; она остановилась, чтобы поздороваться за руку с двумя ее подружками. Большинство гостей уже собрались в церкви, включая Марка Хардича. И когда Эмма прошла, он обернулся.

   «Марк, – подумала она, – Марк…» Ее дыхание перехватило, но не из жалости. Он наклонил голову, и она слегка улыбнулась, ей надо было идти дальше, чтобы занять место, указанное ей шафером.

   Ей сказали, что Марк будет здесь. Она была рада. И неизбежно задавалась вопросом, что почувствует, увидев его снова. Она все еще не была уверена в себе. Мимолетно улыбнуться было бы достаточно просто, но разговаривать значительно труднее. Он не будет на приеме, но у церкви она должна будет поговорить с ним. Всю службу она думала об этом. Она смотрела на Кита и Крисси, молилась за их счастье и сознавала, что Марк рядом.

   Возможно, он уйдет и не оставит ей шанса поговорить с ним. Она не знала, хочется ли ей этого или нет. Честно, она не знала. Но она знала, что под внешней холодностью возбуждена ужасно.

   Марк не ушел. Он ждал, стоя среди гостей, состоящих наполовину из деревенских детей. Ожидался выход жениха и невесты из церкви.

   Делали снимки на память. Эмма попала в один кадр, а затем отстранилась. Она наблюдала за фотографом, бойким, уверенно расставляющим людей для съемки… Она знала, что Марк где-то рядом. Она видела его, когда позировала фотографу. Но она не могла смотреть на него. Невероятно, но она не могла отвести глаза от фотографа, пока не услышала, что Марк говорит:

   – Привет, Эмма!

   И затем, как бы освободившись, она повернулась и сказала:

   – Привет.

   Это казалось невозможным, но он был более красив, чем она помнила. Седеющие волосы изменили его, серьезное лицо было больше, чем когда-либо, лицом ее мечты. Он спросил:

   – Как ты? – И ответил за нее, прежде чем она смогла что-нибудь сказать: – Чудесный и преуспевающий вид.

   «Не выгляжу преуспевающе, а только стараюсь», – подумала Эмма и сказала спокойно:

   – Мне так жаль, Марк.

   Хотя она никогда не встречалась с Гиллиан, все-таки она была потрясена нелепостью этой катастрофы. Он молча кивнул, она сказала:

   – Было очень любезно с твоей стороны прийти на свадьбу.

   – Я должен был видеть, что Крисси вышла замуж. Кит счастливый человек.

   – Ему повезло, – согласилась Эмма.

   Фотограф теперь снимал, как невеста и жених глядят в глаза друг другу. Эмма вспомнила их неуверенность в церкви, сейчас они выглядели восторженно влюбленными.

   – Ты не уедешь? – спросил Марк.

   – Пробуду остаток недели.

   – Я думаю, что ты могла бы остаться здесь теперь, когда твой отец будет один.

   Она не считала так. Скоро Кит и Крисси будут жить недалеко, так что ее отец не будет один. Кроме того, у нее есть работа и небольшая квартирка и никто не предлагает ей остаться.

   – Я так не думаю, – заметила она.

   – Жалко, – сказал он, а затем кто-то встрял в их разговор, и несколькими минутами позже Марк Хардич ушел. В это время другие гости двинулись на праздничный прием в зал по соседству с церковью.

   Три года был большой срок. Если бы Эмма вернулась, это далось бы ей нелегко. Некоторые вещи не изменились. Праздничный зал, она танцевала здесь в субботние вечера еще подростком, так и оставался в зелено-кремовых тонах.

   Гости – в основном друзья и соседи, но много было и незнакомых людей. Самый близкий сосед, лучший друг Кита, был незнаком ей. За прошлые двенадцать месяцев она встречала его несколько раз лишь случайно.

   Причина, по которой она не хотела жить постоянно в «Милл-Хаус», заключалась в близком соседстве с этим человеком. Эмме казалось символичным, что ее первое впечатление, связанное с ним, было таким: когда она приехала как-то домой на выходные, уже стемнело, она вошла в кухню, посмотрела в окно и закричала:

   – Мельница горит!

   Верхний этаж был ярко освещен. Она уронила чайник и помчалась к двери, а Кит закричал ей вслед:

   – Успокойся, все в порядке. Это – лампа.

   Эмма уже открыла дверь черного хода. Стояла и смотрела в дверной проем, понимая, что свет недостаточно ярок для пожара и не мерцает. Она спросила:

   – Что там происходит с лампой?

   – Это проводят электричество.

   – Какое электричество? Зачем электричество в старой мельнице?

   Это была добротная мельница. Толстые звуконепроницаемые стены защищали ее все годы. Мельнице все было нипочем. Еще детьми они играли в ней, а Томас Чандлер, академически образованный человек, преподававший историю перед уходом на пенсию и теперь, на досуге, изучающий местную историю, любил эту мельницу. Впервые Эмма слышала об электричестве здесь.

   – Тип, который купил ее, делает проводку, – объяснил Кит.

   – Купил ее? Купил мельницу?

   У Кита были рыжие волосы, не нравящиеся многим людям, и карие глаза. Когда он был взволнован, его глаза темнели, когда он был счастлив, они светились янтарем. Они были темны и озабочены теперь. Он сказал:

   – Мы не сообщали тебе по телефону. Мы ждали, когда ты приедешь. Мы знали, что ты поднимешь шум.

   – Я не понимаю.

   – Не много надо, чтобы понять, – сказал Кит. – Попробуй спросить папу.

   Томас Чандлер был в гостиной, откуда он, должно быть, слышал суету в кухне, так как комнаты были смежными. Эмма влетела в гостиную, и он сказал мягко:

   – Никто не пользовался ею, моя дорогая.

   У него была хорошая пенсия. Кроме старых книг и иногда бутылки вина, у него не было никаких расходов. Эмма сказала:

   – Если бы деньги были необходимы, я дала бы. Я…

   Ее отец улыбнулся:

   – Не шантажируй меня, моя любовь, я не нуждался в наличных. Он дал хорошую цену, но я продал не из-за денег.

   – Тогда почему?

   – Он хотел купить.

   – И ты позволил ему это? Просто так? – Эмму трясло. – А если он заделает все штукатуркой и превратит мельницу в кафе?

   – Он хотел жить там, работать. Он – художник.

   – Что может быть хуже, – стонала Эмма, – свободный художник. – Она накинулась на Кита: – А ты как мог позволить?

   Их отец был непрактичный человек, но Кит мог воспрепятствовать контракту. В течение нескольких месяцев Эмма не приезжала, но она звонила каждую неделю, и никто не сказал ей ни слова.

   – Как говорит папа, мельница ни для чего не использовалась. – Кит пожал плечами. – Этот Корби относится к сорту людей, всегда получающих то, что они хотят. Я не жалею, что ему продали мельницу.

   Эмма жалела. Ей претила мысль, что мельница больше не принадлежит им. Она спросила печально:

   – Он собирается строить забор?

   Отец показал ей чертеж:

   – От мельницы до луга и рощи. Вся земля от забора сада – его.

   Это была собственность ее отца, он мог делать все, что угодно. Она спросила:

   – Кто он? Что, он едва постучался к вам и уже купил?

   Отец снова улыбнулся:

   – Да, это было неожиданно. Я встретил его, когда бродил по холмам. Мы оба попали в бурю. Он приглядывал, что купить в этих местах. Он любит сельскую местность. Оставил автомобиль и решил прогуляться. Мы изрядно промокли, пока добрались домой, я пригласил его.

   Эмма пробормотала:

   – Это звучит как начало глупой пьесы. Мистер Эрншоу приводит домой человека, который занимает его дом.

   – Смешно ты говоришь. – Кит широко улыбнулся. – Корби выглядит настоящим чудовищем.

   – Так не играйте с ним в азартные игры, или мы можем потерять остальную часть фермы.

   – Эй! Представляешь себя героиней пьесы? – засмеялся Кит.

   – Нет. И какое у него странное имя. Как там дальше?

   – Корби Кемпсон.

   – Никогда слышала о нем. – Она улыбалась теперь, постепенно приходя в себя. – Художник-неудачник, конечно.

   – Ты еще услышишь о нем, – сказал отец спокойно. Он заколебался на мгновение и добавил другим тоном: – Он прекрасный шахматист. Все время выигрывает.

   Она поняла, что Кит имел в виду, когда увидела Корби. Высокий человек, худой и загорелый, как цыган. Не такой тощий, как Марк, но тонкокостный, одежда на нем висела как на вешалке. Эмма была готова ненавидеть его. Она обижалась на потерю мельницы. Когда послышался стук в дверь черного хода и Кит сказал, что это Корби, она внутренне напряглась.

   Ее отец сказал:

   – Входите.

   Корби вошел через кухню в гостиную, зная дорогу, знакомый с расположением комнат; и ей это не понравилось.

   – Заходите и познакомьтесь с Эмми, – продолжал отец.

   – Вы неприятно удивили меня, мистер Кемпсон, – сказала холодно Эмма. – Я только что услышала о продаже мельницы и не скрываю, что это удар для меня.

   – Мне жаль, что это так, – ответил Кемпсон.

   Конечно, ему не было жаль. Он хотел мельницу, и он получил ее. Она думала, смотря на него: «Все ты видишь. Любой человек, встающий у тебя на пути, должен быть начеку».

   – Мельница казалась такой заброшенной. У вас не было планов насчет нее, не так ли? – продолжал Кемпсон.

   Он знал, что планов у нее не было, что ее жизнь проходила далеко отсюда. Она сказала:

   – Это была наша мельница, в этом все дело. Я любила ее, стоящую на лугу позади дома.

   – Никто не будет ничего менять.

   – Какие у вас планы? Не собираетесь ли вы превратить ее в блок квартир?

   – Нет.

   – В наше время люди не покупают землю, если не планируют что-нибудь построить.

   – Я так делаю.

   – Все равно вам не дадут разрешения на перепланировку. Здесь зеленая зона, – произнесла она весело.

   – Действительно? – Он смеялся над нею, и ее щеки запылали в ребяческом запале. С детства было все наоборот – у Кита были рыжие, как огонь, волосы, а у Эммы – горячий, как огонь, характер.

   Она давно научилась самообладанию, имея дело с клиентами, с которыми нужно терпение святых, и была удивлена ярости, которая захватила ее теперь.

   – Раскладывайте шахматную доску, Корби, если будете играть, – поспешил заметить отец.

   Корби сказал, что будет. Они вошли в комнату с камином, складское помещение в старые времена. С полом, покрытым коврами, и с мягкими креслами. Эта комната служила для отдыха уже более половины столетия. Эмма впилась взглядом в дверь, которая закрылась за ними, и Кит мягко улыбнулся:

   – Будь я проклят, – сказал он. – Давненько я не видел тебя такой.

   – Какой?

   – Узнаю мою Эмми. Несмотря на всю твою городскую жизнь, ты осталась прежней девчонкой, которая столкнула Бастера Бэдоу в канаву.

   Ей было в то время девять лет, а Киту восемь. Бастер был врагом Кита, и больше их обоих. Эмма засмеялась:

   – Если ты помнишь, это было нелегко, я толкнула его сзади.

   – Да, так ты и сделала, – сказал Кит, – крикетной битой.

   Эмма готовила еду, когда пришла Крисси. Крисси и Кит уходили. Она заглянула, чтобы поздороваться с Эммой. Кит насмешливо заметил:

   – Жаль, что тебя здесь не было полчаса назад, когда Эмме представляли Корби. Она чуть не избила его.

   Крисси не рассмеялась. Она, нахмурившись, поглядела на Кита и сочувственно сказала Эмме:

   – Я предупреждала, что они должны были сказать тебе. Дождаться тебя, чтобы посоветоваться.

   – Это был удар, – признала Эмма. – Хотя я признаю, что от мельницы не было пользы.

   – Они не должны были продавать ее незнакомцу, – сказала Крисси. – Все в Хардичах судачат об этом. – Работая в конюшнях, Крисси была предана Хардичам, но это можно было понять. – Мистер Хардич говорит, если бы он знал о желании вашего отца продать мельницу, он купил бы ее для себя, так как она примыкает прямо к его земле.

   Хардичам следовало отказать в первую очередь. Эмма сказала:

   – Не думаю, что отец думал о продаже заранее. – Она взглянула на Кита. – Но можно было бы подумать о Марке и предоставить ему такую возможность.

   Она готовила цыпленка с абрикосами и миндалем, и Кит ел миндаль с такой же скоростью, как она чистила его.

   – Зачем? – спросил он, набив рот. – У Хардичей достаточно земли. И хотя я рискую, высказываясь в вашей компании, но у Марка Хардича и так всего полно. Я рад, что Корби купил мельницу.

   Крисси злобно вскрикнула:

   – У вас больше общего с жуликом, чем с джентльменом!

   – Хватит поедать миндаль, – сказала Эмма.

   Пока еда готовилась, Кит и Крисси уехали. Эмма вошла в гостиную. Ее отец и Корби Кемпсон сидели, склонив головы над шахматной доской. Они оба посмотрели на нее и улыбнулись. Отец – с обычной теплотой, Кемпсон, как показалось Эмме, проницательно и испытующе.

   У него был слишком большой нос, и рот был слишком широк. Твердый рот, хотя на нем сейчас была улыбка. Эмма выбрала место у огня и, разворачивая газету, сказала:

   – Не хочется прерывать вашу игру.

   – Мы можем закончить в другой раз, – сказал отец. Она предпочла бы, чтобы они продолжали игру.

   Она была утомлена. Она приехала из Лондона после рабочего дня, ей хотелось расслабиться теперь, но она не могла расслабиться под взглядом Кемпсона. У него были темные глаза, не добрые, как у Кита, а суровые и внимательные, замечающие любую слабину.

   Она чувствовала себя ущемленной. Уже только потому, что он появился здесь как гром среди ясного неба. Она бы привыкла к нему через некоторое время, но на сегодня это было чересчур.

   Ее отец говорил на общие темы: погода, болезнь домашней птицы на близлежащей ферме. Затем он перешел к своей работе по истории здешних мест. Пока он остановился на пятнадцатом столетии. Эмма сказала внезапно:

   – Мой отец сообщил, что вы – художник. Мистер Кемпсон, какие картины вы пишете? – Он мог бы быть скульптором, предположила она. Его руки выглядели сильными и умелыми. Это был идиотский вопрос, но он должен был перевести беседу в русло его интересов. «Давай обсуждать тебя для разнообразия, дружок», – подумала она.

   – Иллюстрирую журналы, – сказал он. – Карикатуры, комиксы, как вы это называете.

   – И поэтому вам понадобилась мельница? Чтобы вы могли работать в тишине? Вы хотите найти здесь вдохновение для ваших карикатур? – Она провоцировала и знала это.

   – Кто знает? – сказал он.

   – Вам за это хорошо платят, не так ли? – елейно произнесла она.

   – Свожу концы с концами.

   – Я вам верю. Кит говорит, что вы обычно остаетесь на ужин. Я надеюсь, что вы присоединитесь к нам сегодня вечером. – Приглашение прозвучало так фальшиво, что он поспешил сказать, что ему нужно закончить работу. Она отвела глаза в сторону, прежде чем смогла заметить, что это досадно.

   Он встал. Она тоже поднялась. Он пожелал спокойной ночи ее отцу, который ответил тем же.

   Эмма пошла с ним. Она хотела закрыть за ним дверь на замок и задвижку. Луна была яркой. Через окно кухни бледно мерцала мельница. Она сказала:

   – В следующий мой приезд, наверное, в каждом окне будет свет.

   – Вероятно. Если вы опять вернетесь через четыре месяца.

   – Откуда вы знаете, как долго я не была здесь? – требовательно спросила она.

   – Я был в деревне в прошлый уик-энд. Об этом говорили.

   – Вы выбрали хорошее время, – сказала она. – Я не позволила бы вам купить ни мельницу, ни землю.

   – Да. – Он знал это. Ему не надо было спрашивать почему. «Потому, что я не люблю вас», – ясно висело в воздухе.

   – Думаю, надо было дать возможность купить мельницу нашим соседям, – продолжала она.

   – Марку Хардичу, – уточнил он. – Об этом шли разговоры.

   Естественно. Все недоумевали, почему луг и мельница не были проданы Марку и Гиллиан Хардич. Но, когда Кемпсон говорил, она задавалась вопросом, сказали ли ему о Марке Хардиче и о Эмме Чандлер.

   – Спокойной ночи, – пожелал он.

   Она закрыла за ним дверь и задвинула задвижку. Пошла назад через кухню, не взглянув в окно. Свет осветит мельницу, как только он дойдет, а она не хотела видеть свет в окнах мельницы.

   – Появился человек, приводящий меня в ярость, – сказала она отцу и села на свое место у огня. – Что ты знаешь о нем? Крисси сказала, что он цыган, действительно?

   Ее отец сказал голосом школьного учителя:

   – Это зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «цыган». Корби Кемпсон – сын последнего сэра Арнольда Кемпсона, судьи – члена высокого суда. – Он соединил кончики пальцев вместе, сидя на стуле и наслаждаясь своей маленькой лекцией. – С другой стороны, если «цыган» означает «путешественник», тогда Крисси была права, потому что он, кажется, много путешествовал.

   – Я не думаю, что она подразумевала путешественника. Скорее всего, она имела в виду кого-то, кто может обмануть на ярмарке.

   – Это резковато. Он заплатил очень хорошую цену.

   – Он шел напролом. И я готова держать пари, он не часто совершает плохие сделки.

   – Я знаю, что у него редкий талант.

   – Какой? Сделки или карикатуры?

   – В живописи. Картины, не карикатуры. Его работы волнуют. – Отец хмуро взглянул на доску, запоминая позиции шахматных фигур. Сказал спокойно: – Думаю, что ему можно доверять, хотя признаю, что он озадачивает меня иногда.

   Это было двенадцать месяцев назад. Даже если Эмма вернется, чтобы жить в «Милл-Хаус», то все равно мельница превращена теперь в студию, дорога к дому проходит через Корби Кемпсона, расположившегося в конце их сада. Столкновение неизбежно. До сих пор им редко приходилось сталкиваться. Когда Эмма бывала дома, она подозревала, что он старается не попадаться ей на пути, но, когда они встречались, она всегда находила его неизменно серьезным. Всегда существовала угроза конфликта.

   Однажды она спросила отца:

   – Он хоть что-нибудь продает из своих картин?

   – О да, – сказал отец. – У него будет выставка весной.

   – Где?

   – В Лондоне.

   Она подумала, если бы у нее было время, она могла бы проскользнуть в галерею и посмотреть. У нее обычно много работы. И теперь, на свадьбе Кита и Крисси, она думала, сколько надо принести в жертву, если придется возвращаться в Хардичи.

   Она сидела, не слушая речи и тосты. В округе было много городков, где нашлось бы место для хорошей продавщицы. Она теперь первая продавщица, и управительница не будет рада ее отъезду. Но перемены – неплохая вещь. Она смогла бы видеться с друзьями. У нее была машина, и кругом были автострады. Не было любовной интриги, достаточно крепкой, чтобы привязать ее к одному месту. Существовал не один мужчина, желающий укрепить отношения. Но ни один из них не был ей дорог.

   Кит и Крисси уехали в неизвестном направлении, а группа местных парней, нанятых по случаю, была готова играть до рассвета. Было много вкусной еды и спиртного. Но Эмма разыскала отца. Еще раньше она подумала, что он кажется утомленным. Он не был любителем вечеринок и ненавидел шум. Она сказала тихо:

   – Пойдем домой и выпьем чашечку чаю?

   – Это было бы кстати.

   – С тобой все в порядке?

   Его лицо казалось осунувшимся, под глазами пролегли синие тени.

   Он кивнул:

   – Здесь жарко, мне не хватает воздуха.

   – Пойдем, – повторила Эмма.

   Она вернулась, чтобы привести доктора Бисли, старого друга отца, которого знала всю жизнь. Он спросил:

   – Что-нибудь произошло, Том?

   Томас Чандлер дышал тяжело, однако настаивал:

   – Все в порядке. – И прислонился к стене, как будто не мог стоять без опоры.

   Доктор Бисли посчитал его пульс:

   – Немного частит. Тебе лучше уйти сейчас.

   У отца Эммы уже несколько лет болело сердце. Он знал, как справляться с этим. Принимал пилюли и соблюдал осторожность. Эмма корила себя, что не заметила, как он слишком много суетится сегодня.

   Вместе с доктором поехали домой на автомобиле Эммы.

   Автомобиль Корби был припаркован у дороги рядом с «Милл-Хаус», когда они подъехали. Обычно он парковал его у паба, но сегодня он помогал перевозить кое-что из принадлежностей Кита. Он сделал несколько поездок, в то время как они пили чай. Закончив с этим, Корби присел в гостиной с ними, хотя и отказался от чая.

   Томас Чандлер подошел к кровати, слабо возражая, что это заговор и ненужная забота. Он опять выглядел как обычно, его дыхание нормализовалось. Но как только он не мог слышать, Эмма озабоченно спросила доктора:

   – Все ли в порядке с сердцем?

   Доктор Бисли сказал:

   – Вы знаете, Эмми, моя дорогая, я был бы намного спокойнее, если бы он жил здесь не один.

   Хорошо, что она присутствовала при приступе. Лучше и не придумаешь. Том был слишком горд, чтобы рассказывать ей, как ему бывает плохо.

   – Я возвращаюсь, – сказала Эмма быстро. – Я решила. – Она не колебалась. Она была испугана. Все сомнения отпали.

   – Я рад, что вы решились. Знал, что вы останетесь. – Бисли встал. – Теперь я вернусь. Моя жена осталась. Не хотел бы, чтобы она обиделась, что я оставил ее одну.

   Эмма предложила подвезти – он отказался. Эмма пошла до двери с ним и возвратилась в гостиную, где все еще сидел Кемпсон. Он улыбался, линия его рта была сардонически изогнута, но глаза смотрели твердо. Она удивленно замерла и уставилась на него. Требовательно спросила:

   – Что вы находите забавным?

   – Вас, мой цветочек, – сказал он. – Отсылаете доктора со слезами на глазах. Но вы ведь остаетесь не из-за отца? Вы остаетесь, потому что Марк Хардич попросил вас остаться.

Глава 2

   Итак, Корби слышал то, что Марк сказал ей у церкви. Что ж, это ясно. Но предполагать, что она остается только из-за Марка, было верхом дерзости.

   – Вы, конечно, как всегда в курсе событий, – сказала Эмма. – «Ты не пропускаешь ничего, не так ли?» – подумалось ей. Она чувствовала это с того момента, как увидела его, и теперь смотрела на него с отвращением: – Вы, вероятно, сосчитали, сколько свиданий у меня было с Марком Хардичем? К вам-то какое это имеет отношение?

   – Никакого, – согласился он.

   Она добавила глупо:

   – И не называйте меня вашим цветочком!

   И тут сверху раздался глухой звук тяжелого удара, и сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди. Она застыла на мгновение, смотря на потолок. Это была комната ее отца; ее отец упал.

   – О нет, – шептала она, – нет! – Эмма слепо бросилась к двери, которая вела на лестницу, пронеслась по ступеням вверх и по крошечной лестничной площадке.

   Дверь спальни была открыта. Она позвала:

   – Отец!

   Томас Чандлер отозвался. Он лежал на кровати одетый, только без ботинок. Выглядел совершенно здоровым. Эмма облегченно вздохнула.

   Корби спросил:

   – Что это чуть не пробило потолок?

   Она не осознавала, что Корби был рядом с нею. Он вошел в комнату, оставив ее, ослабевшую, у дверного косяка.

   Томас Чандлер сказал:

   – Я уронил книгу. – Книга лежала на полу около кровати. Старый огромный том, переплетенный кожей, уголки в металлической оправе. – Я брал ее со стола, – объяснил отец, – и уронил.

   Корби поднял книгу и положил на стол, Эмма вслух прочитала название:

   – «Духовный рост паломника», – и потрясенно добавила: – Ты должен отдыхать, а не читать.

   – Комбинация из этих двух дел очень успокаивает, – сказал отец.

   – Хорошо, – согласилась Эмма, чувствуя себя обессиленной. Она спустилась вниз и выпила немного чаю, который оставался в заварном чайнике. Руки все еще дрожали.

   Корби также сошел вниз. Он стоял у камина, и она сочувственно улыбнулась ему, потому что они только что пережили ужасный момент. Он сказал спокойно:

   – Вы любите его, не так ли?

   – Конечно. – То, что кто-то может подвергнуть сомнению это, оскорбило ее. Возможно, она жила далеко, но сомневаться в ее любви к отцу! Она добавила: – Ни у кого не было отца лучше.

   – Он очень гордится вами, – сказал Корби.

   Она представила, как эти два человека сидят перед камином вечерами, за стаканчиком виски или вина, и как ее отец говорит, а Корби слушает. Из месяца в месяц проводилось время в разговорах об Эмме.

   – Я – обычный человек. Я не могу понять, почему он должен гордиться мной, – сказала она.

   – Какой человек не гордится красивой дочерью? – объяснил Корби, не делая комплимент, а констатируя факт.

   Обычно она легко принимала комплименты, но на сей раз только и смогла выдавить:

   – Спасибо. – И добавила: – Вы также побежали.

   – Я тоже люблю его.

   – Я верю вам.

   Не было никакой другой причины, по которой он ходил бы в этот дом. Вот и Кит попросил, чтобы он был шафером сегодня. Хотя Кит всегда имел кучу друзей, очевидно, Корби был теперь самый близкий.

   Корби словно прочитал ее мысли:

   – Я люблю бывать здесь, играть в шахматы, разговаривать. Вы можете положить конец этому.

   А вот это действительно была ерунда. Она не могла прогонять всех, приходящих сюда, если ее отец хотел, чтобы они приходили. Но он сказал так, как если бы ожидал, что она прогонит его.

   В то время как она искала подходящие слова, он продолжал:

   – Как насчет перемирия? Вы могли бы примириться с моим проживанием на мельнице?

   – Я должна, не так ли? Но это уже ваша мельница. – Она все еще говорила грубо, но он улыбнулся, и она почувствовала, что сейчас засмеется, и засмеялась прежде, чем он.

   – Приходите навестить. Посмотрите сами, все ли сделано с должной любовью, – сказал он.

   Она не была на мельнице с тех пор, как ее продали. И раньше бы отказалась. Внешне он сделал все очень хорошо. И конечно, ей было интересно, как теперь внутри.

   – Не предполагала, что вы уважаете людей или предметы, – сказала она с хитрецой.

   – Это зависит от того, как я отношусь к ним.

   – Как вы относитесь к мельнице?

   – Ах это! Я захотел ее сразу, как увидел.

   – Поэтому, конечно, вы получили ее. – Как сказал Кит, человек, который получает то, что хочет. Темные глаза на загорелом лице, натуральный хищник. – Мельницу, – добавила она, будто было необходимо уточнить, что они обсуждали.

   – Так вы придете навестить мельницу?

   – Да, конечно. Я не должна оставлять отца какое-то время, но позже, или завтра, да, я хотела бы.

   После этого он ушел. Эмма вымыла чашки и блюдца, поднялась наверх, переоделась в слаксы и свитер. И встала перед окном спальни, взирая через поля на серый дом, где жил Марк.

   Один взгляд на «Хардич-Хаус» ускорил ее пульс. Первая их встреча за три года. В течение трех лет Эмма приучала себя принимать женитьбу Марка, жить собственной жизнью. Но сегодня около церкви он спросил, намерена ли она вернуться, и, казалось, ему было жаль, когда она сказала, что это маловероятно.

   Она возвращается из-за отца и теперь знает, что ее чувство к Марку Хардичу не изменилось. Марк был самым главным в ее жизни.

   В то время как она смотрела на дом, мельница волей-неволей оказалась в поле ее зрения. И Эмма стала думать, что же Корби сделал с внутренней частью мельницы. Ему удалось завоевать всю деревню за каких-то двенадцать месяцев. К тому же он был богат, и почти каждый принимал его. На приеме он знал всех и, казалось, был в хороших отношениях со всем миром.

   Но некоторые все же сомневались в нем. Крисси, например. Вчера вечером Эмма спросила о шафере, и Криси откомментировала выбор Кита: «В тихом омуте черти водятся». Кит зашелся в смехе и сжал ее в объятиях. Очевидно, Крисси все еще считала, что Корби присвоил землю, которая должна была стать частью конного завода Хардичей. Возможно, это так, но ничего нельзя было поделать с этим теперь, и вот Эмма пошла вниз, слыша громкий стук в дверь.

   Четыре леди средних лет в шляпах с цветами, утомившиеся шумным празднованием, решили перевести дух в доме Эммы.

   Эмма, разливая чай, решила им все рассказать – эти четыре сплетницы никогда не простили бы ей, если бы кто-то другой сообщил им новость о том, что она остается дома.

   Как только она сказала им, они обменялись многозначительными кивками друг с другом. Они, вероятно, также полагали, что она возвращалась из-за Марка, хотя Алиса Благгс и проговорила:

   – Это будет хорошо для вашего отца. Он теряет Кита.

   Томас Чандлер спустился вниз после часа отдыха посвежевшим, дом заполнился новыми гостями, опустел и заполнился снова, так до глубокого вечера, когда Эмма посмотрела вокруг и поняла, что остались только доктор Бисли и человек, на чью инженерную фирму работал Кит. Генри Тернер, или, как его все называли, сухой старый кол.

   Эмма сказала отцу:

   – Я выскочу на несколько минут, хорошо? Только схожу к мельнице, чтобы увидеть, что Корби сделал с ней. Он приглашал меня.

   Моросил мелкий дождь, который придал ее коже прохлады, а грубый торф луга сделал упругим. Не было ни луны, ни звезд, но были огни па мельнице, и она смогла бы дойти даже с завязанными глазами.

   Она постучала в дверь. Эта дверь, еле держащаяся на одной петле в последний раз, когда она была здесь, теперь сидела крепко.

   Открыл ей Корби. Освещенный светом сзади, он выглядел более высоким и более тонким, чем когда-либо, бросая длинную темную тень. Эмма словно глядела сквозь него:

   – Привет.

   Он отступил в сторону.

   Первый этаж стал кухней. Место, где он, очевидно, работал над своими коммерческими заказами. Виднелась закрытая дверь какой-то комнаты.

   – Ванная, – сказал Корби.

   Изменения были не очень радикальны. Однако бывшие руины превратились в довольно роскошный дом. Кое-что осталось: центральный столб стоял, где должно, и железная лестница, изгибаясь, ползла по стене. Хотя теперь лестница была снабжена перилами и достигала верхнего этажа.

   – Там был участок весьма опасный. – Эмма помнила его с детства. Площадка наверху, где был пролом. Верхний этаж был совсем без ограждения, но Эмма ребенком часами играла там. – Это похоже на подъем в гору на подъемнике – обман. Там хочется прыгнуть через бездну, – сказала Эмма.

   – Идите вперед и прыгайте, – сказал он. – Закройте глаза и включите ваше воображение.

   – Я могу только попробовать это. – Она засмеялась.

   – Кит сказал мне, что вы обычно оставляли его здесь, напуганного до смерти.

   – Он? Я?

   Она помнила, что Кит тащился за ней, пока железная лестница не начинала дрожать, а затем он угрожал ей чем-нибудь вроде сломанной шеи или что позовет отца. Но она никогда не боялась отца.

   Хотя она была на двенадцать месяцев старше, она всегда была меньше и легче, чем Кит. Он вполне мог бы сломать лестницу. Эмма же достигла вершины, едва колебля конструкцию, и от вершины надо было сделать только небольшой скачок.

   Она всегда поднималась на ту лестницу и совершала прыжок, когда хотела быть одна. Никто не смел следовать за нею, ни один из их друзей. Когда она подросла, ей приходилось где-нибудь прятаться – лестница перестала быть убежищем.

   Эмма стояла у основания лестницы, смотрела вокруг. Кухня была хорошо оборудована. Стены были окрашены белым, серый плиточный пол чист, ковриками служили циновки и овечьи шкуры.

   Одно из окон смотрело в другую сторону от дома, на рощу, чего прежде Эмма не замечала. Его увеличили раза в три, и теперь стало больше дневного света. Под окном стоял огромный старый, с белой столешницей, стол, рядом – краски, доска для рисования и кисти.

   К доске был прикреплен кнопками рисунок – портрет девушки. Белокурая, с детским личиком, синие глаза и розовый рот округлились. Поймано самое начало испуга. В следующую секунду рот, должно быть, искривился в крике, а причиной беспокойства был, очевидно, человек, стоящий к зрителю спиной, а лицом к девушке. Выполнено было больше чем со знанием дела, очень драматично.

   – Любимая девушка? – спросила Эмма.

   – Обложка, – ответил Корби, – для библиотеки сказок в картинках «Ужас пришел улыбаясь». Таких эскизов у меня сто двадцать одна штука. Хотите что-нибудь выпить?

   – Спасибо, не после шампанского.

   – Шампанское было давно.

   Она все-таки не хотела спиртного. Она сказала:

   – Давайте не будем отвлекаться.

   – С осмотром?

   – Пожалуйста… – Как много прошло времени с тех пор, как она поднималась на эту лестницу? – Показывайте. Вы проводите экскурсию.

   Корби пошел вперед. Он достиг платформы и ступил на половицы верхнего этажа.

   – Вы прыгнете здесь?

   Она засмеялась. «Лестница больше не качается. Это теперь безопасно. Даже если я закрою глаза, я не поверю в провал».

   Но она закрыла глаза, все еще смеясь, и открыла их очень быстро, вздохнув. В доле секунды от прыжка она поняла, что он мог поймать ее в темноте на руки. Корби Кемпсон слишком далеко заходит в перемирии.

   Так как она открыла глаза, он не сделал ничего, чтобы поймать ее. Он стоял в паре шагов от нее, а ей не терпелось увидеть новшества на втором этаже.

   Это была еще одна комната без перегородок. Здесь находилось зубчатое колесо. Оно не работало, конечно. Не было связано с основным столбом, иначе бы оно вращало жернова, которые были все еще здесь. Она была рада видеть их.

   Здесь была студия, место его обитания и место для работы. Стоял диван, на котором он спал, некоторая мебель. Обилие пространства, обилие света; и картины. Холсты, стоящие у стены, холст на мольберте.

   Эмма посмотрела на холст на мольберте, и картина вмиг завладела ею. Она медленно подошла к ней. Пейзаж? Насыщенный водоворот цветов: зеленый, черный, синий, фиолетовый, подобно оцепеневшему ядру шторма. Она подошла ближе, и остановилась, и вдруг осознала, что дышит тихо, как осторожное животное, ощущающее опасность. Она повернула голову, все еще стоя перед мольбертом, чтобы посмотреть на один из холстов у стены. Цвета были более яркие, и имелись лица. Недостаточно отчетливые для портретов, только намеки, наброски черт. Уродливо, решила она и, нахмурясь, попробовала проанализировать эффект, который эта картина произвела на нее.

   – Мой отец сказал, что ваши работы тревожат, – наконец сказала Эмма.

   – Это тревожит вас? – Он говорил у нее из-за спины, и голос звучал удивленно.

   Она развернулась, встала перед ним и ответила резко:

   – Вот вы какой. Я совсем не уверена в перемирии. Мне не нравится, что вы знаете обо мне больше, чем я о вас. Ваши знания основываются на местных сплетнях, не так ли?

   – Да, – сказал он и вдруг добавил: – Вы все еще влюблены в Марка Хардича?

   К ней возвратилось все ее неприятие его, она так сжала губы, что не могла произнести ни слова, и он быстро сказал:

   – Жаль.

   «И надо было тебе, – подумала она. – Друзья, знавшие меня всю жизнь, не спрашивали меня об этом. Никто не спрашивал меня».

   – Зная так много от вашего отца и Кита, я уже стал походить на члена вашего семейства.

   Его раскаяние выглядело фальшиво, и она возразила:

   – Не моего семейства. Одного брата достаточно для меня.

   – Кит рассказал мне, что вы защищали его в драках.

   – Кит рассказал вам слишком много. – И она повернулась спиной к картинам и двинулась к дивану из черной кожи, что стоял у стены. Перед ним был низкий стол. Стояли вращающееся кресло и табурет, оба из черной кожи.

   Забравшись на диван, она могла смотреть через окно, и она посмотрела на огни «Хардич-Хаус», а Корби сказал:

   – Кит крепкий парень. Я думал, что все наоборот, ему следовало защищать вас.

   – Он защищал, – заверила она. – Но у меня лучше получалось. Кит имел обыкновение бороться справедливо. Я же обычно била ниже пояса. – Она откинулась на спинку дивана.

   Корби разместился в кресле, между ними был маленький низкий стол. Он сказал:

   – Если бы я был вашим братом, все считали бы, что я горе семейства.

   – Я уже выросла из этого.

   – Действительно?

   На столе лежало большое блюдо для овощей, которое служило пепельницей; и привлекательное яйцо – гладкое, деревянное, нечетко овальной формы. Рисунок с завитками и зернами делали его привлекательным, к этому яйцу хотелось прикоснуться. Эмма взяла его обеими руками, поглаживая кончиками пальцев. Это очень расслабляло, мягкое поглаживание.

   – Участвовали в хороших поединках в последнее время? – спросил Корби.

   Она уже давно не дралась. Она упорно трудилась, но это было не больше чем крысиные гонки. Награды причитались. Трудности и препятствия были преодолимы. Она сказала:

   – Нет, уже давно нет.

   Она не могла не видеть, что ему хочется овладеть волнующим ее яйцом. Ей стало интересно, зачем здесь яйцо. Она сказала весело:

   – Но если бы вы были противной стороной, я не думаю, что тратила бы впустую время, соблюдая правила.

   В этом было что-то веселящее, в этой минутной неуверенности, чепуха это или серьезно. Самое безопасное, казалось, было улыбнуться, как если бы это была ерунда, в любом случае это было безопаснее. Улыбнувшись, она спросила:

   – Вы жульничаете в шахматах?

   – Вы недооцениваете своего отца, – сказал Корби. – У него острый глаз.

   – Мой отец мечтатель. Люди обманывают его.

   – Нет, если он не позволяет им. Он знает, когда его обманывают.

   Он не был обманут в деле с мельницей – а именно это она спрашивала сейчас. Томас Чандлер – мечтатель, но он умен, так что, видимо, Корби прав.

   Она обиделась немного – он понял ее отца лучше ее. Она сказала:

   – Вы, кажется, много знаете о моем отце.

   – Ваш отец, – начал Корби, – добрый и щедрый человек.

   Она не могла спорить с этим.

   – А мой… – Он сделал паузу. – Мой, – продолжил Корби, – был тем, кого в добрые старые дни имели обыкновение называть «судья висельников»; судья, часто выносящий смертный приговор. Правосудие без опасения, пользы или ущерба, и да поможет Бог грешнику, надеющемуся на милосердие.

   – Мне жаль.

   – Почему?

   – Вы не любили его.

   – Не больше, чем он любил меня, – согласился Корби. – И это проливает свет на нас обоих, потому что мы точная копия друг друга, плюс-минус сорок лет.

   Он засмеялся, а Эмма сказала:

   – Не думаю, что «судья висельников» нашел бы все это смешным.

   – Вы правы, это так. Можно надеяться. Возможно, сходство только наружное.

   – Возможно, – согласилась она, а сама подумала: интересно, глаза, в которые она глядит теперь, слишком пронзительны, чтобы ощущать от взгляда комфорт, а лицо такое, какое не хотелось бы видеть, сидя на скамье подсудимых, если нечиста совесть.

