Сердечная подруга

Татьяна де Росней

Аннотация

   Пересадка сердца может не только спасти, но и навсегда изменить жизнь даже угрюмого программиста-женоненавистника. Особенно если ему достанется женское сердце.




Татьяна де Ронэ
Сердечная подруга

Предисловие

   Татьяна де Ронэ – одна из самых читаемых в Европе писательниц. В ее родословной объединились французские, английские и русские корни: прабабка по линии отца была актрисой, а с 1925 по 1949 год – директором драматического театра имени Пушкина в Ленинграде; отец – французский ученый, мать – англичанка, дочь лорда Глэдвина. Родившись в 1961 году в Париже, Татьяна жила в Бостоне, потом – в Англии, где окончила факультет английской литературы. Вернувшись в Париж, работала пресс-атташе, позже была редактором журнала «Vanity Fair» («Ярмарка тщеславия»).

   Одним из французских бестселлеров стал роман Татьяны де Ронэ «Ключ Сары», тема которого – трагедия холокоста. В 2010 году история девочки Сары и более 120 000 парижских евреев, отправленных французскими властями в концлагерь Аушвиц, была экранизирована, завоевав популярность во многих странах мира.

   Умение заглянуть в суть вещей, говорить откровенно даже о неприятном, не обходить вниманием неудобные темы делает прозу Татьяны де Ронэ остро психологической. Напряженные сюжеты и легкий стиль изложения приковывают внимание читателя от первой до последней страницы. Это утверждение касается и романов, помещенных в этой книге. На первый взгляду произведений совершенно разная фабула и проблематика. В центре романа «Мокко» – образ матери, жизнь которой внезапно изменилась, когда в обычный майский день на спокойном, «легком» перекрестке бульвара М. ее тринадцатилетнего сына Малькольма сбила машина. Роман «Сердечная подруга» повествует о французе Брюсе Бутаре, которому из-за болезни трансплантируют сердце молодой женщины. Тот факт, что жизнь персонажей круто меняется в результате определенных событий, стал не единственным совпадением: главным связующим звеном двух романов является метафора поиска. Стремление найти ответ на ключевой вопрос становится смыслом жизни для Жюстин, оставившей сына, погруженного в глубокую кому, чтобы собственными глазами увидеть того человека, который сбил подростка. Брюс, идущий по зову своего нового сердца, пытается выяснить, как связаны тайная любовь его донора, реставратора Констанции Деламбр, и неизвестная картина средневекового мастера Паоло Уччелло.

   Романы читаются на одном дыхании, хотя и с разными ощущениями. Сопереживание матери, терзающейся страхом за жизнь сына и осознающей, сколь несовершенна ее собственная семейная жизнь, держит в постоянном напряжении до самого финала романа «Мокко». Этот финал – счастливый для семьи Жюстин, но драматический для женщины, которую читатель вместе с главной героиней считал виновницей аварии. Развитие событий в «Сердечной подруге» менее стремительно: в процессе чтения не покидает чувство легкой грусти по утраченным возможностям, нереализованным чувствам, особенно когда становится понятно, что дни жизни Брюса с новым сердцем сочтены. Однако общей идеей романов Татьяны де Ронэ остается уверенность в том, что человек может измениться: стать ближе своим родным, открыть в себе новые таланты, преодолеть страх и даже смерть.

   Книга, которую вы держите в руках, может заинтересовать ваших родных и друзей, людей разных поколений и опыта, ведь о «вечных проблемах» Татьяна де Ронэ пишет легко, с юмором, и одновременно – с огромным знанием жизни, пониманием и терпением. Прекрасный стиль автора и безукоризненный перевод подарят настоящее наслаждение хорошей литературой, к которой хочется возвращаться еще и еще.


   Любое сходство с ныне живущими или жившими людьми является случайным.

Предисловие к новому изданию

   «Возрождение» этой книги, давно исчезнувшей с прилавков магазинов, для меня огромная радость. Я написала ее в 1997 году, перед тем как приступить к работе над романом «Le Voisin» («Сосед»). Идея пришла мне в голову однажды вечером, когда я смотрела волнующий телерепортаж о трансплантации органов и донорстве. Пациент, перенесший операцию, рассказывал о своей новой жизни с донорским сердцем.

   Как известно, донорство органов – акт анонимный. Человек, которому предстоит пройти процедуру трансплантации, не может знать, кто его донор. Но ведь романисту дозволено многое, верно? И я стала обдумывать сюжет будущей книги. Что чувствует человек с новым сердцем? Что именно с ним происходит? Что, если он вдруг начинает смотреть на мир по-другому? Что, если эмоции, ощущения, поведенческие реакции и даже предчувствия человека меняются, когда у него в груди бьется чужое сердце?


   Перечитывая этот роман перед новой публикацией, я вспомнила, с каким удовольствием в свое время писала его. Мне было приятно снова встретиться с его героями, каждый из которых по-своему интересен: Брюсом Бутаром, сорокалетним угрюмым женоненавистником, характер которого по мере развития сюжета меняется к лучшему, эксцентричной супружеской четой Уэзерби – Синтией и Кеннетом, so British!,[1] загадочный Лоренцо Валомбра, очаровательная Пандора Ландифер, чей образ я частично списала с моей незабываемой бабушки Наташи, которая была русской. Одним из ключевых персонажей является Констанция, но о ней я ничего пока рассказывать не буду, вы сами все узнаете… Мои читатели вместе с героями романа побывают в Италии, которую я очень люблю и в которой частично происходило действие моего романа «L'appartement témoin». На этот раз я приглашаю их в Тоскану, в самое сердце Флоренции. В этом романе, и это отличает его от других моих книг, есть юмор. А еще – удивительная, даже в чем-то дерзкая сцена, когда Брюс Бутар, уже с новым сердцем, в первый раз занимается любовью.


   Обычно в моих книгах большая роль отводится домам и квартирам, которые помогают оживить прошлое, как это было, например, в «Rose», «Elle s'appelait Sarah» («Ключ Сары»), «Boomerang» («Бумеранг судьбы»), «La Mémoire des murs», «L'appartement témoin». В этом романе такая миссия возложена на донорский орган-, сердце, которое, попав в новое тело, воскресает для новой жизни, но по-прежнему хранит в себе отпечатки прежних переживаний и чувств… Брюс Бутар, как и Джулия Жармонд, Паскалина Малон, Жюстин Райт, Антуан Рей и Коломба Бару, любой ценой стремится узнать правду.

   Кто была та женщина, которая подарила ему сердце? Какую жизнь она вела? И почему после трансплантации его собственная жизнь вдруг изменилась?

   Прочтите, и вы все узнаете…


   Татьяна де Ронэ,

   Париж, 18 мая 2011 г.

Предисловие Жоэля де Ронэ

   Может ли трансплантация органов изменить психологию и поведение человека? В 1996 году, когда мы с Татьяной обсуждали идею ее новой книги, в распоряжении науки еще не было фактов, которые могли бы подтвердить достоверность этой гипотезы. Разумеется, человек, самочувствие которого улучшилось после пересадки здорового сердца, может чувствовать себя иначе и, как следствие, совершать ранее несвойственные ему поступки. Эти изменения можно было бы отнести на счет улучшения циркуляции крови, нормализации артериального давления и оптимального насыщения кислородом органов и тканей организма. Иными словами, с новым сердцем человек гораздо меньше устает и сил и энергии у него намного больше, чем в то время, когда он был болен. Татьяна интересовалась этим вопросом и когда писала книгу. Она не раз спрашивала меня, возможно ли, чтобы психика и характер человека изменились после подобной операции. Мы активно обсуждали эту тему, поскольку наукой такие изменения зафиксированы не были. Точка в дискуссии поставлена не была, но разве талантливому романисту не позволено создать собственную реальность, не подтвержденную сухими фактами и цифрами? Закончив работу над романом, Татьяна дала мне его прочесть. Описание главного героя романа, многое повидавшего и разочаровавшегося в жизни мужчины, сомневающегося в себе, недолюбливающего женщин, старающегося жить в свое удовольствие, хотя случайные связи и пустые по своей сути занятия на самом деле вовсе его не радуют, показалось мне очень реалистичным. Пережив операцию по пересадке сердца, он меняется – становится более открытым, обретает новые цели в жизни, вкус к отношениям с женщиной и путешествиям, даже начинает интересоваться живописью. В его жизни происходят большие перемены. Но и после окончания работы над романом мы с Татьяной не раз возвращались к этой теме, рассуждая о причинах и последствиях подобных перемен. И вот пришло время, когда в наши дискуссии вмешалась наука. Вот уже пять лет в биологии активно развивается новая дисциплина, которая обещает стать источником самых значительных открытий за последние полвека. Я говорю о эпигенетике. В отличие от генетики, заявляющей, что ДНК представляет собой программу, которая определяет функционирование всех клеток нашего организма, а значит, и тела в целом, эпигенетика изучает изменения, происходящие в генах. Как наше поведение – в частности, питание, уровень подвижности, способность справляться со стрессом, способы получать удовольствие или социальная активность – влияют на выработку молекул, которые воздействуют изнутри, замедляя или активируя те или иные гены. И наоборот, как определенные изменения эпигенетического характера, происходящие вследствие регулярного употребления натуральных продуктов, проведения медитаций или использования новых неконфликтных техник общения с окружающими, могут изменить поведение человека. Что, если посмотреть на пересадку органов через призму эпигенетики? Новый орган в теле человека – сердце, печень, легкие или почка, может ли он воздействовать на поведение своего нового владельца, изменяя его, так сказать, изнутри? Сегодня эта гипотеза считается весьма жизнеспособной, причем именно благодаря лучшему пониманию многих процессов, освещенных эпигенетикой. Воздействие некоторых гормонов, изменения в метаболизме, отпечаток, который накладывают на организм произошедшие в нем процессы, – все это, конечно же, оказывает влияние на мозг и, косвенным образом, на основные функции органов и их взаимодействие.

   Оставляя за читателем право сомневаться в биологическом обосновании событий, изложенных в этой книге, Татьяна в непрямой форме признает действительным новый научный подход. И это делает еще более интересным вышедшее из-под ее пера описание фундаментальных изменений, случившихся в главном герое. Эти перемены – источник саспенса и интриги этого отличного романа. Но ведь отсюда недалеко и до признания того факта, что герой книги и вправду мог унаследовать увлечения и вкусы женщины, чье сердце бьется теперь в его груди, не так ли? Как такое могло случиться? Это и есть главный секрет романа. Мы с Татьяной так и не пришли к единому мнению на этот счет. Другой секрет ее произведений – память домов, городов, поселков, местности. Память, которая – как следствие серьезной, волнующей душу перемены – вернется в ключевой момент, и этот момент, без сомнения, можно назвать самым увлекательным и ярким в этой книге.

Сердечная подруга

   Посвящается Жоэлю, моему отцу

* * *

   Можно подумать, что мое сердце и мой ум не принадлежат одной и той же личности.[2]

Жан-Жак Руссо. Исповедь

   Родриго, храбр ли ты?[3]

Пьер Корнель. Сид

   Годы уподобили меня престарелой старой деве – усатой, вечно бормочущей что-то себе поднос, надевающей на ночь шерстяные носки и белье из термолактила, когда на улице тепло. По мнению многих, в этом нет ничего трагического. И ничего необычного. Может, оно и так, но только я-то – увы! – мужчина.

   Утомившись от постоянного тет-а-тет с телевизором, я почти каждый вечер стал выбираться на ужин в маленький скромный ресторанчик, располагавшийся на первом этаже в моем же доме. «Бистро де Жинетт» – заведение с давно не крашенными розовыми стенами и столиками из глянцевого пластика, всегда липкими на ощупь. Персонал никогда не заговаривал со мной, ограничиваясь парой слов по заказу, который всегда был одинаковым: «блюда дня» за пятьдесят пять франков и кувшинчик красного вина за те же деньги, а в завершение трапезы – чашка крепкого кофе. Хозяйка ресторана знала меня в лицо и следила за тем, чтобы меня обслуживали быстро и эффективно. Для меня всегда оставляли столик чуть поодаль от остальных, где я мог почитать «L'Equipe» спокойно, не отвлекаясь на музыку, лившуюся из автоматического проигрывателя, который почему-то играл только песни Далиды.

   Я не любил ходить по магазинам, а потому заказывал себе рубашки, свитера, брюки, пижамы, трусы, носки и туфли по каталогам, выбирая из года в год одни и те же модели, часто наименее дорогие (и, как следствие, самые уродливые), полагая, что это прекрасный способ сэкономить время и деньги. Раз в неделю ко мне приходил молчаливый посыльный – и это огромное везение, потому что я не чувствовал себя обязанным заводить с ним непринужденный разговор, – и приносил картонную коробку, содержимое которой варьировалось редко: кофе, сахар, копченая и кровяная колбаса, красное вино, пиво, белый хлеб, подсоленное сливочное масло и пирог с мясом.

   Мой автоответчик был постоянно включен, поэтому я мог даже не поднимать трубку, когда мне звонили. Я вообще терпеть не мог телефон. Записать фразу-приветствие оказалось непростым делом. Проговорить непринужденно и радостно: «Здравствуйте, вы позвонили в квартиру Брюса Бутара! Меня нет дома. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после звукового сигнала. Я вам перезвоню. Всего доброго!» – мне было сложно. Вместо этого я замогильным голосом надиктовал: «Это автоответчик. Можете оставить сообщение». Мне часто ставили в упрек холодность и лаконичность этого послания. Но мне оно нравилось.

   На самом деле меня зовут Брис. Это имя всегда казалось мне вычурным и женоподобным. Мужественное и резковатое звучание английского Bruce очаровало меня, когда мне было всего десять. Мне в руки попал выпуск комикса – знаменитого «Бэтмена», главный герой которого, Брюс Уэйн, превращался из богатого наследника в поборника справедливости в костюме летучей мыши. Дело было за малым – заменить в собственном имени одну-единственную букву. Теперь, по прошествии тридцати лет, только мои сестры продолжали упорно называть меня Брисом.

   Благодаря всемирной славе голливудской звезды Брюса Уиллиса, у нас во Франции его (а теперь и мое) имя стали наконец произносить правильно: скорее «Брус», а не «Брюс». Но не все оказалось так радужно: мне пришлось на собственной шкуре узнать, что имя это ассоциируется у окружающих с массивной фигурой Уиллиса, его бицепсами, высоким ростом и обаятельной улыбкой, то есть обязывает владельца быть эдаким соблазнителем. А я таковым вовсе не являлся, как не было и шанса, что когда-нибудь в будущем я таким стану.

   В двадцать лет меня, наверное, можно было назвать симпатичным, но к сорока двум – а мне стукнуло именно столько, когда началась эта история, – годы проредили мою шевелюру и заострили черты лица, придав ему сходство с портретами Модильяни. Мое худощавое тело, опущенные плечи, вогнутая грудная клетка, казалось, тоже были изъедены временем и жизненными невзгодами, и только глаза сохранили блеск, всегда составлявший предмет моей гордости. Моя бывшая жена часто говорила (разумеется, пока еще любила меня), что мои глаза блестят, как зелено-голубая вода в устье реки Ране. В тех местах мы проводили отпуск, пока мой брак не потерпел крушение.

   После расставания с Элизабет я думал начать новую жизнь. Но перспектива новых серьезных отношений меня не привлекала, и страх снова потерпеть фиаско был слишком силен. Я чувствовал себя виноватым. С самого начала я заставлял Элизабет страдать, изменяя ей с каждой юбкой. Второй ребенок, родившийся через несколько лет после нашего первенца Матье, появился на свет мертвым, и это усугубило печаль моей жены. Еще какое-то время она мирилась с моей неверностью, а потом однажды собрала вещи и ушла.

   В то лето, когда Матье исполнилось десять, она покинула меня на пляже Эклюз в Динаре, как оставляют у обочины пустынной дороги заглохший автомобиль. До сих пор помню, как мне в тот день было невыразимо грустно и какое чувство облегчения я испытал. Наконец-то я предоставлен сам себе! Не надо прятаться, врать, хитрить. Теперь женщины будут падать мне в руки, как спелые фрукты, – это ли не мечта? И я готов был объедаться ими до несварения желудка.

   Поразительно, но и после развода я продолжал заводить романы только с женщинами очень молодыми, недалекими, не знающими жизни. И я смиренно довольствовался таким положением дел, зная в глубине души, что более проницательная женщина быстро поймет, с кем имеет дело, разоблачит все мои недостатки. Куда проще было играть роль вечно хмурого неотесанного грубияна, перед которым эти юные глупышки готовы были пресмыкаться.

   После ухода Элизабет, пока я упивался всеми прелестями вновь обретенной свободы, в моей душе незаметно для меня самого, словно сорная трава, пустило корни женоненавистничество. Я по-прежнему с удовольствием укладывал женщин в свою постель, но чем больше привыкал к безвкусным необременительным связям, тем с большим пренебрежением относился к своим пассиям, словно это они, а не я, были виноваты в моем непостоянстве. Мне по-прежнему хотелось секса – то был плотский голод, который легко удовлетворить и который я сам считал достойным презрения. Я был одним из тех мужчин, которые, одержав победу над женщиной, испытывают только одно желание – бежать. Меня возбуждал сам процесс охоты, но ровно до того мгновения, когда становилось ясно: еще несколько телодвижений, и женщина будет готова на все.

   Я никогда не приводил женщин к себе домой. Я приходил к ним и сразу после секса удалялся. Потом настал момент, когда между романами стали образовываться паузы. Детали последнего я уже забыл. Он остался в памяти как далекое, туманное воспоминание. С годами ухаживать за женщиной, водить ее в рестораны, разговаривать с ней и выслушивать ее рассказы становилось все труднее. Я часто бывал слишком нетерпелив. Дамам такая спешка не слишком нравилась, и когда я понимал, что с меня хватит поджатых губ и гневных взглядов, то шел к Венсенскому лесу, к путанам. Мы управлялись с делом за несколько минут – либо в моей машине, либо в придорожном пахнущем хлоркой «Sani-sette»[4] на большом бульваре.

   Если на улице шел дождь или ночные бабочки как одна оказывались страшными, словно наркоманки в поисках дозы, я брал напрокат в видеоклубе порнографические фильмы. Иногда я испытывал стыд оттого, что смотрю эти кассеты. При виде актеров с огромными пенисами я начинал комплексовать. После этих одиноких оргазмов я ощущал странную прострацию, да и наслаждение казалось мне слишком тусклым и стремительным. Но со временем я научился довольствоваться и этим.

   Я вспоминаю, каким был в начале этой истории: обрюзгшим от постоянного сидения за компьютером, мрачным, с недовольным выражением лица, выкуривающим одну сигарету за другой, хотя пепельница справа от мышки давно была переполнена зловонными окурками.

   К тому времени я уже семь лет работал в фирме «Digital – Epilog» на улице Амстердам. Вокруг меня, уставившись в монитор, сидели программисты-аналитики, которые трудились под моим началом. Пока их компьютеры были включены, они разговаривали мало. Когда наступал вечер, самые болтливые осмеливались нарушить тишину, но в разговоре редко уходили далеко от профессиональных тем.

   Чаще я слышал: «У меня проблемы с криптографическим алгоритмом RSA, не могу убрать дыры в JAVA для нового Explorer», чем комментарий к новому популярному фильму. Некоторые из моих подчиненных, самые нелюдимые, никогда не раскрывали рта, словно единственным понятным для них языком был язык программирования Си или протоколы для Unix – кабалистический шифр, которым они жонглировали целыми днями, стуча пальцами по клавиатуре с раскладкой Azerty с ловкостью пианиста-виртуоза, играющего на рояле «Steinway».

   После развода я переехал в маленькую квартирку на улице де Шарантон, за которой никогда не пытался должным образом ухаживать. И тем более лишним мне казались попытки как-то ее украсить. Когда я в ней поселился, стены были белыми как снег. Через несколько лет никотин оставил на них свое желтоватое, сильно пахнущее клеймо, равно как и на пальцах моей правой руки – большом и указательном. Занавеси, диван, простыни, одеяла и подушки источали запах табака. Но мне это абсолютно не мешало.

   Блестящая краска на стенах в крошечной ванной со временем покрылась припухлостями, похожими на волдыри, которые возникают у сифилитиков. Расположившись в сидячей ванне, я с любопытством наблюдал, как они проявляются и растут. Наверное, у моего соседа сверху (судя по тому, что каждые два часа днем и ночью ему приходилось спускать воду в унитазе, бедняга страдал от простатита) в душе протекала одна из труб. Но я предпочитал замалчивать это преступное растрачивание воды, лишь бы избежать необходимости вступать с ним в разговор.

   Консьержка, мадам Робер, поднималась ко мне в квартиру раз в неделю, когда я был на работе. Я бы предпочел, чтобы она приходила чаще, но это было мне не по карману. От мадам Робер пахло потом и менопаузой, но она хорошо выполняла свою работу. К счастью, я виделся с ней редко. Она всегда оставляла мне у телефона записку, где добросовестно перечисляла сделанное и указывала количество часов, которые мне предстояло оплатить. Первого числа каждого месяца я оставлял ее заработок в конверте, на котором было написано ее имя, всегда в одном и том же месте. К Новому году я, как полагается, преподносил ей денежный подарок, а мадам Робер благодарила меня открыткой, подписанной ею и ее супругом. Этим вежливым обменом и ограничивались наши отношения.

   Каждый вторник ко мне приходил обедать сын. Вечера, проведенные в его обществе, стали для меня единственным источником счастья. Он ставил мне в упрек мою «отшельническую жизнь», и я позволял ему брать инициативу в свои руки, тем более что мне это нравилось: во вторник вечером Матье водил меня в кино, а иногда – в театр. Он хорошо знал мои вкусы и даже не пытался заманить меня на «псевдоинтеллектуальное» кино или слишком умную пьесу – на таких мероприятиях я зевал от скуки. Мы ходили на фильмы о лихих американских полицейских и популярные пьесы с элементарно простым сюжетом. А потом ужинали в «Бистро де Жинетт». Матье пытался привить мне вкус к посещению более экзотических ресторанов, расхваливая изыски китайской или марокканской кухни, но я не горел желанием попробовать все эти пряные блюда, которые нужно есть палочками или руками и после которых пальцы еще долго пахли острыми приправами.