   Она все еще поглаживала притягательное яйцо, потом положила его на ладонь и спросила:

   – Вы сделали это?

   – Друг сделал. Я купил его.

   Ну, если друг продал… Она сказала:

   – Симпатичная вещь. – Яйцо обладало естественной красотой древесины и оттенками от сливочных тонов шерстяной пряжи до глубоко насыщенного коричневого цвета. – Но я не могу представить вас сидящим здесь и поглаживающим это яйцо, чтобы успокоить нервы.

   – Неужели? Можно долго говорить о сенсорном утешении. Поглаживание красивых вещей очень расслабляет.

   – Но они должны быть гладкими. – Она растягивала слова, чтобы пальцы успели сделать обволакивающее движение вокруг яйца. – Попробуйте погладить колючий предмет.

   – Понимаю вас, – сказал он. – Сейчас время ужина. Можно пригласить вас на ужин? Я часто ужинал в вашем доме. Я у вас в долгу.

   – Не у меня, я никогда не кормила вас. – «Но покормила бы», – подумала она. – И я должна возвращаться. Я обещала не задерживаться надолго.

   – Может, в другой раз?

   Из вежливости стоило согласиться, но она не была уверена, что хочет этого. С ним было нелегко, с этим смуглым человеком, пишущим картины, от которых становилось сухо во рту. Но она признала:

   – Мне понравилась ваша мельница.

   – Хорошо, – сказал он. – Итак, перемирие?

   Но ей подходил только вооруженный нейтралитет. Безразличие было бы удобнее, но он был сосед, не собирающийся сливаться с пейзажем. Она улыбнулась:

   – Хорошо, я обещаю не убеждать отца отлучить вас от дома.

   – В таком случае, – сказал он, – мельница – все еще член вашей семьи.

   – Вместе с вами?

   – Я сказал вам, что вы можете считать меня братом.

   Она засмеялась, встряхнув головой, и ее волосы растрепались.

   – О нет! Я не решила еще, как вас атрибутировать, но не думаю, что как брата.

   – Это становится интересным.

   Флиртовать можно было только на словах. Не то чтобы он потерял голову, он был способен держать себя в руках. Она также. Ее сердце было, без сомнения, отдано Марку. Но инстинкт говорил ей, чтобы она была поосторожнее с Корби Кемпсоном. Они могли говорить о перемирии, но она чувствовала скрытую угрозу, и противники из них вышли бы так же легко, как друзья.

   Она вернула притягательное яйцо назад, на стол. Корби тут же взял его и вручил ей:

   – Подарок.

   – О! – Это потрясло ее. – Почему? Спасибо, но разве вам оно не нужно?

   – Я не часто волнуюсь. – Он встал. Она встала тоже:

   – И я также, если есть выбор.

   – Нормальное правило, – сказал он. Посмотрел в окно, на огни «Хардич-Хаус». – Надеюсь, вы будете придерживаться его.

   Если бы она положила яйцо назад, то признала бы, что поняла его намек. И она предпочла пропустить мимо ушей его замечание. Она спустилась по железной лестнице на первый этаж и вышла.

   Следующую пару недель Эмма была занята поисками работы. И тут один из ее бывших покупателей сообщил ей о вакансии главного продавца в магазине одежды высшего класса в близлежащем городе. Эмма тут же помчались туда на собеседование. Ее сразу приняли.

   Она вернулась в Лондон распорядиться некоторыми вещами из обстановки и собрать остальные вещи для отправки домой. Попрощавшись с друзьями, она обещала поддерживать с ними контакт.

   Итак, она вернулась в свой настоящий дом. Она была рождена здесь и выросла здесь. Душой она никогда не была городской девушкой.

   У Кита и Крисси еще продолжался медовый месяц, и они были далеко. Деревня же в целом приняла активное участие в возвращении Эммы. Женщины уверяли, что очень рады: ее приезд поддержит ее отца. Она знала, что за ее спиной судачили о Марке Хардиче, теперь снова свободном. Все ожидали новых событий. Она ничего не могла поделать с этим. Ведь и она сама ждала этого.

   Марк, должно быть, слышал, что она вернулась. Спустя некоторое время они встретятся снова. Возможно, случайно, хотя его теперь редко видели в деревне.

   Она задавалась вопросом, как Сара Хардич отреагирует на ее возвращение. Мисс Хардич не прибыла на свадьбу, потому что была на отдыхе. Она вернулась домой несколькими днями позже свадьбы Кита и Крисси. Кто-нибудь, возможно, написал ей, что Эмма Чандлер снова в деревне, и Саре Хардич, наверное, вряд ли понравилась эта новость.

   Эмма ни разу не видела Марка за две недели. Корби же она встречала несколько раз. Когда она бывала в «Милл-Хаус», он, как правило, был тоже там. Он обычно проходил через «Милл-Хаус» и выходил на свою дорогу.

   Если же Эмма видела его из окон, она небрежно, по-соседски, кивала в ответ на его приветствие.

   У него, очевидно, вошло в привычку навещать их. И то, что он не приходил, когда она, еще живя в Лондоне, приезжала домой, скорее было исключением. Он приносил газеты, журналы, продукты. Как-то Эмма возвратилась из деревенского магазина, куда она ходила за беконом, и ее отец сообщил:

   – Ни один из нас не является хорошим поваром. Видишь ли, моя дорогая, из нас троих Корби, конечно, лучший кулинар. Иногда готовили Кит или я, иногда он.

   – Я знала об ужинах, – сказала Эмма. – Но что он на полном пансионе здесь…

   – Он только время от времени трапезничал с нами. Ни разу не пришел бы, я уверен, если бы ты возражала, – поспешил заверить ее отец.

   Но, кроме продовольствия, Корби приносил вырезки из газет о местной истории, о чем писал ее отец. Они обсуждались в тесном кругу. Карикатуры, которые он рисовал, вызывали смех. Он оставался на обед несколько раз, и, когда Эмма подавала жареные сельди к чаю в пятницу, она предупредила его:

   – Я начинаю работать в понедельник, так что делайте выводы.

   – Даю вам шанс отведать мою стряпню, – сказал Корби. – Готовлю обед в понедельник вечером.

   – Да поможет вам Бог, – сказала Эмма. – Кормилец вы наш!

   Отказаться от его услуг было невозможно. Оставалось надеяться, что обед будет съедобен.

   Во время чая ее отец и Корби говорили о статуе, что стояла на паперти местной церкви. Они считали, что она шестнадцатого века, и называли ведьмой. Не имелось никаких данных на этот счет.

   В полдень Корби делал наброски статуи. Он прислонил эскиз к кувшину молока, и Томас Чандлер улыбнулся:

   – Очень ясное сходство. Смотри, Эмми, превосходное изображение Серой Леди.

   Эмма увидела свирепый взгляд. Ведьма или нет, она выглядела очень злой женщиной.

   – Не ставьте ее здесь, – попросила она. – От ее взгляда свернется молоко.

   – Возможно, это была ее особенность, – сказал Корби.

   Отец поместил Серую Леди между страницами журнала, но они продолжали говорить о ней. Эмма же открыла книгу и погрузилась в чтение. Тут пришло время убрать со стола. Корби помог ей. Она предпочла бы, чтобы он не беспокоился, но он всегда убирал, не следовало делать из этого проблему. Она все еще не чувствовала себя непринужденно в его компании. Если бы он не остался на чай, она не зарылась бы в книгу с головой. Ее отец мог читать за едой, он часто так делал, но Эмма обязательно бы болтала, мешая ему. С кем-либо еще, но не с Корби она участвовала бы в догадках насчет Серой Леди. Книга была прикрытием. За ней она не подпускала к себе.

   В кухне она сложила тарелки с подноса в раковину, открыла холодильник, чтобы поставить туда кувшин молока, и тут он выскользнул у нее из рук, разбившись о каменный пол, взорвавшись белым ливнем молока и осколками фарфора.

   Эмма завизжала, ее отец поспешил прийти, и Корби сказал:

   – Это был особый дар Серой Леди. Молоко всегда портилось.

   – Смотрите, что вы сделали, вы оба! – вопила Эмма с показным отчаянием. – Мы околдованы. Вы принесли злой глаз домой.

   – Вы разозлили ее, – парировал Корби. – Где у вас тут веник?

   Она достала метлу и совок. Отец удалился.

   – Это адское совпадение, – сказал Корби. – Я не о Серой Леди. Я о кувшине.

   – Что – о кувшине?

   – Вам нужен новый, а сегодня вечером будет ярмарка посуды.

   – Что за ярмарка посуды?

   – Ярмарка с обычными прилавками и ларьками, чашки, блюдца, тарелки, кувшины.

   – О! – воскликнула Эмма. Давненько она не была на ярмарке! Она не ожидала, что Корби любит такого рода увеселения. Немного наивно для его вкуса, решила она. Но спросила: – Где это?

   – Фенби, Ланкашир.

   – Вы будете там сегодня вечером?

   – Да.

   – На ярмарке? Но это более чем в сотне миль отсюда.

   – Пара часов по автостраде.

   – Но почему?

   – Меня там ждут. Мои старые коллеги.

   – Вы работали на ярмарке?

   – В тире. В позапрошлом году.

   – Это что-то невообразимое – новый кувшин для молока с ярмарки в Фенби.

   – Поедем, и сами выберете.

   – Кто, я? – Она отреагировала так, словно он обвинил ее в грабеже с насилием. Быстро они не вернутся. Ярмарка – это развлечение. Она ничего не планировала на этот вечер, но идея была такая сумасшедшая… Однако мысль о том, что половина ночи будет проведена с Корби Кемпсоном, даже если и в несущемся автомобиле, шокировала ее.

   Он все еще держал метлу. Это было ненормально. Он смеялся над нею. Он заметил, что она в панике.

   – Нет? – спросил он тихо.

   – Да, почему нет? – Она не была на ярмарке вечность. В момент, когда она говорила это, она пожалела, что не отказалась. Потому что, хотя это было смешно, она немного боялась этого человека.

Глава 3

   – Хорошо, – сказал он, – зайду за вами через полчаса.

   Ей оставалось только отозваться эхом:

   – Хорошо.

   Он спрятал метлу в шкаф, снова улыбнулся ей и направился к мельнице.

   Эмма пошла искать отца. Он сидел в гостиной с эскизом Серой Леди и грудой заметок за своим круглым рабочим столом.

   – Ты знаешь, что намеревается делать Корби сегодня вечером? – спросила Эмма.

   – Встретиться с друзьями.

   – На ярмарке. В Ланкашире. – Поскольку это не вызвало никакой реакции, она объявила: – Я, кажется, еду тоже. Мы купим кувшин для молока.

   – Отлично, – сказал отец. – Ты раньше любила ярмарки.

   – Ты знал, что он собирается пригласить меня?

   – Я предполагал.

   – Ты должен был предупредить меня. – Предупрежденная заранее, она вооружилась бы хорошим предлогом для отказа.

   Ее отец надел очки, посмотрел на Серую Леди сквозь них и добавил:

   – Ты могла отказаться.

   – Но я не отказалась. Что бы мне надеть такого для ярмарки?

   – Как насчет платья, которое ты надевала на свадьбу? – спросил отец. – Оно потрясающе.

   – Глупости, – сказала Эмма, и они улыбнулись друг другу. Этот ласковый человек с его милыми шутками был очень дорог ей. Она подумала на мгновение о Корби, чей отец был судья, и, поцеловав своего отца в щеку, добавила: – Желаю хорошо провести время с твоей Серой Леди. Я оставлю твой ужин на подносе.

   Она приготовила пирог со свининой, соленые огурцы и сыр и накрыла их салфеткой. Затем переоделась в алую юбку и свитер, взяла сумку на длинном ремне и шарф в полоску.

   – Пока, любовь моя! – воскликнула она, когда увидела, что подъехал автомобиль.

   Корби ставил автомобиль в гараж позади деревенского трактира.

   – До свидания, – отозвался отец, и она пошла к двери, оказавшись там раньше Корби.

   – Быстро собрались. Вы – удивительная женщина, – похвалил он.

   – Правда, – согласилась Эмма.

   Он поменял зеленый свитер на черный. Черные волосы, черный свитер, черные брюки.

   – Если я потеряю вас в «Комнате страха», то никогда не найду вас снова, – заметила она.

   Он открыл ей дверцу машины, и она села.

   – Попробуйте свистнуть, – сказал он, проскальзывая на место водителя.

   – Я не умею свистеть.

   – Тогда оставайтесь на месте, и я найду вас.

   Это был мощный автомобиль, мотор работал ровно. Ехать было бы удобно, если б только она могла расслабиться. Она уселась так, чтобы разглядывать виды за окнами, и сказала:

   – Расскажите мне об этих ваших друзьях.

   – Подождите, вы сами их увидите.

   Они были вне пространства, вне времени. В дороге пройдет половина пути.

   – Как оказалось, что вы работали на ярмарке? – спросила она.

   – Мне нужны были зарисовки ярмарочных сценок для некоторых иллюстраций. В то время как я там находился, дежурного из тира посадили за отсутствие лицензии на три месяца. Я занял это место.

   – А где вы еще работали? – Ее голос вдруг стал пискливым и вредным, как у нервного социального работника.

   – Где нравилось. – Он был высокий человек, и автомобильный салон казался тесным для него. Когда он переключал скорость, его рука коснулась ее руки. Это произошло случайно, но Эмма тут же отдернула свою руку. Действительно, надо было прилагать усилие, чтобы сидеть не двигаясь. – А как вы, – спросил он, – собираетесь приспособиться к работе в маленьком магазине так же легко, как в большом?

   Она не хотела говорить о себе. Она все еще опасалась, что он как-то использует информацию о ней. Она сказала осторожно:

   – Думаю, тип работы не изменится. У меня единственный талант, я – хорошая продавщица.

   – Я уверен, что у вас есть этот талант, но, конечно, он не единственный.

   Он вынужден был произнести это. Она фактически вынудила его сказать комплимент. Ее щеки разгорелись, и она сказала с отчаянной веселостью:

   – Да, я еще умею быстро переодеваться. Да, нельзя ли включить музыку?

   Любой звук поглотил бы тягостные паузы в разговоре. Предстояла долгая поездка, а напряжение уже изводило Эмму.

   – Конечно. – Корби включил радио. Хриплый голос блюзовой певицы заполнил салон. «Я не доверяю тебе, брат, уйди от меня… я не верю ни одному приятному слову, что ты говоришь», – пела женщина.

   Эмма чуть не задохнулась – слова попали в самую точку. В тот же момент Корби взглянул на нее. Его глаза улыбались, и она попыталась подавить смешок, подкативший к горлу.

   Но, начав смеяться, она обычно уже не могла остановиться.

   Смех разрядил обстановку, Эмма смягчилась. Она вела себя как идиотка, взвешивая каждое слово, прежде чем сказать. Она никогда в жизни не поступала так во время свиданий. Даже с Марком.

   – У вас, – сказала Эмма, – великолепный автомобиль. – Она сравнивала со своим, который был стар, но удобен. Разговор зашел об обучении вождению. Здесь были свои проблемы. Эмма, подобно большинству женщин, путала лево и право, и рассказала, как сдавала на права и перепутала все напрочь.

   Она приукрасила историю, которую часто рассказывала на вечеринках, решив быть естественной, действовать и говорить легко. Обычно она так и поступала в общении с другими людьми, в частности со своим последним более или менее постоянным лондонским парнем, Дэвидом Хавкинсом, агентом по продаже недвижимости в фирме Теддингтона. С Дэвидом было легко в общении.

   Смотря упорно вперед, Эмма на какое-то время представила, что Дэвид сидит здесь. Когда Корби говорил, сходство с Дэвидом пропадало, да и внешне Корби мало походил на симпатичного, мягкого Дэвида. Но уловки было достаточно, чтобы продолжать разговор до конца автострады, потом в этом уже не было нужды.

   Чтобы попасть на ярмарку, надо было проехать через пару городов. Было половина девятого вечера, пятница. Магазины уже закрылись, на улицах было все меньше прохожих. Эмма спросила:

   – До которого часа работает ярмарка?

   – До полуночи, – сказал Корби. – Мы будем там только после девяти. – Они видели огни вдалеке, похожие на северное сияние. Сначала только зарево, а затем высветились колеса, башни, надписи. Некоторые из огней взлетали яркими вспышками или кружились над «Колесом обозрения».

   Они припарковали автомобиль и двинулись в толпу. Ярмарка заполняла рыночную площадь. Ларьки с посудой, каждый с аукционистом, лихорадочно сбивающим цены с мороженым и сахарной ватой.

   Но главное веселье било ключом за воротами площади, в парке. Со светящихся аллей доносились музыка, радостные голоса, смех. Ярмарка переливалась всеми красками веселья. Было множество покупателей. Эмма спросила:

   – Что будем делать?

   «Комната страха» находилась перед ними – аляповато разрисованный скелетами и кинжалами с капающей кровью павильон, из него доносились жуткие вопли. И тут молодая кассирша при входе вдруг подпрыгнула и закричала:

   – Корби!

   – Смотрите, – сказала Эмма, – вас, кажется, зовут.

   Блондинка с хулиганской стрижкой. Глаза слегка скошены вниз, и улыбка во все лицо.

   – Корби! – Она высунулась из своей кабинки, игнорируя желающих попасть в «Комнату страха», и Корби поцеловал ее.

   – Привет, Соверен, как бизнес?

   – Не так уж плохо. – Она уставилась на Эмму так, как будто хотела запомнить ее черты до мелочей. – Тогда как, увидимся позже? – спросила она Корби.

   – Конечно, – ответил он.

   – Если вы встретитесь с ней позже, – заметила Эмма, как только они отошли, – кто отвезет меня домой?

   – Это было приглашение и для вас тоже, – сказал Корби. – Приглашение на ужин.

   – Умеете вы организовать себе ужин, – парировала Эмма.

   – Теперь сюда, – Корби кивнул в сторону карусели, – это Спарки.

   Спарки был одет в узкие джинсы и кожаную куртку, всю в заклепках. Его похожие на пух волосы торчали во все стороны. Спарки восседал на крутящейся карусельной лошадке и остановился прямо рядом с ними.

   – А, старина, – приветствовал он Корби. – Это, выходит, твоя девушка?

   – Я пришла прокатиться, – засмеялась Эмма.

   – Катание за счет фирмы. – Спарки дружески подмигнул.

   Эмма скривила лицо:

   – Ну что за жизнь? Я так давно не была на ярмарке, больше десяти лет.

   – Кто говорит, что сейчас – слишком поздно, куколка? – возразил Спарки. Он поднял Эмму за талию и посадил ее на ближайшую лошадку, которая проезжала мимо них. Лошадка стала подниматься вверх, и Эмма едва успела схватиться за гриву. Эмма оказалась на крутящейся карусели, которая вращалась, поднимаясь и опускаясь, и музыка играла все быстрее и быстрее. Огни ярмарки слились воедино, стали одним клубком звездной пряжи.

   Спарки и Корби махали ей каждый раз, как она проносилась мимо. За ее спиной же они прекращали улыбаться – она заметила это, оглянувшись назад, – и разговаривали серьезно.

   Когда карусель остановилась, она быстро соскользнула с лошадки, так как не хотела, чтобы кто-либо из них снял ее, и спросила Спарки:

   – Много у вас клиентов в результате?

   – Только куколки, – хитро взглянув на нее, ответил Спарки. – Ну, до скорого свидания?

   – Он также приглашен на ужин? – спросила Эмма, когда они пробирались назад через толпу.

   – Да.

   – Он выглядел очень мрачным во время разговора с вами. – Ей не было до этого дела, но контраст между ухмылкой, с которой Спарки смотрел на нее, и выражением лица, с которым он поворачивался к Корби, был очень заметен.

   – Это – мрачная жизнь, мой цветочек, – сказал Корби, – когда гаснут огни и замолкает музыка.

   Эмма кивнула. Было поздно, и она вдруг задрожала, внезапно ощутив ночную прохладу.

   – И огни всегда гаснут, – сказала она.

   Корби поймал ее руку:

   – Правильно! Что на очереди? Как насчет «Туннеля любви»?

   – С вами? – Она еле сдерживала смех, симулируя ужас. – С вами я предпочла бы открытый аттракцион.

   Над их головами кружилась карусель. Корби сказал:

   – Не найти ничего более открытого, чем это.

   Они наслаждались ярмаркой. Они обошли все. На «Колесе обозрения» она потеряла свой шелковый шарф. Ветер унес его далеко, и последний раз она видела его, когда он пролетал над толпой людей внизу.

   Большинство работающих на ярмарке знали Корби. Они приветствовали его, как старого друга. Похоже, на ужин собиралось много гостей. Корби и Эмме таки пришлось посетить «Туннель любви», – человек, управляющий им, тоже оказался старым приятелем ее спутника. Он был так рад видеть Корби, что запихнул их в вагончик и путешествовал с ними, усевшись позади и болтая всю дорогу.

   Когда они добрались до тира, Эмма спросила:

   – Это тот друг, за которого вы тут работали?

   Он выглядел кротким, маленький рыжеволосый молодой человек, убеждающий прохожих попробовать удачу в стрельбе. Когда он увидел Корби, он улыбнулся:

   – Знал, что вы приедете. Все хорошо, не так ли?

   Корби ответил, что да. И представил Хамстеру Эмму. Нос рыжеволосого молодого человека благодарно задергался.

   – Курс только на хорошее, – сказал Хамстер. – Бет в курсе, не так ли? – Он захохотал во все горло, усмотрев в сказанном юмор, и протянул ружье в руки Корби: – Заходите, постреляйте немного. Заставите их думать, что это легко.

   Корби положил ряд силуэтов, и несколько прохожих остановились и восхищенно захлопали.

   – Великолепно, сэр, – похвалил Хамстер. – Вы выиграли первый приз. – С полки призов он выбрал большого розового плюшевого медведя Тэдди и церемонно вручил его Корби.

   Корби и Эмма ушли. Корби нес медведя Тэдди под мышкой.

   – Это было надувательство, – спросила Эмма, – или вы действительно попали в цель?

   – Надувательство? Что вы подразумеваете под этим? – возмутился Корби. – Конечно, я подстрелил их. Я часто практикуюсь в стрельбе, когда идет дождь.

   – Извините, – сказала Эмма. – Может быть, пойдем найдем Бет?

   – Вопрос только в том, где павильон «Кольца», – ответил Корби.

   Бет сидела в центре круглого павильона, набитого дешевыми призами. У нее были длинные темные волосы, почти закрывающие лицо, даже трудно было разглядеть его черты. Она узнала Корби и позвала его. Она приветствовала Эмму весьма дружелюбной, однако бледной и слабой улыбкой. И спросила, что Корби делал, все так же рисовал картины?

   Была уже почти полночь, толпы посетителей ярмарки поредели. Уличный театр прекратил зазывать зрителей, и навстречу шли люди почти без покупок. Один из призов в павильоне колец был кувшин, и Корби вдруг сказал:

   – Мы забыли про кувшин для молока.

   – Точно, – согласилась Эмма.

   – Ждите здесь, – сказал Корби. – Я вернусь.

   Конечно, кувшин ничего не значил, но, прежде чем Эмма смогла сказать это, он был уже далеко. Она посмотрела на девушку, чувствуя, что необходимы пояснения:

   – Мы разбили кувшин перед приездом сюда. Собирались купить другой.

   Бет не слушала Эмму. Она смотрела вслед Корби.

   – Душа-парень! – произнесла она восторженно.

   Кусая губы, Эмма сказала торжественно:

   – Прекрасный.

   – Дьявол, тем не менее душа, – сказала Бет.

   – Это неудивительно, – произнесла Эмма.

   В двенадцать часов павильоны закрывались. Бет тоже вышла из своей кабинки, опустила деревянные щиты и заперла их.

   Эмма уже начала придумывать, куда же ей пойти теперь, когда Корби вернулся назад с пустыми руками.

   – Вы не выиграли кувшин? – спросила она.

   – Я уложил их в автомобиль.

   – Их?

   – Один выигрыш ведет к другому. – Он пожал плечами.

   Она заморгала и покачала головой:

   – Мне не понять.

   – Да, вам – нет, – сказал он.

   Она подразумевала не это. Он знал, о чем она подумала. Он обнял ее за талию, так что она могла только улыбаться, и они двинулись вместе с Бет и бог знает кем еще.

   – К Соверен на ужин, – объяснил Корби.

   Все фургоны стояли за площадью, занимаемой ярмаркой. Огни ярмарки и огни киосков на площади теперь были погашены. Весь ярмарочный народ расходился. Эмма шла между Корби и Бет.

   От фургона Соверен распространялся аппетитный запах. Это был большой фургон, гостиная много больше обычных гостиных в домах. Все было готово для встречи гостей: длинный стол на козлах в центре, стулья вокруг.

   Эмму усадили на почетное место. Соверен уже мыла посуду в кухоньке, а немного похожая на птицу женщина по имени Мэг быстро расставляла дымящиеся горшочки с мясом на стол.

   Некоторые из гостей, те, кого Эмма встречала сегодня вечером, были приглашены на ужин, большинство же других заглянуло просто на огонек. Причиной празднования явно стало появление Корби. Здесь были колоритные фигуры. Некоторые походили на злодеев. Но Эмма нашла их очень забавными и интересными.

   В какой-то момент Хамстер подошел к ней, чтобы объяснить хриплым шепотом:

   – Вы не думайте, что я сказал о Бет. Между ними ничего не было. Такого. Она влюбилась по уши, но ничего такого.

   Бет сидела, смотря на Корби остекленевшими глазами, и Эмма произнесла мягко:

   – Бедная Бет. – Бет была не единственной девушкой, влюбленной безответно.

   В час ночи Корби и его друзья все еще вспоминали старые времена, и Эмма, ущипнув Корби за рукав, спросила:

   – Могу я позвонить отцу отсюда? Я не хочу мешать, но он будет волноваться, если мы вернемся очень поздно.

   – Я звонил ему, – сказал Корби, – но уже действительно поздно. Нам, пожалуй, пора.

   Она почувствовала себя виноватой – веселье было в самом разгаре, – но Корби встал, и все стали с ним прощаться. Возгласы послышались отовсюду. Толпой дошли до автостоянки – их провожали все.

   Давно она не получала такого удовольствия.

   На заднем сиденье лежало что-то странной формы, и Эмма пригляделась. Вдруг воскликнула:

   – Мешок! Боже, я думала, это труп. Что в нем?

   – Кувшины, – сказал Корби.

   – Что? Сколько?

   – Я не считал.

   – Вы купили их? – Мешок был приличного размера.

   – Надеюсь, вы не думаете, что я украл их. Клянусь старыми временами, я купил по нескольку в каждом ларьке.

   Машин почти не было. Автомобиль ехал гладко. Эмма наклонилась, чтобы залезть в мешок, и выудила верхний кувшин. Это был пивной кувшин, грубо раскрашенная посудина из толстой глины. На нем был нарисован отталкивающе тучный джентльмен в бриджах и треуголке.

   – Боже! – воскликнула Эмма.

   – У него там есть друг, – сказал Корби.

   – Я не верю этому. У него не может быть друзей.

   – Приятельница, – настаивал Корби. Левой рукой он открыл бардачок и вручил ей фонарик. – Посмотрите.

   Она нашла ее почти сразу, еще более жирную леди, и установила их рядом на заднем сиденье.

   – Это очаровательно, – сказала она. Он, должно быть, покупал каждый кувшин, который ему встречался. Она осветила фонариком кувшин, который держала теперь. – Здесь есть экземпляр отвратительного цвета.

   – Неужто? – Это прозвучало так, как будто он не верит ей.

   Но вдруг она наткнулась на коричневый блестящий кувшин, который мог придать любому молоку богатый сливочный оттенок, и сказала не шутя:

   – О, мне нравится. Могу я взять этот?

   – Выбирайте, дорогая Эмма.

   – Что вы собираетесь делать с остальными? Продадите на толкучке или оставите их для рождественских подарков? – спросила она.

   – Рождество начнется немного раньше в этом году, – объявил Корби, когда они стали проезжать дома.

   Он остановил автомобиль, вышел, открыл заднюю дверцу и взял мешок с заднего сиденья, вложив туда пару кувшинов с толстяками. Затем он пошел вдоль домов, ставя около каждого крыльца один кувшин. Утром жителей улицы порадует маленький сюрприз.

   Эмма сидела, опустив ветровое стекло, упершись в него подбородком, и смотрела на Корби. Корби взял розового медведя Тэдди и также положил его у порога. Тогда она выскочила из автомобиля и подбежала, чтобы вернуть Тэдди.

   – Вы не можете оставить его на темном крыльце. Кувшины – ладно, но не его.

   – Страшная ошибка, – покорно согласился Корби.

   Хорошо было вернуться в теплую машину. Эмма посадила медвежонка к себе на колени. Она подарит его какому-нибудь ребенку, возможно племяннице Крисси.

   Она хорошо провела день. С Корби было интересно. Только вот теперь было трудно представить, что этот человек написал те картины с мельницы.

   «Все еще пишете картины?» – спросила его Бет. Он делал иллюстрации к журналу, в то время как работал на ярмарке. «Писал ли он картины?» – спрашивала сама себя Эмма. Хамстер, экс-заключенный, знает, что отец Корби – судья Арнольд Кемпсон и что Корби – его точная копия. «Сколько в нем людей? – недоумевала Эмма. – И который – настоящий?»

   – Как насчет Бет? – спросила она.

   – Что – насчет Бет?

   – Мне сказали, что она сохнет по вас.

   – На ярмарке мало кто будет сохнуть от любви, если нет надежды на взаимность.

   Он не мог знать этого, он предполагал, но предполагал правдоподобно. Внезапно она поняла, что сильно утомлена и не может больше бороться с усталостью.

   – Поспите полчасика, – посоветовал Керби.

   Она была достаточно утомлена, чтобы заснуть, но возразила:

   – Наверное, водителю плохо везти сонного пассажира ночью.

   – Не волнуйтесь, – его голос не звучал утомленно, – я не поддаюсь внушению. Вы можете храпеть сколько душе угодно, гарантирую, что не сомкну глаз.

   – Я не храплю!

   – Спите, я скажу вам, если захрапите.

   У нее немного болела голова, но сидеть откинувшись на сиденье было удобно. Она сказала:

   – Откуда я знаю, может быть, вы расскажете всем в Хардичах, что я храплю?

   Корби засмеялся:

   – Бет говорит, что вы прекрасны как дьявол.

   – Боже! – Эмма подумала, что озадачила его. Он заметил:

   – Панчи предупреждал: «Не оставляй их одних, сынок, она с придурью».

   Панчи был человек из павильона бокса. Корби очень похоже изобразил его уэльский акцент. Эмма сказала беспечно:

   – Спасибо Панчи. Я могу постоять за себя.

   И тут Марк Хардич заполнил воображение Эммы без предупреждения. Это случалось всегда внезапно, когда она была утомлена. Она повернула голову, глядя на улицы и здания и не видя их. Ее бледное лицо отражалось в стекле, и на глаза навернулись слезы. Она была одинокой, одинокой… Не имело значения, кто был рядом с нею, без Марка она была одинока.

   Корби включил радио, и салон заполнила какая-то приятная музыка. Эмма смотрела в окно – слезы катились по щекам. Он мог бы увидеть это. Поэтому она закрыла глаза и слушала музыку и ровное жужжание двигателя, которые действовали убаюкивающе.

   Она пробудилась от толчка. Села прямо и тут поняла, что ее голова была на плече Корби. Спросила:

   – Где это мы?

   Они съехали с автострады и были почти дома. Она поняла это сразу и обвинила себя:

   – Ужасно! Проспала всю дорогу.

   – Что еще было делать? – отозвался Корби. – И вы совсем не храпите.

   – Рада слышать это.

   – Но вы разговариваете во сне.

   – Только не это! – Она попробовала засмеяться.

   – Конечно, я не вслушивался.

   Он дурачит, она не разговаривает во сне. Но он знал, чье имя она бы назвала, если говорила. Она сказала, подыгрывая:

   – Конечно, вы не подслушивали, с вашими-то высокими принципами! – И посмотрела вокруг: – Где мой медведь?

   – На заднем сиденье, – сказал Корби. – Он соскользнул с ваших коленей, и вы поставили на него ноги. – Он покачал головой. – Как можно быть такой бесчувственной?

   – Прошу прощения, – сказала Эмма. – Думаю, что кто-то подсыпал снотворного в мой горшочек с мясом.

   В «Милл-Хаус» не горел свет, только небольшой фонарь у входа. Ее отец, вероятно, спит, успокоенный обещанием Корби по телефону, что Эмма будет доставлена в целости и сохранности, даже если это случится в четыре утра.

   Корби подошел к двери вместе с нею. Она сунула ключ в замок, и он вручил ей кувшин. Держа в руках Тэдди, она поблагодарила:

   – Спасибо, это было здорово.

   – Да, – подтвердил он.

   Поцелуй не значил бы ничего, все свидания всегда заканчивались поцелуем. Она ожидала поцелуя. Но вместо этого он сказал:

   – Не волнуйтесь, мой цветочек, я не буду занимать место другого человека.

   Она вошла и закрыла дверь. Подумала: «Проклятье! Почему он сказал это?» Это не было правдой. Она не смогла бы представить Марка, находясь в других объятиях. Она пробовала как-то, но не смогла.

   Она пошла наверх, все еще неся дурацкого медведя Тэдди, глядя в сторону «Хардич-Хаус», моля: «Приходи скорее, любовь моя, сегодня пропал впустую еще один день…»


   Отец коснулся ее плеча, и, открыв глаза, она увидела его стоящим около кровати с чашкой чаю:

   – Скоро половина десятого, я думал, надо ли будить тебя.

   Она потянулась и зевнула:

   – Господи, да. Благодарю, папочка. – И взяла чашку чаю.

   – Приятно провела время?

   – Да. Я все расскажу тебе, как только перестану зевать. – Она посмотрела на тумбочку. Там сидел медведь Тэдди, лежало деревянное яйцо, и около него стоял кувшин. – Мои трофеи.

   – Здорово, – порадовался отец.

   Ей пора было вставать, у нее много дел. Кит и Крисси возвращаются домой завтра, а для Крисси надо кое-что купить. Она выпила чай, прыгнула в шлепанцы и, накинув халат, спустилась вниз.

   Отец уже сидел за столом, читая газету, и намазывал мармелад на тост. Эмма отставила стул и начала отчет о проведенном вечере. Ее отец смеялся, слушая. Когда она закончила, он сказал:

   – Я тоже был не один.

   – Ты? Кто же приходил?

   – Марк Хардич.

   И ее не было дома! Первый раз уехала из дому с мужчиной, и тут Марк! Если бы знала, ни за что не поехала бы. Она не смотрела на отца, но он смотрел на нее. Он сказал:

   – Он приносит мне некоторые домашние архивы. Хардичи во времена Вильяма и Мэри. Он собирался зайти и сегодня вечером.

   – Это должно быть интересно.

   – Очень полезно, – сказал ее отец сухо. – И содержательно. – Причина визита явно была надуманна. Марк никогда не приходил прежде. И теперь он просто хотел видеть Эмму.

   Она не могла скрыть своей радости. Ее сердце пело. Если бы она была одна, она начала бы танцевать. В ванной она посмотрела на себя с ужасом. Ее волосы были спутаны. Так или иначе, она должна найти время, чтобы вымыть и расчесать их до вечера. Когда Марк придет, она будет спокойна и красива.

   Она стала ждать его с середины дня. Утром еще занималась хозяйством и провела в квартире Кита и Крисси целый час, пока не убедилась, что все сияет. Она заполнила крошечную кладовую продуктами и приготовила курицу к их приезду. Они, конечно, захотят провести свой первый вечер дома одни.

   Марк, вероятно, придет вечером, но вдруг он заглянет в течение дня? Уже после завтрака Эмма надела дорогой итальянский шелковый костюм. Ее волосы сияли снова и свободно струились по плечам. Ее кожа была безупречна. Она казалась прохладнее, чем была.

   Они попили чай, она и отец. Имя Марка не упоминалось. Разговоры шли главным образом о Ките и Крисси. После чая отец смотрел телевизор, сидя у камина, и Эмма притворялась, что тоже смотрит, а сама ожидала стука в дверь.

   Когда стук раздался, она вскочила на ноги, затем заколебалась:

   – Я открою?

   – Будь добра, дорогая, – тихо сказал отец и участливо сморщился. Он знал, что она страдала. Как только она вышла, он вздохнул и медленно встал на ноги… Он заметил блеск ее глаз. Она выглядела теперь такой же беззащитной, какой была три года назад.

   Эмма глубоко вздохнула и открыла дверь. И вздохнула снова, потому что это был не Марк, а Корби. Темные брови Корби поднялись, и он усмехнулся.

   – О! – воскликнул он, будто она спросила его мнение. – Вы выглядите как леди.

   Она задавалась вопросом, знает ли он, что она ждет Марка. Сказала легко:

   – Привет, входите.

   Он вошел.

   – Еще раз большое спасибо за поездку на ярмарку. Это было здорово.

   – Вы говорили уже, – сказал Корби. – Рад услужить.

   – Правда? – сказала Эмма.

   Ее отец вошел в холл, нарочито громко передвигая ногами.

   – А, Корби, входите, входите… – И он повел его в комнату к камину и телевизору.

   Эмма последовала за ними и заняла свое место. Начали смотреть какой-то документальный фильм. Время шло медленно, и каждый раз как она смотрела на часы, Корби глядел на нее. Когда раздался стук в дверь, он сразу все понял. Он посмотрел на нее, наблюдая за ее реакцией. Она вспомнила взгляд, который перехватила сегодня в деревенском магазине, когда делала покупки. Женщина за прилавком и два покупателя многозначительно переглянулись и улыбнулись ей. Наверняка все уже знали о посещении Марком «Милл-Хаус» вчера вечером. «Дважды за два дня, – будут говорить они после сегодняшнего вечера. – Эммы не было дома в первый раз, поэтому он пришел на следующий день».

   Ей было все равно. Главное, что Марк хочет видеть ее. Она улыбнулась Корби и отцу и пошла открыть дверь Марку.

   Марк был одет в отлично скроенный коричневый костюм, кремовую рубашку, коричневый галстук. Он стоял, смотря на нее, как если бы этот момент был труден для него тоже.

   – Привет, – наконец сказал он.

   Она пригласила:

   – Входи, Марк.

   Итак, был Марк Хардич. Который все еще, возможно, хотел дружбы от Эммы Чандлер, не больше. Если это так, пусть будет так. Она не станет навязывать свои условия. Она не помнила то время, когда не любила его. Только рядом с ним она ощущала смысл жизни. Марк держал папку:

   – Я принес это для твоего отца.

   – Спасибо. Ты хотел бы передать это ему?

   Они медленно шли через холл. Она сказала:

   – Крисси и Кит возвращаются завтра.

   Поскольку Крисси возвращалась, чтобы начать работать в конюшнях с понедельника, конечно, он знал это. Он спросил:

   – Куда они ездили?

   – Путешествовали по Озерному краю.

   У двери гостиной Марк начал:

   – Эмма…

   Дверь была немного приоткрыта, всего на пару дюймов. Они услышали голос Корби, было не разобрать, что он говорит. Марк нахмурился.

   – Да? – отозвалась Эмма.

   Марк молча открыл дверь. Томас Чандлер поднялся поприветствовать его:

   – Добрый вечер.

   – Добрый вечер, – ответил Марк.

   Корби остался сидеть. Марк слегка кивнул Корби, и Корби тоже сдержанно ответил кивком. Их ненависть друг к другу была открытой и пугающей.

   Крисси говорила, что Марк был недоволен, когда Корби купил землю вокруг мельницы, но Эмма не думала, что так сильно. Атмосфера накалялась.

   Марк протянул ее отцу папку. Томас Чандлер, поблагодарив его, вынул желтоватые страницы и положил их почтительно на стол.

   – Разве вы не присядете? Глотните чего-нибудь.

   Марк подчеркнуто любезно отказался:

   – Спасибо, нет. Мне надо идти.

   Если бы не Корби, он остался бы, Эмма была уверена. Она спросила:

   – Может, останешься? – но без надежды. Марк Хардич был не тот человек, которого можно было переубедить.

   Она сказала:

   – Жалко. Я провожу тебя. – Была вероятность, что в те немногие минуты, когда они будут наедине, по дороге к двери, Марк пригласит ее прогуляться или поужинать вместе.

   Но этого не произошло. Он словно хотел поскорее покинуть этот дом. У двери Эмма попрощалась:

   – Доброй ночи.

   Тогда он остановился и прекратил наконец хмуриться.

   – Доброй ночи, Эмма. Я рад, что ты вернулась, – сказал он, взяв ее за руку.

   – Так ли?

   Не отпуская ее руки, он подтвердил:

   – Так.

   И спокойствие вернулось к ней.

   Она не пошла в комнату. Выждав, пока Марк скроется из виду, она спокойно двинулась к квартире Кита и Крисси.

   Ей нечего было там делать до завтра. Но если бы она столкнулась с Корби прямо сейчас, она, вероятно, потеряла бы всю свою выдержку. Если он и Марк не могли переносить одного вида друг друга и он знал, что Марк зайдет в «Милл-Хаус» сегодня вечером, любезнее было держаться от него подальше.

   Она, вероятно, спросит его при случае об этом. Завтра, когда она будет спокойнее.

   Комната имела нежилой вид. Все было новым, кроме того – идеальный порядок. С Китом это не продержится долго. Да и Крисси обычно оставляет бедлам после себя. Она выросла в большом неопрятном семействе, в большом неопрятном доме.

   Эмма присела на новый диван, который она подарила им на свадьбу. Она пришла сюда первой, даже раньше самих хозяев. На полках не было еще книг или журналов. Они хотели взять напрокат телевизор, как только вернутся, а приемник увезли с собой. Эмма пробыла у них более часа. К этому времени ее раздражение спало, и она пошла домой, готовая слушать объяснения Корби.

   Она вошла в дом. Отец был один, Корби ушел. Он сидел за столом, просматривая страницы старых счетов, которые Марк принес ему.

   – Привет, – сказал Томас Чандлер. – Уже вернулась?

   – Я только прогулялась до квартиры.

   Он думал, что она ушла с Марком. Она спросила:

   – Почему Корби пришел сюда сегодня? Он знал, что зайдет Марк, и ты мог бы предвидеть, что они столкнутся.

   Томас Чандлер задумчиво потер за ухом:

   – Я не осознавал, что они так ненавидят друг друга. Конечно, я никогда не видел их вместе прежде. Я знаю, что много говорилось относительно той продажи.

   – Это было более чем год назад, – заметила Эмма.

   Ее отец кивнул:

   – Ах да, но Хардичи всегда действовали по своей воле в этих краях. А Корби тоже не привык быть последним. Он дал весьма хорошую цену.

   – И хорошо, – сказала Эмма едко.

   Марк был настоящий аристократ, так же как Корби был настоящий цыган. Они были рождены, чтобы ненавидеть друг друга.

   Марк был обижен, а Корби провоцировал. Эмма сказала:

   – Это в последний раз. Больше они не встретятся под этой крышей.

   – Да, – согласился отец, – Это было неудачно. Но Марк Хардич хоть не потратил время впустую при прощании? – Он взял ее руку, как он делал раньше, но не задержал, когда она отдернула ее.

   – Нет, – произнесла Эмма.

   – Корби уехал в очень дурном настроении.

   – Что он говорил?

   – Не много, – сказал Томас Чандлер, – за исключением того, что он надеется – ты знаешь, на что идешь.

   – И что это значит?

   – Я не думаю, – сказал Томас Чандлер спокойно, – что он верит в то, что жена Марка Хардича была счастливой женщиной.

Глава 4

   Кит и Крисси вернулись домой ранним вечером на следующий день. Их машина длинно и хрипло посигналила, остановившись во дворе «Милл-Хаус». Эмма, услышав гудок, подбежала к окну и тут же поспешно выбежала на улицу.

   Они оба смеялись. Кит опустил стекло вниз, и Крисси высунулась наружу:

   – Мы только что видели маму. Она сказала, что ты вернулась. Это здорово!

   – И это все? – спросила Эмма. – Вы хорошо выглядите, вы оба. Брак пошел вам на пользу.

   – Рекомендуем, – сказал Кит.

   – У нас был изумительный отпуск, – продолжала Крисси. – Что само по себе подозрительно и ничего не доказывает. – Она снова засмеялась. – И конечно, я еще не была у нас дома! Как там наша небольшая чудесная квартирка?

   – Ожидает вас, – сказала Эмма и добавила: – Разве вы не зайдете хоть на минутку?

   Кит снова завел двигатель.

   – Мы лучше съездим туда и разгрузимся. Как папа?

   – Он ушел на почту, мимо которой вы поедете. – Почтовое отделение было в центре деревни, как раз перед поворотом туда, где располагалась квартира Крисси и Кита.

   В квартире Эммой был сервирован стол для двоих – тонкие красные свечи, бутылка шампанского ждала в холодильнике, там же стояла и кастрюля с цыпленком, приготовленным в духовке. Она сказала:

   – Увидимся завтра, ладно?

   – Почему не сегодня вечером? – поинтересовался Кит.

   – Но это же ваш первый вечер в новом доме, вам не захочется…

   – Мы были одни в течение целых двух недель, – сказала Крисси так, как если путешествие было приятным, однако долгим. – Во всяком случае, мы уже пригласили друзей семьи. – Приглашено было ее семейство: мать, отец, пара сестер и брат. Еще одна ее сестра, замужняя, жила почти по соседству. Возможно, также придет она, ее муж и маленькая дочь. Вряд ли будет еще кто-нибудь. – Конечно, ты должна прийти.

   Эмма была разочарована. Тет-а-тет, который она хотела создать для них, нарушался.

   Собралась большая компания. Маленькая комната была полна родственниками. Когда время перевалило за десять, Эмма решила, что с отца довольно. Мать Крисси – веселая душа – громко хохотала. А Томас Чандлер всякий раз зычно призывал всех вести себя потише, когда шум нарастал.

   Эмма извинилась:

   – Я иду на новую работу завтра. Думаю, нам пора. Не хочется опаздывать.

   Ее отец с готовностью встал, и Крисси отвела Эмму в спальню, чтобы взять пальто.

   – Так много грязной посуды, – сказала Эмма, – и у вас было такое долгое путешествие. Возможно, я бы лучше…

   – О, мы отложим это на завтра, – отмахнулась Крисси, целуя Эмму. – Пока, Эмма, – попрощалась она, – спасибо, что все так хорошо устроила. Все выглядело прекрасно, но ты и не представляла, насколько тут тесно. Пока не пригласишь несколько человек, это не видно, правда?

   Тон у нее был задумчивым и напомнил Эмме о клиентке, возвратившей ей как-то платье.

   «Когда я принесла его домой и надела, то выглядела в нем как-то не так. Теперь я не уверена в том, что оно мне нравится», – сказала тогда клиентка.

   Итак, новая квартира для них, новая работа для Эммы. Следующее утро стало для нее своего рода испытанием – встреча с новыми коллегами. Она уже встречалась с управляющей на собеседовании. Паула Матеус, изящная блондинка, представила Эмму другим пяти работницам.

   Магазин был отделан в приглушенных тонах, устлан толстыми коврами – вообще все здесь служило тому, чтобы богатые клиенты могли покупать себе дорогую, качественную одежду.

   В течение дня Эмма и ее коллеги перезнакомились. Девушки засыпали ее вопросами – они хотели знать о ней. Эмма рассказала им о своей предыдущей деятельности, что не замужем, что живет с отцом в Хардичах.

   Дженни, одна из девушек, воскликнула:

   – Хардичи! О да, мисс Хардич наша постоянная клиентка. – Затем более сдержанно добавила: – Миссис Хардич тоже была…

   Это не удивило Эмму. Сара Хардич была требовательна к одежде, но здесь были модели, способные удовлетворить ее.

   В одной из витрин был выставлен костюм из бархата цвета тутовых ягод. На единственной фотографии Гиллиан, которую видела Эмма, та была одета в бархатное вечернее платье. Был ли бархат ее любимым материалом? Подходила ли она к этому костюму, касалась ли его тонкими пальцами?

   Дженни спросила:

   – Вы знали ее? – И, приняв слабое движение головы Эммы за кивок, она продолжала: – Как же она была красива! Всегда так счастлива, всегда улыбалась. Как же это все ужасно вышло!

   – Да, ужасно, – сказала Эмма. Лицо с фотографии ярко всплыло в ее памяти – светлые густые волосы, собранные на затылке в узел, – улыбающаяся Гиллиан в бархатном платье…

   Темп жизни здесь был более спокойным, чем в Лондоне. Эмма закончила свой первый трудовой день усталой, но не обессиленной. Корби обещал, что приготовит ужин в «Милл-Хаус» сегодня. Она купила отбивные в полдень на случай, если он не выполнит обещание или просто забудет. Но когда она зашла в кухню, она нашла его там, и что-то булькало в кастрюле.

   – Ах, работница наша! – сказал Корби.

   – Что это?

   На плите булькали сосиски. Он открыл духовку, демонстрируя почки, помидоры и ветчину.

   Эмма сказала:

   – Я не уверена, что хочу видеть вас в моей кухне. – Она поставила корзину на стул, сняла пальто и повесила его за дверью. – Вы зашли к нам в субботу только для того, чтобы помешать, не так ли?

   – Не совсем так. Я не видел Марка Хардича несколько месяцев, не считая свадьбы в церкви. Он мог бы измениться к лучшему.

   Свадьба была первым случаем появления Марка на людях после несчастного случая. Она спросила:

   – Вы имеете в виду, что не видели его с тех пор, как его жена была убита?

   – Именно.

   – И вы ожидали, что несчастье изменит его к лучшему? – с горечью произнесла она.

   – Это могло случиться.

   Эмма даже вздрогнула от его грубости. Плохо он знал Марка. Марк Хардич гордый и одинокий человек, познавший большое горе, а Корби видел в нем только раздражение.

   – Я работаю в магазине, где постоянной клиенткой является Сара Хардич.

   – Она знает? – Он снял тарелки с сушилки.

   – Гиллиан также покупала там одежду, – продолжила она. Эта информация, похоже, не произвела на него впечатления. – Мне сказали, что Гиллиан была всегда счастлива, всегда улыбалась.

   Она наблюдала за лицом Корби. Он не реагировал. Поставив тарелки на стол, он наконец сказал:

   – Будет лучше, если вы помоете посуду. Все-таки это ваша кухня.

   – Действительно ли она была счастлива? Как вы думаете, она была счастлива?

   Он обернулся, посмотрел на нее своими жесткими темными глазами и так же жестко спросил:

   – Что вы хотите услышать? Что Марк Хардич не любил свою жену?

   – Нет! – поспешила опровергнуть она, подумав, что Корби может решить, что Эмма ревнует к Гиллиан.

   – Все, что я знаю, – сказал Корби, – это что он поклонялся земле, по которой она ходила.

   – Тогда она, должно быть, была счастлива, – задумчиво сказала Эмма.

   – Это ответ на ваш вопрос. И не спрашивайте меня о Гиллиан Хардич. Я не одобряю ваше соревнование с ней.

   Это было ужасно, но Гиллиан не давала ей покоя. Однако Корби нечего было о ней и спрашивать. А также Марка Хардича, если это будет в ее силах.

   Они ели. Эмма рассказала им, как прошел у нее день. Ее отец был занят счетами, которые принес Марк, копируя их, чтобы дополнить свои материалы. Корби сказал, что он пишет «Ужас пришел улыбаясь».

   – А вид Реонского холма? – спросил Томас Чандлер. – Вы весь полдень провели там, не так ли?

   Корби пояснил Эмме:

   – Это для выставки.

   – О да, – сказала Эмма, – я слышала, что у вас будет выставка весной.

   – Давайте сначала проживем зиму, – сказал Корби.

   Марк не позвонил вечером. Эмма спрашивала сама себя, мог ли он позвонить. Она решила, что, если он объявится, она не допустит его встречи с Корби. Маневрировать было легко, потому что Корби, Кит и Крисси были их единственные посетители.

   Кит бодро приветствовал Корби, Крисси поздоровалась спокойно. Она вела себя с Корби сдержанно. Крисси легко общалась со всеми. Эмма не могла вспомнить никого, даже мисс Хардич не была исключением, кого бы Крисси не одобряла. Но она была предана всему, связанному с конным заводом Хардичей, и, если бы могла, избежала бы разговора или встречи с Корби.

   Кит относился шутливо к этому. Корби, казалось, вообще ничего не замечал. Он был учтив с Крисси, но редко адресовал замечания непосредственно ей, и это было, вероятно, правильно.

   Несколько недель прошло. Марк Хардич не появлялся. Эмма была обеспокоена. «Хардич-Хаус» стоял на том же месте, она все так же смотрела на него из окна спальни, но Марк не выходил из своих владений.

   Крисси рассказала ей некоторые новости о работе. Крисси заглядывала почти каждый вечер. Она заканчивала работу на пару часов раньше Кита и часто приходила в «Милл-Хаус» одновременно с Эммой. Они выпивали по чашечке чаю, и, пока Эмма, скинув обувь, отдыхала полчасика, Крисси обдумывала, что приготовить на ужин, листая кулинарную книгу «Шаг за шагом».

   Крисси всегда думала, что у нее еще куча времени до замужества и она успеет научиться готовить, и теперь Кит мог часами рассказывать истории о кулинарных успехах Крисси. Такие, как: «Мы не наливаем наш соус. Он у Крисси получается такой густой, что мы нарезаем его вместе с мясом».

   Часто она уходила из «Милл-Хаус» с пирогом, испеченным Эммой. Хорошо, что Кит не был привередлив. Если блюдо и было несъедобно, он просто заглатывал его. «Ест как конь, – говорила Крисси, трепля рыжие волосы Кита. – Именно поэтому я и влюбилась в него. И внешне также похож на коня, не так ли?»

   Вторая любовь Крисси были лошади. Она по-настоящему любила свою работу в конюшнях. Восторженные рассказы Крисси не утомляли Эмму, потому что это был и мир Марка Хардича – конюшни-то были его.

   Следующая суббота у Эммы была рабочей наполовину, и она решила пойти и встретить Крисси. Хорошо бы столкнуться с Марком. Если это не получится, она придумает что-нибудь еще. Не могла же она вечно ждать прихода Марка в «Милл-Хаус»! Слишком вяло он проявлял инициативу.

   В следующую субботу, в эту субботу, намечала она для себя.

   Телефон зазвонил вскоре после завтрака. Властным, графским голосом было сказано:

   – Эмма? Как вы? – Это могла быть только Сара Хардич. – Приглашаем вас на чай сегодня в половине четвертого, – сказала Сара, и Эмма чуть не выронила трубку телефона. Она сразу поняла, что Сара никогда не сделала бы этого по собственной инициативе. Марк, должно быть, попросил ее позвонить, и в сердце Эммы затеплилась надежда.

   Сара сумела подчеркнуть, что время приема назначено и что Эмма не должна опаздывать. Но Эмма больше не боялась Сары. Сейчас она почти любила ее. Она обернулась, чтобы сообщить отцу:

   – Вот так дела! Сара Хардич пригласила меня на чай.

   Он также догадался, что это была инициатива Марка.

   – Ты идешь? – спросил он.

   – Почему нет?

   – Нет причин, чтобы отказываться, – сказал Томас Чандлер, а сам подумал: «Этот человек причинил тебе боль три года назад, и я боюсь за тебя теперь».

   Но как мог он сказать это? И лишь добавил язвительно:

   – Ранний ужин и чай с мисс Хардич. Ну что ж, королевская компания!

   Самый короткий путь от «Милл-Хаус» до дома Хардичей был через Корби, по лугу Кемпсона и вдоль забора. Но Эмма решила выбрать другой путь. Окна мельницы выходили туда, и будет неприятно, если он позовет ее, тем более что она не знала, что сказать.

   Фасад дома Марка привлекал внимание при взгляде с шоссе, но давил при приближении. Впечатление величественности терялось. Это был большой, серого камня дом с парадной дверью в центре, к которой вела широкая лестница.

   Эмма поднялась по ступеням и постучала. Не много изменилось в облике этого дома за столетия. За исключением того, что дверь открыл не слуга в ливрее, а Пэгги Станнинг, дочь начальника почтового отделения деревни. Она позволила себе, слегка улыбаясь, узнать Эмму. В детстве Пэгги, Эмма и Кит играли вместе на старой мельнице.

   Она сказала торжественно:

   – Мисс Хардич ожидает вас, – и двинулась через холл к двери, за которой мисс Хардич ожидала Эмму Чандлер. Пэгги находила ситуацию презабавной. Она работала здесь только три месяца, но уже хлебнула достаточно с мисс Хардич, узнав ее своенравие.

   В гостиной была красивая мебель и красивые ковры. Стены были оливково-зеленые, лепнина на потолке времен короля Георга, панели под золото. Это была длинная комната. Сара Хардич сидела у камина в дальнем конце на стуле с высокой спинкой, который показался Эмме, сдерживающей смех с момента встречи с Пэгги, очень похожим на трон.

   Она не сделала никакой попытки встать. Сидела там и ждала, когда Эмма подойдет. Ее глаза глядели изучающе.

   За три года Сара Хардич изменилась. Ее кожа казалась более натянутой, чем Эмма помнила. Она была похожа на Марка, и все же он был красив, в то время как она выглядела вечно чем-то недовольной. Но этот нос с высокой переносицей был фирменной чертой Хардичей.

   – Садитесь, Эмма. Пэгги, чай, пожалуйста, – отчеканила Сара.

   Пэгги отправилась за чаем, а Эмма уселась на удобный стул и стала осматриваться. Прежде ее никогда не приглашали. Даже в течение тех двух месяцев, когда Марк встречался с ней, он никогда не приглашал ее в дом. Она была здесь только на благотворительном обеде, который проходил десять лет назад.

   Ничего не изменилось в доме с тех пор, насколько она помнила. Мебель и картины, казалось, те же самые. Эмма остановила взгляд на хозяйке. Ее окружала атмосфера богатства и достатка. Она заметила на Саре одну из тех юбок, что продавались в ее магазине, – твидовую из смешанной шерсти и в тон ей сиреневый двубортный пиджак из кашемира. Жемчуг был, конечно, натуральный.

   – Итак, вы возвратились в Хардичи, – сказала Сара.

   Это звучало как старая песня, и Эмма просто ответила, что да.

   – Вы хорошо выглядите. – Это было произнесено с удивлением, будто та жизнь, которую Эмма вела в Лондоне, должна была наложить свой отпечаток.

   – Вы также, – сказала Эмма серьезно.

   Беседа не клеилась. Сара Хардич держала себя холодно. Эмма коснулась погоды, потом своей работы. Рассказала, как узнала о покровительстве Сары магазину, и удостоилась в ответ холодной слабой улыбки, как если бы она допустила бестактность, рекламируя свою работу.

   Пэгги принесла чай, а Сара сама налила его из серебряного чайника. Эмма взяла бутерброд, украшенный кусочком огурца. Сара проговорила:

   – Я слышала, что свадьба прошла гладко. – Она казалась удивленной, и Эмма услышала свой голос:

   – Не упали в грязь лицом. Вы это хотели сказать?

   Это было глупое замечание. Сара замигала и продолжала, как если бы она не слышала его:

   – Жаль, что я пропустила это событие. Но я была далеко на отдыхе в то время. Гостила у наших друзей. У них вилла на юге Франции – Беннингтоны, сэр Ричард и Марго. Вы их знаете? – Она сделала паузу.

   – Нет.

   – Нет. – Сара натянуто улыбнулась. – В прошлом году Гиллиан и Марк тоже были там. Вы не были знакомы с Гиллиан, правда?

   Эмма покачала головой.

   Тонкое лицо Сары внешне располагало, но злой умысел был очевиден.

   – Она была – о, невозможно описать ее – само совершенство. Она излучала свет! Дом кажется теперь темным. Она заполняла его цветами. Желтыми цветами: нарциссами, мимозой, розами, в любое время года – желтые цветы. Марк называл это солнечным сиянием. – Она протяжно вздохнула, давая Эмме время представить девушку, заполняющую дом желтыми цветами, и Марка, с улыбкой наблюдающего за этим. – Бедный Марк, – продолжила Сара уже тише, – она поклонялась ему. Ни одного грубого слова не было сказано между ними после свадьбы. Он никогда не смирится с ее потерей. Никто не заменит ее Марку.

   Вот почему Сара пригласила Эмму! Марк даже не знал о ее планах. Три года назад Сара появилась, чтобы сообщить Эмме о Гиллиан – невесте Марка. Теперь она предупреждала о золотом призраке. Не из сострадания, конечно. Саре Хардич были безразличны чужие страдания. Просто ей хотелось дать понять Эмме, что Марк Хардич недосягаем для нее.

   Сара говорила о Гиллиан, а Эмма слушала, побледнев. Действительно, Гиллиан от рождения была одарена всем: красотой, богатством. Она происходила из рода, по древности равного Хардичам. Судьба благоволила к ней до одного весеннего утра, когда ее лошадь споткнулась.

   Сару, казалось, не остановить. Можно было только резко изменить тему беседы, но это было равносильно признанию, что тема приносит боль. Эмма сидела тихо. Вскоре она решила найти какой-нибудь благовидный предлог, чтобы уйти. Сара не будет ее задерживать. Цель достигнута.

   Вдруг Сара посмотрела на наручные часы и сказала:

   – Скоро придет Марк.

   Неужели, подумала Эмма. Получается, Сара просто использовала время, пока они были наедине, чтобы навредить.

   – Еще одно. Это был стул Гиллиан, и мы не сидим на нем, – добавила Сара. – Не думаю, что Марку понравится, что вы сидите на этом стуле.

   Эмма быстро встала. Это был стул с полированными подлокотниками красного дерева, обитый парчой цвета сливок. Она переместилась на стул, стоящий рядом. Настроение ухудшилось. То, как Сара сгущала краски, развлекало ее в первые минуты. Но сейчас она больше не забавлялась. Она испытывала чувство страха. С нее хватит.

   Когда дверь открылась и Марк вошел в комнату, она затаила дыхание на мгновение.

   – Эмма, я рад, что ты смогла прийти, – сказал он и подошел, чтобы поздороваться за руку.

   Сара нахмурилась. Когда Марк хмурился, он выглядел внушительно; Сара выглядела просто злой.

   Марк сел около Эммы.

   – Как ты устроилась? Как дела на новом месте?

   – Прекрасно. – Она была счастлива.

   – Моя сестра в числе ваших постоянных клиентов.

   – Гиллиан тоже была, – сказала Сара.

   Она подала нарезанный пирог. Эмма больше получаса мусолила маленький бутерброд, но он не лез в горло. Она взяла пирог и начала есть его. Потом заметила, что Сара ковыряет пирог вилкой. «Аристократичные манеры», – сказал бы отец Эммы, улыбаясь. Она сомневалась, ела ли когда-нибудь Сара пирог руками.

   Марк спросил Эмму о самочувствии отца.

   – Все хорошо, – сказала она. И спасибо за те документы. Он нашел их очень интересными.

   – Ваш бедный отец, – вздохнула Сара.

   Эмма была озадачена.

   – Сейчас у него все хорошо с сердцем.

   – Я не говорю про болезнь, – сказала Сара.

   – Тогда о чем вы?

   – Я о продаже земли и мельницы тому ужасному человеку. Я не обвиняю вашего отца, я уверена, что он и не думал о продаже, пока с ним не заговорили об этом.

   Выходило, будто отец не смог противостоять натиску Корби Кемпсона. Эмме пришлось более или менее вразумительно объяснить, что она тоже сначала не поверила в продажу. Она дала понять Саре Хардич, что не позволит выставлять отца идиотом.

   Сара наклонилась вперед, от удивления и негодования ее голос сделался пронзительным:

   – Вы знали, что все было улажено за полдня? Ваш отец встретил этого Кемпсона, а следующим утром поверенные подготовили документы. Мы и не знали ничего до появления строителей на мельнице.

   – Я тоже ничего не знала, – сказала Эмма для Марка, а не для Сары.

   – Вы видели его, конечно, – сказала Сара. – Я знаю, что он часто бывает в вашем доме.

   – Вы говорите о Корби? Да, он бывает.

   – Что вы думаете о нем? – требовательно спросила Сара, и Эмма поняла, что это вопрос с подвохом. Марк ненавидел Корби, а Сара подчеркивала, что Корби и Эмма, вероятно, друзья. «На чьей вы стороне?» – вот как на самом деле звучал вопрос. И Марк также ожидал ответа.

   Эмма и Корби не были близкими друзьями, хотя теперь она заскучала бы без его визитов в «Милл-Хаус». Но сказать о симпатии означало прекратить любое общение с Марком. Никто не смог бы дружить с этими двоими людьми одновременно. Она почти слышала голос Корби: «Выбирайте, дорогая Эмма».

   У нее не было выбора. Она любила Марка слишком долго. Никто не шел в сравнение с ним. Несмотря на гнев тонкогубой Сары, с неодобрением смотревшей на все происходящее, Эмма все-таки была здесь. И все из-за Марка, который велел сестре пригласить ее. Марк Хардич – сильный и гордый, полный достоинства. И Корби – беспокойный и безжалостный. Марк Хардич, как и его дом, противостоял шторму. Корби был частью шторма.

   Она услышала свой собственный голос, холодно произносящий:

   – Я едва знаю этого человека. Этого недостаточно, чтобы составить свое мнение о нем.

   Тактика была правильной. Она показала свое безразличие, а Марк закивал с таким выражением лица, как если бы это был тот ответ, который он хотел услышать.

   Она же мысленно спрашивала себя, будет ли Корби смеяться, узнав все это. Вероятно, он скажет: «Вы правы. Вы не знаете меня достаточно».

   Сара не успокоилась. Она опять принялась за свое:

   – Но конечно, такой постоянный посетитель…

   Марк бросил:

   – Сара, моя дорогая, я думаю, что мы исчерпали этот предмет.

   Выражение лица Сары красноречиво говорило, что они даже не приблизились к нему. «И не подумайте заканчивать эту тему», – казалось, кричали глаза Сары, смотрящие на Эмму.

   Марк поставил на стол пустую чайную чашку.

   – Не хочешь ли взглянуть на конюшни? – спросил он Эмму.

   Эмма ухватилась бы за любое предложение, которое позволило бы оставить Сару и уйти. Она пошла бы знакомиться даже со слесарным делом, предложи он это.

   Когда ей было девятнадцать, она притворно интересовалась скаковыми лошадьми, все из-за конного завода, которым владел Марк. Но она не была на скачках с той поры, как уехала из дома в Лондон. Она не могла помнить клички лошадей, завоевавших Главный национальный приз или выигравших Дерби. Но совершенно точно, они не принадлежали Хардичу.

   Они вышли из дома во внутренний двор, где стояли конюшни. Марк сказал:

   – У сестры добрые намерения, но наш разговор зашел куда-то не туда.

   – Нет, – тихо сказала Эмма. Он мог принять это за вежливое опровержение. Однако Эмма просто хотела сказать: «Добрые намерения – неужели?!»

   В ярком дневном свете все, казалось, сверкало: от булыжников под ногами и без того блестящих крупов лошадей. Все улыбалось. Марк Хардич не был в дружеских отношениях со своими работниками, они слегка побаивались его, но все, казалось, были рады видеть его с Эммой. Это не было связано лично с ней. Просто все были рады, что он занят с кем-то, а не контролирует их работу. Она стала первым посетителем конного завода в этот день.

   Крисси, в бриджах, резиновых сапогах, с расстегнутым воротом рубашки, мыла шваброй пустое стойло. Она бодро сказала:

   – Привет, пришли, чтобы посмотреть, как я зарабатываю на хлеб? – А за спиной Марка изобразила Эмме, что умирает от любопытства. Как только работа закончится, Крисси с нетерпением будет ждать в «Милл-Хаус» Эмму с рассказом.

   Три лошади вереницей влетели во внутренний двор после прогулки. Они все были роскошные животные, но один, темно-каштановый, атласно-блестящий, был особенно хорош.

   – Ну что за красавец! – воскликнула Эмма. Она протянула руку, чтобы погладить его сверкающий бок, но Марк резко сказал:

   – Не касайся его!

   Повернувшись к нему, Эмма увидела, что на его щеке дергалась нервная жилка. Вокруг поднялась суматоха, лошадей поспешно увели. Марк спокойно сказал:

   – Возвратимся назад?

   Двигаясь по проходу, который вел мимо кухонь в зал, снова в гостиную, Эмма спросила:

   – Ты ведешь меня назад, к Саре?

   – Да.

   – Думаю, что мне пора домой. Извини за лошадь.

   Марк остановился:

   – Ты поняла…

   Она поняла, что это, должно быть, была лошадь, которая убила Гиллиан.

   – Извини, – сказал он. – Конечно, ты не могла знать. – Он говорил с усилием. – Я не могу заставить себя избавиться от животного. Она очень любила его.

   Если это был любимец Гиллиан, конечно, она обращалась с ним нежно, гладила его, как и Эмма собиралась сделать. Видимо вид девушки, стоящей рядом с этой лошадью, ласкающей именно это животное, возбудил в Марке болезненные воспоминания, тщательно запрятанные в глубины его сознания.

   Довольно узкий проход был темен, и лицо Эммы оказалось затенено. Марк встал напротив Эммы, смотря на нее сверху вниз, и она осторожно спросила:

   – Что ты собираешься делать теперь?

   – У меня есть работа.

   – Конечно есть. – Она столько раз мечтала быть рядом с Марком, иметь возможность успокаивать, помогать ему. – Но ты не должен замыкаться в себе. Не должен отгораживаться от людей.

   Он поднял голову, она ждала его возражений, но Марк почувствовал, что тревога Эммы искренна, а мало кто из мужчин мог остаться равнодушным к ее трепетному вниманию.

   – Пообедаешь со мной сегодня вечером? – Марк сказал это довольно резко.

   – Если пригласишь.

   – Я приглашаю.

   Она почувствовала, что всю жизнь ждала этого момента – момента, когда она станет нужна Марку Хардичу. Если бы она могла помочь ему в его одиночестве! Для нее больше ничего и не надо. Она была бы так нежна, так осторожна, чтобы не причинять ему боли. Должно быть, судьба привела ее сюда в нужный момент. Она чуть не заплакала от счастья.

   – В восемь, хорошо? – сказал Марк.

   Она кивнула и улыбнулась, и они двигались по коридору дальше.

   – Я только попрощаюсь с Сарой, – сказала Эмма.

   – Я провожу.

   – Не надо. У тебя много работы. Расстояние до моего дома не так уж велико. – Особенно через луг, но она лучше не пойдет через луг.

   Как только они подошли к холлу, зазвонил телефон. В то время как Марк снимал трубку, чтобы ответить на звонок, Эмма вошла в гостиную. Сара все еще сидела у камина, но чашки уже были убраны, и она листала журнал. Увидев Эмму, она вытянула шею, ища Марка.

   Эмма прошла через комнату.

   – Спасибо за приглашение. Заходите теперь вы ко мне на чай, когда сочтете возможным.

   В ответ Сара вскинула брови так, если бы ей предложили чай в доме, пользующемся дурной славой.

   – Спасибо, – промолвила Сара Хардич холодно, – это восхитительно. Но у меня не будет свободной минуты в ближайшие дни…

   – Понимаю, – сказала Эмма.

   – Очевидно, вы опять увидитесь с Марком.

   Эмма знала, что пылающие щеки выдают ее. Она ответила:

   – Да.

   Дверь в холл была открыта. Сара сидела, а Эмма стояла на некотором расстояний от нее. Сара говорила негромко, однако неистово.

   – Вы – дура. Все будет как и в прошлый раз. – Она захлопнула журнал и уронила его на пол. – При виде вас он всегда будет думать о Гиллиан. Пока он с вами, он всегда будет думать о ней.

   – Как в прошлый раз? – Голос Эммы был еще тише, чем у Сары, едва слышен. – Гиллиан мертва.

   – Не для Марка, – сказала Сара.

   Входя в комнату, он улыбнулся. Это была серьезная улыбка, обращенная к ним обеим, и Эмма спросила сама себя, случайно ли он поглядел сначала на пустой стул Гиллиан, прежде чем посмотрел на живых женщин.

   Отец Эммы смотрел телевизор, когда она вернулась. Он оторвался, чтобы спросить:

   – Чай у Хардичей оправдал ожидания? – И улыбнулся так, что она не смогла не улыбнуться в ответ. Его улыбка была улыбкой поддержки.

   Она сказала:

   – Фантастично! – И описала длинную комнату и Сару Хардич в ее резном кресле. Потом Эмма взгромоздилась на подлокотник его кресла. – Я пригласила Сару Хардич на чай, но не волнуйся, она не придет.

   – Только ты и Сара Хардич, не так ли? – спросил отец с хитринкой.

   – И Марк. – Тон Эммы был как бы небрежен. Она взяла газету, посмотрела программу телевидения и добавила: – Я обедаю с Марком сегодня, – равнодушно так, между прочим.

   – М-м-м… ты? – пробормотал отец. Он не забыл, как Эмма покинула дом, убегая от неразделенной любви к Марку Хардичу, от его помолвки и его обручения. Однако он поинтересовался, куда они отправляются.

   – Понятия не имею, – сказала Эмма беспечно. – Но постараюсь вернуться не очень поздно. – Она слезла с подлокотника. Душа ее пела, глаза светились. Радость переполняла ее. – Ложись спать, не дожидаясь меня, – сказала она и тут же рассмеялась: – Ты все сделаешь наоборот, конечно.

   – Нет, – сказал отец. – Вспомни прошлый раз, когда ты ездила с Корби на ярмарку.

   – Обстоятельства меняются, – сказала Эмма.

   Она чувствовала вину по отношению к Корби. Ей было почти жаль, что она не сказала Саре: «Он не обманул моего отца. А вы не нуждаетесь в земле». Но Сара бы использовала это в своих целях, а это нарушило бы отношения с Марком.

   Ситуация была достаточно опасной. Марк мог или замкнуться, или вернуться снова к своим друзьям и коллегам. У него было множество друзей. Эмма не сомневалась, они сделают все, чтобы он вернулся в свой круг общения. Они принадлежали, как говорила Сара, к одной социальной прослойке. И Гиллиан также.

   Так как Эмма Чандлер собиралась стать главной женщиной в жизни Марка Хардича, ей необходимо было быть дипломатичной. Встать на защиту человека, которого Марк ненавидит так сильно, – это была бы большая глупость.

   Да Корби и не нуждался в ее защите. Ему не было дела до Хардичей. Он тоже ненавидел их. Марка, по крайней мере. Эмма не участвовала в этой схватке. Она ничего не сказала против Корби. Она оказалась в таком положении, что вообще не смогла ничего сказать.

   – Корби… – прервал отец ее размышления. – Я сказал… О, ничего, не имеет значения… – покачал головой.

   – Говорили о Корби, – сказала Эмма. – Сара Хардич считает, что ты был не в своем уме, когда продал ему луг и мельницу, и она не винит тебя. Она также думает, что между Корби и мной что-то есть. Ей кажется, что он слишком много времени проводит в нашем доме.

   Оба этих сообщения весьма развлекли отца: прощение и подозрения Сары. Он рассмеялся:

   – Интересно, что на это скажет Корби.

   – Не говори ему. – Эмма пожалела, что проболталась. – Это глупо, но я не хочу, чтобы он думал, что мы обсуждали его.

   – Но вы обсуждали?

   – Нет. Говорила Сара. Сара вела разговор во время чая. Она начала с продажи мельницы, и это привело прямо к Корби. Она не сказала так прямо, что он и я закадычные друзья, но, конечно, подразумевала это.

   Отец извлек из кармана трубку и зажег спичку:

   – О чем же вы говорили?

   – Ни о чем, – сказала Эмма. – Марк молчал. Болтала только Сара.

   – А потом Марк Хардич пригласил тебя на ужин, значит, ты сумела разубедить его.

   – Разубедить? – отозвалась она эхом. Она знала, что он подразумевал. Он высказал ее собственные мысли.

   – Не поверю, чтобы Марк хорошо относился к тому, кто дружит с Корби.

   – Я не легкомысленная девчонка! – буркнула Эмма, думая, что он рассмеется.

   Но он не засмеялся. Он сказал:

   – Не торопись терять, Эмми. Прежде выясни, что ты приобретешь.

   Она сказала тихо:

   – Я иду на ужин со старым другом. Не может быть разговоров о потерях и приобретениях.

   – Все равно надо все хорошенько взвесить, – сказал отец.

   Когда неизвестно, куда вы пойдете на ужин, выбор одежды усложняется. Эмма осмотрела платяной шкаф. Неизвестно, будут ли они ужинать в ресторане или каком-нибудь кафе. Она решила одеться просто и со вкусом. В платье и жакете, которые она выбрала, трудновато было повернуться, но сидела эта одежда изящно, и в ней был какой-то шарм. Она знала, что Марк Хардич не приветствует, если дама вертится по сторонам.

   Она была возбуждена, конечно. То, что должно произойти вечером, будет иметь важное значение. Это был второй шанс, который выпадает немногим.

   Она лежала в ванне. Волосы накручены на бигуди. Просто убивала время, отмокая в воде, когда услышала вопль Крисси:

   – Эмма!

   Черт бы побрал Крисси! Эмма отозвалась:

   – Сейчас! – И неохотно вышла.

   Когда она вошла в гостиную, Крисси нетерпеливо потребовала:

   – Ну? Что вы делали в конюшнях в полдень?

   – Сара Хардич пригласила меня на чай.

   – Я не могу поверить в это! – Глаза Крисси блестели. – А может это было приглашение мистера Хардича?

   – Сара пригласила меня. – Эмма любила Крисси. Она была очень симпатичная девочка, щедрая, любящая, но бестактная. Эмма чувствовала сильное нежелание обсуждать Марка Хардича с нею. Но было бы неприятно, если бы ей не поверили, что у нее сегодня свидание с Марком. Эмма сказала: – Я увижу Марка в восемь часов.

   – О! – Крисси причмокнула губами. – Высший класс!

   – Мы только ужинаем вместе. – Это она сказала уже для отца. – Не стоит поднимать шум из-за этого.

   – Но… – Крисси была решительна, – уже несколько месяцев мистер Хардич никуда не выходит. После несчастного случая. У него, конечно, с тех пор не было девушки.

   Боже, как они все раздували случившееся! Если Марк узнает, то все закончится. Эмма попросила:

   – Пожалуйста, не говори никому, Крисси.

   Крисси обещала:

   – Ни слова. Куда вы идете?

   – Я не знаю.

   – Что ты наденешь?

   – О, костюм, платье. Я не знаю.

   Крисси сказала внезапно:

   – С волосами, уложенными так, ты похожа на нее.