   Еще одно мое маленькое удовольствие – еженедельная партия в теннис со Стефаном в клубе возле станции метро «Порт де Версай». Стефан был единственным моим другом. Познакомились мы давно, еще в детском саду. В жизни Стефан преуспел куда больше, чем я. Он зарабатывал деньги с головокружительной скоростью, в то время как я едва сводил концы с концами. Но я никогда ему не завидовал. Я считал Стефана братом, которого у меня никогда не было, и слишком восхищался им, чтобы испытывать что-то хотя бы отдаленно похожее на неприязнь. Сколотив состояние, он женился на Сильвй, любви своих юных лет, – бесцветной худышке, в результате дорогостоящих трансформаций превратившейся в полупрозрачную светскую львицу. Чета Вирцев проживала в Нёйи-сюр-Сэн, на одной из роскошных улочек, параллельных авеню Шарль де Голль, и их апартаменты были оформлены с той бросающейся в глаза роскошью, которая свойственна многим нуворишам.

   В выходной день я просыпался в семь утра. Я терпеть не мог валяться все утро в постели. Выпив несколько чашек крепкого сладкого кофе, я с сигаретой «Gauloise» в зубах отправлялся гулять по кварталу. Маршрут был всегда один и тот же: церковь Святого Антония, потом площадь де ла Насьон, а оттуда – по бульвару Дидро к улице Шарантон. Сунув руки в карманы, я шел быстро, не глядя по сторонам. Я просто дышал свежим воздухом.

   Если кто-то из местных торговцев вдруг начинал со мной здороваться, я отвечал коротким кивком. Я никогда не задерживался в сквере, где было бы приятно посидеть немного в хорошую погоду, и старательно избегал всех клочков растительности и песка, облюбованных грязными голубями, опрятными матерями семейств, болтливыми пенсионерами, шумными детьми и ревущими в своих колясках младенцами. Я предпочитал вернуться домой и смотреть по телевизору спортивные передачи с банкой пива в одной руке и сигаретой в другой.

   Одиночество не было мне в тягость. Из-за мрачной истории с наследством я после смерти матери, тремя годами ранее, поссорился со своими сестрами. С тех пор мы не виделись. Отца я знал мало. Он скончался от сердечного приступа, когда мне было семнадцать. Я был поздним ребенком: когда я родился, отцу было почти пятьдесят, и, как это часто бывает, я стал его любимцем. Он запомнился мне авторитарным усачом, часто поднимавшим на меня руку. Отец держал в черном теле мою мать и сестер и только и делал, что отдавал нам приказы. И все же в глубине души я боготворил его. Он умел заставить относиться к себе с уважением. После его смерти я вдруг стал хозяином дома. Пришел мой черед браниться и топать ногами.

   Такой была моя жизнь во всей своей бессодержательности. Она вырисовывалась передо мной – длинная банальная дорога, монотонность которой нарушали только вылазки с Матье по вторникам и теннисные партии со Стефаном, похожие на внезапное мимолетное появление лани, перебегающей через полотно асфальта. Я готовился к тому, что так и встречу старость.

   По крайней мере, я так думал.


   Бержераковский нос доктора Лакотта дернулся, зажатый между пухлыми щеками, словно устрица, на которую брызнули лимонным соком. Расстегнув на груди рубашку, я лежал на смотровой кушетке и рассматривал его полное лицо, пока доктор напряженно вслушивался в биение моего пульса. Молчание врача меня беспокоило.

   Я чувствовал себя неважно, и началось это не вчера. Я Плохо спал, ел без аппетита и слишком много пил. У сигарет появился непривычный горьковатый привкус, а от первой утренней, которая всегда была моей любимой, меня начинало тошнить. Я просыпался усталым, с неприятным вкусом во рту. Голова гудела, виски сжимал невидимый стальной обруч. По вечерам мои ноги наливались так, что трудно было стащить с них туфли, а на щиколотках оставались полоски от носочных резинок, вдруг ставших слишком тугими. Я стал часто задыхаться. Если приходилось подниматься по лестнице или пробежаться, я долго не мог перевести дух, а ноги начинали сильно болеть. Я стал чаще задумываться о том, что надо больше отдыхать, вести более здоровый образ жизни, щадить себя. Пойти к доктору… Но ведь я еще молод и впереди чуть ли не полжизни!

   И вот однажды мы со Стефаном, как обычно, встретились, чтобы поиграть в теннис. Разминаясь, я почувствовал, что рука вдруг налилась свинцом и стала такой тяжелой, что я с трудом мог ее поднять. Сжав зубы, я изо всех сил старался отбивать подачи Стефана. Пот струился по моей шее, заливая спину и грудь. Перед глазами мелькали «мушки».

   Моя очевидная неловкость насторожила Стефана, и он спросил, все ли со мной в порядке. Я сделал вид, что не услышал вопроса. Корт утопал в лучах весеннего солнца, и чем жарче становилось, тем хуже я себя чувствовал.

   – Если хочешь, прервемся, – предложил он, угадав мое состояние.

   Я махнул рукой, давая понять, что хочу продолжать. Партия закончилась в тот момент, когда от острой боли в руках у меня перехватило дыхание. Я опустил ракетку и с трудом доковылял до скамейки. Стефан уже схватил телефон и набирал номер своего врача.

   Вид у доктора Локотта был взволнованный. Он слушал мое сердце не меньше двадцати минут, потом еще раз измерил мне давление, но продолжал молчать. Я спросил, насколько плохи мои дела.

   – Ваше сердце меня беспокоит, – наконец сказал он, глядя на меня поверх очков-половинок.

   Да что со мной такое, в конце концов? У меня инфаркт или сердечный приступ? Мне грозит двойное или даже тройное шунтирование кровеносных сосудов или операция на сердце? Эти жестокие медицинские термины замелькали у меня в голове, как рой надоедливых мух. В первый раз в жизни мне стало страшно.

   – Ваше давление мне тоже не нравится, равно как и отечность в области нижних конечностей, – добавил доктор. – Нужно проконсультироваться у кардиолога. Вы пройдете полное обследование, сделаете электрокардиограмму и эхографию сердца. Вот адрес и телефон моего коллеги, прекрасного специалиста. Давай – те сразу же договоримся с ним о визите.

   И я отправился на консультацию к коллеге доктора Лакотта. Кардиолог заставил меня пройти многочисленные обследования, и некоторые стоили очень дорого. К счастью, моя страховка от «Общества взаимного страхования» покрыла все расходы. Через несколько недель доктор позвонил мне и назначил встречу. По телефону его голос звучал спокойно. Но я уже приготовился к худшему. В назначенный день я вошел к нему в кабинет.

   – У вас обструктивная кардиомиопатия в предтерминальной стадии, – без околичностей заявил он. – Это серьезная патология сердечной мышцы, ей подвержены люди разного возраста. Следствие – постепенное и фатальное увеличение объема сердца.

   – Это лечится? – спросил я. Доктор посмотрел на меня и ответил:

   – Нет. Это не лечится.

   – Что же делать?

   – Есть только один способ спасти вас, мсье Бутар. В кабинете на время стало тихо.

   – Я говорю о трансплантации. Вам нужно новое сердце. Я недавно говорил по телефону с профессором Берже ле Гоффом, он руководит сердечно-сосудистым отделением в больнице де ля Питье. Он вас ждет.


   Профессор оказался мужчиной с проницательным взглядом и низким хрипловатым голосом. Его длинные пальцы с завораживающей грацией скользили по столу, очерчивая контуры футляра для очков. С его слов я понял, что меня снова подвергнут обследованию, на этот раз непосредственно в его отделении, чтобы убедиться, что трансплантация в моем случае в принципе возможна. Далее, если результат окажется положительным, мне придется ожидать донорский орган. Профессор предупредил, что это ожидание может быть долгим и нелегким. На тот момент шесть тысяч больных дожидались нового сердца.

   – А после операции я смогу вернуться к нормальной жизни? – спросил я.

   – Вам предстоит долгий восстановительный период. Если по прошествии нескольких решающих месяцев выяснится, что риска отторжения нет, вы сможете жить нормально, если не считать постоянного медицинского наблюдения и приема необходимых медикаментов. Разумеется, алкоголь и курение нежелательны. Вы будете заниматься спортом, чтобы новое сердце получало нагрузку, и научитесь оптимальным образом строить свой рацион.

   На прощание он обронил фразу, достойную сивиллы:

   – С сегодняшнего дня вы станете другим человеком. Ваша жизни изменится. – Он выдержал паузу и посмотрел на меня так, словно взвешивал свои слова. – Не забывайте об этом.


   Теперь мне предстояло рассказать сыну о том, что в недалеком будущем обещало изменить наши с ним жизни, и я, не откладывая, призвал его в квартиру на улице Шарантон. Я как сейчас вижу его сидящим в ободранной гостиной и внимающим моему рассказу. Он слушал меня спокойно. Намного спокойнее, чем я рассказывал. Впрочем, так было всегда.

   Я был очень горд, когда у нас родился сын. Теперь, когда у меня появился наследник, я мог стареть спокойно. Я полагал, что мальчик будет похож на меня, унаследует мой отвратительный характер, мое упрямство и мою страсть к футболу, но очень скоро мне пришлось смириться с очевидным: в том, что касается нрава и наклонностей, у нас с Матье очень мало общего.

   В возрасте восьми лет он вдруг начал рисовать, причем вдохновенно и очень хорошо. Он «придумывал дома», и из-под его карандаша на бумаге возникали барочные особняки, готические крепости и виллы в стиле рококо. Позднее его рисунки стали менее фантастичными, более точными, но все они были выполнены в стилистике, присущей ему одному. Получив диплом бакалавра, Матье объявил нам, своим родителям, что хочет стать архитектором. Элизабет одобрила его решение, а я попытался возразить, поскольку желал, чтобы сын получил какую-нибудь более востребованную специальность. Однако Матье настоял на своем. И я, как всегда с неохотой, смирился.

   Матье давно научился не обращать внимания на мою раздражительность и уклоняться от потоков моего гнева, как боксер увертывается от удара противника. Чего он терпеть не мог, так это когда я начинал обижать его мать. С ранних лет Матье заступался за Элизабет и старался защитить ее от меня как только мог. В такие моменты он говорил со мной серьезно и твердо, как если бы это я был его сыном, а он – моим отцом. И я, пристыженный, выслушивал его и кивал головой. Я успокаивался и отправлялся в гостиную, чтобы сесть перед телевизором и курить одну сигарету за другой, пока Элизабет плакала в кухне.

   А потом наступило то знаменательное лето, когда моя жена после яростной ссоры на пляже ушла с гордо поднятой головой. Матье недавно исполнилось десять, однако он сразу понял, что она не вернется. Когда мы пришли домой, то увидели, что она забрала все свои вещи. Сын нашел записку, в которой Элизабет просила его не волноваться и обещала позвонить ему вечером. К началу занятий в школе она получила развод. Матье стал жить на два дома: выходные – со мной, по будням – с женой, но, похоже, ему это новое хаотичное существование нравилось намного больше, чем бесконечные родительские ссоры в прошлом.

   К восемнадцати годам он превратился в юношу ростом метр девяносто, серьезного, робкого и обаятельного. Свои длинные каштановые волосы он связывал в хвост на затылке и носил маленькие очки с круглыми стеклами, как у Джона Леннона.

   Матье слушал меня не перебивая. Как автомат, я повторял то, что услышал от профессора. Не понимая глубинного смысла этих фраз, я просто проговаривал их вслух, одну за другой: «прекращение развития болезни на неопределенный срок», «стопроцентное покрытие за счет социального страхования», «тяжелый послеоперационный период»… Я понимал, что болен и нужно ждать трансплантации. И это ожидание могло оказаться долгим. А еще мне предстояло бросить курить. Мне, который выкуривал по три пачки в день!

   И вдруг Матье порывисто меня обнял. Плечи его дрожали. На щеке я ощутил влагу.

   Матье плакал.

   – Папа! – охрипшим голосом произнес он. – Я боюсь за тебя:… Что, если ты умрешь? Если тебя не смогут прооперировать вовремя?

   Не веря своим ушам, я гладил его по выпуклому затылку. Он рыдал как ребенок. А я не знал, что на это ответить. Матье прижимался ко мне совсем как в те времена, когда ему было восемь.

   Мне вспомнились слова профессора, выражение его лица, когда он сказал, что моя жизнь теперь изменится. Только теперь я начинал понимать, что он имел в виду.

* * *

   С миром больницы раньше я никогда не сталкивался. Несколько недель мне пришлось прожить в новом для себя ритме: ранний подъем, измерение давления и температуры, прием лекарств, обследования, туалет…

   Ежедневно ровно в половину одиннадцатого профессор Берже ле Гофф в сопровождении когорты интернов, руководителей клиники, экстернов и медсестер делал обход. Весь персонал клиники выстраивался перед ним по стойке смирно.

   – У меня для вас хорошая новость, – объявил профессор в начале второй недели моего пребывания под медицинским наблюдением. – Скоро вы сможете вернуться домой. Результаты тестов превосходные. Вам надлежит запастись терпением и дожидаться подходящего органа.

   Никогда не забуду, как я вернулся домой. Посмотрев в зеркало в ванной, я увидел себя по-стариковски сгорбленным, в волосах появились седые пряди. Матье стоял у меня за спиной и не знал, что сказать. Он навещал меня каждый день, поэтому успел привыкнуть к переменам в моей внешности. Но стоило мне оказаться вне больницы, в окружении привычных вещей и предметов, как он осознал, насколько изменила меня болезнь.

   Мое отчаяние росло с каждым днем, как зад девицы, больной булимией. Я почти не отходил от телевизора – смотрел все программы, даже детские мультики. Мне приносили какие-то книги, но они падали у меня из рук. Я часами изучал трещины на потолке, полосатый красно-зеленый узор на занавесках, растрескавшуюся краску на оконной раме.

   Матье с согласия матери переехал ко мне: я в таком состоянии просто не мог оставаться в одиночестве. Когда сын был рядом, я чувствовал себя лучше. Матье был очень внимателен, даже нежен. А ведь я стал для него настоящей обузой! Он приносил мне еду на подносе, следил, чтобы я вовремя принимал таблетки, помогал с туалетом – словом, делал все, что требовалось. И всегда был неизменно добр ко мне.

   Мне пришлось даже пережить визит сестер. Однажды они позвонили в мою дверь, и Матье вынужден был им открыть. Мне совершенно не хотелось с ними разговаривать. Особенно со старшей, Вероникой. Ревность, которую она испытывала ко мне, «младшенькому», за прошедшие чуть ли не сорок лет никуда не исчезла. Когда же на оглашении завещания нашей матери выяснилось, что она оставила мне больше, чем сестрам, между нами разверзлась пропасть. Как, наверное, моя сестрица ликовала в душе, увидев меня ослабевшим и больным… Брис – никчемная развалина! На такое стоило посмотреть.

   Пятидесятилетняя матрона с рыхлым телом, раздувшимся от гормонов и желчи, Вероника показалась мне такой же безобразной, как я ее запомнил. Она унаследовала непривлекательную внешность нашего отца – его выступающий вперед подбородок и приплюснутый нос. Анна – милая, но анемичная и плаксивая, настойчиво уродовала себя перманентной завивкой, такой мелкой, что волосы ее стояли дыбом, а сквозь кудряшки просвечивала выжженная до блеска кожа головы.

   Черт побери, как выставить их за дверь? Совершенно обессилевший, я лежал в кровати, являя собой идеальную жертву. Я прекрасно знал, что Вероника не упустит случая наговорить мне гадостей. Слишком велик был соблазн! Наконец ее гадючий язык с шипением развернулся, и на меня обрушился поток упреков и критических замечаний. Я попросту закрылся одеялом, чтобы ничего этого не слышать. Гроза гремела до тех пор, пока Матье без лишних просьб с моей стороны не выставил тетушек за дверь. Думаю, ему давно хотелось это сделать.

   – Маленький гаденыш! – отбрила его Вероника.

   Что до Анны, то бедняжка плакала навзрыд.

   Матье закрыл дверь, прервав тем самым поток ругательств. Вероника несколько минут продолжала изливать свое возмущение на лестничной площадке, а потом ушла, увлекая за собой всхлипывающую сестру.

   – Думаю, теперь мы их не скоро увидим, – с удовлетворением в голосе заметил мой сын.

   Стефан заглядывал ко мне часто. Но ненадолго. Похоже, мое состояние его угнетало. Он наскоро рассказывал мне пару анекдотов, вручал спортивные журналы, модный гаджет и убегал с такой улыбкой на лице, что было понятно: он испытывает облегчение оттого, что визит закончился.

   Как давно я его знаю? Я быстро подсчитал в уме. Тридцать пять или тридцать шесть лет. Он очень быстро превратился в очень симпатичного парня. Все девчонки в лицее были в него влюблены. Другие мальчишки его терпеть не могли. Всем, не исключая и меня, хотелось быть такими же обаятельными, смелыми, иметь такую же атлетическую фигуру. Я всегда и всюду следовал за ним, словно рыба-лоцман за белой акулой, и гордился его дружбой и покровительством. Время от времени он щедро делился со мной своими не слишком переборчивыми подружками – так сеньор отдает остатки своего обеда верному слуге.

   В течение десяти лет по четвергам в любую погоду – в дождь, снег и ветер – мы со Стефаном встречались в пиццерии на Монпарнасе под названием «Вилла Боргезе», и ни он, ни я никогда не пропускали этого рандеву. Мы вспоминали прошлое, травили анекдоты, смеялись; мы словно бы молодели и вставали из-за столика всегда повеселевшими и улыбающимися. Но с приближением сорокалетия Стефан стал отдавать предпочтение дорогим модным ресторанам. Зачем сидеть в пиццерии с Брюсом Бутаром, если можно наслаждаться дорогой черной икрой в компании победителя «Формулы-1» или знаменитого манекенщика?

   Визиты в пиццерию по четвергам стали отменяться все чаще, а потом и вовсе прекратились. Оставались наши теннисные матчи по вторникам, но я еще долго скучал по задушевным разговорам за обедом в «Вилла Боргезе».


   Ожидание донорского органа оказалось тоскливым, но переносимым. Я сохранял полнейшее спокойствие и был примерным пациентом, если не считать того, что отдал бы все на свете за то, чтобы выкурить хотя бы одну сигарету. Я закрывал глаза и слышал щелчок зажигалки, представлял, как наклоняюсь, чтобы приблизить зажатый в зубах рулончик белой бумаги к огоньку, как делаю первую затяжку и наслаждаюсь едким вкусом табачного дыма. Временами мне снилось, будто я курю две или три сигареты одновременно. А иногда я просто поедал их, и тогда кусочки табака застревали у меня между зубами, а в горле першило.

   Когда мне не спалось, я вспоминал родителей. Раньше я не слишком часто думал о них, даже когда они были еще живы. Но теперь, под влиянием болезни, на меня нахлынули воспоминания. Моя мать в возрасте восьмидесяти лет сломала шейку бедра и больше не могла ходить. Она передвигалась в инвалидной коляске. И никогда не жаловалась. Ее застывшее, морщинистое, желтое, как лист пергамента, лицо уже тогда напоминало посмертную маску. После десяти лет медленного угасания она умерла ночью в своей постели. Только теперь, проводя большую часть дня в кровати, я понял, в какую пытку превратилась ее жизнь. И жалел, что уделял ей так мало внимания.

   Может, черствое сердце я унаследовал от отца? Его сердце сдало под гнетом прожитых лет: однажды вечером отец упал на пол в гостиной. Я никогда не забуду его посиневшее лицо и огромный язык. Его не смогли привести в чувство, он умер у нас на глазах. Теперь я иногда задавался вопросом: дотянет ли мое сердце до трансплантации? Не разорвется ли оно в считаные секунды, как сердце отца?

   С каждым днем ожидание становилось все более обременительным. Мне казалось, что оно убивает меня вернее, чем кардиомиопатия, душившая мое сердце. Я стал злым, агрессивным, ожесточенным. Матье терпеливо сносил мои выходки.

   Однажды около трех дня позвонили из больницы ля Питье: появился подходящий донор, и они уже выслали ко мне скорую. Я кружил по квартире, словно тигр в клетке. Конец моим страданиям! Наконец-то мне сделают пересадку!

   Но сколько я ни прислушивался, звука сирены не было. Я свесился из окна. Куда подевалась эта скорая? Может, застряла в пробке? Я почувствовал, как в душе разрастается сомнение.

   Снова зазвонил телефон. Я взял трубку, готовый послать к дьяволу того, кто выбрал для звонка такой неподходящий момент. И вдруг услышал низкий голос профессора Берже ле Гоффа. «Плохие новости», – сказал он. Выяснилось, что родственники покойного в последний момент отказались от идеи донорства. Мне на плечи, казалось, опустился черный колпак, непрозрачный и тяжелый. Я закрыл глаза.

   – Держитесь, Брюс.

   Профессор никогда раньше не называл меня по имени. Я повесил трубку и так и остался стоять у телефона. Я был совершенно раздавлен. У меня даже не было сил заплакать.

   Пережив вспышку радости, оказавшейся преждевременной, я, сам того не желая, стал с болезненным вниманием отслеживать выходные и праздничные нерабочие дни, зная, что дороги будут переполнены, а значит, участятся и аварии. Что, если у кого-то из тех, кто погибнет в один из этих дней по дороге на отдых, окажется та же группа крови, что и у меня, и совместимое с моим организмом сердце? Имел ли я право дожидаться чьей-то смерти, чтобы продолжать жить самому, имел ли право надеяться?

   На Париж обрушилось знойное лето. Обессиленный, утомленный жарой, я просыпался ночью в поту, с пересохшим горлом. Мое нездоровое сердце болело. В такие моменты мне больше всего на свете хотелось умереть в одночасье, как мой отец, или во сне, как мать; уйти на цыпочках, никого не побеспокоив, избавив их тем самым от созерцания моих страданий.

   Каждый вечер перед сном Матье заходил ко мне и ставил на прикроватный столик графинчик с прохладной водой.

   – Держись, папа, – негромко говорил он перед тем, как закрыть дверь.