   Волосы Эммы все еще были весьма неаккуратно собраны в пучок и кое-как заколоты шпильками. Ее губы внезапно пересохли.

   – На кого?

   – На госпожу Хардич.

   – Гиллиан? – Она припомнила фотографию и не увидела никакого сходства. Никто не говорил об этом. Она сказала: – Но она была блондинка.

   – Да, – сказал Крисси. Она закусила губу, глубокомысленно изучая Эмму. – Не могу объяснить… Возможно, форма твоего носа. Какое-то неуловимое сходство.

   Томас Чандлер вошел в комнату, и Крисси сказала:

   – Посмотри, папа, когда у Эммы закручены волосы, разве не походит она на госпожу Хардич?

   Возможно, в этом была причина, по которой Марк заметил Эмму три года назад и пригласил ее сегодня вечером?

   – Я этого не нахожу, – безапелляционно произнес отец.

   – Высокие скулы, – продолжала Крисси. – Возможно, они.

   Эмму вдруг забил озноб. Ей было как-то неприятно походить на жену Марка. Ей хотелось, чтобы Крисси наконец остановилась.

   – Не хочешь чашечку чаю? Поставь чайник, сделай милость, а я поищу журнал, который у меня есть для тебя. – И Эмма ушла в гостиную.

   Журнал был где-то здесь, но, главное, она ушла от Крисси. Она подошла к журнальному столику. Зеркало висело над ним, и она подняла голову, чтобы посмотреть на свое отражение.

   Она видела свое собственное лицо, видела комнату за собой, камин. И Корби, сидящего около него.

   – Жаль, мой цветочек, но сравнение не поможет. Последняя госпожа Хардич была сама красота, – сказал он.

   – Почему вы не сидите дома вечером? – вспылила она.

   – Кто бы говорил!

   – Кто вам сказал? – Это было уже чересчур. – Мой отец, полагаю. – Она стала раздраженно рыться в кипе журналов, ища номер для Крисси. – И если вы будете все еще здесь, когда Марк позвонит, пожалуйста, держитесь вне его поля зрения!

   Корби усмехнулся и нарочито смиренно ссутулил плечи:

   – Не подобает мне вставать на пути господина Хардича.

   Эмма нашла журнал, свернула его в трубочку и, смеясь, швырнула вверх, так что он просвистел мимо головы Корби.

   – Говорил ли вам кто-нибудь, что вы – особо тяжелый случай?

   – Мне все равно, что обо мне говорят.

   – Это заметно.

   Она пошла к двери, а он тихо сказал:

   – Эмма…

   – Да?

   – Не верьте всему, что слышите.

   – Слышу о чем?

   Он не улыбался. Он сидел не двигаясь. И внезапно она почувствовала такую тяжесть, как если бы она никогда не видела его раньше, а тут зашла в эту комнату в собственном доме и вдруг нашла там этого загорелого человека, ожидающего ее.

   Она быстро вышла, не дожидаясь ответа на свой вопрос.

Глава 5

   Свидание Эммы с Марком прошло так, как она и предполагала. С того момента, как она открыла дверь и пошла к автомобилю рядом с ним, возникло чувство, что это случалось много раз раньше. Между ней и Марком Хардичем никогда не прерывалась связь – это она знала точно.

   Они поехали в ресторан, что находился в городе приблизительно в десяти милях от Хардичей. Марка там не знали, но его вид и манеры, несомненно, произвели впечатление на официанта, и он сопроводил их к лучшему из свободных столиков. Он оказался в самом центре зала, и Марк указал на другой, расположенный в углу и затененный колонной.

   Когда же они остались одни, Марк сказал:

   – Ты не против этого перемещения? Я не хотел бы, чтобы ты подумала, что я прячусь.

   – Я не против, – сказала Эмма. Из чувства самосохранения она не возражала Марку. Она хотела быть наедине с ним.

   Это был тихий ужин. Марк Хардич уже привык за эти полгода обедать в одиночестве или с сестрой. Эмма ощутила это. Поэтому было безопаснее говорить поменьше, предоставляя Марку выбор тем.

   Только когда Марк вез Эмму домой, он слегка расслабился. Уже у дома он спросил, хотела бы она сходить на концерт на следующей неделе. Послушать Баха. Она, конечно, хотела. Все равно куда, все равно на что. Лишь бы Марк был рядом.

   Следующим утром, когда она смотрела в окно на «Хардич-Хаус», радость переполняла ее, как три года назад. Она громко смеялась, широко раскрывала руки, словно пыталась обнять весь мир. А затем она вспомнила про мельницу. Мельница была на месте, конечно. Она всегда была видна, все годы она смотрела мимо нее на «Хардич-Хаус», но Корби сумел сделать так, что теперь нельзя было считать мельницу просто фоном.

   Даже с такого расстояния он мог бы видеть ее в окне почти танцующей, в очень легкой ночной рубашке. Она уронила руки и пошла одеваться, думая при этом, что сейчас она согласна с Сарой Хардич – лучше бы отец продал луг Марку.

   Из-за Корби могли возникнуть проблемы. Марк не заговаривал о нем вчера вечером, и Эмма чувствовала, что и ей лучше избегать этих разговоров. Но Сара будет ждать своего шанса. Если что-либо подтверждающее более тесные отношения Эммы и Корби достигнет Сары Хардич, она сделает все, чтобы Марк тоже был в курсе. А вдруг Сара вообще наймет частного детектива. Это была сумасшедшая мысль, но присутствие Корби все-таки создавало проблемы.

   Придя домой в понедельник вечером, она снова нашла его в кухне и вздохнула:

   – Я знаю, что вы готовите обед время от времени, но никто не предупреждал меня о сегодняшнем вечере.

   – Никто ничего и не готовил, – сказал он, – это – холодная говядина, а ваш отец занят с Серой Леди. Он нашел кого-то знающего и пошел разузнать о ней.

   – А что вы делаете здесь?

   – Он попросил, чтобы я сообщил вам.

   – Но почему он не оставил записку?

   Корби пожал плечами:

   – Спросите его. Сегодня не ваш день рождения, не так ли?

   – Нет. А что?

   – Кто-то прислал вам цветы днем.

   Это мог быть Дэвид Хавкинс – один из нескольких экс-поклонников, от которых Эмма уехала. Но вдруг это Марк? Ее «Где?» было произнесено с затаенным дыханием.

   – В ванне, – сказал Корби.

   Огромный букет белых роз, столь совершенных, что она едва смела коснуться их. Она взяла крошечный конверт и открыла его дрожащими пальцами. «Спасибо, Эмма. Марк», – было написано на открытке внутри.

   Она была на седьмом небе от счастья. О, как она была счастлива!

   – Спасибо – за что? – произнес Корби с любопытством, прочитав открытку, так как Эмма все еще держала ее в руке, и она непроизвольно отдернула руку.

   – Как вы смеете? – прошипела она.

   – Вы должны признать, что это похоже на компромисс.

   Спасибо. За первую брешь в каменной стене одиночества, за понимание, за заботу… Это не имело смысла для Корби, и она не хотела ничего обсуждать с ним.

   Она нежно подняла букет. Должно быть, в нем три или четыре дюжины роз. Слишком красивый, чтобы быть реальным. Она забеспокоилась. Цветы будут увядать, и она потеряет первый подарок Марка.

   Корби наклонялся вперед, нависая темной головой над белыми цветами.

   – Никакого аромата, – сказал он. – Но шипов также нет.

   Она сказала жестко:

   – Не касайтесь моих цветов!

   – Что же будет, если дотронусь?

   Она испугалась на мгновение, что он заберет их у нее. Мучая ее, будет держать их высоко над головой, чтобы она не могла достать, или вообще выкинет в окно. Он улыбался, но это не будет шуткой, это будет чудовищно. Если он коснется цветов, то никогда больше не войдет в этот дом. Она остановит его. Она скажет…

   – Вы думаете, что они завянут? Они не завянут. Вряд ли они вообще когда-нибудь завянут. Думаю, что они сделаны из пластмассы.

   – Не смешите. – Эмма дотронулась до ближайшего лепестка губами. Он был бархатно мягок.

   Корби рассмеялся:

   – Вы не были уверены, не так ли?

   – Они красивы, – сказала Эмма. – Я никогда не видела таких красивых роз. – Они с трудом поместились бы в двух больших вазах. Она засушит несколько бутонов между страницами какой-нибудь толстой книги отца.

   Зазвонил телефон.

   – Я подниму трубку? – предложил Корби.

   – Хорошо. – Ее руки были полны роз, но вдруг она поняла, что это Марк. – Стойте! – Она бросила розы назад в ванну. – Я сама подойду.

   Корби снова засмеялся. Поскольку она спешила к телефону, он сказал:

   – Буду краток. Если я дотронусь до них, то запачкаю их.

   Это был Марк.

   – Розы, – сказала она. – Спасибо за розы.

   – Спасибо, – отозвался он.

   Она смежила глаза и вообразила, что он здесь, рядом, в небольшом холле.

   Он говорил о программе концерта в четверг вечером, и она с энтузиазмом поддерживала разговор, хотя в действительности знала весьма немного о Бахе.

   – Пикули с холодной говядиной? – спросил Корби с порога.

   Она покачала головой.

   – Кто это? – спросил Марк.

   – Брат, – ответила она и удивилась своему спокойствию. Это выскочило так быстро, она даже не прекратила смотреть на Корби. Но все шло прекрасно. Если бы она сказала: «Это – Кемпсон, человек, про которого я говорила, что едва его знаю. Он накрыл на стол», блаженство тут же бы кончилось.

   Все равно она была удивлена, что струсила. Она снова поблагодарила Марка за розы, и они попрощались. Затем она повернулась к Корби. Щеки ее горели.

   – Вы ненавидите его, не так ли?

   – Да, – сказал Корби, громыхая посудой.

   – И он ненавидит вас, а я не сказала, что вы здесь. – Она задыхалась. – Тем более, что мы здесь одни. – Она была смешна, но она заслужила это.

   Он аккуратно поставил приправы и отошел в сторону оценить сервировку.

   – Все просто, – сказал он. – Я уже говорил, вы можете называть меня братом.

   Она уже не могла успокоиться. Она завопила:

   – Не знала, что смогу так легко соврать!

   – Вы недооцениваете себя.

   Она печально улыбнулась:

   – Я не люблю себя. Почему вы накрываете на стол? Почему я должна врать о такой ерунде?

   Корби пожал плечами. Он казался незаинтересованным. Он сказал:

   – Хотите соленого?

   – Я не знаю. – Она не любила соленья.

   – Вы меня удивляете, – сказал он. – Я думал, что вы всегда знаете, чего хотите.

   Она словно в рот воды набрала – он же смеялся над нею. Она вспомнила, когда в первый раз почувствовала недоверие к нему. Она тогда остерегалась говорить ему что-либо лишнее, что он мог бы использовать против нее. Хорошо, теперь она дала ему понять, что Марк обидится даже на товарищеские отношения между ними. Соврала, и Корби слышал ее ложь.

   Она сказала решительно:

   – Я все расскажу Марку.

   – Теперь?

   – Да, теперь.

   – Вы расскажете ему, что вы и я были здесь наедине? Что вы притворились, что я ваш брат, потому что знали, как он будет на это реагировать?

   – Я пришла домой, а здесь были вы.

   – Это еще вопрос. Хорошо, теперь, – он уселся напротив нее; но она не села, она не чувствовала голода, – даже самый заклятый враг Марка Хардича не сможет обвинить его в отсутствии чувства юмора. Как же ему не рассмеяться над всем этим?

   – Что же вы… – начала она.

   – Я скажу вам, что я буду делать, – сказал Корби с видом игрока, – я буду держать пари с вами – мельница против обеда с бифштексом: когда вы сообщите ему о вашем промахе, это будут последние пластмассовые розы, которые вы получили от него в подарок.

   Она ненавидела его за эту улыбку и за то, что он был прав. Так мало было надо сейчас, чтобы разрушить ее отношения с Марком.

   Она сказала:

   – Я рискну.

   – Не думаю, что рискнете.

   – Вы думаете, это смешно? У вас есть чувство юмора.

   – Я говорю о том, что считаю нелепым, – сказал Корби. Вдруг он встал и включил свет. Уже стемнело. – Вдруг Марк Хардич пойдет под окном и увидит вас и меня сидящими за столом вместе.

   Она спрашивала себя, поверил ли ей Марк, когда она сказала, что это был Кит. Мог бы он пройти под окнами? Конечно нет. Это было бы недостойно, унизительно. Она подошла к окну, отдернула занавеску и сказала холодно:

   – Ужинайте. Я поем позже.

   Корби сказал:

   – Надеюсь, мой цветочек, у вас хорошо кончится с Хардичами!

   Лучшее, что можно было придумать, – это держаться от Корби подальше. У него было дикое свойство характера: умение вывернуть любую ситуацию наизнанку, что раздражало Марка и мучило Эмму. Было не слишком трудно избежать общения с ним, хотя он все еще свободно посещал «Милл-Хаус», как если бы он принадлежал ему. Отец не пытался помешать ему. Но Эмма не хотела, чтобы ей испортили счастливое время. Даже более счастливое, чем те восемь недель три года назад, потому что теперь она знала, что в жизни Марка нет другой женщины.

   Каждый день казалось, что узы, их связывающие, крепли. Не было разговоров о любви. Потребуется время, прежде чем золотой призрак его жены потускнеет. Но, благодаря Эмме, Марк Хардич не был больше отшельником. Он медленно возвращался в мир, и Эмма была его постоянной спутницей. Он не зависел от нее. Он был сильным человеком, но она все же помогала ему. И так восхищалась им, что все еще казалось невероятным, что Марк Хардич нуждается в ней, звонит ей.

   Сара Хардич осталась в стороне. Эмма видела ее три раза в сентябре: дважды в «Хардич-Хаус» и однажды, когда Сара вошла в магазин, чтобы купить себе что-нибудь на осень. Сара мало говорила во время этих встреч и была почти тиха, словно, притаившись, поджидала своего часа.

   В магазине знали, что Эмма встречается с Марком Хардичем. Вообще все ее знакомые потихоньку любопытствовали. Смерть Гиллиан сделала Марка трагической фигурой. Все знали Гиллиан Хардич, и все чувствовали, что Эмму ждут тяжелые испытания. Они желали ей счастья. Но в ее случае было не до хихиканья или вопросов: «Когда свадьба?»

   Паула Матеус, управляющая, обслуживала Сару Хардич, когда Эмма вышла из складского помещения. Паула несла пару пальто, которые Сара собиралась примерять, и, заметив Эмму, подумала предложить ей обслужить клиентку.

   Сара сказала:

   – Доброе утро, Эмма, – с холодным презрением.

   – Доброе утро, мисс Хардич, – сказала Эмма и пошла дальше, чтобы уложить на полку свитера.

   Паула поднялась наверх позже, когда покупки были сделаны и мисс Хардич покинула магазин.

   – О, дорогая, – сказала она. – Неприятности?

   – Она не любит меня, – сказала Эмма живо. – Никогда не любила. Никогда не полюбит.

   – Что она о себе думает? – грубо встряла Дженни. Пренебрежительное отношение Сары, должно быть, заметили все. Дженни любила Эмму. И каждый знал, что мисс Хардич ждет для себя королевских почестей везде, где ступает ее нога. – Чванливая старая ворона, – пробормотала Дженни.

   Управляющей не было до этого дела – мисс Хардич была хорошей клиенткой. Она усмирила Дженни взглядом и сказала Эмме:

   – Она любила госпожу Хардич, не так ли? Они всегда ходили вместе. Мне кажется, ей нелегко… – Потом, поняв, что, оправдывая Сару, она не утешила Эмму, вздохнула.

   Эмма сказала:

   – Я надеюсь, что так.

   Она не обманывала себя. Если отношения между братом Сары и Эммой Чандлер налаживаются, Сара тут ни при чем. Сара использует любую мелочь, чтобы помешать им. И Эмма чувствовала, что ее козырем станет Корби. Хотя она была замечательно сдержанна во время двух посещений Эммы «Хардич-Хаус». Посещения были краткими: однажды после театра, когда Марк пригласил Эмму в дом чего-нибудь выпить, перед тем как проводить ее до дому, и один раз, когда Эмма ждала, в то время как он говорил по телефону, – оба раза Сара сумела вклинить имя Корби. Есть ли у него планы по поводу луга? Один ли он живет на мельнице?

   Эмма сказала, что она не знает о его планах, и предположила, что он живет один. Она согласилась, что он сделал мельницу пригодной для жилья, и сказала, что да, она заходила туда однажды.

   Марк никогда не упоминал Корби, а Эмма доверилась Крисси и попросила, чтобы та не говорила о Корби в конюшне. Относительно его ужинов здесь и посещений. Между нами ничего нет, но мисс Хардич может что-нибудь сочинить.

   Крисси сказала решительно:

   – Я могу потерять работу, если упомяну его имя там. О нем нельзя говорить. – Она также была поклонницей Хардича. Она добавила презрительно: – Как будто ты можешь думать о нем, когда рядом мистер Хардич!

   Крисси живо следила за романом Эммы. У нее была крошечная квартирка. Теснота и хозяйственные заботы не способствовали стремлению прийти домой пораньше. Да еще Кит работал допоздна: он вбил в голову, что они должны купить себе дом.

   Крисси завидовала Эмме. Марк Хардич явно был к ней неравнодушен. Эмма особенная, она всегда была такой. В Эмме есть шарм. И Крисси не удивилась бы, если бы Эмма стала второй женой Марка Хардича.

   Она любила слушать, где они были, и рассматривать одежду Эммы. От мысли, что Корби Кемпсон может все разрушить, у нее закипала кровь. Крисси была полностью на стороне Хардичей, и Кит мог смеяться над этим, но он тоже был их частицей для нее.

   Марк Хардич уже встречался с Эммой три недели, и вот имя Гиллиан было упомянуто. Тем вечером Эмма надела клетчатый шотландский свитер, и в машине Марк сказал:

   – Симпатично. У моей жены был такой же.

   Эмма инстинктивно вскинула руки, но он продолжил:

   – Очаровательно. Тебе очень идет.

   Нерв, который прыгал на его щеке, когда Эмма хотела погладить лошадь, любимицу Гиллиан, не дергался теперь. И в голосе не было слышно напряжения. Рискуя, она сказала тихо:

   – Я слышала о Гиллиан. От Крисси и девочек, с кем я работаю. Они очень ее любили.

   – Все любили ее, – сказал Марк.

   Еще один барьер преодолен. Ему стало легко говорить о Гиллиан без страдания. Позже, тем же вечером, разговаривая о пьесе, которую смотрели в разное время и Марк, и Эмма, он сказал:

   – Я возил Гиллиан на нее. Ей она не слишком понравилась.

   Эмма наслаждалась разговором – наконец-то найдена тема, позволявшая разговориться. Она спросила:

   – Тебе понравилось?

   И Марк ответил:

   – Я думаю, ее неоправданно расхвалили.

   Итак, у Гиллиан и Марка были сходные вкусы. Эмма догадывалась об этом. И еще Эмма заметила, что он говорит о Гиллиан в настоящем времени, словно он еще ждал ее возвращения. У них был идеальный брак. У Гиллиан Хардич были все качества, которые Марк Хардич желал найти в женщине.

   Это унижало. Чтобы понравиться, Эмме, получалось, только и надо было выяснить, что бы Гиллиан сказала или сделала в той или иной ситуации. Марк Хардич был талантливый человек, прирожденный лидер. Споры раздражали его, и Гиллиан, догадалась Эмма, принимала роль слабой женщины и была счастлива, защищенная и любимая.

   Так же поступала и Эмма. Насколько могла. Не возражала. Она не говорила ничего, что, она чувствовала, могло бы быть недопустимым. И, насколько могла, держалась подальше от Корби Кемпсона.

   Она теперь не бывала наедине с ним, после того звонка с ложью Марку. Она теперь не бывала около мельницы. Никто не мог пойти к Марку или Саре и насплетничать, что Эмма Чандлер и Корби Кемпсон ближе, чем соседи.

   Как-то ее отец сказал:

   – Отдай Корби от меня, Эмма.

   И она заколебалась. Речь шла о газете, и она стояла в нерешительности, оправдываясь:

   – Почему нельзя подождать? Почему именно теперь? Почему он сам не может?

   Отец сказал раздраженно:

   – Оставь это. Я сам отнесу, если так много шума из-за ерунды.

   – Конечно, это совсем не трудно. – Все-таки она согласилась. Ее совесть была неспокойна – она любила отца и заботилась о нем, однако Марк Хардич занимал все же главное место у нее в мыслях.

   Она не видела Марка сегодня вечером. Она собиралась к Крисси, помочь ей сделать химическую завивку. Эмма купила все необходимое для домашней химии в обеденный перерыв. Несколько пакетиков и коробок дожидались вечера, чтобы пойти в дело.

   На верхнем этаже мельницы горел свет. Все же еще не было темно, только вечерело. Эмма открыла ворота и поспешила по заросшей дорожке к лестнице мельницы. Она постучала в дверь и, когда Корби открыл, сунула газету ему в руки:

   – Мой отец послал ее. Не знаю зачем.

   – Я знаю, – сказал он. – Спасибо. – И так как она собралась идти, он добавил: – Остановитесь. Никто не гонится за вами.

   – Я не бегу.

   Не хотелось терять время. Она остановилась, чтобы сказать это, а он произнес:

   – Вы бежите без остановки недели напролет. Зайдите и переведите дух.

   Открытая дверь гостеприимно зазывала в тепло и свет, так же было, когда солнечный свет струился через незастекленные окна в ее детстве.

   Корби сказал:

   – Если вы убежите сейчас, я буду думать, что выгляжу величественно, как призрак, и вы испугались меня.

   – Не дождетесь!

   Он лениво облокотился о дверной проем.

   – Я знаю причину, почему вы испуганы. Боитесь, что расскажут Хардичу, что вы были в трущобах.

   – Ни слова о Марке, ладно? Он не говорит о вас.

   – О ком он не говорит?

   – Не важно. – Скоро месяц, как она обменивается только совсем краткими репликами с Корби. Ей показалось, что она играет с огнем.

   И тут он схватил ее за руку, продолжая улыбаться. Он был силен, она чувствовала силу каждого пальца. Сомнительно, сможет ли она вырваться. Во всяком случае, ей хотелось войти. Она двинулась внутрь, и он выпустил ее. Она вышла на середину комнаты. Это был теперь дом, и все же оставалась старая мельница.

   Ей было жаль, что не она планировала реконструкцию, но ей был не нужен дом. У нее был дом, дом ее отца, и, возможно, будет еще серый дом.

   Если бы Марк узнал, что она здесь, он бы разочаровался в ней, он увидел бы все в искаженном свете. Однако он уже должен понять, что он самый близкий, самый дорогой человек в жизни Эммы. Она могла быть любезна с другим мужчиной, но ее сердце отдано Марку.

   Сейчас она не была похожа на ту девушку, которая, испугавшись, сказала: «Мой брат». Она и Марк постоянно общались. Поэтому не было причины, почему она не могла провести пять минут на старой мельнице.

   Корби сказал:

   – Заходите, посмотрите картину.

   Он перешагивал через две железные ступеньки. Эмма следовала за ним. Здесь было светло: железные фонари, свисающие со стропил, керосиновые лампы на столах.

   – Где картина? – спросила Эмма.

   – На мольберте.

   Эта картина отличалась от тех, которые она видела, когда была здесь раньше. Тогда цвета были темно-голубые и зеленые, пурпурные и черные.

   Она сказала:

   – Это не Реонский холм.

   Он писал вид Реонского холма, как сказал ее отец, для весенней выставки.

   – Он самый, – сказал Корби.

   Она знала холм хорошо. Он был виден отсюда. Холм на горизонте. Его название упоминается в книгах по истории, потому что там проходило одно из сражений Гражданской войны.

   Основания холма на картине было не видно, оно потонуло в долине. Чахлые деревья отбрасывали причудливые тени, которые, казалось, перемещались, когда вы прекращали на них смотреть. Память о давней битве витала в воздухе, и Эмма сказала:

   – Дети устраивают пикники на Реонском холме. Там красиво и трава зеленая.

   – Его назвали Красным Реоном после сражения, – сказал Корби.

   – Это было давно, – ответила Эмма.

   – Но это – все еще там. Если рыть глубоко, можно раскопать поле битвы.

   – Я не хочу раскапывать поле битвы. Я люблю зеленую траву.

   Она знала все об этом. Ее отец посвятил главу в книге Реонскому холму. И старую легенду, которая связана с ним, гласившую, что спустя годы после сражения лязг стали, залпы орудий, крики людей и ржание лошадей снова слышатся с холма. Говорили, что оставшиеся в живых приходили на холм и видели армии, построенные в боевом порядке, мертвых товарищей, умирающих снова, и свои воюющие тени. Старики приходили и говорили, что видят себя молодыми и не изменившимися.

   Она сказала:

   – Вы знаете о призраках, конечно. Я рада, что этого больше нет. Мрачная перспектива, призрачное сражение каждого двадцать пятого июля. Сочувствую людям, которые жили здесь в те дни.

   – Мои симпатии – с людьми, которые сражались здесь, – сказал Корби. – Оставшиеся в живых бежали. Вообразите, как каждый год все повторялось.

   – Возможно, через двадцать лет никто не узнал бы вас.

   – Не верьте этому. Друзья и родственники помнили бы имя типа, опустившего свою алебарду.

   Она засмеялась:

   – Если бы солдаты знали, что это произойдет, они, вероятно, никогда бы не покинули поле битвы. Не ожидали такого эффекта, особенно в дни, когда не было телевидения. Самое ужасное – опять и опять повторяется, много раз.

   Самое ужасное… Пока Эмма смеялась, она вспомнила Сару Хардич, стоящую у магазина и сообщающую ей о Гиллиан. Две девушки, останавливающиеся рассказать глупую шутку. Ужасное, безнадежное чувство оцепенения, с которым она побрела, спотыкаясь, в дальнюю часть магазина, подальше от них всех. «Если бы я должна была видеть, что случилось со мной снова и снова, я сошла бы с ума», – подумала она.

   Ее выражение лица изменилось, и Корби отметил это. Он знал о причине бегства Эммы из дома. Ходили сплетни. Она почувствовала, как тонкий, острый скальпель Корби, словно исследует ее мозг, читает ее мысли, и сказала, слабо защищаясь:

   – Не знаю, проигрывали ли вы когда-нибудь.

   Он ничего не ответил. Он смотрел на нее в течение долгого времени, потом наконец сказал:

   – Думаете, нет?

   Конечно, и у него были потери. Дерзко было предположить, что он всегда побеждал. Независимо от того, насколько жесткий был он человек, насколько защищающий себя.

   – Хорошо, – сказал он, – вы покупаете это? Живопись. Они снова дурачились. Она слегка покачала головой:

   – Я люблю удобоваримые картины на моих стенах.

   – Как вы думаете, а я удобоварим, чтобы жить со мной?

   Она широко раскрыла глаза:

   – Господин Кемпсон, что вы мне предлагаете?

   – Это ваш путь вернуть мельницу.

   Она осмотрелась, как если бы взвешивала за и против, прежде чем ответить:

   – Не думаю, что хочу этого. Ужасно.

   – Какой позор, – сказал он. – Это была моя козырная карта.

   Как и ночью, когда они покупали кувшины, она почувствовала себя легко и весело. Она сказала:

   – Много вы купили кувшинов за последнее время?

   – Я завязал с кувшинами, – заявил он торжественно. – Какова судьба медведя Мэнди?

   Она хотела подарить его маленькой племяннице Крисси, Мэнди, но забыла об этом. Она сказала:

   – Все еще восседает на вершине комода рядом с тем яйцом. Слышали что-нибудь о Бет или Соверен, о них всех?

   – Мы поддерживаем связь. – Было в его голосе что-то такое… Казалось, он сейчас рассмеется. Она посмотрела на него вопросительно.

   Он подошел к низкому столику, дивану и стульям. Сел на диван и взял блокнот со стола. В считанные секунды, в то время как Эмма наблюдала за ним, осознавая, что он делает, подходя ближе, чтобы видеть, он набросал рисунок.

   – Кто это? – спросил он.

   Две головы, волосы. Одна голова с волосами как пух, другая с длинными и беспорядочно разлетающимися, с яркими, слегка безумными глазами.

   – Бет и Спарки. – И это было сумасшествие. Она сидела на диване около него, подогнув под себя ноги, а он делал наброски с ярмарки, один за другим, настолько хорошие, что часто она могла назвать имя прежде, чем он нарисует половину изображения.

   Он снова нарисовал Спарки, добавив медальон, который тот носил, и объяснил:

   – Одна сторона означает мир, другая – войну. Голубь и орел. Плохо придется тому, кто не потрудится посмотреть на медальон и рассчитывается наличными со Спарки. Но с утра можно сразу узнать, каково его отношение к жизни сегодня.

   – Хорошая идея, – приветствовала Эмма. – Мы все должны носить медальоны, чтобы было видно, с кем можно говорить, а кому хочется одиночества. – Соверен! – признала она характерный разрез глаз. – Почему ее зовут Соверен?

   – Она носит кольцо с совереном. Разве вы не заметили?

   – Нет.

   Он сделал набросок Соверен немного большего размера – светлые волосы, которые, казалось, стрижены секатором.

   – Вы не видите то, что происходит у вас под носом.

   Она сказала легко:

   – Такая куча всего произошла в тот вечер! Я так много увидела. Хамстер – рыжеволосый, и нос у него дергается, за это-то он получил свою кличку. Настоящий Полишинель. Бет, я предполагаю, сокращение от Элизабет.

   – Бет – Мэрилин Десири. Друзья прозвали ее Бет. Узнав ее получше, вы заметите, что это ей подходит.

   – Как я узнаю ее лучше?

   – Мир тесен, – заметил Корби. Но Эмма в ближайшее время не собиралась на ярмарку.

   Дальше Корби изобразил Кита и Крисси. Эмма с удивлением следила, как на чистом листе бумаги появляются знакомые черты. Но когда стала появляться характерная линия носа Хардичей, она сказала:

   – Не знаю.

   – Вы не можете определить, кто это? – Марк или Сара, имел в виду он.

   – Пока не ясно.

   Корби усмехнулся:

   – Не волнуйтесь, это не портреты. Только кожа и кости.

   Зеленая трава Реонского холма скрывала тайны истории. Она смотрела на клочки бумаги и думала, что у него получаются превосходные портреты. Сказала:

   – Боже мой, ну и здорово!

   Он улыбнулся:

   – Вот уж не ожидал, что вы мне это скажете, мой цветочек.

   – Это не относится к вашему характеру. – Она снова взяла набросок Кита и Крисси. Его стоило вставить в рамку. Да все эти рисунки можно было смело вставлять в рамки. Ей хотелось, чтобы ее отец увидел их, потому что она рассказывала ему про ярмарку и про личности оттуда. – И какой же вы цветочек имеете в виду? – спросила она требовательно.

   Корби сказал тихо:

   – Ну уж не пластмассовые розы, конечно.

   Она могла бы не заметить этого или сказать снова: «Который же?» Но не сказала ничего, потому что кто-то постучал в дверь.

   Ее будто облили холодной водой, отрезвив внезапно. Она поправила руками волосы, будто они растрепаны и их необходимо было причесать.

   – Это шпион? – игриво спросил Корби.

   Почему бы ей здесь не сидеть, она не чувствовала вины за собой. Улыбаясь, она ответила: – Откройте, посмотрим. Но он все еще сидел, смотря на нее.

   – Я спрятал бы вас под кровать, – сказал он, – но это не та кровать, чтобы можно было прятаться.

   – И не та ситуация, – продолжила она. Идя за Корби, она сказала безразлично: – Мне надо уходить. Я обещала заглянуть к Крисси, она, наверное, уже беспокоится.

   Крисси не беспокоилась. Она знала. Это она стучала в дверь. Эмма уже спускалась с лестницы, когда Корби открыл дверь. Голос Крисси звучал обвиняюще:

   – Папа сказал, что Эмма пошла к вам.

   – Правильно, – сказал Корби. – Вы войдете?

   – Нет, спасибо! – Это прозвучало так, будто за порогом ее ждала гибель.

   Эмма подошла к открытой двери и начала было извиняться:

   – Я и не заметила, как пролетело время.

   Крисси свирепо взглянула на нее.

   – До свидания, – сказала Эмма Корби.

   Он тоже попрощался.

   Крисси молчала, пока они не достигли ворот. Затем зашипела:

   – Сумасшедшая!

   Злая и разъяренная, Крисси была довольно забавна. Эмма спросила немного неуверенно:

   – Ты что, думаешь, спасла меня от участи хуже, чем смерть?

   Крисси остановилась, руки в боки:

   – Не ты ли просила меня ничего не говорить в конюшне, чтобы не дать повода заподозрить тебя в излишней близости с ним?

   – Да, – согласилась Эмма. – Только…

   – Право, – сказала Крисси. – Я работаю на господина Хардича и расскажу тебе, если он заподозрит тебя в заигрывании с Корби…

   – Я не заигрываю.

   – Он не выносит Корби Кемпсона. На твоем месте я за милю обходила бы этого человека.

   – Я относила газету, – сказала Эмма.

   – Для папы. Я знаю. Все можно свалить на папу. Он мог бы продать дом и циклопу.

   – Корби – циклоп? – оправдывалась Эмма.

   Крисси фыркнула насмешливо:

   – Ты можешь смеяться. Кит смеется.

   – Но я не смеюсь, – возразила Эмма.

   Они зашли в дом за купленной Эммой косметикой. Затем пошли на квартиру к Крисси. На полпути к ней Крисси сказала:

   – Извини, если я сорвалась. Я не люблю его.

   – Спасибо, что увела меня. – В этом не было необходимости, однако все выглядело трогательно. Крисси примчалась спасать Эмму.

   Квартира сейчас смотрелась более обжитой. Появился некоторый беспорядок – разбросанные шлепанцы и газеты, куча неглаженого белья, заброшенная в буфет. Крисси скривилась:

   – Некуда положить вещи. Благодарю Бога, что работаю на открытом воздухе. Если бы я торчала в этой тесноте весь день, я бы померла. – Стоя в дверном проеме кухоньки, она сказала: – Кит принесет рыбу и чипсы на ужин, нормально?

   – Прекрасно! – одобрила Эмма. И занялась наложением химического раствора на волосы Крисси.

   – Эмми, – сказала Крисси, – что касается Корби.

   – О, опять! – вздохнула Эмма.

   – Мне кажется, господин Хардич знает кое-что о нем. Дело не только в покупке земли. Нам приказано не подпускать его к конюшням и к дому.

   – Он хотел войти в конюшни?

   – Я не знаю, – сказала Крисси, – но я буду держаться подальше от него, Эмми. Господин Хардич – прекрасный человек, я доверяю его суждениям о людях, и, если он к кому-то плохо относится, значит, у него есть основания.

   – Корби тоже не любит Марка, – сказала Эмма тихо.

   – Не думаю, – объяснила Крисси. – Он просто ревнует.

   – Может быть, – сказала Эмма.

   В коробке, которую Кит, когда пришел домой, поставил на стол, была кукла-невеста.

   – Это на день рождения Мэнди, – объяснила Крисси.

   «Розовый медведь Тэдди», – вспомнила Эмма и спросила:

   – Когда?

   – Послезавтра, – сказала Крисси. – Кстати, на почте продают хорошие книги. Она хорошо читает и любит их.

   – Купите одну от меня? – спросила Эмма. – Вы знаете, что ей хотелось бы. – Сказав это, она поняла, что рада такому повороту. Мэнди хочет книгу, и не придется отдавать этого смешного медведя Тэдди.

   На следующий день, когда Эмма работала, в магазине зазвонил телефон. Как раз в это время она обслуживала клиентку, которая все никак не могла сделать выбор из двух платьев.

   – Не знаю, что и делать, – говорила женщина. – Я нравлюсь мужу в синем, но в синем я выгляжу утомленной.

   Эмма сказала, что ей идут оба платья, и это была правда.

   – Телефон, – сказала Паула тихо, коснувшись руки Эммы.

   – Меня? Кто это?

   Паула, все так же шепотом, сказала:

   – Мисс Хардич. Я сказала, что позову вас, но она решила дать вам возможность обслужить покупателей и ждет у телефона.

   Эмма подняла трубку с некоторым трепетом. Что, интересно, Сара Хардич хочет сообщить ей? Вряд ли что-нибудь хорошее.

   – Эмма, не знаете ли, где мой брат? – резко начала Сара.

   – Нет. – Эмма видела Марка сегодня вечером, но сейчас она не могла сказать, где он. Конечно, кто-нибудь из его работников должен знать. – Насколько это срочно?

   – Достаточно срочно, – сказала Сара. – Ваш друг Кемпсон превращает луг в цыганский табор.

   Эмма задыхалась. Сара продолжала:

   – Это недопустимо. Когда мой брат увидит это…

   – Да, – сказала Эмма. – Спасибо за сообщение.

   Она положила трубку. Она больше не могла говорить. Сара, вероятно, позвонила, чтобы съязвить – «ваш друг». Цыганский табор? Эмма позвонила домой, никто не брал трубку.

   Она посмотрела на Паулу, слегка обеспокоенную и недоумевавшую, и сказала:

   – Она что-то говорит про табор цыган за нашим домом.

   – Хорошо, но вы-то какое имеете к этому отношение? – не поняла Паула.

   – Большее, чем хотелось бы, – отозвалась Эмма. – Я думаю, это мои друзья. Не возражаете, если я уйду пораньше?

   – Чтобы навестить цыган? – спросила Паула.

   – Боюсь, придется, – ответила Эмма.

   Она двинулась в Хардичи как можно быстрее. Корби, очевидно, разрешил своим друзьям с ярмарки разместиться на его земле. Это была его собственность, никто не мог помешать ему, но земля примыкала к парку «Хардич-Хауса», и Марк Хардич вряд ли мог обрадоваться близости ярмарочных торговцев.

   Когда Марк придет домой, возникнут осложнения. Эмма не хотела, чтобы ее отец стал буфером между Корби и Марком. Он продал Корби эту землю и полагал, что все останется как было. Никакого строительства на этом месте. Корби обещал. Только в тишине он мог заниматься живописью.

   Теперь, согласно Саре Хардич, он превратил участок земли в цыганский табор. Вот почему он сказал вчера вечером: «Когда вы узнаете Бет получше…» Ни слова о том, что случилось сегодня. В то же время он делал портреты торговцев с ярмарки для нее, играя в сумасшедшую игру с именами.

   Эмма была возмущена. Он поставил ее отца в ужасное положение, и Эмму также. «Ваш друг Кемпсон», – сказала Сара. «Никакой не мой друг», – подумала Эмма, подъехав к дому.

   Она увидела след от фургонов на примятой траве. Прямо вниз по старой дороге и затем под прямым углом к ней. Со стороны «Хардич-Хаус» все было отлично видно, а если глядеть из «Милл-Хаус», роща закрывала обзор. Весь луг теперь был лагерем шатров и палаток. А между деревьями виднелись фургоны.

   Ворота были закрыты, но на них висели возбужденные дети, радостно кричащие:

   – Ярмарка приехала!

   Отца не было дома, она обошла все комнаты. Тогда она поспешила к роще.

   Она насчитала шесть маленьких фургонов. Три больших. И еще там была целая толпа ярмарочников. И Марк был там. Она увидела его и Корби, как только обогнула рощу. Марк в бриджах и жакете, Корби в свитере и брюках. Сердце у Эммы упало от нехорошего предчувствия.