   Я молча кивал. А потом не сводил глаз с телефона, пока не проваливался в сон. Зазвонит ли он когда-нибудь, знаменуя конец моей муки и начало новой жизни?

   Я больше в это не верил. У меня больше не было сил ждать. Смерть подбиралась ко мне, как полоса прилива к берегу. Когда сон наконец побеждал, мне казалось, что биение моего сердца замедляется, словно маятник настенных часов, которые забыли завести.


   Мне казалось, что открыть глаза невозможно, как ни старайся. Что-то тяжелое давило мне на веки, не давая хоть сколько-нибудь их приоткрыть. Я не понимал, сон это или реальность. Восприятие окружающего пространства, матраса, на котором я лежал, повязок, приковывающих меня к кровати, звуков словно бы стерлось под влиянием неведомой силы; я находился под водой, в невнятном мире полутеней и неясных отражений, где все казалось одновременно и знакомым, и неизведанным. Все раскачивалось, и я перемещался в этом странном универсуме с ловкостью младенца, который впервые пытается встать на ноги.

   Наконец мне удалось приоткрыть глаза и рассмотреть нечто темное, с размытыми контурами, сквозь узор из канюль, дренажных трубок и катетеров. Приблизилось бледное пятно, оказавшееся лицом. Чья-то теплая рука коснулась моей руки. Я слышал слова, но никак не мог вникнуть в их смысл. Они доносились до меня, похожие на звук, с которым на поверхности воды лопаются пузырьки воздуха. Я подумал, что у меня что-то с горлом – оно болело, словно его почистили наждаком. Кто-то сжал мою руку.

   – Я – дежурная медсестра. Вы в реанимации.

   Я пожаловался на боль в боку, в спине, неприятные ощущения в районе ключицы. Медсестра пояснила, что мою грудную клетку раскрывали максимально, чтобы добраться до сердца. Из – за того, что мою грудину зашили металлической нитью, было ощущение, будто в груди у меня моток стальной проволоки. Внезапно нахлынула тошнота, и я задохнулся, когда рот наполнился едкой желчью. Трубки, подсоединенные к носу и горлу, мешали. Медсестра промокнула мне лоб и виски, потом, по-прежнему сохраняя спокойствие, измерила давление.

   Мне очень хотелось пить. Медсестра приложила пропитанный водой ватный тампон к моим губам, поскольку после операции прошло еще слишком мало времени и пить мне было запрещено. Потом она ушла, оставив меня наедине с аппаратами, издававшими тихие механические звуки.

   Я снова провалился в сон. И все же, невзирая на парализующую усталость, я уже понимал, где нахожусь и как сюда попал.

* * *

   Звонок телефона разбудил меня среди ночи. Я включил лампу над кроватью, снял трубку и еще до того, какуслышал голос собеседника, знал, о чем мне хотят сообщить. Я ждал этого много месяцев… Я посмотрел на часы: два ночи. Разбуженный звонком Матье с помятым, заспанным лицом и растрепанными волосами заглянул ко мне в спальню.

   – Алло!

   Мой голос прозвучал слабо.

   – Мсье Бутар, Брюс?

   Я откашлялся.

   – Это я.

   – Вас беспокоят из больницы ля Питье. Как вы себя чувствуете? Не простужены, температура нормальная?

   – Я в порядке.

   – У нас есть донорский орган. Скорая будет у вас через пять минут.

   Профессор Берже ле Гофф дожидался меня вместе со своим эскортом. Медсестра увела меня готовиться к операции. Мне побрили торс до самого лобка. Я улыбался и не испытывал ничего похожего на беспокойство, пока медсестры и анестезиолог делали мне уколы, устанавливали катетеры и зонды. Мне не было страшно. Еще немного, и я буду спасен! Это лучший день в моей жизни. Профессор, облаченный в шапочку, резиновые перчатки и маску, тихо разговаривал с ассистентами. Обстановка в операционной была спокойной, но серьезной. Потом тяжелая дверь закрылась, отрезая нас от внешнего мира.

   Позже Матье рассказал мне, что видел, как в сопровождении мотоциклистов прибыла скорая и из нее вышли двое врачей с голубым контейнером. Они быстро проследовали ко входу, и все-таки он успел прочитать надпись на контейнере: «13 августа 1996 г.». И тогда он понял, что там, внутри, находится мое новое сердце.

   Очнувшись, я никак не мог поверить, что у меня в груди стучит чужое сердце. Оно стало моим, и даже биение его казалось мне вполне привычным. На самом же деле моего настоящего сердца – огромного, растянутого, больного, больше не было. На его месте вибрировало сердце незнакомца.

   Человека, о котором мне ничего не было известно. От профессора я узнал, что пожертвование органа – анонимный акт, личность донора останется тайной, дабы члены семьи, которая дала согласие на изъятие органа, не узнала, кому он был пересажен.

   Я снова стал улыбаться. Тягостное ожидание закончилось; я знал, что скоро выйду из больницы окрепшим, непобедимым. Опасность миновала. Я пережил худшие времена. Теперь меня переполняла энергия, я не мог усидеть на месте. Моих близких предупредили, что больные, перенесшие трансплантацию, часто реагируют именно таким образом, переживая острую радость чудесного исцеления. После тяжелого послеоперационного периода на такого больного накатывает эйфория, которая зачастую утомляет окружающих.

   Матье был удивлен моей новой жаждой жизни. Моя средняя сестра – тоже. Она навестила меня втайне от нашей злопамятной старшей сестрицы, запретившей ей со мной видеться. Бедняжка Анна! Она-то рассчитывала растрогаться при виде бледненького братца, а вместо этого столкнулась с шумным балагуром, кружившим в вальсе медсестер. Стефан быстро привык ко мне новому, переполненному жизненной силой. Ему было приятно снова видеть меня на ногах; наконец-то он мог перестать прятать голову в песок, как страус. Но как только моя эйфория сменилась депрессией, Стефан снова растерялся и перестал отвечать на мои звонки.

   Откуда взялась эта неожиданная депрессия? Может, виной всему лекарства, которые я был обязан принимать, – все эти многочисленные препараты, направленные на предотвращение отторжения, которые я глотал каждый день? Профессор меня успокоил. Оказалось, это абсолютно нормально. Мне просто необходимо сменить обстановку, так сказать, «перезагрузить внутреннюю батарейку», забыть долгий период госпитализации. С приходом весны, при условии хорошего самочувствия, было бы неплохо отправиться в путешествие…

   Он предложил поехать в горы. Там чистый воздух, великолепные пейзажи. Матье же горел желанием показать мне Тоскану. Он мечтал побродить по Флоренции – подлинным узким улочкам, по обе стороны которых высятся дворцы, сохранившиеся со времен Средневековья или построенные в эпоху Возрождения. Но я был категорически против. При мысли о переполненном туристами городе у меня волосы вставали дыбом. Матье предложил остановиться в небольшой гостинице в окрестностях столицы клана Медичи, вдалеке от шума и толпы. Он стал подыскивать подходящее заведение вдалеке от проторенных дорог, помня при этом, что близость к городу – необходимое условие. Если мне вдруг станет плохо, нужно будет как можно скорее доставить меня в больницу.

   Потратив немало времени и сил на перелистывание каталогов и рекламных брошюр, сделав множество телефонных звонков, Матье нашел настоящую жемчужину. Однажды он пришел ко мне на улицу Шарантон с буклетом под мышкой. Оказалось, что мое выздоровление будет проходить среди флорентийских холмов, в десяти километрах от города, в pensione «Дочиоли», владельцами которого являлись мистер и миссис Уэзерби.

   В буклете имелась фотография фасада в неоклассическом стиле, затененного кипарисами и оливами. Здание выглядело вполне гармоничным, даже безмятежным. Сын пояснил, что обстановка в пансионе очень спокойная, жильцов немного, а миссис Уэзерби, с которой он говорил по телефону, показалась ему очаровательной особой. Я поинтересовался стоимостью комнат. Она оказалась вполне умеренной. Но точно ли номера удобные, а пища вкусная? На это Матье ответил, что в каждом номере имеется ванная, а еду готовит сама миссис Уэзерби. Зато в pensione[5] нет телевизоров. Увидев мое недовольное лицо, сын расхохотался. Неужели его папочка собирался смотреть программы на итальянском?

   Вот так случилось, что однажды апрельским утром мы с Матье отправились в pensione «Дочиоли». В поезде, который вез нас во Флоренцию, меня настигло странное чувство. Я никогда раньше не бывал в Тоскане, и все же мне показалось, будто я возвращаюсь в некогда очень любимые места.

* * *

   Поездка утомила меня, но стоило ступить на землю Италии, как я ощутил удивительную радость. Миссис Уэзерби, узнав о моей недавней операции, настояла на том, чтобы приехать за нами на вокзал Санта Мариа Новелла. Матье сразу же ее узнал – пухленькая невысокая женщина лет шестидесяти, с круглым лицом и серебристо-седыми волосами, собранными под бархатную ленту. Улыбка ее, казалось, освещала все вокруг. На миссис Уэзерби было длинное голубое джинсовое платье с присобранной на талии юбкой, напоминавшее наряды, какие дамы носили в прошлом веке.

   Она очаровала меня с первого взгляда. От нее пахло корицей и свежим хлебом с пряностями, и я сразу вспомнил, что именно такими обычно изображают добрых бабушек в волшебных детских сказках. Щебеча как воробышек, она суетилась вокруг нас. Матье переводил мне ее слова, потому что сам я понимал по-английски неважно.

   Рядом с миссис Уэзерби стояла девушка, чья кожа загорела на солнце и приобрела оттенок спелого абрикоса. Выяснилось, что ее зовут Франческа и она помогает миссис Уэзерби управляться с pensione. От меня не укрылось, с каким интересом смотрит на девушку мой сын. Он просто не сводил с нее глаз. Невзирая на наши протесты, Франческа подхватила чемоданы и повела нас к машине, «Фиат-500», на заднем мосту которого красовались рельефные буквы «GB».

   Миссис Уэзерби села за руль, меня усадили рядом с водителем, а Матье с его метром девяносто пришлось умоститься рядом с Франческой на тесном заднем сиденье. Мы ехали по улицам тосканской столицы, и наша радушная хозяйка показывала нам самые известные достопримечательности. Но я обращал на них мало внимания. Я мечтал только об отдыхе и хорошем завтраке. Наконец автомобиль выехал за город, и я сквозь дремоту взирал на исчерченную полосками кипарисов и виноградников местность и скорее из вежливости, чем из интереса рассматривал старинные особняки семьи Медичи с зубчатыми стенами, возвышавшиеся на холмах, чьей первозданной суровой красотой не уставал восхищаться Матье.

   Когда «фиат» свернул на обрамленную деревьями проселочную дорогу, я стряхнул с себя сон. Скоро мы въехали в ворота, украшенные двумя величественными каменными львами с изъеденными ветром гривами. Я с большим трудом выбрался из машины. Черный лабрадор с энтузиазмом бросился ко мне, и сразу же послышалось гортанное:

   – Хотспур! Down! Sit![6]

   Собака смущенно лизнула мне в знак приветствия руку, поспешно вернулась к хозяину и села рядом с ним, приняв ту же позу, что и львы у ворот. Я понял, что передо мной Кеннет Уэзерби. Он стоял на патио перед особняком, элегантный и подтянутый, как английский лорд.

   В отличие от супруги, маленькой и полненькой, мистер Уэзерби был высоким, поджарым и худощавым. Одет он был в элегантные, но местами залатанные брюки для верховой езды, сорочку цвета фуксии с вышитыми инициалами «К. W. W.» – позже я узнал, что вторая «W» обозначает «Уильям», – и колониальный шлем, из-под которого выбивались две седые пряди. Когда ветер приподнимал их, они становились похожи на пару рогов.

   Мистер Уэзерби говорил мало, но четко и имел обыкновение отделять фразы друг от друга восклицаниями «Splendid!» и «Marvellous!»,[7] поэтому понимать его мне было легче, чем его супругу. Мы вошли в просторный вестибюль, пол в котором был выложен светлой плиткой. На верхний этаж вела каменная лестница. Мистер Уэзерби взял вещи и показал нам с Матье наши комнаты. Хотспур ни на шаг не отставал от хозяина. Моя комната с огромной кроватью под балдахином показалась мне очень большой. Вид из номера Матье, он был размером поменьше, открывался в роскошный сад, ароматы которого врывались в комнату через открытое окно.

   Мне редко доводилось путешествовать, а тем более останавливаться в частных пансионах. В pensione «Дочиоли» мне понравилось – несмотря на то, что занавеси чуточку выгорели на солнце, по стенам змеились трещины, а в ванной с трубами явно было что-то не так. Обстановка в нем располагала к отдыху и расслаблению. Я сразу же почувствовал себя комфортно. Заставив себя забыть об усталости, я отказался покинуть компанию и отдохнуть на своем королевском ложе.

   Завтрак нам подали в кухне. Все расселись за длинным столом. Миссис Уэзерби надела фартук и занялась сервировкой. Франческа ей помогала. От запаха кофе и горячего хлеба у меня потекли слюнки – ощущение, забытое со времен операции. При росте метр семьдесят я весил пятьдесят восемь килограммов и был очень похож на птенца, выпавшего из гнезда. Миссис Уэзерби поглядывала на меня с жалостью, как мать, озабоченная худобой своего дитяти, и угощала меня тостами, которые намазывала маслом и медом с собственной пасеки. Матье с улыбкой наблюдал, как я с аппетитом поглощаю еду.

   Мистер Уэзерби, восседающий во главе стола, наливал всем чай и кофе, передавал молоко и сахар. Он снял шлем, и его розовый, одного цвета с сорочкой, лысый лоб блестел так, словно был покрыт толстым слоем лакировки.

   Очень скоро, привлеченные аппетитными ароматами еды, в кухне собрались остальные постояльцы пансиона: молодая супружеская пара из Польши, Радек и Дорота, и две престарелые немки, старые девы, фройляйн фон Унверти фройляйн Линдберг.

   Прежде я мало интересовался окружающими, но в больнице понял, что есть люди, чье призвание – днем и ночью заботиться о других, и на склоне лет вдруг научился открываться в общении. Поэтому я с удовольствием вступил в беседу с фройляйн фон Унверт, оказавшейся менее застенчивой, чем ее соотечественница, и молодыми поляками, хотя ни слова не знал ни по-немецки, ни по-польски. Матье с удивлением смотрел на импульсивного, разговорчивого типа, в которого превратился его обычно молчаливый отец.

   Всем было интересно узнать подробности моей операции. Я с помощью мимики и жестов рассказал о болезни, об ожидании, о том, что чувствовал, когда в груди начало биться новое сердце, показал кусочек еще красного шрама. Мои руки говорили за меня, мои глаза тоже, и, судя по выражению лиц слушателей, они в общих чертах понимали, что я хочу до них донести.

   И вдруг фройляйн Линдберг, поборов робость, указала худым пальцем мне на грудь и тихо спросила на правильном и чуть вымученном французском:

   – Кому принадлежало ваше новое сердце?

   Молчание. Взгляды всех собравшихся устремились на меня. Я что-то пробормотал, поясняя, что донорство – акт анонимный.

   Фройляйн Линдберг кивнула своим удлиненным лошадиным лицом. И сказала:

   – Я, если бы была на вашем месте, хотела бы узнать, кто спас мне жизнь.

* * *

   Половина девятого, минута в минуту. По дому разносится звук гонга: ужин подан. Мы уже подошли к лестнице, ведущей на первый этаж, когда из своей комнаты вышел мистер Уэзерби в бордовом пиджаке, черном жилете и шелковой белой сорочке. Из-под серых поношенных и чуть коротковатых брюк виднелись туфли без задников и каблуков, расшитые сияющими камешками. Волосы его, напомаженные и приглаженные, подчеркивали коническую форму черепа.

   Обе фройляйн уже спустились. У каждой была вечерняя сумочка, по цвету подходящая к длинной цветастой юбке. Можно было подумать, что они собрались на великосветский раут.

   Судя по всему, в pensione «Дочиоли» к ужину было принято являться при полном параде… За пару минут нам с Матье нужно было привести себя в порядок. Я в спешке натянул единственный пиджак, который привез с собой, и побрызгался туалетной водой. Галстуку меня тоже был всего один, и я одолжил его сыну. Матье быстро повязал его. В гостиную мы вошли одновременно с Радеком и Доротой, которые тоже чуть-чуть припозднились.

   Это была просторная комната, красочно оформленная и наполненная самыми разными предметами. Ее стены цвета старинного золота, казалось, излучали солнечный свет. От бахромчатых напольных ковров и продавленных подушек на диванах несло псиной: Хотспур наверняка обожал на них валяться. Я с любопытством коснулся указательным пальцем серебристого самовара с эбеновыми ручками, гримасничающих африканских масок, старинной коробки с игрой маджонг. Кроме того, внимание привлекали покрытое бархатным покрывалом пианино, плита из travertin, которую держали пузатые будды, и настольная лампа под широким абажуром.

   Однако стоило мне увидеть картины на стенах, как я уже не мог от них оторваться. Они были очень яркими. Художник запечатлел виллу «Дочиоли» и ее владельцев: вот мистер Уэзерби дремлет под оливой, а вот миссис Уэзерби склонилась над кустом роз… На остальных были не знакомые мне персонажи, наверняка постояльцы pensione. Я любовался цветами, которые выбрал художник, его непринужденной техникой, хотя прежде живопись меня никогда не интересовала.

   Хозяйка заведения, облаченная в льняное длинное платье и сандалии с тонкой шнуровкой, протянула мне бокал кьянти (я вежливо взял его, зная, что мне нельзя даже пригубить вина) и тарелку с гренками с ароматом чеснока и оливкового масла, которые на итальянский манер называются crostini. Я указал ей на картины. Она с гордостью сообщила, что их нарисовала ее младшая сестра Венди.

   Столовая, казалось, находилась совсем в другом мире: с более сдержанным декором, зеленовато-голубыми стенами, с сиденьями, обтянутыми парчой винного цвета. Рядом со столом, покрытым скатертью с почти незаметными застарелыми пятнышками и сервированным тарелками и бокалами из разных сервизов и наборов, нас ожидала Франческа.

   Богатый вкус кьянти оказал благотворный эффект на пожилых фройляйн, и теперь они хихикали, как две институтки, то и дело поправляя выбившиеся из прически пряди. Миссис Уэзерби, величественная и грациозная в своем пеплуме, напоминала супругу римского императора, какими их обычно запечатлевали на гравюрах. Ее супруг, чьи щеки становились с каждой минутой все румянее, оживленно беседовал с поляками. Матье не сводил глаз с Франчески.

   Поездка оказалась утомительной, поэтому я отправился спать, оставив сына и всю компанию в гостиной. На шероховатых, пахнущих лавандой простынях я заснул сном ребенка. Луч утреннего солнца разбудил меня рано утром, коснувшись век нежно, словно рука матери. Усталость как рукой сняло. Я подошел к окну и выглянул в сад.

   Капли росы, словно крохотные жемчужины, сияли на каждом стебельке, украшали собой каждый лист, каждый лепесток. Вдалеке виднелся деревенский пейзаж, засушливый и вместе с тем изобилующий растительностью. Какое-то время я любовался холмами, испещренными темно-зелеными черточками кипарисов, сосен и дубов, и огромными золотыми полями, усеянными светлыми пятнышками олив. Ночной туман рассеивался по мере того, как поднималось солнце. И вдруг внизу послышался легкий шорох.

   Я перегнулся через подоконник. Из кухни вышла Франческа. Она была в бикини, оставлявшем открытым ее девичий живот. Она ступила на газон и принялась делать гимнастику, а я невольно залюбовался изгибами ее бедер и изяществом ног.

   Желание с новой силой проснулось во мне. Мне захотелось прикоснуться к ее загорелой коже, сжать ладонями ее округлую грудь, ее чуть подрагивающий сочный зад. Мой пенис недвусмысленно напрягся. Столь внезапное возвращение мужского естества «в строй» заставило меня улыбнуться.

   Однако спустя пару минут произошло нечто странное. Полуобнаженное тело Франчески в рамке из цветов – белых, желтых, бледно-голубых, сиреневых, нежно-розовых, вдруг показалось мне объектом скорее эстетическим, чем эротическим. Желание, порожденное плотью, уступило место вдохновению иной природы.

   Как художник, который выбирает нюансы цвета на палетке, изучает перспективу, набрасывает углем эскиз, перед тем как начать накладывать мазки, ловит свет на кончик кисти, чтобы перенести его на полотно, – так и я вдруг ощутил потребность увековечить эту сцену.

   В полном недоумении я закрыл окно. Мой пенис затаился в недрах пижамных штанов, подобный залегшему в спячку зверьку.

* * *

   Я получал огромное удовольствие от общения с миссис Уэзерби. Мне нравились ее живой ум, гортанный смех и жизнерадостное выражение лица. Утром, после завтрака, я устраивался на террасе и наблюдал, как миссис Уэзерби работает в саду или возится судьями. В маске и специальном защитном комбинезоне для пчеловодов она была похожа на толстенького коротконогого астронавта. Хотспуру этот маскарад был не по душе, и он с лаем бегал за хозяйкой, пока не появлялась Франческа, чтобы выбранить его и увести с собой. Обычно на террасе кроме меня никого не было. Мистер Уэзерби на «фиате» уезжал в деревню за покупками, пожилые немки отправлялись на автобусе во Флоренцию, где проводили весь день. Матье спал до одиннадцати, а чета поляков прогуливалась по окрестностям.

   Время от времени миссис Уэзерби присоединялась ко мне, чтобы отдохнуть и выпить чашечку чая. Я никогда не любил чай, предпочитая более крепкий и пряный вкус кофе, но приготовляемый ею напиток был великолепен. Оказалось, что заваривание чая – целое искусство. Тяжелый поднос, который она ставила на столик перед нами, заварочный чайничек с благоухающим бергамотом чаем «Earl Grey», сахар в глиняном горшочке – все это стало для меня символом наших разговоров. Убедившись, что чай успел настояться, она наливала мне чашечку и неизменно спрашивала: «Milk? Sugar?»,[8] а потом наполняла свою чашку.

   Однажды утром начался мелкий дождик, первый со дня нашего приезда. Миссис Уэзерби предложила мне осмотреть особняк. Мы переходили из комнаты в комнату, и хозяйка дома обращала мое внимание то на декоративный элемент из искусственного мрамора, то на фрагмент мозаики. У каждой их этих Деталей интерьера была своя история, часто эпическая, и она рассказывала ее на образном франгле,[9] который я тем не менее научился понимать. И вот когда я любовался камином, спасенным из замка, который давно сравняли с землей, она спросила, не хочу ли я взглянуть на мастерскую Венди. Это была привилегия, поскольку в отсутствие хозяйки входить туда никому не разрешалось. И все же миссис Уэзерби, польщенная моим интересом к работам сестры, настояла на том, чтобы я там побывал.

   Оказалось, что мастерская находится наверху, к ней вела длинная узкая лестница. Помещение было таким же просторным, как и моя комната. Свет проникал в него через большое окно в крыше, через которое было видно серое небо. Я залюбовался развешанными по стенам картинами. На них были представлены сцены из повседневной жизни, тонко подмеченные, яркие, отмеченные легким юмором. В центре комнаты, на мольберте, – незаконченный портрет, в котором я различил черты Франчески. Подойдя ближе, я оценил точность карандашных штрихов, посредством которых автору удалось запечатлеть задорный взгляд девушки.

   Сильный запах скипидара, смешанный с льняным маслом, ударил мне в нос. Я замер перед картиной, не в силах шевельнуться. Все эти тюбики с красками, кисточки, шпатели, карандаши, растворители, аккуратно разложенные на стоящем тут же маленьком столике, притягивали меня, как магнит. Откуда это ощущение дежа вю? Откуда воспоминания, вдруг пронесшиеся перед моими глазами? Прежде чем я смог отдать себе отчет в происходящем, все вернулось в норму. Я пребывал в смущении и растерянности, словно ловец бабочек, который тщетно размахивает своим сачком в попытке поймать ускользнувшую добычу.

   Миссис Уэзерби коснулась моего плеча и вопросительно посмотрела на меня. С помощью неловких жестов я попытался объяснить ей природу своего замешательства. Я ткнул пальцем сначала в сторону кистей и красок, потом указал на эскиз портрета Франчески. Глаза хозяйки пансиона округлились от изумления.

   Издав тонкий высокий звук, похожий на «до» верхней октавы в исполнении сопрано, миссис Уэзерби подвела меня к небольшому мольберту, возле которого был стул. Устроив меня на этом стуле, она протянула мне несколько больших листов бумаги, акварельные краски и чистые кисточки. А потом понимающе улыбнулась и вышла из комнаты. Мне стало смешно: миссис Уэзерби наверняка решила, что произведения ее сестры так меня вдохновили, что мне тоже захотелось рисовать!

   Какое-то время я сидел перед чистым листом бумаги и улыбался. Рисовать я не умел никогда. Ради забавы, как это делают маленькие дети, я несколько раз ткнул кистью в круг с красной краской, а потом нарисовал на бумаге извилистую полоску. За ней последовало еще несколько разноцветных полосок, и получилась необычного вида радуга.

   Мастерская казалась отрезанной от окружающего ее мира. В большое окно было видно только небо. Я сосредоточился на своем занятии, не замечая бега времени и не испытывая даже тени усталости, хотя успел перепачкать немало бумаги. Меня забавляла игра оттенков: контрастное соседство голубого и оранжевого, интимное – красного и розового, страстный союз сиреневого и черного.

   Внезапно я почувствовал рядом чье-то присутствие. Это был мой сын.

   – Ты не слышал гонг?

   – Нет.

   – Ты пропустил обед. Миссис Уэзерби сказала, что ты здесь с десяти утра, и попросила тебя не тревожить. Сейчас уже три. Ты еще не проголодался? – спросил он с улыбкой и продолжил: – У тебя неплохо получается сочетать цвета. Интересно и гармонично… Не знал, что ты любишь рисовать.

   – Я тоже не знал.

   Я встал и сразу ощутил легкую усталость во всем теле. Промыв и разложив на столе кисточки, я вслед за сыном спустился на наш этаж. Я уже знал, что на этом не остановлюсь: завтра я снова буду рисовать. И все же мастерская Венди произвела на меня сильное впечатление. Это было место, где работал профессионал. Несмотря на снисходительность миссис Уэзерби, для такого неофита, как я, там не было места.

   Поэтому я устроился со своими красками в комнате, откуда открывался вдохновляющий меня вид, прекрасно понимая, что не смогу изобразить ничего сложнее разноцветных пятен. Мне не терпелось воспроизвести на бумаге все то, чем любовались мои глаза.

   Начал я с букета ирисов. Десятки раз я начинал все с начала, сурово оценивая результат очередной попытки. Потом мне позировал Матье. Глядя на эти горе-портреты мы от души посмеялись. А почему бы и нет? Мне нравилось это состояние напряженного внимания, это интенсивное творческое взаимодействие между мозгом и рукой. Какой приятный контраст с экраном компьютера, который теперь казался мне таким безликим!

   – Странное дело, папа, – сказал Матье, наблюдая за моими попытками изобразить кипарис. – Ты заметил, что рисуешь левой, хотя всегда был правшой?

   Я с удивлением посмотрел на свою левую руку, попытался рисовать правой, но это была настоящая катастрофа. У меня не получалось даже правильно взять ею кисточку. И вдруг я, к своему огромному изумлению, осознал, что все повседневные дела делаю с помощью левой руки – пишу, ем, бреюсь. Правая теперь была мне не нужна. А ведь уже больше сорока лет я считал себя правшой…

   Думаю, в этот день у меня появился первый вопрос без ответа.


   За несколько дней до отъезда я согласился поехать с Матье во Флоренцию. Миссис Уэзерби одолжила нам свой «фиат». Матье вел машину медленно, чтобы я успел вдоволь налюбоваться пейзажами, которые успел полюбить. Однако стоило нам припарковать машину и выйти на тротуар, как скопление людей вокруг собора показалось мне невыносимым. Мы отправились на поиски менее посещаемых и шумных улиц города.

   Я быстро устал, проталкиваясь через плотный поток прохожих, и Матье нашел для нас кафе на одном из холмов. Отдохнув, мы углубились в лабиринт улочек, но я почти не смотрел по сторонам, так у меня болели ноги. Поглядывая в рекламную брошюрку, Матье перечислял церкви, мосты, площади, дворцы, монастыри, названия которых не сохранились в моей памяти. До закрытия музея, который ему непременно хотелось посетить, оставалось совсем немного времени. Я решил остаться на улице и отдохнуть немного на солнышке, но Матье настоял на том, чтобы мы пошли вместе: под этой крышей были собраны прекраснейшие полотна эпохи Кватроченто.

   Матье шел впереди меня по бесконечным коридорам, переполненным посетителями. Картины проносились перед моими глазами, не вызывая никакого интереса. Следуя за сыном, я старался не терять из виду его собранные в «хвост» волосы, и это удавалось мне до того момента, пока между нами не вклинилась группа японских туристов. Когда я сумел их обойти, Матье исчез. Мне оставалось только присесть на скамейку перед залом номер семь и ждать, пока сын вернется за мной, поскольку сил идти его искать у меня не осталось.

   Я обратил взгляд на панно на противоположной стене. Мое внимание привлекли четкость контуров и насыщенность цветов. Это была довольно темная картина в охристых и коричневатых тонах, выполненная с искренностью и силой. Точность линий очаровала меня. Забыв об усталости, я встал, чтобы рассмотреть ее вблизи.

   Упорядоченная суматоха композиции, великолепная симметрия копий и перьев на старинных шлемах были столь впечатляющими, что мне показалось, будто я оказался в самом сердце битвы. Я слышал глухой стук оружия, звон ударяющихся о щиты доспехов, металлическое бряцание кирас и мечей, ржание спутанных лошадей в пурпурно-золотой сбруе. Две лошади лежали на земле: одна металась в агонии, а вторая была мертва. Я ощутил едкий запах крови, более кисловатый – лошадиного пота, и влажный, осязаемый – развороченной лошадиными копытами земли. Фоном для жестокой битвы стал спокойный пейзаж: крестьяне собирают виноград, по далекому полю за зайцем гонится собака…

   Картина настолько увлекла меня, что я забыл о времени и о том, где нахожусь. Время остановилось; я слышал не гомон голосов в музее, а рокот сражения, упивался каждой деталью с алчностью, прежде никогда не испытываемой. Восхищаясь гармоничностью этого произведения, его геометрической четкостью, мощной динамикой перспектив, я вдруг почувствовал, что задыхаюсь.

   Музыка картины захватила меня до такой степени, что я не замечал, как часто бьется мое сердце. Прижав руку к груди, я вслушался в его ритм и пришел к неутешительному выводу. Мне вдруг стало страшно. Голова закружилась, ноги и руки задрожали. Откуда-то пришла уверенность, что прямо на этом месте, перед картиной, изображавшей сражение, мое сердце остановится. Так, прижимая руку к груди, я стоял и ждал Матье.

   Когда он наконец появился, моя бледность его испугала. Он решил, что мне необходима помощь медиков. Охранник вызвал скорую, и нас отвезли в ближайшую больницу. Местный интерн послушал мое сердце и решил, что в такой ситуации человеку, недавно перенесшему столь сложную операцию, благоразумнее будет остаться на ночь в больнице. Матье позвонил миссис Уэзерби, которую эта новость очень расстроила.

   Проснувшись на следующий день, я почувствовал себя лучше, если не считать легкой усталости. Врачи сообщили, что причин для беспокойства нет.

* * *

   Когда я вернулся, квартира предстала перед моими глазами, успевшими привыкнуть к яркому солнцу Италии, во всей своей серости и аскетизме. Как мог я провести столько лет в этих унылых комнатах с безликой мебелью? Миссис Уэзерби подарила мне картину сестры, на которой был запечатлен сад pensione «Дочиоли». Я повесил ее над диваном. Еще я заказал рамки для набросков Матье, и теперь эти картинки из озаренной ярким солнцем загородной жизни украшали мою гостиную. На них были изображены Хотспур и Франческа, улыбающиеся фройляйн, мистер Уэзерби, обнимающий супругу на террасе.

   Мне вдруг безумно захотелось обновить квартиру, перекрасить стены, сменить занавеси, обивку, расположение мебели. Целая стена в ванной теперь была покрыта «волдырями» вздувшейся краски и от нее несло гнилью. Не откладывая, я позвонил домовладельцу и сообщил ему это неприятное известие. Он прислал слесаря, который оценил состояние труб. Жильца из квартиры сверху обязали устранить течь, а я получил страховку и на эти деньги перекрасил ванную в ярко-желтый цвет. Ограниченный бюджет не позволял мне отремонтировать заново остальные комнаты.

   Теперь мне нравилось, чтобы ванна сверкала, унитаз благоухал соснами, стекла блестели чистотой, а ворс ковра был пропылесосен в направлении ворса. Жалкие усилия мадам Робер отныне не производили на меня должного впечатления. Зато сам я стал прекрасно управляться с уборкой. Поэтому я решил отказаться от ее услуг. Однажды, когда она кряхтела над половой тряпкой, я предложил ей новые условия нашего сотрудничества: пока я в отпуске по болезни, я буду дважды в неделю приносить ей свое постельное белье, а она, выстирав его и отгладив, станет заносить его мне по вторникам и четвергам.

   Мадам Робер обиделась. Значит, я решил найти себе другую уборщицу? Ее работа меня больше не устраивает? «Я никого не пущу в свою квартиру, – заверил я ее. – Я все буду делать сам». Мадам Робер с нескрываемым удивлением покачала головой. «Что ж, мсье, это вам решать», – сказала она и поджала губы. Когда она ушла, я вздохнул с облегчением. Ноги ее больше не будет у меня в квартире! Однако, уходя, она посмотрела на меня с таким любопытством, что я почувствовал себя не в своей тарелке.

   Разве это стыдно – любить убирать или готовить? Конечно, для мужчины трудно признаться, что ему в удовольствие заниматься домашними делами. Только Матье заметил эту перемену во мне. Однажды он застал меня за уборкой ванной. Я не успел спрятать от него губки и средства для гигиенической чистки. Покраснев– как роза, я объяснил, что мадам Робер больше ко мне не приходит. Сын тотчас же схватил губку и спросил, не нужно ли мне помочь.

   – Ты правильно сделал, что прогнал ее, – сказал Матье, энергично отдраивая ванну. – Мадам Робер – настоящая лентяйка! Ты сможешь немного сэкономить, обходясь без нее!

   Я снова стал абсолютным хозяином своей территории. Раньше я днями лежал перед телевизором и накачивался пивом, в то время как всюду накапливалась грязь и жир; теперь вместо этого я пылесосил, поглядывая на телевизор, по которому шла научно-популярная передача. Особенно я любил смотреть рекламу и передачи, посвященные телепокупкам. Меня совершенно не утомляли яркие картинки, расхваливающие чудодейственную продукцию – машины мечты, изысканные блюда, волшебные пылесосы. Картинки эти, как оказалось, влияли на мой выбор, хоть я этого сначала и не замечал. Но однажды я вдруг понял, что вместо одной коробки по субботам курьер приносит мне две, а порой даже три.

   Сотрудника службы доставки звали Хасан. На вид ему было лет двадцать, и он никогда не улыбался. До сих пор меня это не смущало. Однако пришел день, когда при виде этого вечно мрачного лица я решил во что бы то ни стало заставить его улыбнуться. Обычно я, буркнув что-то нечленораздельное, совал ему в руку чаевые – парню приходилось подниматься на пятый этаж без лифта с коробками в руках. Он прятал деньги в карман и благодарил меня таким же неразборчивым бормотанием. Я никогда не слышал его голоса, не видел его зубов – может, он немой, да еще и беззубый?

   Я знал, как его зовут, потому что его имя было указано в накладной, которую я подписывал каждую субботу. Однажды жарким утром, заметив, что Хасан вспотел, пока тащил наверх мои коробки, я предложил ему стакан прохладной воды. Он посмотрел на меня с удивлением. Потом кивнул. На смуглом лице блеснула белоснежная полоска зубов. Победа! У меня получилось! Я протянул ему чаевые.

   – Спасибо, мсье Бутар! – сказал он и отвесил мне легкий поклон.

   – В будущую субботу я угощу вас кофе, – пообещал я.

   – Договорились, шеф!

   И он убежал с улыбкой на губах. И в следующую субботу улыбался тоже.

* * *

   Разбирая чемодан по возвращении из Италии, я вдруг отметил про себя, что все мои вещи – серо-бежево-коричневые, как какая-то униформа, и сшиты из одной и той же синтетической ткани с легким блеском. Теперь мне хотелось больше цвета, я испытывал потребность носить качественные материалы – шелковистый хлопок, легкую шерсть, приятное телу тонкое белье.

   Единственным решением мне представлялась полная смена гардероба. Бежевый, серый и коричневый отныне были под запретом. Старая одежда ушла на благотворительные цели, и мне оставалось только купить себе все новое. С заказами по каталогам было покончено. Я открыл для себя новое удовольствие, за которое часто критиковал Элизабет, – удовольствие совершать покупки. Иногда у меня целое утро уходило на дискуссии с продавцом, выбор ткани или одной из двух моделей, двух расцветок.

   Оказалось, в Париже столько бутиков, что я не знал, куда отправиться, опьяненный радостным мельканием брюк, пиджаков, рубашек поло, маек, галстуков-бабочек, шляп, перчаток… Блуждая в суматохе больших бульваров, я предавался новой порочной страсти – глазел на витрины.

   Когда с покупками было покончено, пришло время продемонстрировать кому-нибудь мой новый гардероб. Я устроил для Матье в своей гостиной настоящий показ мод. Я принимал непринужденные позы – опора на согнутую ногу, руки безвольно опущены вдоль тела, губы надуты, как у капризного ребенка, – подражая манекенщикам на подиуме. После секундного замешательства Матье расхохотался от души. От этого смеха у меня просветлело на душе. Я привык видеть его таким серьезным! Когда он чуть успокоился, я спросил, что он думает о моих покупках.

   – Ты заметил, что большая часть твоих новых вещей – одного и того же оттенка?

   И это была правда. Почти все мои приобретения были довольно темного красного цвета, с пурпурными нюансами. Забавно то, что, совершая покупки, я этого не замечал.

   Стремление к элегантности привело меня в парикмахерскую. Я выбрал ту, где никогда не бывал. Красивый юноша занялся моей поредевшей шевелюрой, а его молодая сотрудница предложила мне маникюр. Из любопытства я согласился. Когда она склонилась над моими руками, халатик чуть распахнулся, приоткрыв пышную грудь в черном лифчике.

   Декольте молодой маникюрши сделало свое дело: в тот же вечер я взял напрокат эротический фильм. Но когда я устроился перед телевизором, случилось нечто странное. Как обычно, актрисы показывали соблазнительные изгибы своего тела, их партнеры были преисполнены инициативы, но эта демонстрация отверстий вдруг показалась мне бурлескной. Я не испытывал ни стыда, ни вожделения. Мне хотелось только смеяться.

   Я лег спать. Пустая постель показалась мне холодной. Пальцы сами собой сомкнулись на пенисе – успокоительный и такой обычный жест, сотни раз практикуемый с детства…


   Мои кулинарные предпочтения тоже изменились. Со времени пребывания в Италии при мысли о бифштексе с кровью меня начинало тошнить. Те же ощущения я испытывал, когда видел ломтик белого хлеба под толстым слоем сливочного масла и паштета, тяжелый и жирный десерт, черный и сладкий кофе. Хозяйка «Бистро де Жинетт» была безутешна: она потеряла своего лучшего клиента. Как я мог проводить столько одиноких вечеров в этом мрачном прокуренном зале, за вечно грязным столиком в темном углу, да еще под песни наподобие «Gigi I'Amoroso» и «Il venait d'avoirrr dix-hiut ans…»?

   Отныне я баловал себя блюдом изpensione «Дочиоли», которое было легко приготовить: несколько ломтиков помидора и моцареллы, нарезанная веточка свежего базилика и заправка из оливкового масла и лимонного сока. Еще я полюбил разноцветные сочные фрукты и ягоды: дыни, персики, клубнику и малину. Я научился наслаждаться совершенной свежестью рыбы, богатым вкусом цельнозернового хлеба, простотой спагетти «а-ля карбонара».

   Каждый день ровно в половине пятого я готовил себе чашечку чая, строго следуя указаниям миссис Уэзерби. С чаем прекрасно уживался кусочек легкого кекса, купленного в ближайшей кондитерской.

   Однажды Матье спросил, можно ли ему прийти ко мне на чай с матерью. Я давно не виделся с бывшей супругой. Один раз, после операции, она ненадолго заглянула ко мне в больницу.

   Элизабет относилась к той редкой категории женщин, которые старели красиво. В свои тридцать восемь она казалась на десять лет моложе. Высокая, со светло-каштановыми волосами, орехово-карими глазами, подтянутой фигурой и уверенными, спокойными манерами, она была очень привлекательна. После развода мы пытались сохранять хорошие отношения для блага нашего ребенка.

   Появился ли в ее жизни другой мужчина? Она предпочитала об этом умалчивать. Мне на этот счет ничего не было известно, Матье тоже никогда не касался этой темы. Внимательная и преданная мать, теперь она дарила свою нежность сыну, но никогда не опекала его чрезмерно, как меня моя мать. Вместо того чтобы подавлять, Элизабет направляла Матье, позволяя ему развиваться в своем ритме. Наш сын прекрасно учился, думал о своем будущем – серьезный и хорошо воспитанный мальчик. Как многие дети родителей, которые развелись, он мог бы тяжело переживать наше расставание. Элизабет хватило ума никогда не очернять меня в глазах сына. В итоге наш развод не стал для него моральной травмой – наоборот, он научился уважать в нас личности, пусть и такие разные. И все это благодаря своей матери. Много раз мне хотелось сказать ему об этом. Но я боялся увидеть в ответ слегка ироническую улыбку. И я молчал.

   И вот она пришла на улицу Шарантон вместе с Матье. Пока я готовил чай, Элизабет с любопытством осматривала мои пенаты.

   – Ты здесь все поменял! И, надо сказать, мадам Робер работает на совесть: в доме безукоризненно чисто!

   Матье хихикнул.

   – Он уволил мадам Робер. Теперь он сам убирает.

   Элизабет пару минут молча переваривала эту информацию.

   Я принес большой поднос и сел, чтобы разлить чай.

   – Milk? Sugar? – спросил я, подражая голосу миссис Уэзерби.

   Матье это показалось забавным. Элизабет изучающе смотрела на меня.

   – У тебя новая стрижка? – Да.

   – Кажется, ты поправился…

   – На четыре килограмма.

   – Тебе это к лицу.

   Во взгляде ее серьезность смешалась с легкой насмешкой. Это было мне так знакомо…

   – А одежда?

   Она указала на мои новые джинсы, рубашку поло цвета спелой малины, белые теннисные туфли.

   – Все новое.

   – Так я и думала!

   – Тебе нравится?

   Матье с интересом наблюдал за происходящим.

   – Да, – тихо сказала она. – Ты выглядишь моложе. Элизабет молча выпила свой чай, потом спросила:

   – В твоей жизни появилась новая женщина?

   – Нет.

   – Нет никакой женщины! – подтвердил Матье. – Я бы ее увидел.

   Элизабет задумалась.

   – Ты все время улыбаешься! И даже смеешься… И смех твой звучит по-другому. Ты, случайно, не влюбился?

   – Точно нет, – отозвался я.

   – Ты врешь! – заявила Элизабет. – Признавайся, где ты ее прячешь? Кто она? Я ее знаю?

   Я переменил тему, стал спрашивать ее о работе. Элизабет работала телефонисткой в издательстве. Но ей, несмотря на мой живой интерес, не хотелось говорить о работе.

   – Как тебе удалось бросить курить? – спросила она, тем самым поставив жирный крест на моих расспросах.

   – Это было трудно, – пришлось мне признать. – И до сих пор мне тяжело, когда кто-то рядом курит. Но я держусь молодцом. То же самое со спиртным. Занятия спортом, прогулки помогают мне отвлечься.

   – А телевизор? Ты по-прежнему от него не отрываешься?