   Она оказалась в гуще событий. Ей было жаль, что она не смогла увидеть Марка до этого и сказать ему, что она ничего не знала. Она не могла слышать, что они говорили, но, при их любви друг к другу, едва ли они обсуждают, как провели день.

   Спарки узнал ее. Его пронзительный голос, способный перекричать даже шум ярмарки, перекрыл все другие звуки в радостном приветствии:

   – Корби, вон твоя девушка идет! Эй, куколка, прокатимся на карусели! – Он подскочил к ней. Волосы хаотически торчали.

   Она увидела, как Марк обернулся и нахмурился. На лице у него было отвращение и недоверие.

Глава 6

   Спарки уже хотел поцеловать ее. Поднять на руки, закружить… Эмма решительно протянула руку, чтобы остановить его, и сказала спокойно:

   – Привет! Вот так неожиданность!

   – Неужели! – Он остановился. Радость сменилась удивлением: – Разве вы не знали, что мы собираемся приехать?

   – Нет, не знала.

   Спарки был не один. Все теперь уставились на Эмму. Марк и Корби оба, казалось, ждали, что она ответит.

   Спарки спросил недоверчиво:

   – Разве Корби не сообщил вам?

   – Почему он должен сообщать мне? Я не пользуюсь его доверием. – Она посмотрела на Корби. – Я сомневаюсь, что он вообще потрудился кому-нибудь сообщить.

   Марк пошел к ней, оставив Корби: – Не ожидал увидеть тебя здесь.

   – Я тоже удивлена, – сказала Эмма. – И не ожидала увидеть тебя. Сара позвонила мне на работу, рассказала о происходящем и спросила, где ты.

   – Ты ничего не знала?

   – Я же сказала, что нет.

   Марк бросил взгляд на Корби, потом сказал Эмме, взяв ее под руку:

   – Смотри иди осторожно. Дорога неровная.

   Ее тронуло беспокойство Марка. А то, что он взял ее под руку, умилило ее так, что она еле двигалась от счастья.

   Корби позвал:

   – Хардич!

   Марк оглянулся, а Эмма напряглась.

   – Держитесь подальше от моей земли, – сказал Корби. Его голос был почти спокойным, но по спине Эммы прошла дрожь, как от соприкосновения со льдом.

   Она видела, как у Марка на щеке задергался нерв. Юридически Корби был здесь хозяином. Марк же нарушителем. Корби наслаждался тем, что может сбить с него спесь. Они долго пристально смотрели друг на друга.

   Затем, к облегчению Эммы, Марк быстро пошел прочь. Он широко шагал, держа ее под руку, и ей приходилось почти бежать.

   Он уходил. Как в последний раз, когда он и Корби встретились лицом к лицу в доме Эммы. Будто для него было невыносимо оставаться дольше. Марк Хардич уходил с достоинством. Сама же Эмма выглядела явно комически, так как бежала за ним вприпрыжку, едва поспевая. И смех, который раздался им вслед, адресовался ей.

   Если бы Марк не выглядел таким грозно мрачным, она постаралась бы успокоить его. Он крепко сжимал ее локоть. И несмотря на то что она едва поспевала, глядел не на нее, а вперед. Ей казалось, что он почти не осознает, что она рядом. Так глубоко задумался, что не замечает, что все еще держит Эмму за руку.

   Она едва дышала, когда они добрались до забора. Все-таки он помнил, что она рядом. Он подсадил ее, и она оказалась на заборе раньше него.

   Она огляделась. Отсюда хорошо были видны ярмарочные шатры и фургоны. В этом месте река окаймляла луг. Земля на противоположном берегу принадлежала Марку Хардичу. Прямо из «Хардич-Хаус» открывался прекрасный вид на шатровое поселение.

   Какое соседство! Марк, вероятно, заметил только Спарки. Спарки хоть не состоял на учете в полиции. По крайней мере, это не было известно. Был еще Хамстер. И Панчи. Эмма заметила обоих.

   Она сидела на заборе и, сжав губы, отчаянно старалась не засмеяться. Не было ничего смешного. У Марка была причина сердиться. Она размышляла: интересно, что у них в фургонах. Если Соверен тоже приехала, привезла ли она с собой «Комнату страха».

   Марк позвал:

   – Эмма! – Подставил руки, чтобы помочь спуститься вниз. А когда она слезла, спросил: – Ты встречалась с ними раньше?

   Она объяснила:

   – Я ездила на ярмарку с Корби, когда только решила вернуться из Лондона. В тот вечер ты приносил бумаги для моего отца.

   Марк задержал ее руку немного дольше, чем было необходимо, изучая ее лицо. Затем он с серьезным видом слегка поклонился. Действия Спарки Марк мог объяснить только тем, что они хорошо знали друг друга. Она сказала:

   – Работающие в индустрии развлечений – экстраверты. Они готовы с каждым здороваться, как с горячо любимым другом.

   – Жаль, что тебе причинили беспокойство. – Он говорил спокойно. – Некоторые любят злоупотреблять случайным знакомством.

   Итак, Марк был очень деликатен с ней и, по всему выходило, требовал такой же деликатности и от нее. Не случись там Марка, поведение Спарки вряд ли смутило бы ее. Все те, кто позволял себе вольности с Марком Хардичем, получали холодный прием. В сравнении с Марком Эмма ощущала себя поверхностной.

   Она попробовала объяснить:

   – Он не хотел обидеть.

   Но Марк твердо сказал:

   – Вряд ли. Кто бы он ни был, но ты попала в неловкое положение.

   – Спарки, – сказала она. – Это его прозвище. Он управляет каруселью.

   Марк все понял, но она ощущала скрытый упрек и шла с ним домой, чувствуя себя нашкодившим ребенком.

   Они встретили нескольких работающих у Марка мужчин, но ни один не заговорил с ними. Все знали, где был Марк Хардич. И взгляда было достаточно, чтобы понять, что не следует задавать вопросов. Марк и Эмма вошли через боковую дверь, а Сара, наблюдавшая через окно, спешно спустилась встретить их.

   – Все хорошо? – спросила она тут же.

   Марк подошел ближе к ней. Она смотрела на него, игнорируя Эмму.

   – Все хорошо? – снова спросила она. – Что случилось?

   Он шел мимо нее.

   – Они не уедут до конца недели.

   – Да? – Это были долгожданные новости для Эммы. – Они здесь не на день или два?

   Марк шел к гостиной. Эмма рядом с ним, а Сара – позади. Это напоминало маленькую процессию. Сара сказала презрительно:

   – Не притворяйтесь, Эмма, что не знаете!

   Эмма сказала, с трудом сдерживаясь:

   – Если бы я знала, то не спросила бы. – Скептическое фырканье Сары еще звучало у нее в ухе, когда она с трудом услышала свой голос: – Мне все равно, верите вы мне или нет, только не думайте, что вы всех умнее.

   Марк закрыл дверь гостиной, а потом ответил на вопрос Эммы. Он сказал:

   – Им здесь понравилось, они хотят перезимовать на этом месте, но, конечно, это еще под вопросом.

   Марк поставил Корби ультиматум. Он сказал с угрозой: «Смотрите у меня!» А Корби ответил: «Держитесь подальше от моей земли!»

   Была бы причина, а неприятности будут.

   «О, дорогой!» – вздыхала Эмма. Сара, торжествуя, сказала:

   – Он сделал это преднамеренно, конечно. Этого следовало ожидать.

   Марк подошел к столу. Он жестом показал на графины, Сара и Эмма отрицательно покачали головой. Он налил себе виски. Выпив, сказал:

   – Этот человек – что бандит. С ним невозможно разговаривать разумно.

   – О да, – согласилась Сара, сверкая глазами, – Они все просчитали заранее.

   Эмма замигала:

   – Зачем?

   – Чтобы насолить нам, – с почти королевской важностью сказала Сара. Она пересекла комнату, чтобы встать рядом с Марком. Ну настоящая королева в изгнании.

   – Вряд ли, – сказала Эмма. Мысль подразнить Хардичей могла прийти Корби в голову, но Эмма подумала, что вряд ли он пойдет на конфликт ради этого. Она заметила: – Вам не следует смотреть на рощу. У вас большой дом, с окнами на все стороны света, и много земли.

   Сара посмотрела многозначительно на брата, как бы приглашая взять это на заметку. «Понятно, на чьей стороне Эмма», – словно говорила она.

   На стороне Марка, как всегда. Но если только Сара услышит, что Эмма познакомилась с людьми с ярмарки давно, это будет доказательством для нее, что Эмма знала об их стоянке на лугу. Тогда будет не только «ваш друг Кемпсон», будут еще «ваши друзья цыгане».

   Сара сказала едко:

   – Вряд ли для Эммы их присутствие зимой будет столь же неприятно, как для нас.

   – Возможно, нет, – сказал Марк. Будто он не знал, на чьей стороне Эмма. Или ему все равно. Он осушил стакан и добавил: – Вы извините меня, мне надо заняться делами.

   Он не оставлял ее здесь с Сарой. Эмма сказала:

   – Так как единственная дорога, по которой они могли прийти, – это вдоль стен нашего дома, я тоже беспокоюсь. Надо узнать, как долго они собираются пробыть там. Пойду-ка я сама задам им несколько вопросов.

   Марк выглядел удивленным. Обвинения Сары. Нотации Марка, что она должна осторожнее выбирать круг общения. Эмма почувствовала себя самостоятельной и решительной.

   Она уже подошла к двери, прежде чем Марк и Сара шевельнулись. Марк мог остановить ее. У него было время, чтобы сказать: «Подожди!» Конечно, он мог догнать ее. Но он не стал этого делать. Все ее надежды рухнули.

   Она перелезла обратно через забор из парка в том месте, где Марк помог ей. Соскочив на землю, она увидела Корби, идущего ей навстречу. Она предпочла бы ни к чему не обязывающую болтовню. У нее уже было одно публичное выступление сегодня. Они поравнялись.

   – Срезаете путь, чтобы скорее добраться до дому?

   – Собираетесь прогнать меня с вашей земли?

   – Что вы, мой цветочек. Вы желанная гостья в любое время.

   – Не заливайте. Лучше объясните, что происходит.

   Ее щеки горели, она чувствовала это. Корби сказал бодро:

   – Могу ли я предполагать, надеяться, что вы говорили с самим лордом поместья?

   Ей не хотелось уводить разговор в сторону:

   – Долго они тут будут пребывать?

   – Пока не начнется новый сезон. До Пасхи.

   Она знала, что они не тронутся с места до конца недели.

   – Почему? – спросила она.

   – Потому что там, где они обычно ждали, проложили автостраду.

   Свободной земли становилось все меньше и меньше. Фермы, поля, здания. Транспортное строительство было важным делом, но оно пожирало землю, словно чудовище.

   – Вы знали, когда купили луг? – спросила она. – Вы за этим купили его?

   – Я не знал, пока мы с вами не съездили на ярмарку.

   Она верила ему, зачем ему врать? Она вспомнила свою обиду.

   – Вы знали прошлым вечером, а мне не сказали!

   – Я хотел.

   Возможно, для нее лучше, что она не знала. Тогда было бы трудно объясниться с Хардичами.

   – Марк постарается их выжить любым способом, – сказала она. – Марк добьется своего.

   – Я на законах собаку съел, – ответил Корби, – вырос в доме судьи – члена высокого суда. – Он слегка прикрыл свои темные глаза и улыбнулся. Марк Хардич имел власть в округе, но вряд ли это угрожало Корби. Сегодня, когда он сказал: «Держитесь подальше от моей земли», это звучало с угрозой, как если бы говорил человек, держащий в руках оружие.

   Эмма не заботилась о впечатлении, которое производит; и хотя ситуация могла стать взрывоопасной, легче было сказать, чем держать камень на сердце.

   – Это напоминает Дикий Запад – запрещать Марку ходить по вашей земле. Это что, местный военный конфликт? У вас вышло непроизвольно?

   – Нисколько, – сказал Корби. – Мне нравится такая ситуация.

   – Берете реванш?

   – Чего?

   – Ну, вам же запрещено подходить к конному заводу Хардичей!

   – Это что, факт?

   – Крисси сказала.

   Корби пожал плечами:

   – Возможно, он думает, что я могу украсть лошадей.

   – А вы можете?

   – Зачем? Они мне не сделали ничего плохого! – ответил Корби и добавил: – Зайдите к ним и поздоровайтесь снова, – сказал Корби. – Вы обидели Спарки.

   Эмма не думала, что Спарки настолько чувствителен. Она сказала:

   – Мне жаль, но Спарки, появляющийся без предупреждения, – это чересчур.

   Корби взял ее руку, чуть выше локтя, но она отдернула ее.

   – Я ходила по этому лугу и прежде, – сказала она. – Я не собираюсь наступать на кроличьи норы.

   Он отстранился, отвернулся и церемонно отсалютовал «Хардич-Хаус». Эмма удивленно воскликнула:

   – Для чего это вы?

   – Для наблюдателей.

   Сара, конечно, или, возможно, Марк. Любой мог посмотреть в окно и увидеть Корби, держащего ее под локоток. Из-за этого она и не хотела, чтобы он держал ее руку. Это будет неправильно истолковано.

   Они шли к фургонам. Покачав головой, она требовательно спросила:

   – Почему вы выбрали это место? Вы могли найти что угодно, нет, купили нашу мельницу. Что я сделала, что вы так портите мне жизнь?

   – Как вы поступите? – спросил Корби.

   Они подошли. Пока все было в рамках закона, почему бы лагерю не стоять в роще? Она сказала:

   – Они должны уйти куда-нибудь. Мой отец знает?

   – Да.

   – И ни слова не сказал! Заговор просто! – И она не могла предупредить Марка.

   Корби сказал:

   – Возможно, вы не слышали. Последнее время вы витали в облаках.

   Она вернулась на землю, однако. А если Марк не зайдет за ней сегодня вечером? Они собирались поужинать вместе, но если она будет ждать, а он не придет? Ей хотелось побежать к «Хардич-Хаусу» и сказать Марку, что ей жаль, он был прав. Но теперь было слишком поздно, они почти пришли.

   Она уже видела Соверен и Бет. Соверен, Бет и другие в свою очередь наблюдали за Эммой и Корби.

   Эмма спросила:

   – Какая медаль у Спарки? На стороне мира или войны? Что я скажу ему?

   – Попытайтесь улыбнуться, – сказал Корби, – он растает.

   Она улыбнулась:

   – Вы обещаете?

   – Я обещаю, – подтвердил он.

   Она подошла к Спарки. Тот прислонился к дереву и чистил ногти перочинным ножом.

   – Привет снова, – сказала она.

   Спарки обдумал проблему и, не тратя времени впустую, напрямую спросил:

   – Так вы не девушка Корби, что ли?

   – Нет! – сказала она с нажимом.

   – Не девушка Корби? – Хамстер не мог понять этого. Хамстер… три месяца тюрьмы за отсутствие лицензии! Вот радовалась бы Сара, узнай она!

   – Корби, скажите им! – Эмма просила его подтвердить. – Ваша земля, ваша мельница, но не ваша девушка.

   Это было то, за чем она вернулась к палаткам с Корби. Тогда, на ярмарке, все были уверены, что между ними что-то есть. Неразумно было отрицать это тогда, поднимая шум вокруг. Но если бы она знала, что они приедут в Хардичи, она бы сразу дала им понять.

   – Не моя, – подтвердил Корби.

   Хамстер бормотал:

   – Он любит только себя, любит приказывать.

   Эмма прервала его холодно:

   – Если вы говорите о господине Хардиче, он – мой друг. Он владеет почти всей землей здесь, и было бы лучше не конфликтовать с ним, если вы хотите остаться.

   В этом был здравый смысл. Вряд ли здесь много смутьянов, таких, как Спарки. И скорее, то, что Хамстер состоит на учете в полиции, тоже исключение. Панчи выглядел так, как будто бы его избили кулаками и дни его сочтены. Тут был еще человек средних лет и еще один, приблизительно того же возраста. Его Эмма помнила при посещении «Туннеля любви». Еще женщины, девушки.

   Эмма сказала:

   – Надеюсь, что вы сможете остаться, мне бы этого хотелось. – Она правда этого хотела.

   Бет ответила:

   – Мы не можем уйти. Нам некуда идти.

   – Это ваша земля, Корби? – спросила невысокая, похожая на птицу женщина, которая помогала тогда подавать мясо в горшочках. Той ночью она была представлена Эмме как Мэг. – Вы сказали, что он не может выгнать нас с вашей земли?

   – Не может, Мэг, – сказал Корби. – Все в порядке.

   Эмма услышала негромкий вздох облегчения, как если бы все они задержали дыхание и в последнюю минуту выдохнули. Снова начались разговоры, стал раздаваться смех. Женщины вспомнили о приготовлении ужина.

   Соверен, стоя рядом с Эммой, кивнула в сторону «Хардич-Хаус»:

   – Большой дом, не так ли?

   – Да, – сказала Эмма.

   – Большой человек в округе, не так ли?

   – Да.

   Соверен глубокомысленно нахмурилась:

   – Придете с ним на ужин сегодня, а?

   Эмме хотелось посоветоваться с Корби. Девушка была вспыльчива, а Корби умел превращать все в шутку. Марк этого не поймет. Эмма сказала:

   – Спасибо, но я не могу, сегодня вечером у меня свидание.

   – Завтра? – упорствовала Соверен.

   – Приходите вы к нам на ужин, ко мне и моему отцу, – пригласила Эмма. – Поужинаем вместе. Возьмите с собой Бет, если она согласится. Я скажу ему о вас. Он, наверное, захочет увидеть вас.

   – Да! – сказала Соверен.

   – Мне пора, – стала прощаться Эмма. – Ждем на ужин. Завтра вечером, приблизительно в это же время.

   – Да! – сказала снова Соверен.

   Эмма поднялась по склону, поросшему лиственницами. Корби пошел с ней. Она сказала:

   – Они думают, что я честолюбива, рвусь рукой достать до звезд.

   – А в действительности? – спросил Корби.

   – О да, – сказала Эмма тихо. – Но большой дом не имеет к этому никакого отношения.

   Он засмеялся, будто она развеселила его:

   – Тот, кто смотрит на звезды, может легко споткнуться на земле.

   Дети все еще сидели на запертых воротах мельницы. Эмма сказала:

   – Они думают, что приехала ярмарка.

   – Так оно и есть, – сказал Корби, – но не та ярмарка, которую знают дети. Ни огней, ни музыки, одна чернуха и неизвестность.

   Они, видимо, сговорились с Корби той ночью. Эмма помнила усмешку Спарки, когда она проезжала мимо на карусели, и выражение его лица, с которым он поворачивался обратно к Корби. Они продолжали говорить и не улыбались больше.

   Она спросила:

   – Что они будут делать, если им придется уехать отсюда? Я имею в виду, «в соответствии с законом», или как там?

   – Они не уедут. Я убедился, прежде чем пригласил их сюда.

   – Какие у них были планы вообще? Предположим, вы не купили бы луг?

   – Они бы рассеялись.

   – Я думаю, они все еще могут рассеяться, если им придется уходить.

   – Вы подразумеваете, если Марк Хардич их прогонит? Он не будет. Он не сможет.

   Они были у мельницы. Она была словно белый силуэт большого паруса на темном небе. Эмма понимала, что народ с ярмарки нуждается друг в друге, что зимние месяцы покажутся им длиннее и холоднее, если палатки будут стоять в разных местах. Она сказала:

   – Но безопаснее не раздражать Марка, не так ли? Если хотите, не знаю, даст ли это что-нибудь, но, если вы хотите, я скажу ему, что им некуда идти.

   Марк Хардич был благоразумный человек, добрый, и, что бы Корби ни говорил, он был достаточно влиятелен в деревне.

   – Прямо сейчас скажете? – спросил Корби.

   – При первой возможности.

   Не было уверенности, что возможность появится. В свете сегодняшних событий Марка могли настроить против Эммы. После того как Эмма ушла, Сара наверняка не тратила время попусту.

   Если Марк заедет за ней сегодня вечером… Он, скорее всего, заедет – не приходить на свидание без предупреждения было бы неучтиво, не в его правилах. Но взаимопонимания, похоже, уже не будет. Он, возможно, будет держаться отстраненно, будет переоценивать Эмму Чандлер, чтобы противостоять дальнейшему сближению. Как удачно, скажет Сара, что Эмма показала свое истинное лицо на этой стадии ухаживания.

   Эмма так паниковала, что почти забыла еще одно. То, что могло усилить ее неприятности. Она вспомнила и повернула быстро обратно. Корби, продолжавший стоять в дверном проеме мельницы, повернулся к ней.

   – И пожалуйста, – сказала она, – объясните им снова, что они неправильно подумали тогда, на той ярмарке. Пожалуйста, объясните им, что я и вы не были… – Она скривилась в улыбке.

   – Что – не были? – спросил Корби твердо.

   Она не могла понять, зачем ему нужно объяснение. По какой-то причине она не могла произнести это слово. Ее горло пересохло, а губы дрожали. Она не могла произнести «любовниками». Вместо этого она сказала:

   – Что я была вашей девушкой, ради бога, потому что я не думаю, что они поверили. – Она слегка засмеялась. – И если кто-то из них решил, что Марк увел меня у вас, они не будут мстить ему? Для шутки это слишком далеко зашло. Пожалуйста, остановите это!

   – Почему я? – спросил Корби. – Хотел бы я видеть на секунду лицо Марка Хардича, если бы кто-то велел ему оставить в покое мою женщину.

   Он не мог шутить над этим. Если дойдет до Марка, то все пропало. И как Эмма докажет, что Корби врет? И почему?

   Она сказала потрясенно:

   – Я возненавижу вас.

   – Тогда не надо ни за кого ходатайствовать. – Он стоял, смотря на нее сверху вниз. – Вы еще не леди поместья.

   Кровь ударила ей в лицо, как если бы он стукнул ее. Зачем она предложила замолвить слово за людей с ярмарки? И не надо было вообще. Она сказала натянуто:

   – Мне жаль. Я хотела только помочь. Я не понимала, как это может прозвучать.

   – Думать надо прежде, чем говорить. – Его голос звучал утомленно. – И не переживайте так. Я не буду настаивать, что я ваш любовник, которого вы бросили ради Марка Хардича.

   Конечно, он не будет. Глупо было думать, что он способен на это. Вряд ли ему выгодно выставлять себя в подобной роли, и она произнесла несчастным голосом:

   – Ужасный день. С ума можно сойти!

   – Что-то случилось в большом доме?

   – Сара сказала, что вы превратили луг в цыганский табор, а я притворяюсь, что не знала об этом.

   – А что Хардич?

   – Ничего.

   – Вы увидите его сегодня вечером?

   – Надеюсь. – Голос у нее вдруг охрип, выдав все ее отчаяние. И он сказал резко:

   – Глупо, Эмма.

   Она плохо соображала сейчас, что он имел в виду. Он, видимо, подразумевал ее чувства к Марку. Она не хотела ссориться. Она сказала:

   – Это какое-то недоразумение, что вы так ненавидите друг друга. Он сказал, что не может с вами разумно обсуждать происшедшее.

   – Хардич не обсуждает, – сказал Корби. – Разве вы не заметили этого? Он рожден, чтобы командовать.

   – Кто-то ведь должен распоряжаться.

   – По ту сторону забора, если ему нравится, но не по эту.

   – Вы говорите о нем как о тиране. – Марк – сильный человек. Им все восхищаются, кроме Корби. «Конечно, Корби Кемпсон ненавидит господина Хардича, – говорила Крисси. – Он ревнует к нему…» – Вы просто не знаете Марка, – продолжала Эмма.

   – А вы хорошо знаете?

   Такого человека, как Марк Хардич, невозможно узнать хорошо. Ни через несколько недель, ни через несколько лет, ни, возможно, даже за всю жизнь. Но Эмма понимала его, ведь она любила его всю жизнь. Она сказала:

   – Я знаю, что могу умереть ради него. – Корби должен понять, что не нужно говорить ничего против Марка, о котором только и думает Эмма. Достаточно недоразумений на сегодня.

   – У вас есть шанс, – сказал он грубо. – Прошлая жена так и сделала.

   – Что?

   Корби сдвинул тяжелые брови. Его голос звучал так, будто он едва сдерживает гнев:

   – Марк Хардич посадил жену на лошадь, с которой она не умела обращаться, и взял с собой на охоту. В конце концов она сломала шею.

   Эмма пошла, осторожно переставляя ноги, будто бы земля ходила ходуном под ней. Она не сказала «до свидания» и брела не оглядываясь.

   Когда она дошла до ворот, то сказала детям:

   – Шли бы лучше домой.

   Толкнула дверь своего дома. Было не заперто. На плите закипал чайник. Отец позвал из гостиной:

   – Эмми?

   – Да?

   Он вошел в кухню:

   – Сейчас налью тебе чашечку чаю! – Он был бодр. – Крисси в гостиной.

   Крисси заглядывала почти каждый вечер, но сегодня собиралась посидеть подольше, чтобы побольше поболтать на волнующие темы.

   Эмма спросила:

   – Ты давно знал, что Корби собирается разместить на зиму своих друзей на лугу?

   Отец прокашлялся и смущенно сказал:

   – Недавно узнал. Он как-то упоминал об этом.

   – И ты не сказал мне! – обвинила его Эмма.

   – Вчера вечером он хотел сказать тебе…

   – Когда Марк уже не мог помешать ему?

   Отец улыбнулся:

   – Конечно!

   Унылая боль в висках нарастала. Ужасно! Корби обвинил Марка в смерти Гиллиан! Какая непростительная жестокость, даже если он ненавидит Марка! Эмма будет защищать Марка от Корби, пока жива.

   Крисси сидела перед камином на маленьком табурете и негодовала. Как только Эмма вошла в комнату, она требовательно спросила:

   – Для чего ты возвращалась?

   – Когда? – спросила Эмма безразлично.

   – Мне сказали, что ты вернулась к Корби, перемахнув через забор. – Крисси говорила так, как будто бы Эмма дезертировала с поля боя.

   «Мне сказали…» Это, конечно, работники конюшен и «Хардич-Хаус». Какое им всем дело? Это касается только ее и Марка!

   Она сняла пальто и положила его на стул. Медленно проговорила:

   – Я не вернулась к Корби. Я пошла, чтобы выяснить, что происходит.

   – Ладно, но он пошел к тебе навстречу, не так ли? Он ждал тебя, правда?

   – Замолчи! – приказала Эмма. Она повернулась спиной к Крисси и, ухватившись за край стола, уставилась в стену. Невыносимо! Она может потерять Марка. Она боялась, а после того, что сказал Корби, ей стало очень плохо.

   Крисси позвала:

   – Эмми?

   – Не надо, Крис. Только не говори ничего!

   Крисси подошла к ней:

   – Прости, Эмми. Я слишком много говорю.

   – Мне необходимо выпить чашечку чаю, – сказала Эмма. «А еще мне надо выпить каких-нибудь таблеток от головной боли, – подумала она. – Голова просто раскалывается!» У нее было часа два, чтобы прийти в себя до прихода Марка. Два часа, чтобы мучиться мыслями, придет ли он, как будет смотреть на нее, что скажет.

   Крисси сказала:

   – Послушай, на следующей неделе будет вечеринка. Ты помнишь Глинис, она была на свадьбе?

   Надо отдать Крисси должное. Она хотела как лучше. Она сменила тему. То, о чем она болтала сейчас, не было связано с происшествиями сегодняшнего дня. Она жалела, что начала ругать Эмму до того, как разглядела ее. Она не заметила сразу, что Эмма выглядит ужасно: бледная, глаза как два черных пятна. Крисси было неловко, что она ничем не может помочь. Киту попалась бесчувственная жена.

   Томас Чандлер принес чайник, а Крисси налила в его чашку. Отец, заботливо посмотрев на Эмму, сказал:

   – Не лучше ли тебе прилечь?

   Она улыбнулась ему:

   – Все хорошо. Сейчас полегчает. Ты знаешь, что Сара позвонила мне на работу? Она, кажется, думает, что это я все устроила. С тех пор я места себе не нахожу, как будто это моя проблема.

   Крисси задумалась об ужине для Кита.

   – Возьми у нас что-нибудь, – предложила Эмма. – Только оставь для папы немного. Я ничего не буду есть. Я, возможно, пойду на встречу.

   Крисси широко раскрыла глаза. Она хотела спросить: «С кем?» Но вовремя остановилась и вместо этого сказала Эмме, что купила книгу Мэнди в подарок, сходив в обеденный перерыв на почту.

   – Книжка про лошадей с хорошими картинками и интересными рассказами.

   – Возьми деньги из моего кошелька, ладно? – попросила Эмма.

   – Как-нибудь потом, – сказала Крисси. – Но хорошо бы ты подписала книгу, а мы зайдем сегодня вечером, чтобы показать куклу, купленную Китом.

   Она покопалась в сумке, извлекла книгу и ручку, открыла на форзаце. Эмма написала: «Поздравляю с восьмым днем рождения! С любовью от тети Эмми».

   Лошадь на обложке была каштанового цвета. Когда Крисси взяла книгу, Эмма спросила:

   – Какой наездницей была госпожа Хардич?

   Крисси недоумевала. К чему Эмма спрашивает, что ответить? Она сказала неопределенно:

   – Звезд с неба не хватала. Но и не такой уж и плохой. Хорошей, но не профессиональной. Зачем тебе это?

   – Я просто спросила, – сказала Эмма. – А лошадь? Что за лошадь у нее была?

   – Ты видела ее. Красавица. Мистер Хардич купил специально для жены. – Крисси держала книгу с каштановой лошадью на обложке и, смотря на картинку, переживала сцену из прошлого: внутренний двор конного завода Хардичей и Гиллиан, выходящая из дома с Марком, чтобы получить подарок, за который Крисси отдала бы все. – Она никак не могла поверить, – продолжала Крисси. – Она все гладила ее и говорила, что это самая красивая лошадь в мире. И меньше чем через месяц после этого… – Она замолчала. Зачем ей это? Почему Эмма хочет знать об этом?

   Возможно, картинка на обложке и то, что Эмма поссорилась с мистером Хардичем, – все это взбудоражило Эмму. Она почувствовала себя безумно несчастной. Ей хотелось говорить про жену Марка, чтобы еще сильнее почувствовать, насколько ей самой плохо.

   Крисси убирала книгу и неловко произнесла, желая утешить:

   – Ты похожа на нее, Эмми.

   У Эммы застучало в висках. Она сказала расстроенно:

   – Не сегодня. Сегодня нет.

   Отец, работающий у себя за столом, поднялся:

   – Ты собиралась ложиться, Эмми. Ну-ка, наверх! – Он так часто говорил, когда она была маленькой.

   Она послушно пошла, скинула обувь, позволила Крисси помочь снять одежду и нырнула под одеяло. Крисси тихо вышла и через несколько минут вернулась, чтобы положить бутылку с горячей водой Эмме в ноги. Эмма слабо улыбнулась:

   – Я тоже буду за тобой ухаживать, когда ты заболеешь.

   У Крисси было лошадиное здоровье. Да и Эмма обычно не болела. Ей надо было просто поспать, чтобы не считать минуты до прихода Марка. Она проснется, когда он придет и головная боль кончится.

   Она закрыла глаза, пробуя расслабиться. Крисси сказала:

   – Тебе не следует никуда ходить сегодня вечером.

   «Ну уж нет! – подумала Эмма. – Ни за что!» А Крисси же не могла уйти, не выяснив, куда и с кем идет Эмма. Эмме пришлось признаться.

   – Поспи, и все будет хорошо, – подбодрила Крисси и закрыла дверь, уже окончательно на сей раз. Она обрадовалась, что Эмма идет не с Корби.

   Эмма все еще спала, когда к дому подъехал автомобиль Марка Хардича. Марк постучал в дверь, Томас Чандлер открыл, и они обменялись приветствиями.

   Если бы Эмма не шевельнулась, отец не стал бы будить ее, но дверь спальни скрипнула, когда он вошел, и она сказала сонно:

   – Со мной все в порядке, я чувствую себя лучше.

   Отец подошел к кровати. В приглушенном свете она была все еще бледна, ее темные волосы разметались по подушке.

   – Марк Хардич здесь. Я сказал ему, что у тебя болит голова.

   В последний раз Марку сказали, что у Эммы болит голова, – Эмма сама сказала, – больше трех лет назад. Тогда Сара приехала к ней на работу. Теперь Сара позвонила ей на работу. Схожие случаи.

   – Что ему сказать? – спросил отец.

   Она пойдет к Марку, и все наладится.

   – Я буду внизу через минуту. – Она натянула свитер, поправила покрывало на кровати и спустила ноги на ковер.

   Отец сказал:

   – Хорошо, Эмми, но только помни: это – не твоя проблема, пусть мисс Хардич думает. Да и не важно, что господин Хардич думает. Земля принадлежит Корби.

   Эмма сказала отрывисто:

   – Все проблемы из-за Корби. Кругом один Корби. – Она дрожала. – Зачем ты ему продал? Почему ты позволяешь ему бывать у нас?

   Отец нежно положил руку ей на плечо. И она добавила, все еще дрожа:

   – Он говорит, что Марк – причина смерти своей жены. Не Марку. Нет! Не перед свидетелями! Только мне сегодня сказал. Он говорит, что она умерла потому, что Марк посадил ее на лошадь, которой она не умела управлять!

   – Я удивился, зачем ты спросила Крисси про лошадь.

   – И ты слышал, что Крисси ответила. В конюшнях бы знали, правда?

   – Думаю, да, – сказал отец. – Ты можешь спросить Марка Хардича.

   Эмма задохнулась:

   – Что я могу сделать?

   – Ну, ты же спросила Крисси, – заметил Томас Чандлер. – Окольным путем хочешь узнать. Значит, есть сомнения.

   – Нет! – сказала Эмма. – Да и откуда Корби это знает?

   – Ты можешь спросить Корби, – сказал отец.

   – Могу, – произнесла Эмма с горечью. – Только одна мысль о разговоре с Корби, или взгляде на Корби, или даже просто о приближении к Корби вызывает у меня отвращение. Ты не мог посоветовать ничего более ужасного, чем это.

   Отец вздохнул:

   – Пойду скажу ему, что ты сейчас спустишься.

   Эмма надевала юбку и туфли медленно, затем слегка причесала волосы. Она выглядела бледной, но не хотелось красить губы и румянить щеки. Уж если спускаться, так в естественном виде. Она спустилась, держась за перила, и на мгновение остановилась перед гостиной.

   Марк ждал ее. Он был в дальнем конце у камина и подбежал к ней, чтобы взять за руку и подвести к стулу.

   – Садись скорее! – сказал он. – Ты уверена, что чувствуешь себя лучше?

   – Да, – сказала она, – намного лучше теперь.

   Он поставил рядом другой стул и улыбнулся ей:

   – Не слишком ли рискованно идти куда-то сегодня вечером? – Он не сердился. Каменное его терпение еще не лопнуло.

   Тревога оставила ее, и она улыбнулась в ответ:

   – Похоже, что так! Жаль, что я расклеилась!

   – Бедная Эмма! – Его беспокойство доказывало, что Корби не прав. Не надо было спрашивать Крисси. Надо было сразу же забыть его слова.

   Марк продолжал:

   – Жаль, что ты все так близко приняла к сердцу. Не обращай внимания на Сару. Конечно, ты ничего не знала, иначе бы сразу меня предупредила. Я в этом уверен.

   Эмма была рада, что все утряслось. Однако она вовсе не была до конца уверена, что рассказала бы ему о планах Корби, а не держала бы рот на замке.

   – Если бы я знал заранее, – говорил Марк, – я бы мог кое-что предпринять. Со свершившимся фактом труднее иметь дело.

   – Марк… – Она наклонилась к нему. – Тебе обязательно иметь с этим дело? Может быть, лучше подождать и посмотреть, так ли уж они мешают? Ведь они разбили свой лагерь подальше от границы владений. Им некуда пойти. На их прошлом месте теперь автострада.

   У Марка сузились глаза.

   – Тебя попросил Кемпсон походатайствовать?

   Она не знала, что сказать. Ее «нет» прозвучало достаточно резко и негодующе. Марк спросил:

   – Ты хочешь, чтобы они остались?

   – Я бы хотела, чтобы у них была такая возможность. Должно быть, очень тяжело не иметь места, куда можно преклонить голову.

   – Хорошо, – сказал он, – подождем и посмотрим.

   – Ты согласен? – Она едва верила этому, ведь события сегодняшнего дня скорее могли привести к судебному разбирательству между Марком и Корби.

   – Пока они ведут себя тихо. Надо к ним приглядеться. И не будем смотреть в окно на рощу.

   – Спасибо, – с облегчением проговорила она.

   Марк пробыл около часа. Они больше не говорили о Корби или ярмарке, и, прежде чем уйти, он спросил:

   – Надеюсь, увидимся завтра?

   «Бет и Соверен приглашены к чаю», – вспомнила Эмма и с сожалением сказала:

   – У нас завтра гости. Я пригласила двух девушек к чаю. Не знаю, как долго они пробудут.

   – Ну, я позвоню тебе, – предложил Марк.

   – Позвони, пожалуйста, – отозвалась она.

   Он встал и сказал:

   – Не вставай. – И, наклонившись, поцеловал ее, как тяжелобольную. Какое-то время она сидела одна в комнате. Свернувшись клубочком в кресле, витая в облаках. Головная боль почти прошла.

   Когда ее отец заглянул в комнату, она было слегка пожалела об этом – он нарушил ее идиллию с мечтой. Но потом она заулыбалась вновь. Жизнь снова заиграла всеми красками для Эммы. Отец сказал:

   – А я только что вернулся. Выходил на улицу познакомиться с новыми соседями. – Его голос звучал радостно. – Очень приятные люди.

   – Две девушки придут к чаю завтра, – сообщила Эмма. – Бет и Соверен. Ты видел их?

   – Я встретил родителей Соверен. Леди по имени Мэг и джентльмена по имени Топор Харрисон. Он владелец «Туннеля любви» и «Комнаты страха». – Он, улыбаясь, сел. – Обычно зимой в Хардичах скучновато, – размышлял он вслух. – Но видимо, эта зима будет счастливым исключением. Однако господин Хардич, я слышал, не доволен?

   – А ты как думал? Но он не собирается ничего предпринимать, пока они ведут себя разумно.

   Томас Чандлер устроился поудобнее, взял трубку и табак.

   – Не думаю, что они подведут Корби.

   Она слышать не хотела о Корби и предложила:

   – Может быть, подогреть ужин?

   – Я подогрею, – сказал отец. – Как твоя голова?

   – Прошла. – В глазах и на губах Эммы играла улыбка.

   «Все ушло с Марком Хардичем», – подумал Томас Чандлер раздраженно. Очевидно, Марк отменил свои требования по очистке территории, выдвинутые вчера. Отец был доволен, что неприятности кончились. В конечном счете это было лучше и для Эммы. Не могла же она вечно страдать от головной боли.

   – Хочу лечь пораньше, – сказала Эмма. – Вид у меня ужасный.

   Отец улыбнулся:

   – Да, дорогая, ложись.

   Оставшись один, он покуривал трубку и не отрываясь смотрел на огонь. Из окна спальни Эммы был виден свет от шатров.

   Свет горел и в окнах «Хардич-Хаус». Только мельница была погружена в темноту. Вероятно, Корби был в гостях у своих друзей с ярмарки.

   Резное яйцо и медведь Тэдди находились все еще на комоде. Эмма сидела в кровати, поджав колени и упершись в них подбородком, и размышляла о том, как от них избавиться.