   – Я смотрю его намного реже.

   Элизабет скатала в шарик последние крошки своего пирожного. В глазах ее блеснул странный огонек.

   – Не верится, что ты десять лет отравлял нам жизнь своими окурками, пивом и вином… Ты был невыносимым, изводил меня упреками! А по вечерам либо сидел за компьютером, либо играл в теннис со Стефаном!

   Матье уловил странную нотку в голосе матери.

   – Но ведь это в прошлом… – начал было он.

   И вдруг Элизабет засмеялась. Она чуть не подавилась куском кекса.

   Много лет я не слышал, чтобы она смеялась. Мы с Матье с изумлением смотрели на нее. Откинувшись на спинку дивана, она никак не могла успокоиться.

   – Я развелась с алкоголиком, курильщиком, эгоистом, занудой, который привык отвратительно одеваться и жить в грязной берлоге… – запинаясь, выговорила она наконец. – А теперь я пью чай в гостиной, пахнущей гигиеническим аэрозолем, рядом с модно одетым красавчиком, улыбчивым, чистеньким, и он первый раз в жизни расспрашивает меня о работе! Изумительно!

   Почему-то мне вдруг тоже стало смешно. Матье присоединился к нашему веселью. Трое Бутаров заливаются смехом – зрелище неожиданное, но отрадное.

   – Знаешь, Брюс, – проговорила Элизабет, всхлипывая от смеха, – тебе нужно было давно пересадить новое сердце. Не знаю, кому оно принадлежало до тебя, но это наверняка был замечательный человек!

* * *

   Во время болезни наши со Стефаном отношения изменились, и не в лучшую сторону. Я запомнил вечер, который стал началом конца. Мы ужинали вместе в модном ресторане, который выбрал Стефан. В этом роскошном месте, кишащем актерами, манекенщиками, журналистами и писателями, я чувствовал себя неловко. Что до моего друга, то он был знаком со всеми – от хозяина ресторана до официанток.

   На Стефане был синий блейзер, очень яркий и привлекающий внимание. Светлые волосы, слишком длинные, на мой взгляд, были зачесаны назад – с такой прической часто изображают падших ангелов. Его мобильный звонил без конца. Стефан говорил громко, и весь зал слушал его разговоры. Сначала позвонила его жена, потом – помощник, потом – любовница, потом – мать. Он сообщал мне об этом, заговорщицки подмигивая, в то время как принесенное официантом блюдо остывало на столе.

   К своей жене Стефан испытывал снисходительное презрение, и долгое время я следовал его примеру. В нем я нашел верного компаньона и надежного друга, который никогда не позволял женщинам вставать между нами, поскольку считал, что дружба – прежде всего.

   Мимо нашего столика прошла молодая женщина в откровенном наряде, оставлявшем на виду колечко в пупке.

   – Хороша кошечка, правда? – пробормотал Стефан.

   С этого обычно начинались наши разговоры о женщинах – настоящий ритуал с шифром, языком жестов, правилами. К примеру, мы никогда не использовали слово «женщина». На горизонте возникла аппетитная самочка? Мы называли ее «киска», «крошка», «цыпочка». Но если на нашем пути попадался экземпляр не первой молодости или толстуха, то в ход шли «старушка», «страшилка» или «жиртрест».

   Супруг между собой мы называли «моя» либо пренебрежительно «жена». Тем, кого хотели соблазнить, шептали на ушко «зайка», «крошка», «звездочка» или «моя милая». И это было очень удобно. По крайней мере, для Стефана, но не для меня.

   Женщины! Только это нам и осталось. Мы со Стефаном редко говорили о чем-то другом. Деньги? У меня их не было. Автомобили? Не стоит даже начинать: зарплата не позволяла мне колебаться между «BMW 725 TDS» и «Mercedes C250 TD». Спорт? Стефан интересовался «Формулой-1» и теннисом, а я – футболом.

   Разговаривать о женщинах – это было целое искусство. И мы никогда не уставали обсуждать эту тему. Согласно классификации Стефана, существовало три типа женщин: «горячие», «неносибельные» и «святые». «Главное – вовремя определить, с кем имеешь дело!» – заявлял он и в сотый раз излагал правила, которым я следовал с прилежанием адепта тайного учения. Итак: «обходить стороной «неносибельных» и «святых», исключение – форс-мажор, к примеру, если напился или тебе очень одиноко. Никогда не приводить «цыпочку» в семейное гнездышко, в этом случае предпочтительнее отель. Всегда пользоваться презервативом и заранее придумать объяснение для супруги, если когда-нибудь резинка случайно попадется ей на глаза».

   Золотым считалось следующее правило: «Никакого секса с женщиной, когда она «нездорова», иными словами – «невтыкаема». Даже если «крошка» хороша, как богиня, но у нее месячные, она несет мужчине несчастье!» В этом вопросе Стефан был категоричен. Да и какие могут быть сомнения, ведь это черным по белому написано в Библии!

   Естественно, Элизабет с самого начала невзлюбила Стефана, наши с ним перемигивания и секреты. Думаю, она догадывалась, о чем мы обычно разговариваем. Но больше всего она злилась на меня из-за нашей со Стефаном близости, пусть и дружеского характера. Это ему я демонстрировал свою привязанность, его уважал, с ним делился своими мыслями, ему, а не ей, доверял.

   Я признался Стефану, что после операции у меня ни разу не было женщины. Его голубые глаза расширились от удивления. Но это же ненормально! Мне надо срочно наверстать упущенное! Мужчина без сексуальной жизни перестает быть мужчиной! Напрасно я пытался объяснить, что снижение либидо после операции по пересадке сердца – это нормально. Доктор говорил об этом.

   Но Стефан меня не слушал. Лицо его стало серьезным. Он сказал, что с некоторых пор я сильно изменился. Он стал развивать эту тему, а я слушал его, пока меня вдруг не посетило странное ощущение, будто я удаляюсь от него с каждой секундой все дальше. Теперь я смутно различал лишь его ярко-синюю спортивную куртку и золотистое облако волос. Скоро его плечистая фигура вообще пропала из моего поля зрения.

   – Ты меня не слушаешь! – нервно и обиженно заявил Стефан. – Ты сам не свой! Ночь любви, и к тебе вернется энергия, поверь! И мы тебе это сейчас устроим. У меня есть одна девочка, она все сделает по первому разряду. Сейчас я ей позвоню. – И он взмахнул своим мобильным, словно это была волшебная палочка. – Не волнуйся, Бутар! Любовь – как велосипед: раз научился, и это с тобой на всю жизнь! Ты справишься!

   Отмахнувшись от моих возражений, он набрал номер. Занято.

   – Дело дрянь! – выругался Стефан. – Надеюсь, она не завела себе постоянного дружка…

   Я молился про себя, чтобы так оно и было.

   – Знаешь, старик, – громогласно начал он, – порядочные женщины – как артишоки: и у тех, и у других до самого интересного надо еще докопаться!

   И он громко расхохотался. Посетители за соседними столиками стали оборачиваться, чтобы посмотреть на нас. Мне вдруг стало стыдно находиться с ним рядом. Куда подевалось наше былое взаимопонимание? Что такое могло произойти, что после разлуки в несколько месяцев мне вдруг стало не о чем с ним говорить?

   И почему эта шутка с артишоком встала мне поперек горла?

* * *

   Скоро мне предстояло вернуться на работу. Это меня совсем не радовало. Я чувствовал себя ребенком, который с ужасом ждет окончания каникул. Осталось всего несколько недель свободы! Париж раскрыл мне свои объятия – земля чудес, которую я никогда не давал себе труда исследовать. Я с утра до вечера бродил по городу, позволяя внезапно проснувшемуся чутью направлять мои шаги. Иногда компанию мне составлял Матье.

   Однажды в субботу после полудня мы прогуливались по кварталу, в котором я почти не бывал. Мне вдруг захотелось узнать, что таит в себе здание с впечатляющим фасадом на бульваре Осман, располагавшееся чуть в стороне от авеню и тем самым нарушавшее ее монотонность. Оказалось, что это – музей Жакмар-Андре, в экспозицию которого входили мелкие столярные изделия, настенные ковры и гобелены, мебель и картины. Насладившись созерцанием предметов повседневного обихода, принадлежавших прошедшей эпохе, мы поднялись по лестнице, поддерживаемой двумя мраморными колонами. Она привела нас вовсе не к спальням, а к коллекции итальянской живописи.

   Целый этаж был отдан под имитацию жилища флорентийского дворянина, и все предметы меблировки несли на себе отпечаток Кватроченто: инкрустированные оконные переплеты, изображения Мадонны с младенцем, глазурованная керамика. Мне показалось, что я вернулся во Флоренцию, когда передо мной предстали комнаты с кессонным потолком, концентрация скульптур, фресок, пилястров, картин в овальных рамах и фаянса в которых поражала воображение.

   В последнем зале, темном и мрачном, находились картины. Матье следовал за мной без особой охоты: у него было назначено свидание. Но, желая доставить мне удовольствие, он сделал вид, что любуется колоритным Беллини и великолепным Мантеньей. А потом потянул меня за рукав, чтобы сообщить, что уходит. И в это самое мгновение я увидел ее!

   Картина позвала меня из противоположного конца зала. Она влекла меня к себе, когда я был еще далеко, и я ответил на этот зов, как кусок металла отвечает на зов магнита. Полотно было написано тем же художником, чья работа вызвала у меня такую бурю восторга во Флоренции. Да, это была его рука, поразительно точная, почти бесхитростная; те же цвета – яркие, современные, и та же дерзкая перспектива.

   Я наклонился к маленькой позолоченной пластине, чтобы прочесть имя художника: Паоло Уччелло (1397–1475), «Святой Георгий с драконом».

   Когда я стал рассматривать дракона, то почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Его пронзенная копьем глотка, раскрытые крылья, усыпанные симметричными черными кругами, и скрученный от боли хвост пугали меня не меньше, чем изображенную у него за спиной девушку с застывшим лицом и сложенными в молитвенном жесте руками.

   Мое сердце снова не выдержало – заколотилось в груди, словно пойманная птица. В висках застучало.

   Я старался успокоиться, совладать со страхом, скрыть от окружающих бурю, разразившуюся у меня в душе. Я не мог оторвать от картины глаз. И вдруг понял, что испытываю при контакте с ней, что вселяет в меня такое волнение. Это был вовсе не страх перед сердечным приступом, это было… истинное наслаждение.

   – Что с тобой? – спросил Матье.

   Я обернулся к нему и улыбнулся:

   – Тебе приходилось видеть что-либо прекраснее?

   Мой голос прозвучал едва слышно и немного иначе, чем обычно.

   Матье какое-то время молча смотрел на меня, потом схватил за руку и потянул к выходу.

   Мое сердце уже успокоилось, совсем как после акта любви. Я же продолжал блаженно улыбаться.

* * *

   В «Дочиоли» я взял в привычку записывать свои впечатления в купленную во Флоренции тетрадь. Записи мои не претендовали ни на ученость, ни на интеллектуальность – на это нужен талант, которым я не обладал. Я формулировал свои мысли посредством коротких, простых предложений. В последние несколько лет мне почти не приходилось писать – когда проводишь целые дни за компьютером, ручка начинает казаться атавизмом.

   Я вновь открыл для себя удовольствие выводить на белой странице слова, прислушиваться к скрипу пера о бумагу, смотреть, как высыхают чернила, – совсем как школьник, склонившийся над письменной работой. Писал я тоже левой рукой, но меня это уже не удивляло. Я пришел к выводу, что родился левшой, а потом меня переучили.

   В музее Жакмар-Андре я спросил у гида, есть ли в Париже другие картины Паоло Уччелло. Он ответил, что в Лувре, в крыле Денон, есть еще одно полотно.

   Странная штука… Ноги сами привели меня к картине Уччелло, словно я заранее знал, где она находится, – в дальней части галереи, справа. Я издалека увидел ее, великолепную в своей угрюмости, с преобладанием оттенков серого и черного, – настоящий балет ощетинившихся бледных копий с вымпелами на концах.

   И снова сражение! Движение здесь было не таким неуловимым, как на картине во Флоренции, но в целом это полотно показалось мне более богатым. В центре художник изобразил вставшую на дыбы черную лошадь в красно-золотой упряжи, в ярости выпучившую глаза и обнажившую желтоватые зубы. У сидящего на ней воина в вышитом берете лицо было грустным, как у святого мученика. Солдаты в доспехах, украшенных причудливыми перьями, на коричневых и белых лошадях, следовали за всадником в берете. Над ними простиралось черное, вселяющее тревогу небо. Каким чудом удалось художнику заставить взгляд зрителя скользить по ведущим к центру картины невидимым линиям, породить простоту внутри хаоса?

   Как слепой кончиками пальцев прочитывает страницы на Брайле, так и мой взгляд приобрел способность воспринимать тактильно каждую мельчайшую деталь полотна: раздутые щеки трубящего в горн солдата, похожий на паутину узор на щите, нервюры на хромированном нагруднике, изображенного на алом штандарте единорога с кудрявой гривой… Приблизившись к полотну, я изучал его текстуру, деликатную полихромию нанесенных друг на друга слоев краски, придававшую картине рельефность (она казалась нарисованной на рыхлом алебастре).

   Мне показалось, будто я прекрасно знаком с этим полотном, – настолько легко и быстро я им насытился. И пусть лессировка, золотистые и серебристые лаки и водосодержащее краски больше не имели от меня секретов, я знал, что они никогда не перестанут порождать волнение в моей душе.

   Мои глаза видели изначальный замысел художника, как рентгеновские лучи просвечивают тело. Я воспринимал утонченность его таланта, его ритм, формируемый фрагментированными промежутками, геометрическими формами, новыми объемами.

   У меня появилось ощущение, что я все знаю об Уччелло, – о его любви к тишине, его интуитивном восприятии линий, его одержимости перспективой. И еще я знал, что внутри него жило глубочайшее противоречие: он разрывался между стремлением к точности и своей богатейшей фантазией. Из этого дуализма и рождалась характеризующая его манеру поэзия, которая нашла отклик в моем сердце. Оно билось, переполненное тем же удовольствием, тем же счастьем, которое я испытал перед картиной «Святой Георгий с драконом».

   Я повернулся и пошел к выходу. В голове моей роились вопросы. Трижды мое сердце выдавало такую странную реакцию, и все три раза – перед произведениями Паоло Уччелло. Почему? Что это могло означать? Что со мной происходит? Пришла пора разрешить эту загадку. Но с чего начать?

   Не мешкая, я отправился в музей Орсэ, на другой берег Сены. Сколь оригинальными и прогрессивными ни были бы полотна импрессионистов, мое сердце осталось к ним безучастным. На следующий день я посетил центр Жоржа Помпиду, музей Современного искусства, музей Пикассо – и все напрасно.

   Несколько дней спустя я вернулся в Лувр. Загадочная улыбка Джоконды не произвела на меня ни малейшего впечатления. Некоторые картины мне понравились, к примеру, «Мученичество святых Космы и Дамиана» Фра Анжелико и «Кондотьер» Антонелло да Мессина.

   Но когда мой взгляд остановился на «Битве» Уччелло, сердце вновь забилось в радостном исступлении, которое я уже научился распознавать.

   Это было похоже на головоломку-пазл: у меня имелось несколько разрозненных фрагментов, которые нужно было соединить, чтобы понять происходящее, сделать правдоподобным то невероятное, что со мной произошло.

   Покидая Лувр, я уже знал, что нужно сделать.

* * *

   Секретаря профессора Берже ле Гоффа звали Жозефина. Когда она вставала со своего места и направлялась в кабинет начальника, все собравшиеся в приемной мужчины начинали пялиться на ее красивые ножки, слишком часто скрываемые столом.

   У Жозефины была походка балерины – носочки врозь, поясница напряжена, плечи расправлены, подбородок горделиво приподнят… Казалось, ничто в мире не может испортить ей настроение – ни требовательность профессора, ни его поручения, временами довольно-таки неприятные. Для многих в больнице – этом царстве серьезности и тишины, куда я не мог войти без содрогания, – ее улыбка была словно лучик света.

   – Сегодня утром профессор пришел позже обычного, – объявила Жозефина.

   В приемной я был один. На ней был коротенький, выше колена, белый медицинский халат. Обычно Жозефина носила колготки телесного цвета и босоножки без каблуков, но сегодня предпочла им туфли-лодочки на высоких каблуках, в которых ее ножки в черных чулках казались еще длиннее. Мой удивленный взгляд ее позабавил.

   – Сегодня вечером после работы у меня свидание, – шепнула она мне.

   Я сидел и смотрел, как она отвечает на телефонные звонки, делает пометки в ежедневнике. Мне нравилось, как она откидывает рукой волосы от лица, как искренне улыбается, показывая красивые зубки. Только теперь я заметил, что она не носит обручальное кольцо.

   Зазвенел телефон. Профессор попросил ее принести историю болезни пациента. Повесив трубку, Жозефина открыла ящик стола, вынула картонную папку и направилась в соседнюю комнату. Я смотрел на ее ножки с похотливостью волка из мультиков Текса Эйвери.

   Профессор принял меня только через тридцать минут и знаком попросил присесть рядом. Я ощутил на себе его внимательный, изучающий взгляд.

   Рассказывая о необычных переменах, произошедших во мне, я прекрасно понимал, насколько неправдоподобно то, что я говорю. Я чувствовал себя мальчиком, который пытается убедить скептически настроенного деда, что с ним случилось нечто совершенно необыкновенное. Чем больше внимания я уделял деталям, тем более запутанным становился мой рассказ.

   Профессор выслушал меня, а когда моя история подошла к концу, покачал головой. Мое повествование не удивило и не шокировало его. Он встал и, скрестив руки за спиной, принялся прохаживаться по кабинету. По его мнению, то, что со мной случилось, несколько необычно, и он попытается мне все объяснить.

   – Большинство пациентов, переживших трансплантацию, довольно легко соглашаются принять в свое тело тот или иной донорский орган. Человек, у которого он был изъят, становится их спасителем, и это все, что их интересует. Операция, разумеется, меняет их жизнь, но только в одном: раньше человек был болен, а с новым органом он чувствует себя намного лучше. Однако случается, что некоторые начинают слишком часто думать о том, кем был ихдонор. Похоже, это как раз ваш случай. То, что с вами происходит, представляется вам странным, но всему есть объяснение. Давайте рассмотрим каждый момент по порядку. – Профессор сел. – Начнем с недоразумения с левой рукой. Вы сами подсказали мне объяснение: вы – левша, которого в детстве переучили. И стоило оторвать вас от компьютера, чтобы эта ваша особенность проявилась. Меня не удивляет и то, что изменились ваши вкусовые пристрастия, но ведь раньше ваше пищевое поведение было трудно назвать правильным: слишком много мяса, сахара, алкоголя… Теперь вы чувствуете себя лучше, потому что едите правильно. Немалую роль сыграл в этом и отказ от курения. Повысилась чувствительность вкусовых рецепторов, усилилось обоняние, и теперь вам стало доставлять удовольствие пробовать более утонченные блюда.

   Я понурил голову. Разумеется, профессор прав…

   – Что касается картин Паоло Уччелло, то они попросту произвели на вас большое впечатление, и это все. Случилось так, что только сейчас вы открыли для себя живопись, искусство, Италию, Кватроченто…

   – Но мои ощущения такие сильные и такие… новые!

   Профессор улыбнулся мне, как улыбаются заупрямившемуся ребенку.

   – Болезнь и длительное ожидание донорского органа изменили вас. И ваша жизнь изменилась, не забывайте об этом! Я предупреждал, что это случится. То, что вам все теперь кажется иным, нормально. Впервые в жизни у вас появилось время открыться миру. Неудивительно, что он вдруг показался вам прекраснее, чем раньше, что вас посетили новые чувства и ощущения. Вам хочется носить красное, есть другую еду, общаться, радоваться неожиданно обретенной свободе. И прекрасно! Однако все это никак не связано с личностью вашего донора, поверьте. Вы получили от него сердце. Теперь оно – ваше. А у сердца нет памяти.

   – Не могли бы вы рассказать, кто именно стал моим донором?

   – Это ничего вам не даст. Этот человек умер. Он подарил вам свое сердце, и вы живы. Это все, что вам следует знать.

   Я ничего не ответил, вдруг устыдившись самого себя.

   – Вот что я хочу предложить, – мягко начал профессор, словно угадав мое состояние. – Подумайте о том, что я вам сказал. Если беспокойство не уйдет, проконсультируйтесь у нашего штатного психиатра, доктора Пинель. Это замечательная женщина, и она работает только с пациентами, перенесшими трансплантацию. Некоторые реципиенты испытывают психологические проблемы. И если это случается, следует обратиться за помощью к профессионалу.

   Я ни разу в жизни не сталкивался с психиатром, но все же номер телефона доктора Пинель записал. Профессор пожал мне руку.

   – Не огорчайтесь, – сказал он. – Картины Паоло Уччелло заставляют биться сильнее сердца многих! И вот уже несколько столетий…

   Думаю, профессор считал меня чудаком. Мне захотелось провалиться сквозь землю. Никогда раньше я не чувствовал себя так глупо. Лицо мое и уши покраснели от стыда. Неужели я схожу с ума? Может, мне и вправду нужно сходить к психиатру?

   А ведь я говорил правду и ничего, кроме правды! Да, профессор с уверенностью заявил, что нашел ответы на все вопросы, но меня его объяснения не устроили. С моим рассудком все в порядке, я это знал. Пусть даже он считает меня сумасшедшим, это его дело! Но больше о своих переживаниях я никому рассказывать не стану. Я сам, без посторонней помощи, продолжу розыски! Я решил узнать имя донора, чтобы понять, что именно со мной происходит, и я его узнаю!

   – Вам нехорошо, мсье Бутар?

   Доброжелательный голос Жозефины отвлек меня от размышлений.

   – Нет-нет, со мной все в порядке, – пробормотал я.

   – Вы уверены? – спросила секретарь профессора.

   Едва слышно попрощавшись, я вышел из приемной. Судя по всему, вид у меня был совершенно убитый. Стоило мне нажать кнопку вызова лифта, как чья-то рука легла мне на плечо.

   Это была Жозефина.