   Ей не хотелось иметь рядом с собой вещи, напоминающие о Корби. Но пока мельница стоит на своем месте и его друзья разбили лагерь в роще, что беспокоиться о каком-то маленьком кусочке древесины в форме яйца или о розовом плюшевом Тэдди?

   Быстро приготовив угощение для чаепития, Эмма стала ждать Бет и Соверен – они были приглашены.

   Первой пришла после работы Крисси, обрадованная, что Эмма снова здорова и счастлива и ее размолвка с мистером Хардичем закончилась. Потом явились Соверен и Хамстер. Бет не пришла. Эмма увидела их в окно кухни и вышла к воротам, чтобы встретить. Соверен проговорила:

   – Мы пришли вместе с Хамстером, вы не против?

   – Конечно нет. – Эмма гостеприимно улыбнулась.

   Соверен усмехнулась:

   – Бет вьется вокруг Корби. На седьмом небе от счастья, что живет на его земле.

   – О вкусах не спорят, – бормотала Крисси.

   – Она вполне вправе, – сказал Хамстер и посмотрел на Эмму. – Мы все думали, что вы девушка Корби…

   Эмма сказала энергично:

   – Хорошо, хорошо. Вы неправильно думали. Кстати, это – Крисси, моя невестка.

   Она стала всех знакомить друг с другом и рассаживать за столом. Включая Крисси, которая уже накладывала разнообразные блюда из мяса на тарелку, чтобы унести домой на ужин Киту.

   – Ну как вы, – спросила Эмма, наливая чай, – осваиваетесь?

   Они сказали, что да. Поначалу беседа как-то не клеилась, но вскоре все почувствовали себя раскованнее. Соверен и Хамстер расслабились, угощались и свободно болтали. За зимние месяцы они подремонтируют свои аттракционы и будут искать временную работу.

   – Есть ли в округе свободные рабочие места? – спросила Соверен.

   Не в Хардичах. На фермах рабочие вакансии были заняты, а заводов и фабрик в округе не было.

   – Может быть, вам нужна помощница по дому? – поинтересовалась она.

   Эмма не думала об этом. Она сама делала все по дому, но теперь поняла, что это хорошая идея! Она повернулась к отцу, чтобы видеть его реакцию, и он сказал:

   – Почему нет, но, надеюсь, вы, Соверен, не относитесь к тому сорту людей, кто выкидывает нужные газетные вырезки?

   Они сговорились, что Соверен будет приходить два дня в неделю. По вторникам и пятницам. И Соверен, договорившись с ними, переключилась на Крисси:

   – А как насчет вас? Что скажете относительно других двух дней?

   Крисси засмеялась:

   – У меня не дом, а маленькая квартирка. Одна гостиная и пара буфетов, которые по недоразумению называются спальнями.

   – Ну, хоть полдня, – уговаривала Соверен. – Все будет блестеть, как новенькое.

   – Не соблазняйте меня, – вздохнула Крисси. – Мы копим деньги на дом. Мне бы очень хотелось, я ненавижу работу по дому. И маленькие квартиры. Я завидую вам, с вашими шатрами. Что-то не по вам, и вы легко снимаетесь с места.

   – Присоединяйтесь, – пригласила Соверен. – Назовите цену, какую можете заплатить, я найду вам шатер подешевле.

   – Ну да, – воскликнула Крисси, – а Кит?!

   – А вы какую работу ищете? – спросил Томас Чандлер Хамстера.

   – Что-нибудь, – сказал Хамстер, – связанное с живописью.

   – Он хорошо рисует. – Соверен посмотрела на него с гордостью. – Не только расписывает стены. Он – художник. Ну-ка, – приказала она, – покажи им.

   Хамстер слегка скривился, но достал из внутреннего кармана своего пиджака карандаш и конверт и сделал набросок свитка и букета роз. Стиль был тот же, что у татуировок, покрывавших всю его левую руку.

   Эмма заметила, что на правой руке татуировок нет, и спросила, чувствуя легкую тошноту:

   – Вы сами делали эти татуировки?

   – Да, – сказал Хамстер гордо, – иглой и чернилами.

   Соверен сказала:

   – Корби говорит – он хорошо рисует, а Корби – настоящий художник.

   – Ну, не совсем так. – Хамстер говорил бесстрастно. – У Корби одаренность идет оттуда. – Он постучал себя по голове. – У меня – нет. Вот в чем различие. Он – настоящий художник.

   Время за разговорами пролетело. Крисси вдруг посмотрела на часы и взвизгнула:

   – Какой ужас! Побегу, хоть чайник согрею перед его приходом!

   Она помчалась, прощаясь со всеми на ходу, и все улыбнулись, когда она ушла.

   – Какая милая, – сказала Соверен. – Он такой же?

   – Да. – Эмма смеялась. – Он будет ставить чайник на плиту, а она будет болтать с ним о чем-нибудь.

   Томас Чандлер повел Хамстера в гостиную показать ему средневековые картины и резьбу. Рисунки Хамстера были в духе средневековья. Соверен и Эмма стали убирать со стола. Соверен посмотрела на Эмму, поворачивая кольцо с совереном на правой руке:

   – Мы не знали, что Корби купил тут землю, когда он приезжал с вами на ярмарку. – Она прекратила крутить кольцо, но все еще касалась его большим и указательным пальцами левой руки, как бы на удачу. – Тот ваш друг не выгонит нас, правда?

   – Он не станет, – сказала Эмма.

   – Мы не хотели бы, чтобы у Корби были неприятности из-за нас. – Соверен сказала это вполне серьезно. И вдруг громко рассмеялась, будто произнесла что-то очень смешное: – Держите меня! Вот так сюрприз! Это он!

   – Что случилось? – недоумевала Эмма.

   Соверен повернулась, чтобы повесить полотенце на место, и выглянула из окна:

   – Легок на помине.

   – Кто? – спросила Эмма резко.

   – Корби пришел, – сказала Соверен.

   Эмма приросла к полу, когда дверь открылась и Корби вошел в кухню.

   – Вы опоздали на чай, – сообщила Соверен радостно. – Бет с вами?

   – Нет.

   – Как же вы дали ей сбежать от вас?

   Корби усмехнулся:

   – Любопытство – грех! Я же не спрашиваю, почему Хамстер сопровождает тебя!

   – Я могу напиться, мне нужно сопровождение, – сказала Соверен.

   Эмма двинулась к двери в гостиную, и Корби позвал:

   – Эмма!

   Ей пришлось остановиться. Она молча ждала, подняв брови.

   – Мне надо поговорить с вами, – сказал Корби.

   – Не обращайте на меня внимания, – сказала Соверен любезно. Она искоса посмотрела на них, проходя мимо Эммы. – Пойду посмотрю, чем он там занимается. – Она имела в виду Хамстера. Она прикрыла за собой дверь кухни и дверь гостиной.

   Эмма сказала:

   – Мне неинтересно, что вы хотите сказать.

   – Я хочу попросить прощения, это – все. Это было не мое дело.

   – О! – Звучало не смиренно. Он просто недоволен собой, и она сказала решительно: – Правильно, это не ваше дело. Вы остаетесь?

   – Да.

   – Очень хорошо, все вас ждут. – Она стала деловито раскладывать ножи и вилки по ящикам, пока Корби не оставил ее.

   Ей не хотелось проводить вечер с отцом и Корби. А также составлять компанию Соверен и Хамстеру. Но она не могла оставаться в доме и сидеть в другой комнате, так что ей поневоле придется выйти. Она жалела теперь, что отказалась идти с Марком.

   Возможно, еще не поздно все изменить. В конце концов, Соверен была приглашена к чаю. Для нее не будет оскорблением, если Эмма уйдет на свидание.

   Она вошла в холл и набрала номер «Хардич-Хаус». Делая это, она была почти уверена, что трубку возьмет Сара или, в лучшем случае, один из слуг и выразит сожаление, что мистера Хардича нет дома. Но он был, он ответил. И звук его голоса обдал ее волной нежности, словно на ее разгоряченный лоб опустилась его рука и погладила его.

   – Это – Эмма, – сказала она. – Решила сама позвонить.

   – Эмма! Все хорошо?

   И тут она подумала, что звонит ему впервые. Она сказала весело:

   – Добрый вечер. Я только хочу спросить, ты занят? У меня изменились планы на сегодня.

   – Я сижу читаю и хотел бы видеть тебя. Я заеду за тобой.

   – Нет! – Она понизила голос, хотя в этом не было необходимости. Никто не мог слышать ее через закрытые двери. – Не приходи. У нас гости.

   – Понимаю. – Он подумал о Корби.

   Она продолжала быстро:

   – Я сейчас выхожу. Давай встретимся у сторожки.

   – Очень хорошо.

   Она положила трубку, вошла в гостиную и сказала:

   – Мне жаль, но я должна уйти. Увидимся во вторник, хорошо?

   – Отпустим ее, – сказала Соверен. Они все знали, куда она собралась, и знали, что это было внезапное решение. Выражения их лиц говорили за них. Ее отец скривился. Хамстер и Соверен одинаково не одобряли. Корби выглядел скучающим и недовольным. Она почувствовала, что он снова может сказать: «Не убегайте, никто не гонится за вами», но оставила комнату прежде, чем он смог что-нибудь произнести. Нырнула в пальто и выскочила из дому.

   Она, конечно, убегала. Убегала к Марку. И одновременно бежала от Корби.

Глава 7

   Марк был у сторожки, когда Эмма подошла к деревне и стала смотреть на ворота «Хардич-Хауса». Он помахал рукой, и сердце ее учащенно забилось. Марк подошел к ней, сумрак делал его больше, чем когда-либо, похожим на мужчину ее мечты. Когда он коснулся ее, ей вспомнилась детская игра, когда надо коснуться человека, «выручить» его. Казалось, только держись за его руку – и все плохое отступит.

   Она сказала:

   – Привет, – и улыбнулась.

   Марк улыбнулся:

   – Ты запыхалась. – Это была правда. – Ну что, две девушки приходили?

   – Приходила одна. Она привела своего друга. Они с ярмарки.

   – М-м-да! – не одобрил он. – Чего бы ты хотела? Может, пойдем ко мне и выпьем чего-нибудь?

   – Да, пойдем. – Ей хотелось провести с Марком два или три часа в спокойной обстановке. Если Сара дома, то сидеть придется втроем, но рискнуть стоило.

   Они шли по шоссе. Трава по краям была скошена, деревья были еле различимы в наступивших сумерках. Марк спросил, как ее голова, и она ответила, что уже проходит. Они шли и говорили про события прошедшего дня. Но о народе с ярмарки молчали.

   Когда он открывал входную дверь, Эмма спросила:

   – Дома ли Сара?

   – Да, – сказал он, – но не будем тревожить ее. Пойдем в студию.

   Студия была небольшой комнатой. Удобные глубокие кресла, насыщенно-красные персидские ковры на блестящем полу и картины лошадей на всех стенах. Картины были написаны акварелью, маслом, были гравюры и черно-белые эскизы, фотографии из газет. Здесь была вся история конного завода Хардичей за долгое время.

   Эмма удивилась, как много тут лошадей. И выслушала краткие рассказы Марка о некоторых из них. Лошади были очень красивы. Тут была и лошадь свежего каштана, лошадь, которую Марк подарил Гиллиан и которая убила ее.

   Эмма держала бокал в руках и заставляла себя слушать Марка. Она знала, что должна запомнить все хорошенько, потому что это была основа Хардич-империи, вся жизнь Марка.

   Она сказала:

   – Они все прекрасны.

   – Да, – согласился он.

   – Ты не возражаешь, если я кое о чем спрошу тебя? Это беспокоит меня.

   – Конечно.

   Она выпалила, не успев оробеть:

   – Почему ты и Корби Кемпсон так сильно ненавидите друг друга? Неужели причина – клочок земли?

   Лицо Марка окаменело. Они стояли перед изображением коня по кличке Полестар. Марк предложил:

   – Присядь, Эмма.

   Сам он остался стоять. Поставив стакан на каминную полку, он перевернул поленья в камине, хотя этого совсем не требовалось.

   – Это Кемпсон был у вас в доме сегодня вечером? – спросил он.

   – Да.

   – Это из-за него ты изменила свое решение остаться дома и вышла?

   – Да.

   – Почему?

   Ей показалось, что она ответила честно:

   – Мне неудобно находиться рядом с ним. Вы враждуете. Это не простое неодобрение или неприязнь. Вы – настоящие враги.

   Марк не смотрел на нее, но она знала, что нерв на щеке у него дергается. Он сказал:

   – Я так полагаю, – будто ему не хотелось признавать этого вслух.

   Эмма сидела тихо. Это не было ответом. Но повторять вопрос не было смысла.

   – Да, – внезапно сказал он решительно. – Да.

   Он отошел от камина, чтобы сесть на стул перед ней. Его движение и голос стали теперь решительными.

   – Кемпсон, – продолжил он, – воплощение всего, чему я не доверяю. Я действую вполне осознанно. Ты же, вероятно, инстинктивно не доверяешь, потому что я думаю, что ты тоже не доверяешь.

   С самого начала она была осторожна с Корби. Это не имело никакого отношения к Марку тогда. Да, это, должно быть, был инстинкт.

   Марк продолжал неистово:

   – Малая часть человечества – строители, созидатели. Они дают все миру. Большая часть – дают больше, чем забирают, и часть – только берут. – Эмма ждала. Марк был мрачно-серьезен. – Затем идут люди, кого я называю носителями зла. Естественная противоположность первых. Они не только берут. Они вдохновенно уничтожают все.

   Носители зла? Сильно сказано.

   Марк Хардич продолжал горько:

   – Люди как Кемпсон приносят много зла.

   В студию не доносилось посторонних шумов. Соединенная только с библиотекой, она была полностью звукоизолирована. Все детали на картинах были тщательно прописаны, и Эмме на память пришли картины Корби с их бурей цветов. Они тревожили, как и их автор, но… Зло?

   Она слышала, как говорит:

   – Ты сказал, что действуешь осознанно. По какой причине?

   – У меня есть, – сказал Марк; и когда замолчал, она спросила:

   – Какая?

   Не глядя на нее, он ответил отрывисто:

   – Если бы моя жена была менее предана мне и мы любили бы друг друга меньше, Кемпсон мог разрушить наш брак.

   Слишком поздно она сообразила, что пора прекратить расспросы. Слишком глубоко копнула. Она сказала:

   – Извини, мне жаль.

   – Излишне напоминать, что все сказанное должно остаться между нами.

   Как будто она могла говорить об этом с посторонними! С посторонними об этом не говорят! Она сидела с пылающими щеками.

   – Может, мне лучше уйти?

   – Конечно нет. – Он продолжил рассказ с места, где он остановился, с Полестара, говоря о выигранных им гонках, но в его голосе не было прежнего энтузиазма. Он был как опытный гид, который может показывать туристу окрестности и, хорошо зная факты, думать о другом.

   Когда с карьерой Полестара было покончено, он не стал рассказывать о другой лошади, а Эмма не стала просить. Она глотнула вина и принялась размышлять, что она будет делать, если Марк будет вот так тихо сидеть, погруженный в мысли. Было ужасно некомфортно.

   – Послушаем музыку? – предложил он.

   – Давай.

   Он снова наполнил ее бокал, не спрашивая, хочет ли она, и пошел к стереосистеме. Отделанный деревом, музыкальный центр стоял у стены. Дерево было хорошо отполировано, его естественный рисунок выглядел привлекательно.

   Она вспомнила о деревянном яйце. Ей захотелось потрогать его прямо сейчас. Она сжала хрустальный бокал так крепко, что чуть не раздавила его. Поставила его на стол и стала ждать, когда зазвучит музыка.

   В машине, по дороге на ярмарку посуды, Корби включил музыку, и певица блюза скрасила дорогу. Эта же музыка была без слов, но она хотя бы заполнила тишину. Отпала необходимость говорить. Хотя Эмма была не дока в музыке, она узнала «Лебединое озеро» Чайковского. Вскоре она догадалась, что не музыка является причиной молчания Марка. Он сидел с отсутствующим лицом и не слушал музыку. Он слушал Гиллиан, Эмма была уверена в этом. Он вновь погрузился в воспоминания.

   Эмма ничего не знала. Корби не говорил ничего подозрительного об отношении Гиллиан Хардич к нему. «Последняя госпожа Хардич была сама красота… я не одобряю вашего соперничества…» Что еще? Что еще?

   Она сидела опустив голову и разглядывая сжатые в замок руки. Музыка звучала, заполняя комнату. Что еще? Что Гиллиан не была счастлива с Марком. Но она была счастлива. Все знали, кроме Корби, что была. И вот вчера Корби обвинил Марка в смерти Гиллиан.

   Вот в чем причина ненависти Корби. Это не было правдой, но Корби убедил себя, что это было. Она украдкой, не поворачивая головы, бросила взгляд на Марка. Он не смотрел ни на нее, ни на что другое в комнате. Такого с ним еще не бывало, и это из-за Эммы. Она вернула Гиллиан сегодня вечером. Для Марка Хардича в этот момент Эмма Чандлер не существовала. У девушки, которую он вспоминал сейчас, были светлые волосы. Ее обаяние подействовало на Корби – как? Он умолял? Плел интриги? Как он пробовал разрушить брак?

   Как Эмма жалела теперь, что стала выяснять причину ненависти Марка к Корби! Она залпом осушила бокал вина. Марк же оставил бокал нетронутым. Она знала, что должна сидеть здесь, пока музыка не прекратится. Невозможно было отвлечь его, пока он сам не задвигается и не заговорит.

   Вдруг дверь открылась и вошла Сара. Она вошла тихо, но, увидев Эмму рядом с Марком, удивленно вскрикнула:

   – Я думала, что ты один. Чайковский! Я думала, что ты должен быть один.

   Ее голос звучал укоризненно. Марк встал, выключил музыку:

   – Чего тебе?

   – Просто хочу пожелать тебе доброй ночи.

   Он нахмурился, посмотрел на красного дерева письменный стол в викторианском стиле. На столе стояла серебряная ваза. Чего-то не хватало. Желтые цветы, подумала Эмма. Вот что ему хотелось бы увидеть. Гиллиан любила заполнять дом цветами. Теперь, в октябре, это могли быть хризантемы – большие, желтые. Или, имея деньги, Гиллиан могла покупать розы.

   Марк послал Эмме белые розы, а Корби высмеял их. На них не было шипов и совершенно отсутствовал запах. Она засушила два бутона. Теперь они останутся у нее навсегда. Она сказала:

   – Думаю, мне пора.

   Сара стала что-то говорить, но Эмма встала, и Марк сказал:

   – Уходишь?

   – Мне пора.

   – Очень хорошо.

   Ее пальто висело на стуле. Он подал ей его и помог надеть. Сара сказала:

   – Я слышала, что они остаются. – В ее словах звучал упрек.

   – Пока остаются, – уточнил Марк. Он открыл дверь, пропуская Эмму вперед. При этом он улыбнулся ей так, будто их теперь объединяла общая тайна, недоступная Саре. На улице было холодно и темно. Марк нес фонарик, освещая лучом дорогу, хотя шоссе было ровное, как полированная доска. К тому времени, когда они достигли конца шоссе, глаза Эммы привыкли к темноте.

   Она начала говорить, как только они вышли из дома. На нее напала нервная говорливость, она болтала всю дорогу до дому.

   – Уверена, – говорила она, – новые соседи не наделают хлопот. Соверен, девушка, которая приходила к нам на чай, сказала, что это счастье – найти место, где можно перезимовать. Конечно, они постараются, чтобы все было хорошо. Они будут заниматься ремонтом в течение зимы, – объясняла она, – и хотели бы поработать по найму. – Она разболтала, что Соверен будет приходить в «Милл-Хаус», пару дней в неделю. И что Крисси хочет уговорить Кита нанять ей помощницу по хозяйству.

   – Не составишь ли мне компанию на званом обеде в следующий четверг?

   Общество. Они никогда не встречались в обществе. Все их свидания проходили наедине. Несколько раз, правда, случалось, что Марка кто-нибудь узнавал. В таких случаях он представлял Эмму, но отказывался от компании. Она согласилась:

   – Хорошо. Где?

   Она знала имена, но не была знакома с этими людьми. Это было семейство из высшего света. Когда Гиллиан была жива, в «Хардич-Хаус», несомненно, бывали гости.

   Эмма знала, что она будет выглядеть достойно в доме тех людей. Но она также знала, что все, включая Марка, будут невольно сравнивать ее с Гиллиан.

   Она сказала легкомысленно:

   – Это будет забавно. – Но слово было выбрано неправильно. Такой вечер вряд ли будет забавен.

   – Хорошо, – сказал Марк. – Встретимся в семь часов.

   – Буду ждать.

   – Я тоже, – сказал он.

   Из дома Эммы доносились смех и оживленные голоса. Эмма с сомнением спросила:

   – Ты зайдешь?

   Конечно, он не захотел. И отлично. Мало было бы радости присутствующим от его визита. Только не Марк Хардич! Марк и Эмма пошли к боковой двери, и он сказал:

   – Доброй ночи, Эмма!

   Когда он ее целовал, до них долетел уже взрыв смеха, и она сказала:

   – Хорошо, что поблизости нет соседей. – Мельница была ближайшим строением, но при существующих обстоятельствах мельница не шла в расчет.

   Марк улыбнулся, но она сомневалась, что он доволен.

   – Доброй ночи, – пожелала она торопливо.

   Ей не было жаль, что он уходит. Не было причин чувствовать себя неловко за смех, доносящийся из дома. Она подождала несколько минут и, когда Марк скрылся из виду, повернулась, чтобы направиться к кухонной двери, которая должна была быть открыта – она не закрыла ее.

   Корби открывал запертые ворота со стороны луга. Он сказал любезно:

   – Только хорошие друзья, не так ли? – повторяя ее же слова. Похоже, он видел, как Марк поцеловал ее, пожелав доброй ночи.

   Она начала с негодованием:

   – Почему вы подсматривали?

   – Я должен был выпрыгнуть из темноты? Если бы я увидел признаки необузданной страсти, я бы, конечно, показался, но вряд ли мое появление было необходимо в данной ситуации.

   – Что вы здесь делаете? – требовательно спросила она.

   – Ходил на мельницу проверить отопительную систему. Еще вопросы? – Он ждал ее у угла дома, на дорожке, огибающей небольшой палисадник и ведущей к черному ходу. Она остановилась, перед тем как подойти к нему.

   – Почему Марк приказал не пускать вас к конюшням? Да, думаю, и к дому тоже?

   – Вы спрашиваете так, будто знаете ответ. Хорошо же вы провели вечер!

   – Мы слушали музыку. «Лебединое озеро».

   – Вы знаете?

   – Вошла Сара. Она сказала: «Я думала, что ты один. Слушаешь Чайковского». Это была любимая музыка Гиллиан?

   – Да.

   – Вы были с ней знакомы раньше?

   – Да.

   – Поэтому и купили мельницу?

   Он отвечал на все вопросы весьма уклончиво, а теперь и вовсе двинулся к кухонной двери, желая избегнуть допроса.

   – Как мы уже решили ранее, давайте каждый заниматься своим делом!

   – Согласна, – сказала она. – Сожалею. Но мне хочется знать о Гиллиан.

   Он застыл на месте, не оборачиваясь. Она не узнала его голос, когда он произнес:

   – Не от меня, ради бога.

   Вероятно, он боготворил Гиллиан Хардич. Как безжалостно было стремиться разрушить чужой брак! Но в его голосе чувствовалась боль. И все это она, Эмма! Она уже заставила сегодня страдать Марка, теперь – Корби. Нет, хватит вопросов, хватит исследований!

   Дверь кухни открылась, свет выхватил их фигуры из темноты, и Соверен и Хамстер заметили их.

   – Привет, привет, привет! – запел Хамстер. – Вы сходили за ней, что ли?

   – Мы столкнулись у дверей, – процедила Эмма.

   – Представляю, – растягивая слова, сказал Хамстер. Он пошел по садовой дорожке, обвив рукой талию Соверен.

   Соверен хихикнула:

   – Бет ждет вас, чтобы сделать предложение!

   – Мне? – спросила Эмма. – Какое?

   – Позволить ей что-нибудь делать для Корби, – сказала Соверен, проходя мимо.

   – Что-что?

   Проходя через ворота и пересекая луг, они все еще хихикали. Корби также рассмеялся над Эммой. Не долго она продержалась без вопросов. Отбросив гордость, Эмма спросила:

   – О чем это они?

   – Бет предложила свои услуги по уборке мельницы. Я не нуждаюсь в уборщице. Как-нибудь сам справлюсь, привык уже. Я пробовал вежливо отказаться, но ваш отец придумал лучше. Он сказал ей, что вы убираете у меня.

   – С ума сойти! – возмутилась Эмма. – Получается, я наняла Соверен, чтобы спокойнее убираться у вас в доме?

   – Что-то вроде этого.

   – А вы… вы не ждете от меня, что я брошусь убирать и скрести у вас полы?

   – Это вряд ли!

   В кухне Эмма сняла пальто и повесила его за дверь. До нее долетали какие-то голоса. Здесь не только Бет!

   Лицо Корби было бесстрастно. При ярком освещении было трудно ошибиться. Возможно, ей пригрезилось, что она ранила его чувства. На самом деле он просто испытывал раздражение в ответ на ее дерзость. Она сказала с облегчением:

   – Предположим, Бет предложит мне уступить место. Интересно, какова заработная плата?

   – Как на аттракционе колец, выбор призов, – сказал Корби.

   – Только не кувшины! – улыбнулась Эмма. – Давайте войдем. Там что-то происходит!

   Бет сидела на табурете перед камином, ее нависшие на лицо волосы придавали ей сходство с ведьмой. Там были Спарки, Топор Харрисон и Мэг – отец и мать Соверен.

   Топор смешил всех, рассказывая забавные случаи из жизни ярмарки. Кроме отца Эммы, все знали эти истории. Отец простодушно смеялся вместе со всеми.

   Теперь шел разговор о решении властей лишить целую ярмарку земли. Эмма поздоровалась и села на диван. Топор начал душераздирающий подсчет клиентов, требующих обратно свои деньги. И сообщил одну маленькую деталь: все они не могли найти выход из «Комнаты страха».

   Корби сел позади Эммы. Если бы она наклонилась назад, она бы наткнулась на него. Если бы она повернула голову, она уткнулась бы в его лицо. Она сидела прямо, слушая, улыбаясь, удивляясь…

   Так вот оно что! Корби знал Гиллиан прежде, чем он прибыл сюда. «Как давно он ее знал? – спрашивала себя Эмма. – Он купил мельницу из-за Гиллиан или это было совпадение? Как тесен мир! Но Корби говорил, что Марк Хардич обижался на ерунду, например когда его жена по-дружески к кому-нибудь относилась».

   Если бы у Корби были серьезные планы насчет Гиллиан, кто-нибудь уж точно заметил бы это. У сплетников в округе были острые глаза и злые языки, но событие прошло мимо них.

   Или она просто не слышала? Она постоянно бывала теперь с Марком Хардичем. Никто бы ей не сказал об этих слухах, ведь она могла рассказать все Марку.

   Кроме ее отца. Но он не обращает внимания на сплетни. Кит? Да, Кит мог бы сказать ей. Крисси сделала бы это достаточно быстро. А Крисси не знала. Она работала в конюшнях и не понимала, почему Марк Хардич распорядился не пускать Корби на свою территорию. И ни один из целого штата работников не понимал.

   Но Корби понял, почему Марк так распорядился. Хотя Корби не обычный человек. У него достаточно ума и самообладания, чтобы скрыть свои мысли и желания. «Ничего не понимаю», – призналась сама себе Эмма. Возможно, она никогда и не узнает. Это ведь ее не очень-то касается.

   Во вторник Эмма купила у себя в магазине платье, которое она наденет на званый обед в четверг. Во вторник же Соверен произвела в «Милл-Хаус» генеральную уборку. Выйдя из комнаты Эммы, Соверен сказала, что плюшевый медведь кажется ей знакомым.

   – Ах этот, – сказала Эмма. – Ярмарка посуды. Тир.

   – Я так и думала, – отреагировала Соверен. – Держите его на счастье?

   – Я не знаю, почему я храню его. Он просто сидит там.

   Тут раздались шаги по скрипучей лестнице, и вошла Крисси.

   – Что в пакете? – спросила Крисси, бросив взгляд на большой полиэтиленовый мешок, в котором Эмма принесла домой платье.

   – Новое платье, – ответила Эмма.

   – Покажи нам, – попросила Крисси.

   Эмма достала платье из пакета и развернула упаковку. Это было шелковое платье цвета пламени с длинной юбкой, глубоким вырезом и широкими рукавами.

   – Вот это да! – выдохнула Крисси восторженно, расправляя юбку. – Прекрасно! Когда ты наденешь его?

   – Я иду на званый обед с Марком в четверг.

   – Везет же людям! – Крисси тоже хотела такое платье. – Я собираюсь пойти на вечеринку у Глинис, помнишь, я тебе говорила? Кит предложил мне купить платье. Мне хочется такое же, но мне стыдно просить, ведь Кит зарабатывает деньги день и ночь напролет. Ну примерь его, примерь, – просила Крисси. – Хочется посмотреть на тебя в нем.

   Эмма послушно сняла коричневые клетчатую юбку и свитер, которые были униформой в этот сезон в магазине, где она работала, и надела платье. Оно сидело отлично. Эмма была само совершенство. Все заохали и заахали, потом Крисси сказала:

   – Пойди покажись папе. Ты выглядишь потрясающе, Эмми. Честно говорю!

   Реакция отца, подумала Эмма, скорее всего, будет отличаться от реакции Крисси. Он все еще обвинял Марка в том, что случилось три года назад. Он не верил, что обстоятельства изменились, что для Эммы не возникнет снова опасность получить душевную травму.

   Крисси бросилась по лестнице, и Эмма, засмеявшись, повернулась к Соверен:

   – Пойдем? Устроим демонстрацию мод.

   Крисси, открыв небольшую дверь, ведущую с лестницы в гостиную, сказала:

   – Привет!

   Сдержанность приветствия была вызвана присутствием Корби, и Эмма остановилась.

   – Идешь? – спросила Соверен.

   – Там Корби.

   – Ну и что? – удивилась Соверен. – Мы прилично выглядим.

   Она спустилась вниз по лестнице, и Эмма медленно последовала за ней.

   Отец и Корби сидели за столом. Эмма неохотно вошла. Если бы отец был один, она обыграла бы свое новое платье. Она любила дурачиться перед друзьями. Но сейчас ей не хотелось выступать перед Корби в платье, которое она купила для предстоящего важного свидания с Марком. Как будто Корби мог что-нибудь испортить одному ему ведомым способом.

   – Разве не прелесть? – сказала Крисси.

   Отец улыбнулся:

   – Она похожа на цыганку.

   Сняв свитер, Эмма растрепала волосы и не причесывалась с тех пор. Она отбросила волосы назад.

   – Смотреть надо на платье, а не на меня! – закричала, приглаживая волосы обеими руками. – Ну ладно, нам пора. – Ей не хотелось стоять здесь. Но Крисси не смогла устоять и выболтала новости:

   – Эмма приглашена на званый обед в четверг. Кит и я будем танцевать под музыку, макать чипсы в сыр, а Эмма будет угощаться на широкую ногу с мистером Хардичем в «Редферн-Корт». – Она вздохнула. – Как вам это нравится? Это вам не ярмарка, правда? Везет же некоторым!

   Итак, Корби теперь знал все. Эмма хотела было прервать Крисси. Ее предостерегающий взгляд поймал Корби. Он оглянулся и посмотрел на нее без улыбки. Она все еще придерживала рукой волосы, при этом создавался эффект прически Гиллиан Хардич. В этом элегантном платье она выглядела более похожей на Гиллиан, чем когда-либо.

   Ей показалось, что она прочитала мысли Корби. Он думал, что она старается скопировать Гиллиан. Он мог подумать, что в «Редферн-Корт» она надеется быть в роли претендентки на место Гиллиан. Жалкая подделка, убогая имитация. Возможно, вначале ей и хотелось добиться сходства, но потом ей захотелось утвердить собственную индивидуальность.

   Она тряхнула волосами, они снова разметались по плечам, и весело спросила:

   – Так тебе кажется, что я похожа на цыганку?

   – В этом платье?

   – Может быть, я украла его или выпросила?

   – Верится с трудом!

   – Предсказать судьбу? Покажите мне вашу руку, Корби, – вошла в раж Эмма.

   – Вы можете предсказывать судьбу? – спросила Соверен.

   – Да, – сказала Эмма беспечно.

   Соверен усмехнулась:

   – Вы могли бы ходить по дорогам с нами, завести себе небольшую палатку.

   Корби сказал:

   – Вы видите небольшую палатку в вашем будущем?

   Было странно, что она обрадовалась его мимолетной улыбке.

   Она сказала:

   – Честно говоря, я все выдумала. Я не умею гадать.

   – Давайте я погадаю? – Он взял ее руку, а Соверен и ее отец захихикали и стали ждать, что он скажет.

   Эмма судорожно сжала ладонь:

   – Нет, спасибо.

   – Испугались!

   – Лучше не знать будущего.

   – А вдруг там приятные неожиданности?

   – А если неприятные? Вот я и не хочу знать!

   Ее рука была сжата, и он, держа ее за запястье, посмотрел на линии немного ниже мизинца.

   – Два ребенка, – объявил он. – Ну, неожиданно?

   Соверен рассмеялась, а отец Эммы сказал:

   – Хорошо бы.

   Эмма покраснела, чувствуя себя неловко, так как она тоже улыбнулась.

   – Хорошо, – сказала она, – это только часть моего будущего, и я думаю, что остальное лучше подождать и узнать самой.

   В четверг она сделала прическу, собрав волосы в пучок на голове, и удовлетворенно решила, что результат стоил денег, которые она потратила на платье и в парикмахерской. Она гордо и высоко держала голову и совсем не была похожа на цыганку. «Ну, вылитая леди поместья!» – мог бы сказать Корби.

   Он ничего не сказал, потому что не видел ее. Его не было рядом, когда Марк позвонил ей, а если бы он и был, она нашла бы способ избежать встречи.

   Но это не имело значения. Важно было только то, что скажет Марк. И Марк стоял и молча смотрел на нее долгое время, прежде чем наконец произнес:

   – Моя дорогая Эмма, ты очень красива.

   Она знала это, и она поняла, что вечер пройдет удачно. «Я люблю тебя, – думала она. – Никто никогда не сможет сравниться с тобой. Мне для тебя ничего не жалко».

   Когда автомобиль остановился перед «Редферн-Корт», Марк повернулся к ней и улыбнулся:

   – Вот мы и приехали!

   Она подумала: «Неужели мне все это снится и я проснусь сейчас?»

   Но она не спала. Дом, куда они приехали, был реален, и мужчина, находящийся рядом, тоже. Она должна хорошенько все запомнить, чтобы рассказать потом Крисси. Никто больше не хочет слушать, но Крисси будет ждать истории затаив дыхание.

   Обстановка в доме была элегантна. В гостиной висел подлинник Пикассо. Все было какое-то настоящее. В этой среде не терпят подделок. Кроме Эммы. Тихонько она играла свою роль, оставаясь молчаливой и красивой, потому что именно такой ее хотел видеть Марк.

   Приглашены были восемь человек. Эмма не знала ни одного, хотя вспомнила некоторые лица по фотографиям из газет. Ни одна женщина в графстве не устраивала большего количества званых праздников и вечеров, чем Марго Аттлесей, хозяйка дома. Присутствовал еще один политик и один миллионер. Все с радостью приветствовали возвращение Марка Хардича и были любезны с Эммой.

   Разговор коснулся темы, о которой Эмма имела свое мнение. Она кивала, слушала и ждала, что скажет Марк, прежде чем сама стала говорить. Обсуждались и темы, в которых она была профан, такие, как скаковые лошади и фондовые биржи. Когда дело коснулось имен, она вышла из игры.

   Нет, все это неправда. Она попала в этот круг, потому что Марк Хардич привел ее. Никто не относился к ней свысока, она была долгожданной гостьей. Она прошла испытание. Она поняла это уже к концу вечера, когда получила подтверждение одобрения от хозяйки дома. Когда Марк говорил с одним мужчиной, Марго прошептала Эмме:

   – Мы так волновались за него! Как хорошо видеть его опять самим собой! – И многообещающе улыбнулась.

   Эмма подумала: будет легко сделать из нее друга, хотя вопрос, как далеко может она зайти?

   Она была дома только после полуночи. Ее отец все еще не спал, в доме горел свет. И они с Марком вновь расстались вне дома. Эмма предпочла бы, чтобы он зашел в холл, потому что в эти дни многие из ярмарочного городка на лугу гуляли.

   Свет был включен и на мельнице. И когда Марк поцеловал ее, пожелав доброй ночи, Эмма обращала на тени больше внимания, чем на поцелуй. Последний раз Корби был свидетелем их прощания. И уж если кто-то опять будет подсматривать, пусть лучше это будет Спарки.

   Марк сказал:

   – Мне нравится твоя прическа. Ты всегда должна носить такую.

   – Хорошо, – согласилась она.

   – Сделай такую прическу в субботу, – попросил он.

   Они шли в театр в субботу. Она обещала:

   – Да, и сегодня был прекрасный вечер.

   – Спасибо за компанию.

   Без нее он бы не пошел. Она чувствовала это. Марго была права: именно Эмма помогла Марку выйти из его одиночества, и волна гордости обдала ее, когда она заходила в дом. Отец спросил ее:

   – Получила удовольствие?

   Она не сразу поняла и пробормотала:

   – Какое?

   Он повторил вопрос, и она улыбнулась:

   – Огромное.

   – Платье имело успех?

   – Да, конечно. – Она направилась в свою комнату. Уже было поздно, и завтра на работу. Любой разговор может рассеять розовое облако, в котором она еще плыла.

   Она сидела перед зеркалом, вытаскивая шпильки из волос, тщательно запоминая их порядок. Но прическа была достаточно проста. Она сможет справиться самостоятельно.

   Следующим утром она быстро управилась с прической, встав на пятнадцать минут раньше, чем обычно, но уложилась в пять минут.

   Ее отец был все еще в кровати. Она выпила чашку чаю и принесла ему чай в комнату, как обычно делала утром, перед работой. Затем поспешила к своему небольшому автомобилю.

   Панчи шел вдоль дома к лугу с парой бутылок молока, и она поздоровалась:

   – Доброе утро!

   – Доброе утро, – поразился Панчи. – Не узнал вас с вашими волосами.

   – Как вам моя новая прическа? – спросила она.

   – Классно. Хотя делает вас старше.

   Эмма засмеялась:

   – От этого не уйдешь!

   И Панчи, который, конечно, был согласен, сказал:

   – Не пойму почему, моя радость!

   На работе все тоже одобрили ее новую прическу. Ее отец оценил как «симпатично», но скорее можно было сказать «элегантно». Но он просто хотел сказать, что нравится. Корби вообще ничего не сказал, что можно было принять за краткое и тихое признание.

   «Эта прическа меняет меня», – призналась Эмма сама себе. Так же, как тот обед отметил новую стадию в ее отношениях с Марком Хардичем. Она была принята в общество его друзей.

   В субботу, в буфете театра, в антракте, к ним подошла пара – его старые знакомые. Он представил Эмму. Раньше Марк сразу после представления Эммы его друзьям уводил ее прочь. Сейчас же вчетвером они выпили в буфете, и, когда женщина предложила попить кофе после спектакля, Марк согласился.

   Хорошо прошел ноябрь. В шатрах ярмарочников все было спокойно, они уже освоились. Хамстер работал помощником истребителя паразитов в сельском окружном муниципальном совете. Спарки и его напарник, который жил в одном фургоне со Спарки и Хамстером и звался Траг, устроились в гараже в нескольких милях. Они умели обращаться с машинами.

   Они думали покупать подержанные автомобили, ремонтировать их и продавать, но Корби отговорил их. Не с их зарплатой заниматься подобными вещами. Они работали по одному, ремонтируя за гаражом, где им позволили.

   Корби стал меньше бывать в «Милл-Хаус». Теперь он проводил больше своего свободного времени со своими друзьями с ярмарки. А еще он упорно трудился. Соверен сказала Эмме, что ее отец тоже много рисует. Картины для выставки. В следующий раз, когда Эмма увидела Корби, она спросила:

   – Можно мне прийти и посмотреть, что вы пишете?

   – Кто вас останавливает? – сказал Корби. – Хоть сейчас.

   – Сегодня вечером я не могу. – Это было в среду вечером. Марк должен был заехать через тридцать минут.

   Корби пожал плечами:

   – Для вас дом открыт всегда. В любое угодное вам время можете посетить простолюдина.

   Он усмехнулся, глядя, как она таращит на него глаза. Она сказала:

   – Завтра?

   – Договорились, – ответил он. – Я свободен с полудня. Приходите на чай.

   В четверг Эмма работала до полудня. Теперь, когда Соверен приходила и выполняла домашнюю работу, у Эммы было мало забот по хозяйству. Иногда она помогала отцу в работе над его книгой, перебирая газеты или отыскивая в них что-нибудь. Иногда она готовила что-нибудь вкусненькое или просто бездельничала. Иногда отвечала на письма. Но в этот полдень случилось нечто.

   Как только Эмма помыла посуду после обеда, Бет постучала в двери кухни.

   – Мне надо поговорить с вами, – сказала Бет отрешенно, – о работе для Корби.

   Эмма сначала недоумевала, а потом вспомнила. Отец сказал, что она убирается на мельнице. Бет начала:

   – Ведь вы же работаете! Не убирайтесь там, пожалуйста! Мне это проще сделать.

   – Да там нечего делать, – сказала Эмма. – Корби все сам убирает.

   – Это неправильно. – Бет была потрясена. – Кто-то должен заботится о нем.

   Корби. не хотел, чтобы ему кто-нибудь мешал работать. А присутствие Бет могло внести нежелательные осложнения. Эмма лгала вдохновенно:

   – Я хожу один раз в месяц и мою мельницу сверху донизу.

   – Когда? – потребовала ответа Бет, должно быть проверяя.

   Эмма вздохнула. Она собиралась на чай к Корби.

   – Сегодня, – сказала она.

   Ее отец нашел ситуацию забавной. У него был ключ от мельницы, и он, хихикая, протянул его Эмме. Эмма сказала:

   – Я бы просто вошла и подождала внутри некоторое время. Но думаю, что Бет может наблюдать за мной через окна. Вряд ли я должна убирать в присутствии Корби. Ты упоминал, сколько он платит мне за уборку, или она думает, что я делаю это из любви к искусству?

   – Ты собираешься делать уборку? – спросил отец, продолжая улыбаться.

   – Да, если от меня этого ждут, – подтвердила Эмма.

   Она не расстроилась, что выпала возможность побыть одной на мельнице. Она не будет смотреть картины, пока не придет Корби. Она не собирается ничего нарушать, но ведь у нее есть свои воспоминания, связанные с мельницей.

   В помещении было чисто и достаточно аккуратно. Все так, как хотел бы Корби. Без сомнения, он не поблагодарит за уборку. Она отполировала серые каменные плиты первого этажа, которые выглядели до этого так, как если бы их иногда мыли, но редко полировали. Ей нравилась эта уборка. Вычистив все, она поднялась по железной лестнице, уселась на широком изгибающемся кожаном диване и стала листать газеты. Где-то через полчаса раздался стук в дверь, и она спустилась по лестнице, чтобы открыть. «Кто бы это мог быть? – спрашивала она сама себя. – Хоть бы не Крисси». Она велела отцу не сообщать Крисси, где она. Ей не хотелось больше истерик. Она собиралась попить чай с Корби, посмотреть его картины и поболтать немного. Это было все. И если бы это был Марк или Сара, то же самое она сказала бы и им. Не надо делать шума из ничего.

   Это был человек, которого она никогда не видела прежде. Он выглядел старше тридцати, высокий, слегка сгорбившийся, как если бы его голова клонилась книзу в страхе перед потолком. У него были очки в тяжелой оправе, темный костюм, темная фетровая шляпа и темное пальто. Он поздоровался:

   – Добрый день. Дома ли господин Корби?

   У него был слабый акцент, который Эмма не смогла точно определить. Она сказала:

   – Он скоро будет. Он ждет вас? Разве вы не войдете?

   – Спасибо. – И он ступил внутрь.

   Что ей теперь делать? Предложить ему спиртного, спросить, какое у него дело? Кто бы он ни был, что бы он тут делал без Корби, если бы Эмма не пришла пораньше.

   – Меня зовут Клоппер, Феликс Клоппер, – представился он.

   – Я – Эмма Чандлер, – в ответ сказала она. – Я живу в «Милл-Хаус». Вы проходили мимо, когда шли сюда.

   Он изучал ее, словно пытался прочитать что-то на ее лице. Затем улыбнулся:

   – Извините меня. Что-то в вашем лице мне показалось знакомым, но понимаю теперь – я ошибался. Картины – мой бизнес, и был портрет, я его видел, когда был здесь шесть месяцев назад. Не для продажи. Корби сказал мне, что это его соседка. Та же фигура, но светлые волосы. Это были не вы?

   – Не я, – сказала Эмма. Гиллиан, конечно. «Интересно, писалось с натуры? – стал мучить ее вопрос. – Гиллиан приходила сюда и позировала, в то время как Корби писал ее портрет, или он писал по памяти? И где этот портрет теперь? Все еще здесь? Вот почему Корби не хотел, чтобы кто-то убирал у него, трогал его холсты?!»

   Смотрел ли он на портрет, находясь в одиночестве? Создавалась ли иллюзия присутствия, если смотреть на портрет при неярком свете? Эмма почувствовала прилив гнева и поняла, что ревнует. Золотой призрак Гиллиан часто посещает «Хардич-Хаус». Но как чудовищно несправедливо было то, что он посещает и мельницу!

Глава 8

   Высокий смуглый человек, назвавшийся Феликсом Клоппером, прошел к кухне мимо Эммы. Он улыбнулся эскизам на рисовальной доске: разные руки на листе. Сжатые, расслабленные, указывающие, держащие что-то.

   – Картины наверху, – сказала она.

   – Я знаю. – Конечно. Он только что сказал, что бывал здесь прежде. – Но думаю, я должен дождаться господина Кемпсона.

   Это было любезно с его стороны. Если он занимается продажей картин, то его в первую очередь интересуют здесь картины. Но зайти в студию без хозяина – словно рыться в чужих письмах.

   Она сказала:

   – Я приглашена на чай, но пришла слишком рано. Если я налью себе чашечку чаю, вы составите мне компанию?

   – Спасибо. – У него были тяжелые черты лица. На лице виднелись оспины. Проницательные глаза из-за толстых линз очков внимательно смотрели на Эмму.

   Она поставила чайник. Она едва скрывала улыбку, потому что в этом своем черном пальто, с черной шляпой в руках, сидящий на высоком табурете, он весьма смешно выглядел.

   Она могла представить себе Корби, который, ссутулившись, удобно устроился на этом месте, но Корби не мог носить такое пальто. Она сказала:

   – Разве вы не снимете ваше пальто? Тут тепло.

   Мельница хорошо сохраняла тепло, толстые стены способствовали этому, и к тому же печь топилась вовсю.

   Он сказал «спасибо» снова и снял пальто. Эмма повесила его на спинку стула, а шляпу положила на сиденье и поняла, что выполняет обязанности хозяйки, предлагая чай и светскую беседу. Но вряд ли было удобно сидеть в тишине и глядеть друг на друга.

   Она нашла кружки и сахар в буфете, молоко в холодильнике и, размещая все это на столе, сказала:

   – Вы пришли, конечно, посмотреть картины?

   – Я продавец картин и продаю картины Корби вместо него самого. – Он пожал плечами и улыбнулся. – Когда он позволяет мне хоть что-нибудь продать.

   Она устроилась на табурете и стала смотреть на чайник, как будто бы это могло ускорить кипение.

   – Они действительно хороши? – спросила она. Она хотела услышать мнение профессионала.

   Он указал на рисунки:

   – Эскизы говорят сами за себя.

   Но она сказала:

   – Я говорю о картинах.

   Он подождал немного, а потом произнес:

   – Да, они хороши.

   – Они пугают меня, – сказала Эмма.

   – Скажу по секрету, меня тоже, – сказал Клоппер и улыбнулся, когда она посмотрела на него. – Существует множество живописцев, – продолжал он. – Их так много, что можно заполнить их картинами все мои галереи. Их картины занятны и производят приятное впечатление. Но есть художники, чьи работы захватывают вас целиком. – Он не улыбался теперь. – Вот почему я здесь сегодня и слежу за его шагами в живописи с тех пор, как мы знакомы.

   – А давно вы знакомы?

   – Пять-шесть лет. Моя жена и я были на отдыхе в Камарге, а Корби рисовал там болота. Я вышел из моего автомобиля и прошелся мимо него. Я всегда смотрю, что рисуют художники, и обычно иду дальше. Но на сей раз я забыл обо всем. Я попробовал заговорить с ним. Я говорю на нескольких языках, и я перепробовал весь свой запас. – Он улыбнулся, вспоминая. – Он очень убедительно себя вел, я решил, что он ничего не понимает. Он выглядел словно пришелец какой-то – роба, темные волосы, загорелая кожа.

   – Представляю себе, – сказала Эмма.

   – Я хотел купить его картину, – продолжал Клоппер. – Я не давал ему прохода. Я пробовал написать, но он и виду не подал, что понимает что-нибудь. Я расположился рядом с ним, чтобы дождаться, когда он, закончив работу, поедет к себе домой. Жена была недовольна. Ей не хотелось сидеть и ждать в дикой местности, среди зарослей тростника. Мне пришлось подкупить ее, и моя жена совершила выгодную сделку. – Сразу видно, он был любящим мужем. Это чувствовалось по его улыбке и по голосу. – Ей очень хотелось иметь один браслет, и мне пришлось пообещать его ей, если она будет терпелива. Затем я понял, что Корби просто веселится. И теперь, как он ни старался, он уже не мог убедить меня, что не понимает, о чем мы говорим.

   – А ваша жена, она получила браслет? – поинтересовалась Эмма.

   – Шутит всякий раз, когда надевает его. Она говорит, что должна благодарить Корби за этот браслет.

   Чайник закипел. Эмма заварила чай, и он сказал:

   – Вы должны поддерживать его занятия живописью.

   «Ну вот, еще один неправильно понял». Она сказала:

   – Я только соседка, приглашенная на чай, и не вмешиваюсь в его дела.

   – Жалко, – произнес Феликс Клоппер.

   Ей очень хотелось еще порасспрашивать его о Корби, но это показало бы ее заинтересованность. Да и Клоппер вряд ли стал бы раскрывать все какой-то соседке. Поэтому они стали разговаривать на отвлеченные темы. О мельнице, о том, как хорошо она была переоборудована, как удачно это вышло, о людях с ярмарки.

   Эмма рассказывала о ярмарке посуды, описывала кувшины, когда вошел Корби. Он был одет в неизменный свитер-водолазку, пиджак и темные брюки. Войдя, он позвал:

   – Эмма!

   – Здесь, – отозвалась Эмма, – в кухне.

   – Привет, Феликс, – сказал Корби. – Я увидел ваш лимузин. Чем могу быть полезен?

   – Я приехал, чтобы отобрать картины для выставки.

   – Очень любезно с вашей стороны.

   Клоппер объяснил Эмме:

   – Не первый раз мне приходится организовывать выставку работ этого парня, я знаю его вдоль и поперек.

   Эмма засмеялась:

   – В следующий раз, когда вы приедете, я попрошу Корби опять дать мне ключ от мельницы.

   – Но у вас есть ключ, – вежливо сказал Корби.

   Она поправила:

   – У моего отца есть, вы имеете в виду. – Она не поняла почему, но почувствовала, что эта поправка необходима. Она сказала: – Заварю-ка я побольше чаю?

   – Не возражаете, если я сначала займусь делом с Феликсом? Ему еще надо успеть вернуться в Лондон. По крайней мере, – сказал Корби, – я надеюсь, что он собирается вернуться.

   Феликс Клоппер с достоинством поднялся с табурета:

   – Как бы там ни было, я готов идти. Чай был восхитителен.

   Эмма посмотрела им вслед, когда они поднимались по железной лестнице. Интересно, будет ли выставлен портрет Гиллиан, и если будет, то что Марк Хардич скажет по этому поводу?

   Эмма удивилась бы, если бы это произошло. Корби сохранял портрет в тайне ото всех и вряд ли бы согласился выставить его на всеобщее обозрение. Но может быть, сейчас Феликс Клоппер спросит: «А тот портрет, который я видел, вы говорили, что он не для продажи. Он все еще у вас? Вы собираетесь его выставлять?»

   Феликс может найти его, разглядывая холсты, стоящие у стены. Девушка со светлыми волосами, немного похожая на Эмму, и также соседка. Марк Хардич любил обеих. Но одна была золотая девушка, которую он любил раньше, а другая пробовала занять чужое место. «Почему бы мне не спросить Корби о картине?» – размышляла Эмма. Но нет, это не ее дело.

   Они спускались по лестнице, неся холсты, и она поспешила открыть дверь.

   – Ну как? – спросила она Клоппера.

   Он кивнул и улыбнулся:

   – Эти подойдут.

   Мужчины в три захода перенесли картины. Они ходили через луг и ворота мимо «Милл-Хаус» к тому месту, где Феликс Клоппер, должно быть, оставил свой автомобиль. Панчи и Хамстер присоединились к ним, помогая переносить холсты.

   Эмма стояла в дверном проеме мельницы, пока небольшая группа возвращалась к мельнице. Хамстер и Панчи попрощались и пошли к своим фургонам.

   Феликс собирался забрать шляпу и пальто. Он выглядел довольным. В который раз он поблагодарил Эмму за чай и сказал, что рад был познакомиться с ней.

   Он церемонно попрощался за руку с Корби, а тот сказал:

   – Привет от меня Кэрол.

   – Она просила передать вам наилучшие пожелания, – сказал Клоппер. – Моя жена, – объяснил он Эмме, чтобы она правильно поняла. – Корби должен привести вас к нам. Моя жена будет рада, и я уверен, вам понравится моя жена.

   – Спасибо, так и будет, – пробормотала Эмма с напряженной улыбкой, в то время как Феликс Клоппер повернулся к Корби, собираясь точнее договориться о встрече.

   Если ехать в Лондон, то это не кончится обедом или чаем. Посещение Кэрол и Феликса Клоппер грозило ночевкой у них. Она не могла себе этого позволить, но как объяснить отказ?

   Корби тем временем сказал:

   – Попросите, чтобы Кэрол дала Эмме кольцо. Вот размер. – Он написал его на конверте, и Феликс Клоппер сунул его в бумажник.

   Итак, «Мой отец не слишком хорошо себя чувствует, я не люблю оставлять его одного». «Я подхватила грипп». Что угодно, только кроме слов: «Я влюблена в человека, который посчитает черным предательством, если я проведу ночь под одной крышей с Корби, независимо от того, как близко он будет находиться».

   Вот главная причина, и, конечно, Корби знал это. «Почему ты не отказался? Почему не мог сказать, что слишком занят живописью, чтобы ходить по гостям? Это было бы хорошим оправданием», – обращалась она мысленно к Корби.

   Они снова попрощались, и Феликс Клоппер зашагал, ссутулясь, через луг своей прыгающей походкой.

   – Как он вам? – спросил Корби, наблюдая, как Феликс удаляется.

   – Человек, который знает, чего хочет, – определила Эмма. Она отступила назад. «Стоя рядом с Корби и провожая гостя, – подумала она, – мы напоминаем семейную пару». – Кто он?

   – Британец. Родился в Будапеште, но много лет назад уехал оттуда. – Корби задержался в дверях на несколько мгновений, в то время как Эмма пошла назад, в кухню. – Я думаю, что вам понравится Кэрол, – сказал он, присоединяясь к ней. – Она, вероятно, позвонит вам.

   – Вы поставили меня в неловкое положение. Вы же знаете, что я не могу принять приглашение.

   – Ну, ничего. – Он, оказывается, находил это забавным. – Для начала скажите Хардичу, что выходные проведете со мной.

   – Думаю, сначала надо сказать Саре. Это скрасит ей жизнь.

   – Как вас заставить поверить, что это скрасит и мою жизнь? – Он улыбнулся.

   «Он не упустит возможности навредить Марку. Он использует меня как оружие, если получит шанс», – подумала Эмма.

   – Вы приглашали меня на чай?

   – Пожалуйста, мой цветочек. Присядьте.

   Она села на табурет и стала наблюдать, как он достал два больших бифштекса из холодильника.

   – Тяжеловато для чая… – заметила она.

   – Не говорите мне, что вы на диете.

   – Нет.

   – Или это, или ничто. Я не люблю сдобного печенья.

   Эмма пожала плечами:

   – Продолжайте тогда, я всегда готова съесть бифштекс. – Поскольку он помещал их под грилем, она сказала: – Бет думает, что противоестественно, если мужчина готовит для себя. Она испекла бы вам пирог.

   – Да, кстати, – сказал он решительно. – Вот и ваш отец сказал мне, что я вам должен. Ведь вы полдня чистили и убирали.

   – Выхода не было: или уборка, или дать ключ Бет.

   – Ни в коем случае! – резко сказал он и осмотрелся с хозяйским видом: – Что же вы сделали?

   – Мужчины! – вздохнула Эмма. – Для начала я отполировала весь пол.

   – Итак, вы это сделали. – Он ни за что не обратил бы внимания, если бы ему об этом не сказали. – Это, должно быть, отняло некоторую энергию. Что является нормой оплаты за работу?

   Он имел в виду, конечно, не наличные. Он мог бы купить ей конфеты, подарить цветы. Она сказала:

   – Как насчет моего портрета?

   У него был цейтнот в связи с выставкой, но слова были сказаны, и он ответил:

   – Я не пишу портреты.

   Она заметила, обвиняя:

   – А для Гиллиан писали.

   Она не хотела говорить это. Оцепенев, она сидела на своем высоком табурете, чувствуя себя идиоткой. Трудно было сказать большую глупость. Зачем она это сказала? Корби смотрел на нее, и она думала: «Твой отец, должно быть, так же смотрел на людей. Такими же глазами, и так же трудно было догадаться, что у них нет никакого шанса. Прежде, чем он приговорит их. Судья висельников!»

   Она залепетала:

   – Феликс Клоппер сказал, что он видел портрет в последний раз, когда был здесь. Портрет девушки, немного похожей на меня, – портрет соседки, только со светлыми волосами.

   – И вы хотите видеть его? – спросил Корби. Он говорил достаточно мягко, но во взгляде проскальзывала ярость. Или презрение. Или еще что-то. Чувствовалось, что он еле сдерживался.

   – Ни за что, – сказала она.

   – Вы удивляете меня.

   Она знала, что не может спокойно сидеть здесь и слушать, как Корби скажет: «Это была Гиллиан». Она не хотела видеть портрет, она только хотела, чтобы его не было на мельнице. И ей пора прекратить считать мельницу своей собственностью. Ей было жаль, что она упомянула портрет.

   – Я накрою на стол? – Неуклюжая попытка смены темы разговора.

   Он криво усмехнулся:

   – Спасибо. – Очевидно, он решил не терять выдержку. Интересно, думала Эмма, что случится, если он когда-либо потеряет выдержку и сорвется. Не хотелось бы быть рядом. И, успокоившись, она поспешила сервировать.

   Шкафы и светильники в кухне были из сосны, с черными железными ручками и петлями. Мебель располагалась вдоль изогнутой стены. Любой женщине бы понравилось готовить здесь. Хозяйка принялась бы украшать ее яркой посудой. Но сейчас кухня была так же сдержанна и аккуратна, как операционная.

   Она накрывала на стол, рядом стояла пара деревянных табуретов. Эмма спросила:

   – Вы обычно здесь едите?

   – Обычно да. Иногда наверху.

   – Вы снова уедете отсюда?

   – Конечно.

   – Вы не продадите мельницу, не так ли? Она будет вам домом.

   – Это зависит…

   – От чего?

   – От жизни, мой цветочек. – Он говорил так, будто она была ребенком, который задает утомительные детские вопросы. Он уделял поджаривающимся бифштексам больше внимания, чем ей.

   Она предложила:

   – Позвольте мне опекать мельницу, если вы уедете. Я бы заботилась о ней.

   – Это – дело, – сказал он. – Перемешайте салат, и получите ключ.

   Она сделала салат и приправу к салату, которая ей самой нравилась.

   – Сколько картин он забрал? – спросила она.

   – Пятнадцать.

   – А сколько ему нужно?

   – От двадцати до тридцати.

   – Он получит их?

   – Да.

   – Последнее время вы очень заняты.

   – Вы тоже.

   Занята тем, что бывает с Марком там и сям, счастливое времяпрепровождение. Но ей не хотелось говорить о Марке с Корби. Она продолжала:

   – Феликс рассказал мне, как он встретил вас и как Кэрол получила браслет в подарок. Что вы делали в болотах Камарга?

   – Рисовал. – Он начал рассказывать ей историю Феликса Клоппера. Он был беженцем и поднялся до владельца нескольких художественных галерей с международной славой. О Кэрол, его жене, и Джастине, их маленьком сыне.

   Они сидели на табуретах, ели и пили темно-красное бургундское. Корби сказал, что провел с Клопперами отпуск. В их доме он встретил часть людей с ярмарки. Он пользовался словами так, будто рисовал углем на белом листе, делая смелые, точные штрихи.

   Она сказала:

   – Мне бы хотелось увидеть Кэрол. – Ей и вправду хотелось бы, и жаль, что она не может.

   – Вы встретите ее на открытии выставки, – сказал Корби.

   Выставка…

   – Я могла бы, не так ли?

   – Конечно, обязательно надо сходить, – сказал он.

   – Я приду.

   Марк не должен быть против. Ее отец хотел сходить, она должна будет отвести отца на выставку.

   Дверь мельницы открылась, и вбежала Соверен. Она не стучала, она громко звала Корби. Поэтому и Корби, и Эмма повскакивали с табуретов.

   – Что случилось? – Корби подошел к ней.

   Она вцепилась в него:

   – Это Хамстер, он убьет его!

   – Кто кого убьет?

   – Пойдемте! – Она тянула его за руку. – Там, в пабе, драка. Хамстер и Билли Саваг.

   Билли Саваг был местный пастух. По сравнению с Хамстером он имел преимущество в весе и ширине, но Эмма удивилась, услышав, что он ввязался в драку. Всю свою двадцатидевятилетнюю жизнь он был тих и безобиден, как ягненок.

   – Этого только нам не хватало! – сказал Корби. Он стряхнул с себя вцепившуюся в него Соверен. – Ждите обе здесь.

   – Я лучше с вами! – вопила Соверен.

   – Мне кажется, что вы сделали достаточно, – сказал Корби. – Не думаю, что вы хотите принять участие в драке. – Это было сказано Эмме, которая была уже в дверях мельницы.

   Эмма спросила:

   – Соверен, что произошло? Не могу представить, чтобы Билли Саваг спровоцировал драку.

   – Он и не делал этого. Это Хамстер. Я была с Хамстером, и я знаю Билли, я встретила его на почте. Он пожелал доброго вечера, а Хамстер думает, что между нами что-то было. Хамстер просто ревнует. – Интонация ее голоса менялась от истерической до извиняющейся. – Рехнуться можно, сказала же – ничего не было! В конце концов, я сказала, почему бы Билли не поглазеть на меня, если я ему нравлюсь? И Хамстер захотел показать, что он крутой.

   – И что Хамстер сделал? – спросила Эмма, предчувствуя недоброе.

   – Разбил бутылку, – сказала Соверен.

   – Ужас!

   Время от времени в «Собаке и фазане» случались драки. Обычно ближе к вечеру. В худшем случае все кончалось подбитым глазом – владелец вовремя примирял враждующие стороны. Местные авторитеты из Хардичей заказывали выпивку, и конфликт разрешался словами, а не кулаками.

   Никогда прежде решение проблем не начиналось с разбитой бутылки, и Эмма представила себе страшную картину: злобный Хамстер идет на Билли Савага, держа розочку наготове. Ее губы пересохли.

   – Вряд ли он пустит ее в ход…

   – Конечно пустит. Зачем бы ему разбивать бутылку, если он не собирается драться ею?

   – Если он это сделает, знаете, что будет? Вся деревня вооружится против вас! – прохрипела Эмма.

   Соверен зажмурила глаза, и две большие слезы скатились по ее щекам.

   – А нам некуда деваться.

   – Ему надо было подумать, прежде чем разбивать бутылку, – сказала Эмма, которая ничем не могла помочь, а просто высказывала свое мнение. – Какое идиотство!

   – Я бежала всю дорогу, – плакала Соверен. – Только Корби может остановить его.

   – А разбитая бутылка? – Эмма снова бросилась к двери. Соверен должна остановить Хамстера. Им лучше пойти туда.

   – Однажды он напал на Корби, а Корби чуть не убил его. Он боится взбешенного Корби.

   – Пойдем туда, – настаивала Эмма.

   – Корби велел оставаться.

   – Мне плевать, что он сказал, я не допущу, чтобы он усмирял идиота с разбитой бутылкой.

   – Чем мы можем помочь? – спросила Соверен.

   – Здесь – ничем, – твердо сказала Эмма. Все-таки она убедила Соверен. Пока они бежали, Эмма инструктировала: – Вы начинаете громко кричать. Вы кричите Хамстеру, что бросите его, если он не прекратит драку. Пусть дойдет до него через его толстый череп.

   – Да уж, – согласилась печально Соверен. – Череп у него толщиной в две доски.

   Эмма не знала, что она ожидала увидеть и услышать. Крики из «Собаки и фазана», возможно, даже вылетающую из окон мебель или клиентов, но все выглядело как обычно.

   Паб представлял собой черно-белое здание, в старом стиле, приятное на вид; тяжелая обитая дверь защищала от сквозняков, а окна приветливо светились ярким светом.

   Когда Эмма открыла дверь, она услышала звуки музыки и шум разговоров. Никто не кричал, ничто не выдавало присутствия Хамстера, Корби или Билли Савага.

   Она узнала Генри Тернера, начальника Кита, сидящего у двери с близкими друзьями. Постоянные посетители в этот час, они что-то оживленно обсуждали. Они посмотрели на Соверен с неодобрением, а на Эмму с удивлением.

   – Добрый вечер, мисс Чандлер, – приветствовал ее Генри Тернер.

   – Пожалуйста, скажите, что случилось? – спросила Эмма.

   – Разве эта молодая леди не сообщила вам? – Он сделал паузу, соображая, стоит ли называть Соверен леди. – Горе луковое, с кем она пришла, напал на Билли Савага. Посмотрите туда.

   Он указал на разбитую бутылку, валяющуюся на столе. Большинство столов было занято, но этот пустовал. Осколки стекла, разлитое пиво на красном плиточном полу – все это напоминало декорацию к оперетте. Все повернулись к пустому столику.

   – С этой бутылкой, – продолжал Генри Тернер самодовольно, будто лично руководил представлением, – он подпрыгнул и завопил: «Отстань от моей девушки! Понял!» – разбил бутылку и напал на Билла.

   – А что дальше? – спросила Эмма.

   – Джо и Берт скрутили его, – объявил, ликуя, Генри Тернер.

   – Скрутили его? – пискнула Соверен.

   Эмма облегченно вздохнула. Джо был барменом, Берт – водопроводчиком. Оба крупные мужчины. Какое счастье, что Хамстер со своим смертельным оружием обезврежен! Конечно, они и хотели только обезвредить, а не причинять вред.

   – Где он? – прошептала Соверен, и Генри Тернер указал на дверь около бара. – Они вытащили его на задний двор? – Соверен, очевидно, подумала, что Хамстера теперь избивают на автомобильной стоянке.

   – Он в офисе, – удовлетворенно произнес Генри Тернер. – Ждут полицию.

   – Нельзя вызывать полицию! – Соверен взвыла так, что все в помещении услышали ее. – Он состоит на учете.

   Слушатели обменялись многозначительными взглядами: «Сидел в тюрьме, а? Теперь понятно, теперь неудивительно!»

   Эмма спросила:

   – Где мистер Кемпсон?

   – С ними.

   – Спасибо, – сказала Эмма. – А Билли Саваг, с ним все хорошо?

   – Он не добрался до Билла, – ответили ей.

   Она увидела Билли Савага в другом конце комнаты. Он сидел на стуле, держа стакан бренди, среди плотного кольца друзей.

   Если бы ей не показали на него, она бы его не узнала. Билли Саваг никогда в своей жизни не был еще центром внимания. Происшествие добавило ему очков. До этого он был темной лошадкой. Девушки, прежде его не замечавшие, теперь спрашивали про Билли Савага.

   – Пошли, – скомандовала Эмма. – Нам лучше вернуться. – Не хотелось бы, чтобы Соверен видела, как Хамстера загружают в полицейскую машину.

   Тут дверь со стороны главной улицы открылась, и в зал вошли Панчи, Попп Росси, владелец карусели и тира, и Топор Харрисон. Они ожидали радушного приема. Последние недели они были завсегдатаями паба. Но сегодня прием оказался холодным. Сидели в гнетущей тишине, пока кто-то не сказал им, что произошло. Соверен проскользнула мимо отца и выскочила из паба в темноту.

   Эмма выскочила с ней.

   – Мой отец выйдет из себя, когда услышит о Хамстере, – стонала Соверен. – Как вы думаете, что будет?

   Эмме было жаль, что она не может сказать что-нибудь успокаивающее. Но лгать Соверен, что все будет прекрасно, было бы жестоко.

   И она призналась:

   – Я не знаю.

   К ним присоединились Спарки и Траг, когда они шли через луг. Эти двое только что продали подержанный автомобиль и, увидев их, закричали:

   – Привет! – не заметив, что ответ звучит как-то уныло.

   – Смотри! – сказал Траг, длинный и тощий юнец, демонстрируя Соверен пачку денег. – Как, девушки, пройдемся до паба и выпьем на счастье?

   Соверен взвыла, как сирена, и пошла, спотыкаясь, к воротам, а затем побежала через луг. Призрачная фигура, освещенная лунным светом.

   Молодые люди потрясенно остановились.

   – Что я сделал? Что я сделал? – спрашивал Траг в ужасе.

   – Хамстер начал драку в пабе, – объяснила Эмма.

   – Драка? – Даже в темноте было видно, как заблестели глаза у Спарки. – Так чего мы ждем? – недоумевал Спарки.

   Траг выругался. Его симпатии были не на стороне Хамстера.

   – Вы знаете то, что Корби сказал нам. Вы знаете, что он предупреждал. Любая неприятность – и Большеухий из Большого дома выгонит нас отсюда.

   Это было прозвище Марка, но Эмма была слишком подавлена сейчас, чтобы возражать.

   – Что делать? – спросил Спарки. Его голос был не радостен. – Корби знает?

   – Он там, – сказала Эмма.

   – Он ничего бы не начал, если бы Корби был там.

   – Соверен позвала Корби. На вашем месте я бы держалась подальше.

   Сама она чувствовала ответственность за Соверен. Она оставила их спорящими и поспешила за ней, неуверенная, возвратится ли Соверен на мельницу или отправится домой к фургонам. Мэг, мать Соверен, была, скорее всего, на территории лагеря, как и большинство ее друзей. Вряд ли они обрадуются, когда услышат, что случилось.

   Соверен была на мельнице. Когда Эмма вошла, она сидела на железной лестнице, прижавшись к стене.

   – Вы здесь! – воскликнула Эмма.

   – Да, ведь Корби велел оставаться тут! – Теперь она была готова повиноваться этому указанию Корби. И Эмма должна была признать, что в целом было бы лучше, если бы они остались. На столе осталась еда и треть бутылки бургундского.

   Эмма автоматически принялась убирать со стола, просто для того, чтобы что-то делать. Ей было жаль, что она не может сказать что-нибудь утешительное. Утром матери будут наказывать детям держаться подальше от луга и мужчины будут спрашивать друг друга, какое имели право давать луг хулиганам.

   Соверен размышляла вслух:

   – Они опять его посадят, конечно. Ведь он был в исправительной колонии.

   Очевидно, у Хамстера с рождения были дурные наклонности, и Эмма, вздохнув, налила немного вина и угостила Соверен.

   – Спасибо, – поблагодарила Соверен. Она пригубила вино и скривилась, она любила сладкое. Эмма ничего не говорила, но Соверен пыталась защитить Хамстера: – С тех пор с ним не случалось неприятностей. Любой может ошибиться, правда? Никто не совершенен, и нельзя обвинять Хамстера.

   – Нельзя, – согласилась Эмма.

   Девушки сидели на лестнице и ждали. Время тянулось медленно, но, должно быть, прошло только несколько минут, когда раздался стук в дверь. Эмма открыла. Соверен прижалась к стене, будто хотела слиться с ней, растворившись.

   На улице собралась небольшая толпа. Траг и Спарки сходили к фургонам и рассказали новости. Люди оставили свои дела и пришли сюда, ожидая возвращения Корби с известиями.

   – Корби еще не вернулся, – сказала Эмма.

   – Соверен там? – потребовала ответа ее мать.

   Эмма замешкалась на минуту, и Мэг, зайдя внутрь, немедленно увидела Соверен.

   – Что ты знаешь обо всем этом? Ты была с ним, правда? Что было причиной этого всего?

   – Я, – огрызнулась Соверен. – Парень глазел на меня.

   – Поэтому началась драка? – не унималась Мэг.

   В конце концов все очутились в мельнице. Всех мучили тяжелые предчувствия, поэтому все сразу как-то постарели, даже Бет, Траг и Спарки. Они ждали, некоторые – стоя, некоторые – сидя на полу. Около двенадцати человек. Может быть, и больше. Все сидели тихо.

   Траг стоял в дверном проеме мельницы. От открытой двери несло холодом, но никто не говорил, что дверь надо закрыть. И когда Траг сказал:

   – Они идут. – Все напряглись, как будто сидели в осаде и он вел наблюдение за врагом.

   Но это были не сельские жители, вооруженные вилами. Это были Панчи, Попп, Топор, Корби и Хамстер.

   Траг нырнул в темноту, чтобы встретить их. Все сразу встали и задвигались. Они вошли в мельницу, мрачные и тихие, готовые отвечать на вопросы.

   Корби выглядел утомленным. Он крикнул:

   – Тихо!

   И все успокоились.

   Он осмотрел их. Весь состав был здесь. Эмма могла подтвердить это. Он начал:

   – Что, черт возьми, вы все делаете здесь? Сегодня вечером не надо уезжать. Они еще не оформили всех документов.

   – Еще оформят. – Топор был убежден. – Вы слышали, что они сказали. – И он рассказал тем, кто не слышал. – Благодаря этому глупому молодому… – Он повернулся к Хамстеру, и Эмма решила, что словарный запас у Топора богаче, чем у Трага.

   Соверен спросила испуганно:

   – Они звонили в полицию?

   – Нет, – сказал Корби.

   Хамстеру повезло. Насколько повезло?

   – Идите домой, ладно? – сказал Корби. – Идите все вместе и его возьмите с собой.

   Хамстер съежился. Топор Харрисон толкнул его к двери, и все стали выходить.

   Когда Мэг шла мимо Корби, она дотронулась своей птичьей рукой до его руки и сказала умоляюще:

   – Мы не все подвели вас, Корби.

   – Я знаю это, Мэг. – Он улыбнулся ей. – Не надо переживать по этому поводу.

   Она вздохнула:

   – Вымотал он вас! Ну, надаю я ему по шее! – Она выглядела физически неспособной выполнить угрозу, зато звучало это внушительно.

   Эмма смотрела, как они уходят. Когда Корби закрыл дверь, она спросила дрожащим голосом:

   – Что они с ним сделают?

   – С Хамстером? Это меня меньше всего заботит. Они могут разрезать его на кусочки и бросить в реку, и я пожелаю им удачи.

   – Не говорите так. Хамстер выходил с видом осужденного на смерть. Что они с ним сделают?

   Он смеялся над нею:

   – Не волнуйтесь, они не будут убивать его, бедного маленького чертенка.

   – Что же все-таки произошло?

   – Мне надо что-нибудь выпить, мой цветочек.

   – Кофе? Или вот, осталось немного вина.

   Он взял бутылку с бургундским и два стакана. Они поднялись по лестнице. Он поставил бутылку и стаканы на низкий стол перед кожаным диваном и сел. Эмма села около него и покачала головой:

   – Спасибо, мне не надо. Надеюсь, вы все уладили.

   – Спасен конницей, – сказал Корби. Он наливал себе вино, уныло глядя в стакан. – Джон уже приготовился принять крутые меры.

   Джон Поинтон, владелец паба.

   – Что вы говорили? – спросила Эмма.

   – Хамстер взял первое слово… «Клянусь, что я не собирался убивать его».

   – Вы верите ему?

   Корби глотнул вина и поставил стакан.

   – Я верю ему. Я думаю, как только он разбил ту бутылку и закричал на Билли Савага, он понял, что в этой драке он не будет победителем. Он догадался, что произойдет, и он просто стоял там и не сопротивлялся им, что ему еще оставалось делать? Если бы Хамстер сопротивлялся, когда они схватили его, кто-нибудь был бы ранен.

   У него был усталый голос. Эмма заметила:

   – Соверен сказала, что вы однажды дрались с ним.

   Он усмехнулся:

   – Это произошло, когда я делал наброски и крутился около ярмарки. После этого наши отношения вошли в здоровое русло.

   – Захватывающе, – сказала Эмма.

   – А что, разве нет? – спросил Корби. – Полчаса – и отношения с Хамстером налажены.

   – Вы были бы хорошим адвокатом.

   – Это у нас семейное. Я учился на адвоката. – Его голос звучал утомленно. – Во всяком случае, Соверен и Хамстер больше не появятся в «Собаке и фазане». Хотя Джон в конце концов согласился, что Хамстер молодой дурак и не представляет собой угрозы. В офисе Джона Билл и Хамстер помирились, и Билл простил его. Думаю, что Билл все еще осознает, что же произошло.

   Звучало неплохо, но драма была в другом. Дело было в том, что Соверен сделала свое заявление в пабе.

   Эмма спросила:

   – Вы сказали Джону Поинтону, что Хамстер сидел в тюрьме?

   – Нет.

   – Соверен уже всех оповестила.

   Он мрачнел по ходу ее рассказа.

   – Мы пошли за вами. Это не ее инициатива. Я убедила ее пойти, я думала, что она способна остановить Хамстера, если это не удастся вам. А потом, услышав, что вызвали полицию, она сказала, что Хамстер сидел. – Встретив его взгляд, Эмма замолчала.

   – Это повредит делу.