   – Что вам сказал профессор? Ничего плохого?

   Вид у нее был встревоженный.

   – Надеюсь, речь не идет о кризисе отторжения трансплантата?

   – Нет. Но я с трудом привыкаю к тому, что у меня новое сердце.

   Ее красивые губы сложились в улыбку.

   – Такое случается. Профессор порекомендовал вам обратиться к доктору Пинель?

   Дверь лифта закрылись раньше, чем я успел ответить.


   Через неделю я поджидал Матье в одном китайском ресторанчике в Латинском квартале. После ужина мы намеревались посмотреть фильм Вуди Аллена «Манхэттен». С недавних пор я стал ценить своеобразный юмор этого нью-йоркского режиссера, его проницательность, ясность ума и забавную манеру рассказывать о своих непростых отношениях с женщинами. Для Матье это была настоящая победа. Подумать только, его папочка, который столько лет отвергал фильм, если только он не был озвучен на французском, и слышать не хотел о субтитрах, согласился посмотреть фильм Вуди Аллена в оригинальной версии!

   Матье запаздывал. Я перебирал в уме свой разговор с профессором. Мне хотелось поговорить об этом с сыном, и я уже несколько раз в последний момент одергивал себя, страшась его реакции. Матье был единственным человеком на свете, кому я мог довериться. Стефан после того ужина в ресторане не давал о себе знать.

   В заведении было шумно и многолюдно. Мой столик оказался слишком близко к части зала, что была отведена для курящих посетителей. Ароматные завитки сигаретного дыма ласкали мне ноздри, порождая недозволенное желание. Я дал понять официанту, что хочу пересесть. Он устроил меня в другом конце ресторана.

   За соседним столиком две молодые женщины как раз заканчивали трапезу. В одной из них я узнал Жозефину. Она меня не заметила. Прикрывшись меню, я мог разглядывать ее сколько угодно. Без белого халата казалась менее серьезной. Черная блузка обтягивала ее небольшую, но дерзкую грудь. Губы она накрасила ярко-красной помадой, веки оттенила сиреневым, подчеркнув зеленый цвет глаз. Скоро Жозефина почувствовала, что на нее смотрят, и обвела взглядом помещение ресторана. Увидев меня, она мило помахала рукой. В ответ я улыбнулся.

   Но куда запропастился Матье? До начала сеанса оставалось меньше часа, а я так и не заказал ужин! Подошел официант: «Сын просит вас к телефону!» Оказалось, что Матье задержал преподаватель и он не сможет прийти. Но я уже принял решение: я все равно посмотрю «Манхэттен», даже если придется идти в кино одному. Заказ мне принесли быстро: немсы со свежей мятой и острым соусом, курятину «чоп сюэй» и кантонский рис.

   За едой я читал газету и время от времени поглядывал на Жозефину, которая пила вторую чашку кофе без кофеина. Скоро приятельница, молодая брюнетка со звучным смехом, поцеловала ее и ушла. Жозефина повернулась в мою сторону. Я сделал вид, что увлечен чтением. Мне было неприятно, что она видит меня в одиночестве.

   Когда я подозвал официанта, чтобы оплатить счет, она подошла к моему столику.

   – Добрый вечер, мсье Бутар!

   – Добрый вечер, Жозефина!

   – Вы чувствуете себя лучше?

   – Да, спасибо.

   – Вы встречались с доктором Пинель?

   – Нет. В этом нет необходимости.

   Пару секунд она молча смотрела на меня, а потом быстро взглянула на свои наручные часы:

   – Мне пора. До встречи!

   Она улыбнулась мне и направилась к выходу.

   В кинотеатре я пожалел, что Матье нет рядом. Зал провалился в темноту. Мое сердце вдруг сжалось. Но черно-белые виды Нью-Йорка и музыка Гершвина понемногу развеяли грусть. Белокурая и белокожая героиня фильма в исполнении Мариэль Хемингуэй очаровала меня. Очень юная, с пухлыми щечками, она двигалась неловко, как это свойственно подросткам, но при этом всем своим существом излучала волнующую чувственность. Казалось бы, как может такая девушка ласкать и целовать Вуди Аллена, который совершенно не похож на соблазнителя, да еще лет на тридцать старше? И все же сама идея меня немного приободрила.

   После окончания сеанса я уже шел к выходу, когда кто-то потянул меня за рукав.

   Жозефина.

   – Вы здесь? – удивилась она.

   – Нуда.

   – Надо же! И тоже один, как и я?

   – Сын не смог прийти.

   – Моя подруга тоже. Как странно! Если бы я знала… – Ее лицо осветилось улыбкой. – Давайте посидим где-нибудь и поговорим о фильме!


   Мы зашли в бар на бульваре Сен-Мишель. Я говорил мало, больше смотрел и слушал. Она оказалась веселой, порывистой, открытой. Ей тридцать четыре, в разводе, живет с дочкой Валентиной, которой десять лет. Уже восемь лет работает у профессора Берже ле Гоффа.

   Случалось ли мне раньше вести с женщиной задушевную беседу до самой ночи? Вряд ли… Жозефина засыпала меня вопросами. Я с удовольствием отвечал, а потом спрашивал о том, что было интересно мне. Между нами завязался простой и приятный диалог. Это было мне в новинку. В обществе женщины я всегда чувствовал себя неловко. Но в тот вечер у меня, что называется, развязался язык. Слова текли с удивительной легкостью. Жозефина много смеялась. Притворялась ли она? Не знаю, но смех ее звучал искренне. У меня никогда не получалось рассмешить женщину, если, конечно, не считать веселья Элизабет во время нашей последней встречи, да и то повод для потехи был совсем для меня не лестным. Словом, как я ни пытался, но насмешки ни в словах, ни в смехе Жозефины не обнаружил.

   Около полуночи мы расстались у входа в метро.

   – Это был очень приятный вечер, – сказала она.

   – Я тоже так думаю.

   Последовало недолгое молчание. Потом она неуверенно протянула мне руку.

   Я вернулся к себе, на улицу Шарантон. Может, она ожидала, что я ее поцелую? Эта протянутая для прощания ручка показалась мне какой-то безликой. Этот жест грубо разрушил очарование проведенного вместе времени.

   Добрых полночи мысли о Жозефине не давали мне заснуть. Как увидеться с ней снова? Позвонить в больницу и предложить встретиться? Я знал, что на это мне не хватит смелости. Как было бы здорово, если бы она сделала первый шаг!

   Я попробовал разобраться в своих чувствах. Чего именно мне хочется? Поспешно овладеть ею здесь, в моей холостяцкой берлоге, увидеть ее обнаженной в кровати, с разбросанными по подушке волосами? Нет, не то, не так! И все же мое желание было вполне реальным и ощутимым…

   Ко мне потихоньку подкрадывался сон; я отдал ему свое усталое тело, но мой рассудок, растревоженный Жозефиной, еще долго не мог успокоиться. Уже почти провалившись в сон, я вдруг понял, что скучаю по ее голосу, ее смеху, запаху ее духов, словно эта женщина уже наполнила мою жизнь искренностью своей улыбки.

   Десять утра. Звонок телефона вернул меня к действительности. Это была она. Откуда у нее мой номер? Ну конечно, он ведь указан в истории болезни!

   – Я только хотела сказать вам…

   Вытянувшись на теплой простыне, я вслушивался в эту населенную недосказанностями тишину.

   – Надеюсь, я вам не помешала?

   И снова молчание.

   – Наверное, я кажусь вам нахалкой…

   Я не мешал ей говорить.

   – Может, я вас разбудила?

   Чувствовалось, что Жозефина смущена, и все же голос ее был теплым и взволнованным.

   И я взял инициативу в свои руки. Это было очень просто. Намного легче, чем я думал.

   – Мне тоже хотелось вас услышать. И вы мне совсем не помешали. Я нахожу вас очаровательно смелой! Да, вы меня разбудили. А вы знаете, что в Сен-Ламберте идет фильм «Энни Холл» Аллена?

* * *

   Мы стали встречаться раз в неделю недалеко от ее работы в кафе на бульваре де л'Опиталь. Жозефина решительно отказывалась от алкоголя, потому что мне пить было запрещено. Расставались мы обычно поздним вечером, проведя пару часов за приятной и оживленной беседой. Я часто подумывал о том, чтобы пригласить ее на ужин, но не осмеливался, и однажды она сама предложила сходить в бистро на бульвар Сен-Марсель.

   В тот вечер мы хохотали как сумасшедшие. От смеха Жозефина щурилась, так что ее глаза превращались в две обрамленные черными ресницами черточки, и становилась похожей на маленькую девочку. К концу ужина она по-дружески взяла мою руку, задержала ее в своей, а потом пальцем свободной руки ласково провела по моим пальцам. Соприкосновение с ее кожей взволновало меня.

   – Этот вечер – просто чудо! Редко встретишь мужчину, который умеет так развеселить женщину. Спасибо!

   Мне очень хотелось поднести ее руку к губам, поцеловать эту ложбинку у локтя… Но она смотрела на меня ласково и с благодарностью, и я не осмелился испортить интимность момента. На улице, когда мы вышли из кафе, вместо того чтобы ответить на дружеское прикосновение губ к щеке таким же мимолетным поцелуем, я обнял ее. Она положила голову мне на плечо. Мы долго стояли, прижавшись друг к другу.

   – Мне хорошо в ваших руках, – прошептала она.

   – Я отвезу вас домой, – предложил я. – Вы не против?

   – Хорошо. Это совсем рядом. Тем более что сегодня Валентина осталась на ночь у отца…

   Оказавшись в ее квартире, в темной прихожей, я обхватил лицо Жозефины ладонями, потом нежно пробежал пальцами по ее скулам, вискам, черным густым волосам, в которых поблескивали несколько серебристых, словно лучики лунного света, волосков. Мы оба молчали. Я слушал ее дыхание, а когда прижал ее к себе, то ощутил и биение ее сердца. Она прильнула ко мне, как это делают дети, всем телом. И подставила губы. Мы в первый раз поцеловались – тут же, стоя в прихожей.

   Я никогда не любил целоваться. По крайней мере, я так думал. Однако в тот момент мне казалось, что я никогда не смогу насытиться губами Жозефины, ее слюной, которая смешивалась с моей. Мне бы хотелось, чтобы этот первый поцелуй продлился всю ночь…

   Я расстегнул ее блузку, скользнул взглядом по смуглой коже, освободил из бюстгальтера ее грудь. Она раскрыла мою рубашку и прильнула губами к моему торсу. Ее пальцы сжали мою руку и направили ее вниз, под юбку, в трусики, где меня ожидало соприкосновение с мягким облаком волос. Я стал тихонько поглаживать их. Но Жозефина, уступая нетерпению, с силой нажала на мою руку, подталкивая ее вниз. Я уже забыл, когда погружался пальцами в мягкую и жаркую женскую плоть. Какое-то время она смотрела мне в глаза в полумраке прихожей, а потом потянула в спальню.

   Ее нагота показалась мне трогательной. Эта стройная спина, эта изящная линия плеч, эти округлые ягодицы… Высоко на бедрах несколько голубых венок переплелись, создавая едва заметный голубой узор. Кожа у нее была еще молодая, и только возле паха и на внутренней поверхности бедер чуть менее упругая. Это тело, крепкое и в то же время податливое, спортивное, но женственное, показалось мне очень красивым.

   Жозефина улыбалась, отвечала ласками на мои прикосновения, и все же я чувствовал ее скованность. Я спросил, что ее беспокоит. Она дрожащими пальцами погладила меня по щеке.

   – Вы меня возбуждаете, но я заметила, что когда мы с мужчиной попадаем в одну постель, наши отношения меняются.

   – Вы боитесь испортить нашу дружбу?

   – Наверное, вам кажется, что я ненормальная…

   – Я никуда не тороплюсь, Жозефина.

   – Обычно мужчины торопятся!

   – Это правда. Но не всегда.

   – Любой, кому я попыталась бы сказать то, что сейчас сказала вам, уже хлопнул бы дверью!

   – Случись это несколько месяцев назад, я бы тоже ушел.

   – И никогда бы мне больше не позвонили.

   – Да.

   – Но вы до сих пор здесь. Почему?

   Я прижал ее ладошку к своей щеке и потерся о нее – исчерченную таинственными знаками, мягкую, гладкую. Потом я открыл ее, как разворачивают географическую карту, и принялся рассматривать линии на ней – линию жизни, линию любви и линию удачи, чтобы раскрыть все секреты, все о ней узнать…

   – Мне на все хватит времени.

   – Я должна вам сказать еще кое-что…

   – Вы хотите, чтобы я ушел?

   – Нет, останьтесь! С мужчинами… Понимаете, я часто разочаровывалась. Все происходило слишком быстро. А потом нам просто не о чем было говорить. Они одевались и уходили. А во время… – Она замолчала в нерешительности. – Я собираюсь сказать вам то, что никогда не говорила ни одному мужчине.

   – А тем более голому, который развалился на вашей постели!

   Она засмеялась и провела рукой по моим волосам.

   – В любви мне часто приходилось притворяться.

   – Так было всегда?

   – Уже много лет. Хотя мне попадались очень опытные любовники. Вам это кажется глупым?

   – Ничего в вас не кажется мне глупым.

   Я прижал ее к себе и понял, что еще минута – и она уснет. Мое желание стало еще сильнее, когда она затихла в моих объятиях. Одного движения хватило бы, чтобы овладеть ею. Но я лег с ней рядом поудобнее, как если бы она была моей женой или постоянной подругой, и заставил себя уснуть.

   Давным-давно я не засыпал вот так, обнимая женщину.

   С тех пор, как расстался с Элизабет.


   Она уже ушла на работу, когда я открыл глаза. На подушке лежала записка.

...

   «Вы так сладко спали, что я не захотела вас будить. Буду думать о вас весь день. Позвоните мне!

   Как только женщина начинала демонстрировать свою привязанность, я обычно искал спасения в бегстве. Однако на этот раз все было по-другому: мне хотелось снова увидеться с Жозефиной, снова обнять ее, ощутить мускусный запах ее тела. Уснуть рядом с ней.

   Я встал с кровати и, не одеваясь, прошелся по ее квартире. Заглянул в комнату ее дочки, где на полу валялось с десяток растрепанных кукол Барби. В ванной обнаружилась плетеная корзина, набитая трусиками и лифчиками. Полочка над умывальником была уставлена кремами, декоративной косметикой и разными флакончиками непонятного назначения.

   Эта чисто женская ванная мне понравилась. Я мог спокойно рассмотреть все, от чего отвык со времен развода. Рядом с зубной щеткой обнаружилась баночка с «омолаживающим кремом от морщин», а на бортике ванны – волосяная массажная варежка для тела и молочко, «способствующее похудению и подтягивающее кожу». Я стал наугад открывать баночки, пудреницы, футляры и коробочки. Потрогал пальцем гигиенические тампоны, сережки, лаки для ногтей и помады.

   В кухне я сделал себе кофе в бретонской кружке, на которой было написано имя «Марк». Я не знал, кто такой этот Марк, но выпил кофе за его здоровье. Вернувшись в гостиную, я принялся рассматривать книги в стенном шкафу. Если судить по количеству собранных там детективов, эссе и сборников поэзии, Жозефина любила читать. На некоторых имелись дарственные надписи профессора Берже ле Гоффа.

   В одной из этих книг, изобилующей описаниями различных болезней сердца, я прочел, что сердце эмбриона начинает биться на двадцатый день после зачатия. А через месяц это биение уже можно услышать. Я посмотрел на фотографию: в эмбрионе еще нет ничего человеческого, но уже есть сердце!

   Потом мое внимание привлек старинный фолиант в золоченом переплете «Анатомия сердца» доктора Эмиля Губе. Книга была издана в 1866 году, и в ней было множество удивительных иллюстраций. Я сходил за банным полотенцем, соорудил себе из него набедренную повязку и присел на диван полистать книгу.

   Как выглядит сердце? Я никогда его не видел. На первых иллюстрациях были представлены правый желудочек и правое предсердие – моток вен и сухожилий, посредством сложных переплетений соединенных друг с другом. Кто бы мог подумать, что этот орган настолько совершенен!

   Указательным пальцем я провел по шраму у себя на груди. Там, под кожей, теперь билось чье-то чужое сердце. Сердце, зачатое другими родителями, не моими… Сердце человека, о ком мне мучительно хотелось узнать как можно больше.

   Я вернул книги на полку, принял душ, оделся. Телефон зазвонил, когда я как раз натягивал пиджак. Включился автоответчик. Я услышал голос Жозефины:

   – Брюс? Вы еще здесь?

   Я поднял трубку, улыбаясь про себя этому настойчивому «вы». Я решил последовать ее примеру.

   – Да, я здесь. И мне у вас очень нравится.

   – Я рада.

   – Жозефина…

   – Да?

   – Кто этот Марк?

   – Мой бывший муж. Почему вы спрашиваете?

   – Просто так.

   – Я скоро заскочу домой на обед. Подождете меня?

   Я улыбнулся в трубку:

   – Да, Жозефина. Я вас жду!


   В течение последующих нескольких недель я если и прикасался к ней, то только чтобы выразить свою нежность. На улице я брал ее за руку; в постели – укачивал, как если бы она была моим ребенком. Она рассказала мне о себе: о детстве, об отрочестве, о семейной жизни, о рождении Валентины, о разводе, о работе и о разочарованиях в отношениях с мужчинами. Она часто повторяла, что я стал ей лучшим другом, человеком, которому можно рассказать все на свете!

   Я познакомился с ее дочкой. Они были потрясающе похожи внешне, и девочка оказалась такой же подвижной и веселой, как и мать. Я представил им Матье. Жозефина моему сыну очень понравилась. Он по достоинству оценил ее остроумие, жизнерадостность, улыбчивость и, что неудивительно, ее ножки, и был с ней очень любезен.

   Шли дни. Я ночевал у Жозефины, когда ее дочь была у своего отца, но мы не занимались с ней любовью. Для себя я решил, что подожду, пока она не придет ко мне сама. И это была настоящая пытка.

   Представляя, что чресла мои скованы воображаемым «поясом верности», я мучился ужасно, но героически терпел. Я пытался представить себя монахом. Сколько ночей я обливался потом рядом с Жозефиной, подавлял зов плоти, противился искушению? Я никогда не был религиозным, однако оставалось только читать молитвы – единственное средство забыть, что рядом, положив голову мне на плечо, спит женщина, такая близкая и желанная…

   Однажды вечером, когда я пожелал Жозефине доброй ночи, она прильнула ко мне. На ней не было футболки, как я привык. Прикосновение ее обнаженного тела стало для меня такой неожиданностью, что я вскрикнул от удивления. Жозефина овладела моими губами с жадностью изголодавшегося вампира. Поцелуй не оставлял никаких сомнений в ее намерениях.

   С трудом переводя дыхание, взволнованная страстностью, с какой я ответил, она уткнулась мне в шею и прошептала:

   – Я уже готова была поверить, что вы меня не хотите… Что я вам совсем не нравлюсь… Я не встречала мужчину, который мог бы столько ночей лежать рядом с женщиной и ни разу не попытаться ее взять! Как вам это удается?

   – Я спасался благочестивыми размышлениями.

   – Я так долго ждала этого момента… – тихо сказала она, и ее жадные пальчики заскользили по моему телу.

   Мне нравилось, что она берет на себя инициативу, нравилось вдыхать пряный аромат ее кожи, нравились ее дерзкие ласки, перламутровый блеск ее прикрытых век и ее нежность.

   Сам я никогда не считал себя хорошим любовником. Я подозревал, что в любви веду себя довольно-таки эгоистично. Уже к двадцати годам стало понятно, что завоевать женщину несложно, а вот заниматься с ней любовью – совсем другое дело. Страх оказаться не на высоте буквально парализовал меня, и я становился грубым. Лучше прослыть грубияном, чем слабаком! В итоге, чем жестче и быстрее я делал свое дело в постели, тем крепче становилась моя уверенность, что подружки меня уважают.

   Когда пришло время перейти к более активным действиям, я испугался. У меня не было с собой презерватива. Жозефина угадала причину моего замешательства.

   – Все в порядке, – сказала она. – Смотрите!

   И указала пальцем на мой член. Оказалось, что он уже обернут латексом.

   – Но как?…

   Она обхватила мою талию своими длинными ножками.

   – Ш-ш-ш… Теперь ваш выход!

   Это был первый раз после операции, когда я занимался любовью. В движениях моих стало больше мягкости. Я меньше торопился, исчезла былая резкость. Не потому ли и оргазм я ощутил по-другому? Он сладостной волной прокатился по моему телу от ног до головы, в то время как раньше, словно огромная петарда, взрывался внизу живота.

   Жозефина показалась мне погрустневшей.

   – С вами я не хочу притворяться, – сказала она. – Это было приятно, но голова не пошла кругом… Только не думайте, что это ваша вина. Дело во мне.

   Я закрыл ей рот поцелуем. Она улеглась со мной рядом и закрыла глаза. И я вдруг понял, что снова хочу ее. Но откуда взялось это не свойственное мне желание легко, неторопливо и ненавязчиво привести ее к удовольствию? Что означает эта жажда наслаждения? Что, если все это – просто реакция на долгое воздержание, из которого я только что вышел?

   И все же мне не давала покоя мысль, что аппетит, порожденный долгим плотским «постом», я ощущаю теперь по-иному. Блюда, к которым я всегда испытывал отвращение, теперь влекли и манили меня. До этих пор слово «вагина» ассоциировалось у меня с пучиной, которую являли собой половые органы женщины, – бесконечно таинственной, капризной и своенравной. Мои познания в области женской анатомии были весьма примитивны, а горьковато-соленый вкус этих потаенных складочек и вовсе не способствовал тому, чтобы я стремился прикоснуться к ним губами; и если партнерша оказывалась настолько упряма (или попросту тяжелее меня по весу), чтобы навязать мне куннилингус, я подчинялся и кое-как выполнял свою работу. Я отправлялся в путешествие по этой незнакомой территории подобно исследователю, который, дрожа от страха, долго пробирается вдоль стены длинной и темной пещеры и в конце концов заставляет себя броситься в эту темноту, как бросаются в ледяное море. В спешке я осуществлял несколько неловких маневров, пропуская мимо ушей распоряжения своей партнерши (некоторые имели дерзость давать мне указания!): «Выше! Нет, чуть ниже… Левее, да, нет, правее!», желая одного – побыстрее «вынырнуть», с трудом переводя дух, и выплюнуть застрявший между зубами волосок.