   – Я думала… – Она колебалась, а он покачал головой:

   – Нет, мой цветочек. Вы плохо поступили. Как вы объясните это Марку Хардичу?

   Не думая, она сказала:

   – Соверен – мой друг.

   – Не тот друг, которого выбрал бы Хардич.

   – Я сама выбираю себе друзей, – сказала она натянуто, и он рассмеялся:

   – Пробудитесь, Эмма. Вы ничего не выбираете. Выбор делает Марк Хардич.

   – Вы говорите ерунду. – Это так. Она высоко подняла голову. – И я отказываюсь обсуждать с вами Марка. Я знаю, что вы не скажете ничего хорошего о нем. Я не хочу говорить о нем с тем, кто ненавидит его… – Она закусила губу, а он договорил:

   – С тем, кто не достоин завязывать ему шнурки? – Он все еще дразнил ее. – Я не достоин. Ни один живой мужчина не достоин, потому что ваш Марк Хардич не плоть и кровь. Вы создали мираж, Эмма. Ходячий, разговаривающий призрак любовника.

   – Тогда этот мираж длится всю жизнь, потому что я люблю Марка всю мою жизнь! – в сердцах воскликнула она.

   Корби прекратил смеяться. Он смотрел на нее своими изучающими, бесстрастными глазами, и она подумала с ужасом: «Я нахожусь на скамье подсудимых, умственное упражнение для него. Сейчас он докажет, что я глупо поступаю, что люблю Марка».

   Она начала вставать, но он поймал ее руку, и она села снова. Села лицом к нему, скрывая свою тревогу, выжидая.

   Он проговорил медленно:

   – Всю жизнь? Как хорошо вы знали Марка Хардича, когда были ребенком?

   – Я родилась здесь. Хардичи всегда жили здесь. – Вопрос и ответ. Обвинение и защита, как на суде.

   – Хардичи жили в Хардичах с незапамятных времен, – сказал он. – Я охотно верю этому. Но когда вы были ребенком, ну, скажем десятилетним, а Марку Хардичу было девятнадцать или двадцать, как часто вы разговаривали с ним?

   «Привет», – если он прошел. Она наблюдала, как Марк ходил, ездил, знала даты его приездов и отъездов. О семействе Хардичей сплетничали больше, чем о любом другом. Но она действительно никогда не разговаривала с Марком, пока ей не исполнилось девятнадцать. Это случилось в тот день, когда Пиппа победила в стратфордских бегах. И что это доказывало и какое имело значение, ведь она всегда мечтала о Марке…

   Она сказала:

   – Прекратите ломать комедию. Мы не в суде. Хватит подвергать меня перекрестному допросу! – Прядь волос упала ей на глаза, и она пробовала подобрать ее.

   – Комедия, – сказал Корби устало. – Распустите эту глупую прическу, ради бога.

   Он прижал ее одним плечом и вытащил пару шпилек из ее волос, бросая их на пол. Эмма застыла, а ее волосы рассыпались по плечам. Она испуганно молчала.

   Зря говорят, что волосы ничего не чувствуют. Это неправда. Она чувствовала волосами его пальцы, будто на концах каждого волоска были нервы. Она была совсем не готова к той неожиданной усталости, которая навалилась на нее сразу, как только он ее коснулся.

   – Вы никогда не станете Гиллиан, – бросил он резко. – Поэтому забудьте Марка Хардича.

   Он сказал ей, что ни один мужчина не захочет ее, ни один, кто помнит Гиллиан. Она же закрыла глаза, повторяя, как заклинание:

   – Я никогда не смогу забыть Марка. Никогда. Никогда. Никогда.

   – Почему вы так уверены, что я не смогу? Прямо здесь и сейчас?

   Глаза у нее широко распахнулись. Он держал ее. Одна рука на плече, другая под головой. Держал так крепко, что ему надо было только наклонить голову, чтобы поцеловать ее в губы.

   Именно это он имел в виду. Что поцелует ее, овладеет ею. Она была уверена, что он опытен в таких делах. Сама же она не имела столь глубокого опыта. Ее осведомленность была поверхностной. Она понятия не имела, что может случиться, если мужчина овладеет ею.

   – Вот способ, каким вы хотели заставить Гиллиан забыть Марка? – в ярости бросила она. – И, дернув плечом, спихнула его руку, рванула к лестнице.

   Все в ней кричало: «Беги, защищайся!» Последние три ступени она попыталась перепрыгнуть, но не рассчитала расстояние. Неловко приземлившись, она подвернула лодыжку. Волна боли тут же захлестнула ее.

Глава 9

   Эмме повезло. Рентген показал, что перелома лодыжки нет, но повреждены связки. Доктор Бисли, возивший ее в ближайшую больницу, дал ей болеутоляющие и снотворные таблетки.

   Крисси устроила для нее кровать внизу, в гостиной. Лестница в «Милл-Хаус» была крутой и узкой. Прыгать вверх и вниз с перебинтованной ногой было бы трудно и неудобно. Эмме следовало поберечь себя. Поврежденным связкам и мускулам требовался отдых на день или два. Она была счастлива, что ничего не надо делать, ни о чем не надо беспокоиться.

   Она проснулась после нескольких часов беспокойного сна. Огонь почти потух, и в камине тлели розовые и серые угольки. Было тихо, только слышно было, как стучат ходики. Мысли, охватившие ее, не дали ей больше заснуть.

   Завтра, нет, сегодня Марк узнает о происшествии с Хамстером и об Эмме. Как Эмма упала с железной лестницы в мельнице. Но он не должен узнать, что это произошло, когда она убегала от Корби. Никто никогда не должен знать это. Она сама не могла поверить в случившееся, но это произошло, и от этого никуда не деться.

   Она закричала, когда упала, и еще один раз, когда Корби встал на колени около нее.

   – Оставьте меня одну. Доставьте меня домой! – вскричала она.

   – Одно из двух, – сказал он, и ее отнесли домой. Он позвал людей из фургонов. Их Эмма видела как в тумане. Затем, как из дымки, появился доктор Бисли, и постепенно боль отступила, и туман рассеялся.

   Теперь она была дома. У нее было время, чтобы все хорошенько припомнить, и она пришла в уныние. Корби, должно быть, считал ее слишком наивной и подшутил над ней. Что он сделал, так или иначе? Вынул несколько шпилек из ее волос, сказал ей, что она должна прекратить копировать Гиллиан, произвел циничные выпады. Вряд ли он хотел в действительности осуществить свои угрозы.

   Перепуганная и впавшая в панику после разборки с Хамстером, Эмма, решившая, что ее достоинству что-то угрожает, должно быть, невероятно позабавила его. Очень возможно, что он все еще смеется.

   Но Эмма и раньше попадала в щекотливые положения. Пару раз это были весьма опасные ситуации. У нее был большой опыт по части отступлений в таких случаях. Она знала, когда улыбнуться, а когда быть резкой. Теперь, лежа дома, в кровати, ей приходила на ум дюжина способов, более легких и безболезненных, с помощью которых она могла бы вчера охладить накаляющуюся ситуацию. И не пришлось бы ей прыгать с лестницы, едва не ломая шею.

   «Я разозлилась, – думала она. – Какое он имел право говорить, что я выгляжу глупо, закалывая волосы таким способом? Я была настолько зла, что мне необходимо было выйти».

   Пилюли от боли помогали не больше, чем транквилизаторы. Неудивительно, что раннее утро называют временем смерти, часто люди умирают именно в это время. И сейчас, лежа ранним утром в холодной темной комнате, она вдруг ясно ощутила свое одиночество, и нога запульсировала от боли еще сильнее. Она села и попробовала ослабить тугие бинты, но это оказалось ей не под силу. Она осталась сидеть, горестно ссутулившись.

   Если бы они позволили ей хотя бы лечь спать в ее комнате наверху, она могла бы оттянуть занавеску и смотреть на освещенный луной «Хардич-Хаус». Но сначала она увидела бы мельницу. Мельница и Корби стояли на пути, напоминая ей слова Корби: «Ваш Марк Хардич – мираж, ходячий, разговаривающий любовник-призрак».

   «Я ненавижу Корби, – подумала она по-детски, – я ненавижу его! Как я объясню все Марку?» Она фыркнула от жалости к себе, улыбнулась своей глупости, но сдержать рыданий не смогла.

   Как все перепуталось! Остается только плакать, и она продолжала всхлипывать – зачем сдерживаться?

   – Эмми, что, очень болит? – Это была Крисси, босиком, в длинной викторианской ночной рубашке. Она выглядела взволнованной.

   Эмма задохнулась от неожиданности:

   – Что ты здесь делаешь?

   Крисси парила у кровати.

   – Мы остались. Мы расположились в старой комнате Кита.

   Это был великодушный поступок, но Эмме было неловко. Она сказала смущенно:

   – Извини, ведь я даже не больна. Только эта глупая лодыжка.

   – Я думала, что буду периодически заглядывать к тебе и следить, чтобы ты спала, – сказала Крисси. Она была рада помочь. – Ну как, хорошо я придумала, правда? Теперь я тебе сделаю что-нибудь горячего.

   – Не беспокойся, не надо… – начала Эмма, но Крисси была уже далеко. Эмма не могла пойти за ней, чтобы остановить, а если позвать, то можно разбудить мужчин. Пришлось ждать.

   Крисси возвратилась через несколько минут с чашкой.

   – Горячее молоко, – объявила она.

   – Спасибо. – Эмма взяла чашку и стала объяснять: – Действительно, мне уже не больно. Не знаю, почему я плакала.

   – Думаю, у тебя шок. Выпей молока. – Крисси подождала, пока Эмма выпьет. Крисси верно выбрала способ лечения, она, конечно, не ошиблась в диагнозе. Да, это было шоковое состояние.

   Эмма заснула после горячего молока, но утро началось рано. Первый телефонный звонок раздался еще до завтрака, и посетители не заставили себя ждать. Хоть всеобщее внимание и забота были приятны, они не облегчали положения Эммы.

   Эмма беспомощно лежала. Ее отец рано встал, потому что он все еще волновался за нее. Кит, быстро поев, уехал на работу. У него была ремонтная мастерская с электрической мойкой, расположенная в шести милях отсюда, и помощи дома от него ждать не приходилось. Так что у Крисси был забот полон рот.

   Соседи в основном по доброте душевной интересовались самочувствием Эммы. Но новость о нападении одного из ярмарочников, вооруженного разбитой бутылкой, в «Собаке и фазане» вчера вечером и вмешательстве господина Кемпсона с мельницы уже распространилась. Кроме того, все узнали, что Эмма Чандлер повредила ногу на мельнице и доктор Бисли возил ее в больницу. Разве этого было мало? Само собой возникал вопрос: а не взбесился ли опять тот парень с разбитой бутылкой?

   Все расспрашивали о самочувствии Эммы. Просили рассказать, как все произошло.

   Лежа в кровати, Эмма слышала, как отец и Крисси отвечают на вопросы и принимают соболезнования. Ее несчастная лодыжка вызвала такой интерес, будто Эмма была надеждой Олимпийских игр.

   Когда Томас Чандлер принес Эмме вторую чашку чаю, вид у него был весьма растрепанный: он ежеминутно приглаживал волосы, и от этого они лохматились еще больше. Эмма умоляла:

   – Папочка, отключи телефон и скажи Крисси, что она опоздает на работу.

   Он спросил:

   – Ты уверена, что тебе лучше?

   – Это только растяжение связок. Я могу вставать.

   – Лежи, лежи! – сказал отец торопливо, потом улыбнулся. – Все думают, что на мельнице произошло продолжение драки. Я устал объяснять, что Хамстер не сбрасывал тебя вниз. – Он покачал головой, все еще улыбаясь. – Их такое объяснение не удовлетворяет. Ведь в деревне происходит так мало интересного!

   Эмма слабо усмехнулась:

   – Ужасно, правда?

   Телефон снова зазвонил. В гостиной раздался крик Крисси:

   – Ну, кто еще?

   И Томас Чандлер согласился, что телефон на часок надо отключить.

   – Позвоните сначала в магазин, – попросила Эмма – и расскажите мэм, что произошло.

   Не было ни одного звонка из «Хардич-Хаус». Никто из соседей не сообщил им новости. Только после завтрака, просмотрев почту и газеты, Марк Хардич пойдет в свой офис или в конюшни, и кто-нибудь сообщит ему.

   «Что они ему скажут? – волновалась Эмма. – И как использует Сара эти новости?» Эмма откинулась на подушки. Какая жалость, что она не может ходить!

   Сегодня Соверен должна была помогать по хозяйству. Эмма слышала, как она пришла и спросила о ее самочувствии. Крисси сказала:

   – С ней все в порядке, но она должна отдохнуть. Мне надо идти, иначе меня уволят с работы.

   Крисси вошла в гостиную, надевая свое пальто:

   – Мне пора уходить, Эмми, я постараюсь вернуться пораньше. Не делай глупостей и не ступай на больную ногу, ладно? Соверен здесь.

   – Спасибо, – сказала Эмма. – Бедная Крис, сумасшедший дом, правда? Спасибо тебе за заботу.

   – Пожалуйста, – сказала Крисси. – Ты знаешь, Эмми, если ты захочешь покинуть этот дом, я не возражала бы против того, чтобы мы с Китом жили здесь. – Она подразумевала замужество Эммы, но сегодня на это было меньше надежды, чем вчера. Поколебавшись, она добавила: – Ты выглядишь бледной.

   – Хуже смерти. – Белая кожа в обрамлении темных волос казалась бледнее, и необходимо было наложить хоть слабый макияж. Эмма выглядела утонченно бледной, даже когда себя хорошо чувствовала. Этим утром она чувствовала себя утомленной и, должно быть, напоминала смерть. Она добавила: – Надо бы подкраситься.

   – Я бы не стала, – посоветовала Крисси. Она беспокойно закусила губу. – На твоем месте я постаралась бы выглядеть больной, особенно когда придет Марк Хардич.

   – Надо подумать, – сказала Эмма, притворяясь радостной. Действительно, возможно, лучшее, что она могла сделать на своем месте, – это притвориться больной и несчастной и тем заслужить прощение.

   Крисси застегивала пальто и спрашивала Эмму:

   – Как тебе удалось упасть с лестницы на мельнице? Кит говорит, что ты обычно дразнила их, забравшись наверх, когда они трусили. Он не верит, что ты могла упасть сама.

   – Ну, тогда я была моложе, – сказала Эмма мрачно. – Теряю ловкость. – Она храбрилась. Потом добавила: – Ты опоздаешь в конюшню.

   – Знаю, знаю, – сказала Крисси. Она уже уходила.

   Звонки постепенно сошли на нет. Всем были уже известны подробности происшествия. Эмма умылась и причесалась. Слегка подкрасившись, надела симпатичный светло-голубой халатик с глубоким вырезом и широкими рукавами. Она сидела, водрузив больную ногу на соседний табурет, и притворялась, что пишет письма. Ее отец пошел за покупками, составив список необходимых продуктов. Обычно это была обязанность Эммы – закупать продукты. А Соверен, убрав постель, начала убирать гостиную.

   Эмма решила воспользоваться случаем и узнать, как там Хамстер.

   – Хорошо, если можно так сказать, – ответила Соверен. – Если только все уляжется, правда? Но если будут неприятности, нам придется сниматься с места.

   Из этого Эмма заключила, что суд над Хамстером временно отложен. Если последствия минуют, достаточным наказанием послужит всеобщее неодобрение, но, если делу дадут ход, Хамстер будет изгнан из их рядов ярмарочников, его имя занесут в черный список.

   – Тогда его больше не примут в сообщество, – сказала спокойно Соверен. – Фургон, где он живет, не его, он принадлежит Поппу Росси. Да и работы в тире он лишится. – Соверен, напоминающая ведьму – с широким ртом и глазами, косящими вниз, обычно такая симпатичная и веселая, теперь была грустной. – Они безумно злы на него. Все еще злы. – Она с силой тряхнула пыльной тряпкой. – Какой смысл рвать на себе волосы, пока ничего не произошло, а?

   – Смысла нет, – согласилась Эмма.

   – Вчерашний вечер мог бы быть поспокойнее, – сказала Соверен. – Ну, теперь будет думать, прежде чем махать кулаками. Ну, все чисто, – добавила она, оглядевшись. – Осталось только проветрить. Какие известия из Большого дома?

   – Откуда я знаю, – подумала Эмма. – Вам первым все становится известно. – И сказала: – Не надо так долго возиться с этой комнатой. Я хотела бы, чтобы вы прибрали сегодня спальни.

   Она сидела, слушая, как Соверен подметает наверху. Она может позвонить Марку. Если взять палку отца, с которой он ходит по улице, можно бы допрыгать до телефона и рассказать свою версию происшествия. Хотя и ее версия, даже если она сама расскажет ее, будет звучать не очень-то убедительно. Не настолько убедительно, чтобы рассказывать прямо сейчас, немедля.

   Она попробовала начать читать газету, когда услышала, как Соверен спускается по лестнице.

   – Думаю, он составит вам компанию, – сказала Соверен. Она плюхнула розового плюшевого медведя на стул, и он пьяно накренился. Эмма, прищурившись, посмотрела на него:

   – Спасибо.

   – Вы держите его на счастье? – спросила Соверен. – Он приносит удачу.

   Кто-то постучал в дверь черного хода.

   – Иду! – крикнула Соверен весело.

   Эмма услышала, как она разговаривает с Корби и они идут через кухню и через комнаты, и подумала, что Соверен увидела, как Корби приближается к дому из окна спальни. Она принесла этого нелепого медведя, потому что это – подарок Корби. Разве мало ей собственных проблем? Она видеть не хочет Корби!

   Она повернулась в его сторону с благопристойной миной, но он догадался, что она чувствует себя под этой маской неуверенно и смущенно.

   – Ну, как нога? – спросил он.

   – Не так уж плохо.

   Он проговорил медленно:

   – Извините, Эмми.

   А она перебила его и стала быстро говорить: – Я поступила глупо. Не надо было лететь сломя голову. Если бы я смотрела под ноги, я бы не упала.

   – Не надо было, – сказал Корби, и она заговорила еще быстрее:

   – Я знаю, что не надо было. Я знаю. – Ей ничего не угрожало. Он был раздражен. Неприятности с Хамстером довели его до белого каления, а Эмма добавила путаницы в ситуацию тем, что, не послушавшись его, отправилась к «Собаке и фазану».

   Она улыбнулась. Ее гордость не была ущемлена, он не смеялся над нею. Она рада была его видеть.

   – Берите стул, – сказала она беспечно. – Только не этот, где медведь. Соверен принесла его сверху для компании, на счастье. Она, кажется, думает, что мне необходимо и то и другое.

   – Привет, приятель. – Корби поприветствовал медведя Тэдди.

   Ей было интересно, помнил ли он ярмарку посуды. Когда он сел, она шепотом спросила, чтобы не слышала Соверен:

   – Вы видели Хамстера сегодня утром?

   – Он ушел на работу, – зашептал Корби в ответ. – Помогает рубить старые деревья. Надеюсь, никто не увидит его размахивающим топором.

   Эмма захихикала, прижав руки к щекам. Потом, перестав, спросила:

   – Что теперь будет?

   – К счастью, – сказал Корби, – ничего. Я говорил только что с Биллом Савагом в хлеву и посоветовал ему держаться подальше от Соверен. Я сказал, что Хамстер приревновал к нему. Билл считает, что он сам виноват во вчерашнем происшествии. Взял вину на себя.

   – Думаю, что он теперь будет держаться подальше?

   – Он не дурак. Хамстер хоть и маленького роста, но драться умеет, и Билл Саваг за мирное сосуществование.

   Она не думала, что кто-то может снова разозлить Хамстера. И Хамстер, и Соверен получили хороший урок. Она сказала:

   – Вчера вечером было два происшествия, правда? Как сказал мой отец: «Неприятности в пабе и неприятности на мельнице».

   Корби усмехнулся.

   – Теперь хочу сделать сообщение, – произнес он с йоркширским акцентом. – Произошел несчастный случай на мельнице.

   И Эмма залилась смехом. Сквозь смех она спросила:

   – Вы хоть завтракали? Хотите кофе?

   – Благодарю.

   – Тогда приготовьте сами, ладно? Я не могу. По крайней мере…

   Корби вдруг подпрыгнул и положил руку ей на плечо.

   – Сидите, не двигайтесь, – приказал он. – Вам нельзя ходить, у вас нога перевязана.

   – Доброе утро, – сказал Марк. Дверь, вероятно, осталась открытой. Он вошел, слушая, как они говорят и смеются. Он стоял в дверном проеме комнаты – аристократ до мозга костей. Его лицо было холодным, красивым и неподвижным, и он мог сейчас сойти за памятник со средневековой могилы.

   – Марк! – Эмма чуть не задохнулась от неожиданности. Рука Корби оставалась на ее плече, и она рефлекторно стряхнула ее одним движением. И слова «Корби только что вошел» вылетели прежде, чем она смогла остановить их.

   – Не думаю, что займусь приготовлением кофе. – Корби говорил лениво и медленно. – Но если компания начнет утомлять, позовите меня. – Он посмотрел на медведя Тэдди, затем на Эмму и вышел, пройдя мимо Марка молча.

   Именно Марк закрыл дверь, и, хотя половина его лица была в тени, Эмма знала, что нерв дергается у него на щеке, пока он идет к ней.

   Она хотела пролепетать: «Корби не имел в виду тебя под словом «компания». Он подразумевал медведя Тэдди». Но это прозвучало бы совсем дико. Конечно, он подразумевал именно Марка.

   Так что она промолчала. Марк подошел и спросил:

   – Я с сожалением узнал, что с тобой произошел несчастный случай. Только растяжение связок в лодыжке, правда? – Он был безупречно любезен, но говорил как с посторонним человеком.

   – Да, – подтвердила Эмма.

   – Как это случилось? – То же самое светское беспокойство. Он не сделал даже попытки коснуться ее.

   – Я упала на мельнице.

   Он знал это, тем не менее переспросил:

   – На мельнице? – Не удивился, а только переспросил, чтобы получить объяснение.

   Она объяснила:

   – Я пошла туда, чтобы посмотреть картины Корби, которые предназначались для выставки. Пока я там была, прибежала Соверен.

   – Ах да! Драка! – Об этом он тоже слышал. – Но я не понимаю, почему ты решила сопровождать ее к «Собаке и фазану».

   Вероятно, время от времени Гиллиан бывала в местном пабе. Красиво одетая, холеная, она сидела, держа в руках бокал вина. При ней находился Марк с друзьями – молодая госпожа Хардич из Хардичей. Но обезумевшая Эмма вела себя так же, как Соверен. «Девушка, за которой ухаживает Марк Хардич, – говорили посетители и, сравнивая с Гиллиан, думали: – Что только он в ней нашел?»

   – Соверен была напугана, – сказала Эмма тихо.

   Лед между ней и Марком не таял.

   – Ты слишком мягкосердечна, моя дорогая, слишком импульсивна. Не надо позволять, чтобы эти люди вовлекали тебя в свои проблемы. – Слишком импульсивна! Как он может говорить такое! – И раз произошла хулиганская выходка, – продолжал он, – я должен пересмотреть свое отношение к этим людям.

   – Должен? Я уверена, что это больше не повторится!

   – Мне небезразлично все, что происходит в деревне. – Его голос звучал издалека, будто бы он отдалялся от нее, так оно и было. Жизнь поворачивалась к ней суровой стороной, и она чувствовала подступающие к глазам слезы.

   – Марк, – начала она, и голос застрял у нее в горле.

   Он взял ее руку:

   – Все хорошо.

   Но это было не так, и она обрадовалась, услышав, как ключ поворачивается в замке. Входная дверь вела прямо в гостиную. Вошел отец, торжественно показывая свою корзину, полную покупок.

   – Все купил, Эмми, все… О! – Он увидел Марка.

   – Доброе утро, – сказал Марк. – Я пришел навестить Эмму и узнать о ее самочувствии.

   – Самочувствие у меня прекрасное, – сказала Эмма.

   – Хорошо, – сказал Марк. – Тогда я, пожалуй, пойду. Зайду за тобой в воскресенье, если ты будешь чувствовать себя достаточно хорошо.

   – Прекрасно, – сказала Эмма осторожно. – До свидания, Марк. – До свидания, до свидания, до свидания – воскресенье будет послезавтра, но они прощаются навсегда. Больше она близко не подойдет к Марку Хардичу.

   Томас Чандлер проводил Марка до двери.

   – Корби заходил, – сказала Эмма радостно, когда отец вернулся. – Но, думаю, он ушел.

   – Хорошо, – сказал отец. – Я, кажется, заслужил чашку кофе.

   Соверен принесла кофе для Эммы и для себя и села, посадив медведя к себе на колени. Отпив немного кофе, она произнесла:

   – Я хотела бы ему сказать, что он прекрасно выглядит.

   Это было сказано таким тоном, будто это все, что она хочет ему сказать. Эмма была уверена, что Соверен подслушивала и слышала слова: «Не надо позволять, чтобы эти люди вовлекали тебя в свои проблемы».

   Она только открыла рот, чтобы заговорить на другую тему, как зазвонил телефон, так что она сказала:

   – Снимите трубку, пожалуйста. – Эти слова – не обидно для Соверен – прервали разговор.

   Звонила женщина. «По личному вопросу и очень важному для Эммы». Эмма решила подойти. Возможно, что-нибудь на работе. Прыжками, держась за письменный стол отца, спинки стульев и с помощью Соверен, она добралась до телефона. Телефон стоял в маленькой нише. С облегчением сев на стул, она взяла трубку.

   – Алло, – сказала она, тяжело дыша, – Эмма слушает.

   – Эмма! – Это была Сара Хардич! Если бы Эмма знала, она ни за что не подошла бы. – Я чувствую обман, – проговорила Сара холодно. – Моего брата можно провести, но не меня!

   Эмма сразу почувствовала себя утомленной и обессиленной. Она слабо держала трубку и даже не находила в себе сил положить ее. Прямо ей в ухо противный голос продолжал:

   – Вы слишком самонадеянны, Эмма. Наше доверие к вам иссякло, и вы это заслужили. – Эту речь следовало записать на магнитофон. Вряд ли такое можно услышать дважды. – Без сомнения, вы сумели убедить Марка, что ваши отношения с тем человеком не вызывают вопросов, но я буду следить за вами, Эмма.

   Эмма спросила устало:

   – Вы что, телепат? – Она выпрямилась на стуле. Наблюдение? Каким образом? Что, она будет шпионить за «Милл-Хаус»? С помощью телескопа или очков? На конном заводе Хардичей наверняка есть мощные бинокли для наблюдения за лошадьми во время скачек. И Эмма представила себе уморительную картину: Сара Хардич, сидящая на сторожевой вышке и вооруженная биноклем.

   Она почти хохотала, но гнев уже начал подступать к горлу, поэтому ее слова звучали как льдинки:

   – Оставайтесь на посту, Сара, а мы подумаем, что можно для вас сделать. – Она бросила телефонную трубку. – Эта женщина бредит.

   – А? – спросила Соверен.

   Эмма сжала зубы.

   – Я перехожу на мельницу. С меня хватит Сары Хардич. – Холодный гнев прошел, уступив место дикой ярости. – Дайте, пожалуйста, мне трость, и не могли бы вы мне помочь?

   – Подождите немного. – Соверен умчалась куда-то.

   Эмма все еще тряслась от гнева. Сара стала последней каплей. Мало того что Марк бросил ее опять, так еще Сара, подозревая ее во всех тяжких, следит за ней. Конечно, это противоречило закону о свободе личности, но Хардичи всегда были вне закона.

   Она взяла трость и позвала:

   – Соверен, помогите мне. – Но подошел отец, и при виде его ее обида вырвалась наружу: – Это была Сара Хардич. Она говорит, что проследит за мной, чтобы я не ходила к Корби. – Она раздраженно передразнила: – «Моего брата можно обмануть, но не меня. Вы слишком самонадеянны, Эмма».

   Интеллигентное лицо Томаса Чандлера нахмурилось, но голос был спокоен:

   – Сара Хардич – глупая женщина. Почему тебя волнует, что она болтает?

   – Я обещала ей устроить представление, – сказала Эмма. – Может быть, у меня плохие манеры, но я выполняю обещания. Ей будет что рассказать брату!

   Томас Чандлер спокойно стоял. Он помнил, как в последний раз лицо Эммы было пепельным и в глазах было отчаяние. «Лучше гнев, чем отчаяние», – подумал он и твердо сказал:

   – Тебе нельзя ходить.

   – Я допрыгаю, – настаивала Эмма. – Куда пропала Соверен? Она должна мне помочь.

   Она прыжками добралась до двери и, открыв ее, увидела Соверен, возвращающуюся с Корби.

   – Отлично, – сказала Эмма, глядя, как они идут через ворота. – Пусть Сара смотрит. – Она подождала, пока они не подошли. – Вы очень заняты?

   – Я не знаю, – сказал Корби. – Занят ли я? Соверен говорит, что вы хотите перебраться в мельницу.

   – Вы отнесете меня?

   – Что случилось?

   – Несите меня, сейчас расскажу.

   – Ладно, – сказал Корби. Он обменялся приветствиями с Томасом Чандлером и поднял Эмму. В длинном ярком одеянии она была достаточно заметна, чтобы быть узнанной. «Следи себе, Сара», – думала она, когда Соверен открывала и закрывала калитку, а Корби нес ее через луг.

   Соверен несла с собой трость. Они встретили Бет с какой-то девушкой. Бет справилась о самочувствии Эммы, потом провожала их взглядом. Эмма, глядя на «Хардич-Хаус», заговорила, все еще злясь:

   – Только что позвонила Сара Хардич. Она следит за мной, так она сказала. Ей хорошо известно, что я общаюсь с вами.

   Он спросил спокойно:

   – Вы объяснили Марку?

   – Он не спрашивал.

   Он поставил ее рядом с мельницей на одну ногу, чтобы она могла держаться за стену, и, открывая дверь, сказал:

   – Вы надеетесь, что он прибежит?

   – Нет. – Она прислонилась к стене. – Все кончено. – Она говорила спокойно, зная, что так оно и есть. Она никогда глубоко не волновала Марка Хардича. Ее он не будет ревновать. Она лишь слегка затрагивала его эмоции.

   Было странно опять оказаться здесь. В мельнице, где она любила забираться наверх и чувствовать себя в безопасности. Корби сказал:

   – Лучше я отнесу вас наверх. Здесь негде пристроить вас с вашей ногой поудобнее.

   Он отнес ее наверх по винтовой лестнице и усадил на черном кожаном диване. Затем он занялся живописью. Эмма не видела холста, так как Корби загораживал его спиной.

   Несколько минут они провели в молчании. Он работал. Феликс Клоппер просил ее не мешать ему рисовать. Но она не могла не передать ему содержания телефонного разговора с Сарой. Слушая ее рассказ, он начал смеяться:

   – «Наше доверие к вам иссякло». Она запугивала вас своей слежкой. Это шутка.

   Дело принимало забавный оборот. Не прямо сейчас, она все еще переживала происшедшее, но в скором времени ей будет смешно вспоминать. Она спросила:

   – Как вы думаете, она действительно следила?

   – Это не удивило бы меня. Если она следила, то сейчас появится ее брат. – Он говорил уверенно, но Эмма возразила.

   – Нет, – сказала она.

   Корби настаивал:

   – Да. Чувство собственника сильно развито в Хардичах. Почему, вы думаете, Сара ненавидит вас?

   На это существовал легкий и жестокий ответ:

   – Она думает, что я недостаточно хороша для Марка.

   – Она хочет остаться хозяйкой в «Хардич-Хаус». Мисс Хардич из Хардичей – вот что ей надо.

   Эмма задумалась. Сара не обладала обаянием. Эмма не знала никого, кто действительно любил бы Сару. Она сказала:

   – Это может быть, но она ведь не обижалась на Гиллиан.

   Она следила за Корби. Его рука не дрогнула при звуке имени Гиллиан. Он продолжал работать, пока не произнес:

   – Гиллиан не угрожала Саре. Она была послушной девушкой.

   Послушной, послушной, послушной! Марк настолько деспотичен, что женщина, которую он любит, должна быть послушна. Эмма подумала, что Корби…

   Он сказал:

   – Бог ее знает, мой цветочек. Вы не такая.

   Эмма притворялась послушной, а теперь необходимость в этом отпала. Она сказала:

   – Корби. – И это прозвучало более проникновенно, чем она хотела. Потому что он прекратил рисовать и повернулся к ней. – Действительно ли вы были влюблены в нее?

   Он положил кисть, палитру и двинулся к холсту, повернутому к стене. Она поняла, что портрет ответит на этот вопрос. Она увидит Гиллиан, сияющую красотой, хрупкую и нежную. Память для Корби. Он хранил портрет, а Эмма не хотела его видеть. Она выкрикнула:

   – Не надо!

   И тут снизу послышался голос Марка:

   – Кемпсон!

   Корби продолжал говорить с Эммой:

   – Кто-то должен довести до его сведения, что даже в Хардичах надо стучаться, прежде чем заходить в дом. – Он крикнул: – Здесь!

   Она услышала, как Марк поднимается по лестнице. Она сидела, одной рукой опершись на спинку черного дивана, прикрыв ноги длинной юбкой. Он посмотрел на нее, когда забрался по лестнице наверх, и сказал:

   – А я не поверил Саре.

   Значит, Сара следила. Она, оказывается, поспешила найти Марка и, отведя его в сторону, зашипела ему на ухо: «И десяти минут не прошло после твоего ухода, как она пошла на мельницу». Марк не поверил. «Он нес ее!» Сара постаралась, чтобы звучало как можно более компрометирующе.

   «Какая разница, что Корби находится в одном конце комнаты, а я – в другом?» – подумала Эмма. Она сказала:

   – Но ты должен ей верить. Она позвонила мне и сказала, что следит за мной. Мне сразу же захотелось это проверить.

   – Сара звонила тебе?

   – Конечно. Сразу, как ты ушел.

   – Ей не надо было этого делать. – Это было слабо сказано. – Я извиняюсь за нее. – Месть Саре. Но вот недовольство Марка обрушилось на нее: – Ты когда пойдешь домой, Эмма?

   Еще не все потеряно. Он отведет ее домой и пригласит в воскресенье. Корби назвал это чувством собственника. Хардичи дорожили своим имуществом, и, если бы Марк отнес Эмму домой, это стало бы ответом Саре, которая продолжала следить. Теперь за ними наверняка наблюдали все работники конюшен и все ярмарочники.

   – Она не пойдет, благодарим вас, – сказал Корби.

   Марк, должно быть, видел Корби, но произнес:

   – Что вы тут делаете? – Впервые он смотрел ему прямо в глаза.

   – Вы хотите знать, – ответил Корби, – какой у меня интерес в этом деле?

   Тихий голос, сощуренные глаза. Угроза снова разлилась в воздухе. Корби почти улыбался, но лицо Марка Хардича было каменным. Марк сказал:

   – Одно время, я полагаю, вас интересовала моя жена.

   Эмма почувствовала жалость к ним обоим, все еще борющимся за Гиллиан. Она отвернулась. Марк произнес:

   – Она часто приходила сюда, это так?

   – Да, – сказал Корби.

   – И вы хотели ее. – Марк стоял около Эммы. Корби все еще держал портрет Гиллиан. – Я помню тот день, когда вы увидели ее. Вы возвратились домой, когда купили мельницу, и обнаружили, что знакомы с ней.

   – Наши родители были соседями, – сказал Корби.

   Так давно. Интересно, Корби всегда любил ее?

   – Я знал, что она ходит сюда. – Голос Марка охрип. – И что вы разбили бы наш брак, если бы могли. Только Гиллиан любила меня. Она ходила к вам, потому что жалела вас.

   Жалость золотой девушки. Как Корби принял это? Как милостыню, сброшенную с балкона. Эмма не могла представить его наклоняющимся, чтобы подобрать мелочь. Она вжала голову в плечи и попробовала заткнуть уши. Она не могла вынести происходившее.

   Корби сказал:

   – Она ходила, да. Если бы она умерла на неделю позже, она преподнесла бы вам в подарок это. Я писал ее портрет, Эмма.

   Эмма медленно открыла глаза.

   – Посмотрите на него, – сказал Корби.

   Он убрал незаконченный холст с мольберта и заменил его портретом Гиллиан, переставив мольберт так, чтобы он стоял в центре комнаты.

   Эмма слышала дыхание Марка. Гиллиан была красива. Ее золотые волосы были словно нимб святых. Ее лицо было бледно и совершенно, высокие скулы, как у Эммы, и мягкий, слабовольный рот ребенка.

   – Теперь вы видите, почему вы никогда не будете на нее похожи? – сказал Корби. – Красива, как картина, и слабовольна, как вода. Она была хорошим ребенком и хорошей девочкой. Я был рад видеть ее снова после долгого перерыва. – Он повысил голос. – Она стала бы очаровательной старухой, если бы дожила. Она всегда боялась лошадей, Хардич, но она никогда не говорила вам этого. Лошади были вашей жизнью, поэтому Гиллиан поехала верхом.

   – Нет! – воскликнул Марк.

   Корби продолжал яростно:

   – Если бы вы были способны чувствовать, вы бы знали. Вы любили ее по-своему, думаю, и она любила вас по-своему. Она говорила о вас, в то время как я рисовал ее. Главным образом беспокоилась, соответствует ли она тому идеалу, на котором вы женились. Я не думаю, что она жалела меня, скорее я жалел ее много раз.

   Он подходил к ним, говоря это. Теперь двое мужчин стояли совсем близко, и Марк Хардич поднял руку, словно собираясь дать пощечину Корби.

   Первый раз на памяти Эммы Марк был близок к потере самообладания. Корби не сделал попытки защититься. Он стоял опустив руки, и Марк, опустив руку, повернулся к Эмме.

   – Только дотроньтесь до Эммы, и я убью вас, – сказал Корби.

   Она затрясла головой, глядя на Марка. Он никогда не выглядел более красивым, более выдающимся. Хардич из Хардичей. Ему никогда в жизни не приходилось бороться за что-нибудь. Вдруг она поняла, что он ничего не может поделать с Корби.

   Он понял ее жест. Что ж, это будет потеря для Эммы, а не для него. И не спеша вышел из мельницы, шагая, как всегда, с достоинством. Он не поверил сказанному. Ущербный человек, лишенный воображения.

   Эмма сказала мягко:

   – Это было слишком сильно сказано для него.

   – Рад, что вы так думаете, – произнес Корби. – Давайте проясним обстановку. Ответьте мне на один вопрос. Вчера вечером вы убежали потому, что находите меня таким отталкивающим?

   – Нет, – сказала она. – Нет.

   Он улыбнулся:

   – Хорошее начало. Вы находились в безопасности, я бы не стал использовать шанс. Если бы я так поступил, вы вернулись бы к Марку Хардичу, и свет потемнел бы для меня.

   Она подумала: «Если бы ты обнял меня и сказал, что любишь, свет не померк бы для меня. Хотя, может быть, звезды посыпались бы с неба».

   – У меня есть соперник? – спросил он.

   – Ни о ком не могу думать в настоящее время.

   – Я люблю вас, Эмма. Уж сейчас вы не убежите от меня. Даю вам время на размышление. Вы подумаете? – Он повернул ее лицо к свету и серьезно вгляделся в него. – Без вас я чувствую себя слепым.

   – Я… – начала она, и тут кто-то постучал в дверь мельницы.

   – Не будем им открывать, – сказал Корби.


Примичания

Примечания

1

   «Милл-Хаус» (Mill House) – дом мельника (англ.).