   В эту нашу первую с Жозефиной ночь любви я без устали рассматривал интимные складочки ее плоти, открывавшиеся моему взгляду, словно экзотический цветок. Едва прикасаясь, я проследил рукой изгиб ее бедер, впадину живота, округлости груди. Потом повторил тот же путь языком, оставляя на ее коже едва заметный след из слюны. Время от времени я останавливался. Вздохом она давала понять, что хочет продолжения. Иногда я отвлекался, чтобы поласкать округлое колено, упругую икру или шероховатый кончик локтя. Со временем я вернулся к ее вульве, мимолетно коснулся ее губами и отдалился снова. Жозефина изогнулась и приподняла бедра, пытаясь настигнуть мой ускользающий рот.

   Раньше в такой момент я бы грубо и быстро отстранился, чтобы приступить к «основному блюду». Однако сегодня «закуска» показалась мне настолько манящей, что мой пенис, обычно опускавшийся, стоило мне сунуть нос в вульву, налился кровью и стал тверже мрамора.

   Мне не всегда удавалось обнаружить у женщины клитор. Заблудившись в Бермудском треугольнике ее лона, я спешил выбраться наружу, проклиная про себя этот орган-загадку, правила пользования которым мне были неизвестны в силу отсутствия терпения и желания… Даже если мне удастся обнаружить клитор Жозефины, что я буду с ним делать? Нужно ли его покусывать, лизать или массировать? Или полагается «попастись в окрестностях», воздерживаясь от прямого воздействия?

   В одном я был уверен: ночь принадлежит нам. И нет необходимости торопиться и беспокоиться из-за пустяков, У меня масса времени, чтобы приручить этот таинственный бутон плоти. Я стал целовать его очень деликатно, словно нечто драгоценное и очень хрупкое. Мягкость, нежность… и немного влаги. Я ласкал ее клитор с благоговением, не спеша, избегая резких движений. Он превратился в центр мира – нет, пожалуй, даже всей Вселенной! – и я посвятил ему всего себя, что называется, душой и телом.

   Сколько времени я провел вот так, погрузившись в интимные глубины тела Жозефины? Час? Век? Достаточно долго, чтобы у меня заболела шея, а ногу свело судорогой. Достаточно долго, чтобы усомниться в себе. Однако я не собирался останавливаться. Что-то понуждало меня продолжить – вне всяких сомнений, вожделение, которое она во мне возбуждала, и желание заставить ее наслаждаться.

   Никогда женский оргазм не казался мне чем-то важным. Я не умел отличить, когда мои партнерши притворялись, а когда и вправду его испытывали. Какая разница, достигла она пика или нет? Главное, чтобы удовольствие получил я сам! Полчаса назад Жозефина, вместо того чтобы разыграть комедию, призналась, что у нее «голова не пошла кругом». Мне понравилась эта честность. Но хватит ли у меня сил пережить второе поражение?

   Прошло еще одно столетие… Теперь я знал ее вульву наизусть. Я узнал бы ее среди многих сотен. Я изучил ее досконально – ее коричневато-розовый цвет, ее текстуру, шелковистую и в то же время чуть шершавую… Я дышал Жозефиной, меня словно бы втягивало в ее лоно. Был ли я на верном пути? Получится ли у меня? Как бегун на дальние дистанции, чувствующий, что боль в боку наконец проходит, я открыл в себе второе дыхание и удвоил усилия.

   Но она молчала. Мне бы хотелось хоть что-нибудь от нее услышать. Неужели я делаю все не так? Я рискнул выглянуть из-за холмика, которым представлялся мне ее лобок. Привстав на локтях, она смотрела на меня. Ее голубые глаза казались черными, черты лица исказились. Неужели она так разозлилась? Я никогда не видел у нее такого лица. Совершенно пристыженный, я поднял голову.

   Ее «Нет! Еще!» прозвучало громко и хлестко, как ругательство. Ее ноги сжали мне шею с силой боа констриктора, властная рука легла мне на затылок. И я погрузился в нее снова.

   При первом же касании языка я ощутил подрагивание – так дрожит стрекоза, опустившись на поверхность воды. Я жадно созерцал усиливающиеся сокращения ее чресл, похожие на движения зыбучих песков. Волнение овладело ею, долгой конвульсией запечатлелось на теле.

   И ни крика, ни стона… Жозефина кончила в полном молчании, но полнота ее наслаждения звучала в моих барабанных перепонках, как радостный перезвон колоколов.

   Потом она обняла меня и все так же молча крепко прижала к себе.

* * *

   От наших отношений с Жозефиной я получал огромное удовольствие, чего не случалось с другими женщинами. Даже на повседневные дела и заботы, отравлявшие мне жизнь во времена Элизабет, я стал смотреть по-другому. То, что раньше казалось мне чередой неприятных обязанностей – спать с женщиной, есть с ней, разговаривать, гулять, вместе готовить, ходить за покупками, – превратилось в удовольствие. Но что, если наше счастье казалось мне таким полным только потому, что мы недавно начали встречаться? Что, если пройдет несколько лет и мы станем одной из банальных пар, утомленных привычкой и скукой?

   Однако было еще слишком рано предаваться столь мрачным размышлениям. Жозефина освещала мою жизнь своей улыбкой, своим очарованием. Влюбился ли я? Мне так казалось. А она? Была ли она в меня влюблена? Она никогда об этом не говорила, но за нежными взглядами, ласковыми и страстными прикосновениями угадывалось нечто, весьма похожее на любовь. Я никогда не уставал от ее общества.

   Невзирая на все прелести этой новой жизни «в паре», я день и ночь думал о своей «сердечной истории». Просто наваждение какое-то! Время от времени я ходил в Лувр смотреть на картину, И со мной всегда происходило одно и то же. Так продолжаться больше не могло. Я стал опасаться, что и вправду теряю рассудок…

   Почему я до сих пор ничего не сказал Жозефине? Я боялся, что она сочтет меня сумасшедшим. Но однажды вечером, после любви, когда она лежала в моих объятиях, я спросил, указано ли имя донора в моей истории болезни. Жозефина приподнялась на локте. Выражение ее лица было серьезным.

   – Почему ты хочешь это знать?

   В первый раз она сказала мне «ты», а не «вы».

   Я посмотрел на нее, но ничего не ответил.

   – Ты не должен этого знать, – сказала Жозефина. – Это запрещено.

   – Ответь на мой вопрос.

   Она смотрела на меня так, словно хотела прочитать правду по глазам.

   – Разумеется, имя донора указано в твоей медицинской карте.

   Я не сводил с нее глаз, но какое-то время молчал. Потом спросил, где хранятся карты пациентов.

   – В моем столе.

   – И кто угодно может их смотреть?

   – Нет. Ящичек на замке. И ключ есть только у меня.

   И снова молчание.

   Жозефина теплыми губами прикоснулась к шраму у меня на груди.

   – Ты больше ничего мне не скажешь? – шепотом спросила она.

   – Если я попрошу тебя сказать мне имя донора, что ты сделаешь?

   – Я обязана хранить медицинскую тайну. За разглашение этой информации меня могут уволить.

   – Если так, забудь, что я тебе только что сказал.

   И я крепко ее обнял.

   Спустя несколько минут она снова посмотрела на меня. В темноте я видел ее глаза, изгиб ее черных ресниц.

   – Для тебя так важно знать имя донора?

   – Да.

   – И что ты сделаешь, если узнаешь?

   – Попробую понять.

   – Что понять?

   – Когда-нибудь я тебе объясню.

   – Но ты же не собираешься встречаться с родными этого человека?

   – Нет, – бессовестно соврал я.

   Жозефина умолкла. Она положила голову мне на плечо, но долго не могла заснуть. Ночь для нас обоих выдалась беспокойной.

   Наутро она, похоже, забыла о нашем разговоре.

   И вдруг через несколько дней на пороге своей квартиры я нашел большой конверт с моим именем. Внутри – несколько десятков ксерокопий. Это была моя история болезни.

   Первое, о чем я подумал: Жозефина! Она действительно меня любит, если пошла на такой риск. Когда я взял в руки отпечатанные на машинке страницы, меня вдруг охватил страх. Пока я их перелистывал, мои руки дрожали. Результаты анализов, выписки, отчет о проведенной операции, перечень необходимых медикаментов, постоперационное наблюдение…

   Я никак не мог найти то, что искал.

   И вдруг крупные буквы привлекли мое внимание.

ИНФОРМАЦИЯ О ДОНОРЕ

   Ниже я прочел такие строки:

...

   Фамилия: Деламбр

   Имя: Констанция

   Пол: женский

   Дата и место рождения: 3 января 1967 года, Париж 75014

   Группа крови: 1

   Место проживания: Париж 75018, ул. Лепик, 27

   Место проживания родителей: Бюсси-ле-Репо 89200, дорога

   Сен-Жюльен-дю-Соль, «Эрмитаж»

   Дата и время смерти: 13 августа 1996 года, 22:15

   Место смерти: Куртене

   Констанция Деламбр!

   Мне пересадили сердце некой Констанции Деламбр! Женские сердце…

   В моей груди билось сердце женщины.

   Это невозможно. Невозможно!

   Слова, напечатанные на странице черным по белому, никуда не делись. Я прочитал еще раз: «Пол: женский».

   Сомнений быть не могло. Но я все равно перечитывал их снова и снова.

   В дверь постучали. Я открыл. Жозефина. Она сказала, что я выгляжу бледным и нервным. Не говоря ни слова, я обнял ее. А потом протянул ей листок. Она быстро просмотрела его и сняла пальто.

   – Да, это сведения о доноре. Разве не это ты хотел узнать?

   – Но… Это же женщина! – пробормотал я наконец.

   – И что?

   – Мне пересадили женское сердце! Ты отдаешь себе отчет?

   Жозефина вдруг расхохоталась. Я же не находил в ситуации ничего смешного.

   – Ты, наверное, ошиблась карточкой, Жозефина! Эта Констанция Деламбр не может быть моим донором. Мой донор – мужчина, я уверен!

   – Нет, я не ошиблась, – ответила она и снова стала серьезной.

   – Но как?

   – Что «как»?

   – Как могло случиться, что мой донор – женщина?

   – Очень просто. У вас оказались совместимые ткани и одна группа крови. Иногда сердца мужчин пересаживают женщинам. Но если случается наоборот, то донором оказывается высокая женщина, а реципиентом – мужчина пониже.

   Она подошла ближе, улыбнулась и положила руки мне на плечи.

   – Так было и в твоем случае. Эта Констанция Деламбр наверняка была высокой девчонкой – метр восемьдесят, не меньше.

   Значит, это была правда.

   Я молчал, и Жозефина забеспокоилась:

   – Тебе неприятно, что у тебя сердце женщины?

   – Нет, – ответил я хмуро.

   И только пожал плечами.

   – Эта женщина спасла тебе жизнь. Пол донора не имеет никакого значения.

   – Имеет! – упрямо возразил я, осознавая, впрочем, насколько глупо это звучит.

   – Какое? Ты жив и здоров. Если бы не ее дар, ты бы уже умер.

   – Черт, но это же женщина! – взорвался я. – Тебе этого не понять!

   Жозефина с подчеркнутой холодностью снова надела пальто. В глазах ее сверкнула сталь.

   – Я все поняла, не беспокойся. Тебе кажется, что ты получил сердце второго сорта. Признайся!

   – Да, кажется! Я признаю!

   – Значит, ты – мерзкий женоненавистник!

   У двери она остановилась.

   – Знаешь, что меня сильнее всего обижает? Ты даже не сказал «спасибо»! Я пошла на это, потому что люблю тебя. Это было очень рискованно. Знай, что теперь я об этом жалею!

   Она вышла, хлопнув дверью, и стала, чеканя шаг, спускаться по ступенькам. А мне вдруг стало стыдно. Я догнал ее в холле, у входной двери.

   – Жозефина, прости меня! Ты – прелесть! А я настоящий идиот. Не знаю, как тебя благодарить…

   Она опустила глаза.

   – Ты сделал мне очень больно.

   Через несколько минут, лежа в моей постели, она серьезным тоном сказала:

   – Это прекрасно – иметь женское сердце. – Взяв мою руку, Жозефина прижала ее к своей груди. – Я точно это знаю! – с уверенностью объявила она.

* * *

   В эту ночь я не сомкнул глаз. В области груди я испытывал странные, непривычные ощущения – пульсацию, подрагивание, – словно чужое сердце пыталось покинуть организм, в котором его держали насильно. Оно вибрировало у меня под кожей, обремененное секретами, воспоминаниями о прошлом, мне неизвестном, и тайной, меня завораживавшей.

   Если бы только врачи пересадили мне сердце мужчины! Пусть бы это было сердце убийцы, священника, автогонщика, дворника, игрока в покер, оперного певца, садовника, безработного или министра – мне все равно! Но у меня было бы мужское сердце. И ведь тому, что случилось, я обязан своим метру семидесяти сантиметрам роста. Стефану, который вырос почти до двух метров, в отличие от меня, никогда бы не пересадили женский орган!

   Выходит, первой жизнью я был обязан моей матери, а второй – двадцатидевятилетней незнакомке. Подумав об этом, я криво усмехнулся. Я, который всю сознательную жизнь насмехался над женщинами, обманывал их, дурачил, презирал, считал слабыми, нервными, упрямыми, безмозглыми, поверхностными! И вот теперь я живу благодаря сердцу женщины!

   Мои воспоминания о женщинах стали всплывать в памяти одно за другим, разворачиваясь, словно длинная, овеянная ароматами лента серпантина. Первой была мать. Как она гордилась тем, что сумела произвести на свет мальчика после двух дочерей, да еще в том возрасте, когда женское лоно уже не способно к деторождению, а дерзко выставленный на всеобщее обозрение округлый живот вызывает скорее неодобрение, чем восхищение! Моя мать пахла розовой водой и лаком для волос, которым она обрызгивала свою сложную высокую прическу. Ее голос – ласковый, почти дрожащий, моментально терялся, стоило зазвучать тираническому баритону отца.

   Следом шли мои сестры, Вероника и Анна. Первое обнаженное тело, которое я увидел, было тело Анны. В то лето мне было девять, и мы отдыхали в Бретани. Она не заперла на ключ дверь в ванной, и я столкнулся нос к носу с той самой наготой, которую от меня так тщательно прятали. Она пронзительно вскрикнула и ловким движением ноги закрыла дверь. Но было поздно: мои глаза порочного мальчугана успели все как следует рассмотреть. А мадам Бурже, учительница математики, которую я обожал так же пламенно, как и боялся? Под ее темно-серым твин-сетом дерзко торчали груди, похожие на артиллеристские снаряды, что выглядело не совсем прилично в ее солидном возрасте – ей было сорок пять. Над верхней губой у нее была темная полоска пушковых волос, которую она в задумчивости имела обыкновение поглаживать.

   Одной из первых моих эрекций я обязан матери Стефана. О, это была весьма эффектная дама! В сравнении с ней остальные мамочки казались садовыми гномами – коротконогими, толстозадыми, с прилизанными волосами. Это случилось на ежегодном празднике, проводившемся под Новый год в нашей школе. Танцы были в разгаре. Присутствующие глаз не сводили с мадам Вирц. На ней было платье с круглым декольте, подчеркивавшем красоту ее бюста, как дорогой футляр подчеркивает красоту драгоценного камня. Она была намного выше меня. Сперва меня это смутило, но вскоре я понял, что наша разница в росте имеет свои преимущества: я буквально утонул носом в ее персях. Мадам Вирц улыбалась и словно бы не замечала моей неловкости. В отличие от ее сына, я танцевал прескверно. Сама же она порхала в моих объятиях с легкостью балерины. Я смотрел, как подрагивают ее груди, как при каждом движении приоткрываются их коричневатые ореолы. Я ощутил странный дискомфорт внизу живота. Непонятная сила сжала мои яички, а пенис вдруг стал твердым, как дерево. «Ты такой бледный! – сказала мне она. – Может, что-нибудь выпьешь?» Я предпочел спрятаться в туалете, где с удивлением обнаружил между своих ног стержень напряженной плоти.

   Я вспомнил первую девушку, с которой целовался, – рыжеволосую канадку с зубной пластинкой, о которую я изранил язык. Мне пришлось долго дожидаться ту, которая согласилась отдаться мне на диванчике со скрипящими пружинами. Мне в то лето было уже семнадцать. Кажется, ее звали Виржини, но я могу и ошибаться… В восемнадцать я познакомился с Брижитт, и она от меня забеременела. Она хотела оставить ребенка, но ее мать – спасибо ей! – отправила бедняжку на аборт.

   Потом была Клер… Ах, Клер! Волосы, как у дикарки, а какая восхитительная круглая маленькая попка! Но она бросила меня ради другого парня. С тех пор я стал считать всех женщин мерзавками. Я вспомнил и о бедной Сандрин. Она была от меня без ума. Чем больше я ее отталкивал, тем сильнее она меня обожала. Потом появилась Элизабет, и я, как мне показалось, влюбился. Вот Элизабет в белом костюме в мэрии, вот она ждет ребенка…

   Болезненное воспоминание: наша мертворожденная дочка, которая появилась на свет через год после рождения Матье. Я подержал ее немного на руках, потом передал безучастному доктору, а тот положил ее в маленький гробик и куда-то унес. Какой она была красивой, моя дочь! Изящная и розовенькая даже в смерти… Почему она умерла, так и не покинув материнского лона? Непонятно. Матка Элизабет превратилась в могилу. И она так никогда и не оправилась после этого удара. Наш брак, и без того ослабленный моими изменами, затрещал по швам. Отныне между нами всегда был призрак этого ребенка, которого я зарегистрировал в отделе записи актов гражданского состояния, чтобы ее жизнь, пусть и короткая, как траектория падающей звезды, фигурировала в истории семьи. Мы назвали ее Лара, Лара Бутар. Сегодня моей дочери было бы уже семнадцать…

   В моей памяти запечатлелись и другие женщины. Я думал, что вспомнить их будет так же просто, как лущить зеленый горошек: точное движение ногтя вдоль шва на стручке, и горошинки послушно выскакивают на ладонь. Однако мои воспоминания текли неторопливо – так же неспешно мы перебираем четки…

   Таня, мой первый адюльтер. Остальные почему-то казались теперь безвкусными, лишенными всякой остроты.

   Моя первая проститутка. Вожделение и отвращение в одном флаконе. Я испытал стыд и благодарность, когда ее рот подарил мне предосудительное удовольствие…

   Женщины, которых я страстно ненавидел. Соланж, подлая и хитрая, получила повышение, о котором я мечтал. Моя бывшая теща… Я презирал ее всей душой, а вид ее красно-каштановых кудрей и гнилостный запах изо рта вызывали во мне желание ее убить.

   Но были и те, кем я втайне от всех восхищался. Доктор с ангельским лицом, оперировавшая Матье, когда он попал в больницу с острым перитонитом… Коллега, мать двух маленьких детей, у которой муж умер от рака, но ее душевная сила поразила меня до глубины души…

   Некоторые женщины не внушали мне ничего, кроме презрения или отвращения. Например, супруга Стефана Сильви – полупрозрачная и всегда на шпильках. Или мадам Робер с воняющими подмышками и сиреневатыми от выступающих вен икрами…

   И все те, кто сказал мне «нет». Их имена порождали во мне горькое ощущение бессилия.

   Показался и конец этой длинной цепочки. Последней шла, сияя от счастья, моя прекрасная Жозефина. Но у нее за спиной вырисовывался еще один смутный силуэт, предпочитавший оставаться в тени. Женщина без лица. Констанция Деламбр.

   Почему моя жизнь переменилась с тех пор, как в груди стало биться ее сердце? Наверняка профессор прав: болезнь, ожидание и операция изменили мое мировосприятие. Но что, если вместе с сердцем я унаследовал частичку характера моего донора? Разве такое вообще возможно? Но что, если Констанция Деламбр любила картины Паоло Уччелло и писала левой рукой? В темноте комнаты я принялся размышлять. Что еще я знал о ней? Прочертить границу между моей личность и личностью моего донора оказалось нелегко. Где заканчивается она? Где начинаюсь я?

   Мне вдруг вспомнилась хохма Стефана о женщинах и артишоках. Неудивительно, что она показалась мне такой противной! Сам того не желая, я улыбнулся. Жозефина перевернулась на бок и пробормотала что-то нечленораздельное.

   Я бесшумно встал, прошел в кухню и выпил стакан воды. Потом присел за стол и обхватил голову руками. Желание курить было непреодолимым. Я выпил еще воды, чтобы заглушить жажду табачного дыма.

   Лучи восходящего солнца, проникнув в окно, наполнили комнату слабым, бледным светом. Во что верила Констанция Деламбр, чего боялась, чему радовалась? Какой была ее жизнь?

   Любила ли она когда-нибудь, страдала ли, плакала, дрожала от наслаждения? Кто любил ее? Какое у нее было лицо? Была ли она блондинкой, брюнеткой или рыжей? Я сгорал от желания узнать о ней побольше.

   В гостиной я снова принялся листать свою историю болезни, пока наконец не нашел страничку с информацией о доноре. Нет, я больше не стану терять ни минуты!

   Теперь у меня на руках были все карты. Пришло время действовать, причем в полной тайне, никого не посвящая в свои планы. И мне плевать, если то, что я собирался сделать, кому-то показалось бы сумасшествием…

* * *

   В тот же день я купил маршрутную карту, поскольку понятия не имел, где находится Бюсси-ле-Репо. Оказалось – в сотне километров от Парижа. Значит, можно успеть съездить туда и вернуться до наступления вечера…

   Я выехал рано утром на следующий день. Жозефине сказал, что хочу навестить приятеля. Оказавшись за городом, я стал думать о ней – о ее душевной щедрости, непредсказуемости, любви ко мне. Быть может, было бы правильнее все ей объяснить? Но нет, еще слишком рано… Сначала нужно узнать, что уготовил мне сегодняшний день.

   Но о чем говорить с родителями Констанции Деламбр? Может, представиться другом, который совсем недавно узнал о ее кончине? Сказать им правду? Они ведь наверняка знали, что сердце их дочери было изъято для трансплантации. Я решил, что не стану слишком об этом задумываться. Выглядеть естественно – вот что важно. Там, на месте, придумаю что-нибудь…

   Большой синий дорожный знак привлек мое внимание. Куртене… Это название показалось мне смутно знакомым. Это же здесь Констанция Деламбр погибла 13 августа 1996 года, в тот самый день, когда мне сделали операцию. От этой мысли мне стало грустно, и я, сам того не замечая, снизил скорость. Как именно умерла Констанция Деламбр? В больнице мне сказали, что это была авария. Она наверняка ехала к родителям на выходные. Тринадцатое августа – один из тех страшных дней в году, на которые приходится больше всего аварий. На автостраде, которая серой, четкой и жесткой полосой протянулась через изобилующий зеленью пейзаж, не осталось никаких следов этого смертоносного происшествия.

   Чистый загородный воздух взбодрил меня. Я посмотрел на карту на приборной доске и вздохнул с облегчением: я на правильном пути. Бюсси-ле-Репо было уже совсем близко. Над скоплением коричневых крыш показалась черная колокольня. Мне предстояло объехать эту деревню и двигаться дальше в направлении Сен-Жюльен-дю-Соль.

   За поворотом дороги, по левой стороне, я увидел густой парк. За оградой из кованой стали в густой зелени деревьев виднелось большое квадратное здание под темной крышей. На воротах имелась табличка, и я прочел: «Эрмитаж». Сам не знаю почему, но я вдруг сказал вслух:

   – Видишь, Констанция, мы уже на месте. Вот твой дом!

   Машину я оставил в некотором отдалении от ворот. Но уже у калитки я вдруг остановился. Вся моя решительность куда-то девалась. Может, лучше вернуться в город? Чтобы расслабиться и набраться смелости, я решил пройтись вдоль дороги.

   Из-за поворота показалась девушка на велосипеде. Проезжая мимо, она с любопытством посмотрела на меня.

   – Вы кого-нибудь ищете? – спросила она, соскакивая с велосипеда, чтобы открыть калитку.

   – Я ищу «Эрмитаж».

   – Вы его нашли!

   Подойдя поближе, я увидел, что она очень красивая. Высокая, худенькая, в джинсах и красной спортивной толстовке. На вид ей было лет двадцать пять.

   – Я здесь живу. Может, я могу вам чем-то помочь?

   Теперь уже поздно отступать…

   – Меня зовут Брюс Бутар.

   Она вежливо улыбнулась в ответ.

   – Что вам угодно?

   – Я недавно вернулся из поездки… Я узнал о кончине… Мы с Констанцией дружили. Я хотел…

   Она посмотрела на меня серьезно и грустно, потом подошла и протянула руку.

   – Входите, мсье. Мама дома. Я – Гаранс, сестра Констанции. Мне оставалось только последовать за ней.


   К дому вели несколько каменных ступеней. Прихожая оказалась довольно узкой, с низким потолком. В ней витал легкий аромат роз. Деревянная лестница вела на второй этаж, откуда доносились приглушенные звуки классической музыки. Гаранс знаком предложила мне пройти в гостиную. Я огляделся: два угловых дивана кремового цвета, между которыми примостился низкий столик под льняной скатертью; две большие лампы с темно-красными абажурами; книги «Жизнь в Венеции», «Жизнь во Флоренции»; на стенах – маринистические пейзажи XIX века; на комоде – несколько макетов парусников и коллекция старинных географических карт.

   На каминной полке я увидел фотографии в рамках – множество улыбающихся лиц, среди которых я узнал Гаранс. Внимание мое привлек портрет молодой женщины, которая была чуть старше, чем Гаранс, и тоже улыбалась. Они были очень похожи – обе белокурые, худенькие, голубоглазые. Это могла быть только Констанция.

   Я испытал сильнейшее душевное волнение при виде лица той, которая стала моим донором. Оно сияло радостью жизни. Невозможно было поверить, что ее больше нет в живых. Я взял фотографию в руки, чтобы как следует ее рассмотреть. Тонкие черты лица, красиво очерченные губы, высокий лоб, непослушный вихор, похожий на всплеск воды в фонтане… Потом я перевел взгляд на кисти ее рук – маленькие, квадратные и сильные. Левая, как мне показалось, была слегка измазана краской. На ней были джинсы и блузка с застежкой на спине. Волосы убраны под платок.

   Услышав за спиной шорох, я вздрогнул. На пороге комнаты я увидел Гаранс и женщину лет пятидесяти. Я поспешно поставил портрет на полку, как это делают пойманные на шалости дети. Мадам Деламбр подошла и пожала мне руку. Ее тронутые сединой светлые волосы были зачесаны назад. У нее было выразительное лицо и усталая улыбка. Мне она показалась очень красивой и величественной.

   – Это наша последняя фотография Констанции! – И она указала на фото, которое я только что рассматривал.

   Она предложила мне присесть на диван. Мать и дочь сели напротив. Кот, толстый, полосатый, с пронзительным взглядом, пришел в комнату и прижался к ногам Гаранс. Она стала почесывать ему голову, он замурлыкал, но упорно не сводил с меня глаз.

   У меня пересохло в горле. Я не мог даже рта раскрыть, не то что разговаривать! И как я только осмелился войти в этот дом? Что я мог сказать этой матери, этой сестре, смотревшим на меня с вежливой благожелательностью?

   Первой заговорила мадам Деламбр. Голос у нее был низкий и приятный.

   – Гаранс сказала, что вы с Констанцией были дружны. И вы не знали, что она погибла?

   – Я был за границей. Путешествовал… По Италии!

   Взгляд Гаранс просветлел.

   – По Италии?

   – Да. Я был в Тоскане.

   – Наверное, во Флоренции вы с сестрой и познакомились?

   Я схватился за эту спасительную соломинку.

   – Да, именно так. Во Флоренции.

   – Когда она жила там?

   – Да.

   – А кто вы по роду деятельности, мсье… – Мадам Деламбр запнулась.

   – Бутар, – поспешил подсказать я. – Я работаю в сфере информатики.

   – Хм! – Было очевидно, что мой ответ озадачил мадам Деламбр. – Вы часто бываете во Флоренции по работе?

   – Нет, – сказал я. – Но у меня там друзья, хорошие друзья. Семейная пара, англичане, они живут за городом. Я их обожаю!

   Я говорил слишком быстро. И по тому, как горели мои щеки, я догадывался, что к лицу прилила кровь.

   – Хотите что-нибудь выпить, мсье Бутар? – спросила мадам Деламбр.

   – С удовольствием.

   – Лимонад, фруктовый сок, белое вино?

   – Стакан фруктового сока, пожалуйста.

   Она встала и вышла из комнаты. Кот и Гаранс по-прежнему молча рассматривали меня. Потом я услышал скрип калитки и тяжелые шаги у входной двери.

   – Папа вернулся, – тихо проговорила Гаранс.

   В гостиную вошел седовласый мужчина. Смерив меня удивленным взглядом, он вопросительно посмотрел на дочь.

   – Это друг Констанции, – шепнула она. – Он приехал навестить нас. Не знал, что она умерла.

   – Я видел его машину. Вы приехали из Парижа, мсье?

   – Да, – пробормотал я.

   Мы пожали друг другу руки. Мсье Деламбр остался стоять. Он внимательно смотрел на меня. Я тоже не осмеливался присесть.

   – Мсье Бутар и Констанция познакомились во Флоренции.

   Мсье Деламбр кивнул и раскурил трубку. Вернулась его супруга с подносом, уставленным стаканами и бутылками. Муж помог ей поставить поднос на столик. Мы сели. Мадам Деламбр наполнила стаканы и раздала присутствующим. Повисла неловкая пауза.

   – Прошел почти год, как мы потеряли дочь, – негромко произнесла мадам Деламбр. – Приятно встретиться с ее другом. У нее было много друзей. Быть может, вы знакомы с Сесиль? С Давидом? С Амели?

   Она перечислила еще несколько имен, среди которых было несколько итальянских. Я отрицательно мотал головой, и мне было очень стыдно. Вероятно, она пыталась нащупать ниточку, что могла бы связывать ее умершую дочь с программистом, который, похоже, не входил в число людей, составлявших ее близкий круг общения.

   Пришел момент, когда мне надо было что-то придумать – знакомство, встречи, обмен письмами… Но в таких вещах я был не силен. Мне оставалось только молчать и пугливо поглядывать на собеседников. Теперь вопросы стал задавать мсье Деламбр.

   – Вы встретились с Констанцией по работе?

   Кем могла быть Констанция по профессии? Разумеется, ее работа не была связана с информатикой. Но ведь могла же она обратиться ко мне за советом, какой выбрать компьютер или пакет программ? Когда я произнес это вслух, все так удивились, что я сразу понял, что попал впросак.

   – Констанция собиралась купить компьютер? – пробормотала мадам Деламбр. – У нее никогда не было компьютера! Она терпеть не могла все, что с ними связано!

   – Когда вы познакомились с нашей дочерью, она жила с Джованной? – снова включился в разговор мсье Деламбр. Тон его становился все более холодным. – Или она уже переехала в квартиру возле Понте Веккьо?

   – Я не очень это помню…

   – Вы наверняка встречались с Лоренцо!

   – Лоренцо? Может быть…

   – Констанция наверняка вам о нем рассказывала.

   – Наверняка. – Лицо у меня пылало так, словно я несколько часов провел под палящим солнцем. – Но я не помню, что именно.

   – А ведь Лоренцо много значил для нашей дочери! Пока она жила во Флоренции, то только о нем и говорила! И даже когда вернулась, часто о нем вспоминала.

   Я поспешно пригубил сок. Стакан ударился о мои зубы. Меня охватила дрожь. Поставив стакан на стол, я сжал ладонями колени. Я понимал: нужно взять себя в руки, расслабиться, сымпровизировать!

   Хозяин дома смотрел на меня с нескрываемым сомнением. Я встал. Впечатление складывалось такое, будто я сдаю устный экзамен перед комиссией, славящейся своей строгостью. Не очень уверенно я начал:

   – Нас с Констанцией связывали особенные отношения… Она помогла мне, как бы это сказать… очень необычным образом. Я многим ей обязан. Благодаря ей я многому научился. Она была чудесной…

   Я часто делал паузы, стараясь придать правдоподобие тому, что говорил. Время от времени я вставлял в свой путанный рассказ что-то вроде «Я знал, что она живет на улице Лепик, в доме двадцать семь» или «Третьего января мы праздновали день ее рождения».

   Было очевидно, что мсье Деламбр удивлен, но и верить мне он не спешил. Пока я говорил, он сидел молча, попыхивая своей трубкой. Кот подошел, сел и потерся головой о мою ногу. Я почесал ему шейку, и он закрыл глаза от удовольствия.

   – Поразительно! – воскликнула Гаранс. – Он у нас настоящий дикарь! Это кот Констанции. Его зовут Мазаччо!

   Мсье Деламбр по-прежнему смотрел на меня с сомнением.

   – Еще сока, мсье Бутар? – спросила его супруга.

   – Да, благодарю вас!

   И снова довольно долго все молчали. Я сглотнул. Размеренное тиканье настенных часов и сердитое жужжание бьющейся о стекло мухи в тишине комнаты звучали особенно громко.

   – Как вы узнали о смерти Констанции? – вдруг резко спросил мсье Деламбр.

   Глаза его угрожающе блеснули. Он пытался вывести меня на чистую воду. Я стал мучительно соображать, пытаясь при этом выглядеть непринужденно. Если я не знал никого из друзей Констанции, как я мог узнать о ее гибели? Быть может, об этом напечатали в газетах?

   Я почувствовал, как дверца ловушки захлопывается за моей спиной: три пары глаз, не мигая, смотрели на меня. Наверняка я побледнел. Ладони стали влажными. Слова словно застряли у меня в горле. Казалось, целый год прошел, пока мсье Деламбр решился нарушить тяжелую тишину.

   – Что, не можете вспомнить, мсье Бутар? – с иронической улыбкой спросил он.

   – Ну, я…

   – Какого черта вы сюда явились?

   – Бернар! – воскликнула его супруга. – Зачем ты так?

   Мсье Деламбр нервно отмахнулся.

   – Я уже понял, что вы – не друг Констанции. Вы знаете дату ее рождения, где она жила и еще пару деталей. Не знаю, откуда у вас эти сведения, но главное – вы никогда с ней тесно не общались. По крайней мере, настолько тесно, чтобы приехать сюда и бередить наши раны!

   Мне показалось, что глаза его, скрытые за стеклами очков, наполнились слезами. Во взглядах Гаранс и ее матери читалось смущение. Но мсье Деламбра уже ничего не могло остановить. Он ходил из угла в угол, ругая меня на чем свет стоит. Ни жену, пи дочь он не слушал. Я сидел на диване и умирал от стыда. Кот, который по-прежнему сидел у моих ног, уткнулся своим мокрым носом мне в руку.

   – Не волнуйтесь, – шепнула мне Гаранс. – Папа скоро успокоится.

   Она оказалась права. В конце концов мсье Деламбр замолчал. Обессиленный, он упал в кресло. Жена протянула ему стакан воды, и он осушил его одним глотком. Я кашлянул.

   – Мне пора.

   Я встал, но мадам Деламбр сделала мне знак остаться. Глаза у нее были грустные. Она молчала. Виду нее был немного сконфуженный, лицо побледнело. Мсье Деламбр тоже молчал, нервно посасывая трубку. Теперь я стыдился, что сразу не сказал им правду. В конце концов, ведь они – всего лишь несчастные родители, которых смерть дочери оставила безутешными!

   – Я не сказал вам правду.

   Голос мой прозвучал громко и ясно. Я больше не заикался. Надо признаться, и больше ни слова неправды!

   – Я не был знаком с Констанцией!

   – Вот! – взорвался мсье Деламбр. – А я что говорил!

   Я подождал, пока он успокоится.

   – Ваша дочь стала мне больше чем другом. Она спасла мне жизнь.

   – Это как же? – сердито спросил он.

   – Замолчи! – прикрикнула на него супруга. – Пускай мсье Бутар нам расскажет!

   Теперь я знал, что делать. Я расстегнул рубашку. Показался длинный шрам, пересекавший мой торс и похожий на какой-то магический знак. Родные Констанции с недоумением смотрели на меня.

   – В прошлом году я был в шаге от смерти. У меня была неизлечимая болезнь сердца. И в ночь на тринадцатое августа мне пересадили новое сердце. Сердце Констанции. Если я сегодня жив, то только благодаря сердцу вашей дочери.

   Они словно окаменели. Секунды тянулись медленно – так из перевернутого горшочка капает густая, ленивая патока…

   Мадам Деламбр встала. Она была очень бледна. Потом она подошла ко мне. Она была почти на голову выше меня.

   Не проронив ни слова, мать Констанции положила руку на мою оголенную грудь и заглянула мне в глаза. Было очевидно, что она вот-вот заплачет.

   – Бог мой! – прошептала она. – Я чувствую, как бьется ее сердце!

   Мсье Деламбр остался сидеть. Лицо его исказилось от боли.

   – Я хочу услышать сердце Констанции, – сказала мадам Деламбр.

   И она прижалась головой к моему торсу. От ее серебристо-русых волос пахло лимоном и лавандой. Гаранс тоже подошла, чтобы послушать биение сердца сестры.

   Мсье Деламбр встал и вышел из комнаты как раз в тот момент, когда она приблизила голову к моей груди.

* * *

   Гаранс задумчиво покручивала объемное серебряное кольцо на безымянном пальце правой руки. Из кафе, в котором мы сидели, открывался вид на кишащий транспортом бульвар Монпарнас. Шел дождь, и люди бежали по улицам, втянув голову в плечи. Гаранс работала в туристическом агентстве на улице де Ренн. Она позвонила на следующий день после моего визита в Бюсси. Она хотела снова увидеться со мной, и мы договорились вместе пообедать.

   Благодаря ответам, полученным от сестры Констанции Деламбр, удалось сложить головоломку, которой представлялась мне ее жизнь. Она была левша, Гаранс это подтвердила, и обожала Италию. Что касается профессии, то я ожидал услышать что-то подобное: Констанция оказалась реставратором старинных живописных полотен, и особенно ее восхищали работы Паоло Уччелло.

   – У нее был любимый цвет? – спросил я.

   – Да. Темно-красный, но довольно яркого оттенка. Как раз такой, как сейчас на вас.

   Мне хотелось, чтобы она еще что-нибудь рассказала мне о сестре, но я боялся, что своими расспросами заставлю ее снова пережить боль потери. Гаранс, должно быть, угадала мое любопытство, потому что стала рассказывать о жизни Констанции, просто и с оттенком грусти:

   – Она была очень страстная, упрямая, взрывная, наша Констанция… Все ее интересовало, волновало, забавляло. Она была очень веселая. Боже, как с моей сестрой можно было посмеяться! Если бы вы только знали…

   Взгляд Гаранс затуманился. Однако она взяла себя в руки.

   – Но у Констанции, конечно, были и свои недостатки. Она была маниакальной чистюлей и не переносила беспорядок. В доме у нее всегда было безукоризненно чисто. Я, наоборот, неряшливая, и Констанция часто делала мне замечания. Еще она считала, что права во всем и всегда. Она просто не давала никому рта раскрыть и любой ценой добивалась, чтобы последнее слово осталось за ней. Правда, когда Констанция вернулась из Флоренции, незадолго до смерти, мне показалось, что она стала спокойнее. В ней было больше терпения и… нежности. Она что-то от меня скрывала. И я никак не могла понять почему.

   Известно ли мне, как именно погибла ее сестра? Я сказал, что нет, и Гаранс продолжила рассказ. Констанция недавно вернулась в Париж из Италии и поселилась в своей квартире на улице Лепик. Вскоре ей удалось выкроить несколько выходных, чтобы навестить родных. Она очень устала и не должна была садиться за руль в тот вечер…

   Никогда Гаранс не забыть ту летнюю ночь! Телефон зазвонил среди ночи, и перепуганная мать разбудила ее: «Констанция попала в аварию! Быстрее, нам надо ехать!» В больнице они увидели толпу людей. Кто-то плакал, кто-то просто стоял с ошарашенным видом и молчал. Эта авария унесла жизни восьми человек, и несколько десятков получили ранения.

   – Мы попросили проводить нас к Констанции. Мы еще не знали, что она умерла. Доктор сообщил нам это известие. Он тщательно подбирал слова, но… Я думала, что мама вот-вот потеряет сознание. Констанция умерла! Ее лучик солнца… Это казалось невозможным. Невозможным… Доктор оставил нас наедине с телом. Позже он показал нам маленькую карточку, на которой было написано имя Констанции. Это была «карта донора». Там было написано: «Я согласна с тем, что после моей смерти любые органы и ткани могут быть изъяты с целью трансплантации». Доктор пояснил, что Констанция носила эту карту при себе вместе с паспортом. Но несмотря на то, что в ней моя сестра изъявила свою волю стать донором, окончательное решение оставалось за нами, ее родными. Мои родители без колебаний согласились. Доктор заверил их, что операция будет произведена с максимальным уважением к Констанции и тело нам отдадут неповрежденным. Еще он сообщил, что для трансплантации заберут ее сердце.

   Гаранс замолчала. Она была бледна. И все же нашла в себе силы улыбнуться мне.

   – Я думала, что сердце Констанции пересадили женщине.

   – А я был уверен, что получил сердце мужчины!

   – Но как вам удалось нас разыскать? Нам сказали, что добровольное дарение органов – акт анонимный.

   Я не ответил на этот вопрос.

   – Значит, вам пришлось сделать что-то противоправное?

   – В некотором роде. Но для меня это было очень важно.

   – Почему?

   И я залпом, без остановки выложил ей все то, о чем не осмелился сказать Жозефине. Глаза девушки широко распахнулись, губы приоткрылись от удивления. К концу моего рассказа она выглядела совершенно ошеломленной.

   – То, что с вами случилось, – поразительно! – заявила она. – Не представляла, что такое возможно.

   – И я тоже.

   – Вы рассказали об этом своему доктору?

   – Да. И он посоветовал мне навестить психиатра.

   Она снова мне улыбнулась. Боже, как она была хороша!

   – У меня есть ключи от квартиры Констанции, той, что на улице Лепик. Иногда я туда заглядываю. Провожу там час или ночь, смотрю на вещи, которые не могу выбросить, – ее кисточки, тюбики с красками, книги… Если хотите, можем туда сходить.

* * *

   Квартира Констанции располагалась под крышей темного дома с фасадом, покрытым мелкими трещинами. Пока мы поднимались на седьмой этаж, я представлял себе, как она, длинноногая и энергичная, взбегает по этим ступенькам и не останавливается на верхней площадке, чтобы отдышаться. Сперва гость попадал в несуразную прихожую, а оттуда – в просторную и светлую гостиную. Через восьмиугольные слуховые окошки, усеянные каплями дождя, виднелись крыши Парижа. За округлой формы дверью оказалась еще одна комнатка – мансардного типа, с белыми стенами.

   – Здесь она работала, – сказала Гаранс, открывая еще одну дверь. – Мы решили оставить ее такой, как она была.

   Я ощутил знакомый запах скипидара. Мы оказались в мастерской, полной книг, специализированных журналов и газет. На полках – тюбики с красками, кисточки, растворители и масса самых разных инструментов, в том числе и для резьбы по дереву.

   Гаранс указала на лампу, закрепленную на специальном штативе. С помощью ультрафиолетового света ее сестра выявляла следы ретуши, нанесенной на оригинальное полотно.

   В углу комнаты я увидел миниатюрный стереомагнитофон и стопку компакт-дисков. Констанция любила джаз и блюз. Стены комнаты украшали постеры, фотографии, дипломы в рамках и несколько старинных картин.

   Пока Гаранс рассказывала мне о работе сестры, я рассматривал кляксы краски на палитре, тюбики с экзотическими названиями – ализариновый красный, прусский синий, красный крапп-лак, фиолетовый «марсианский», обюссонский зеленый…

   Получив диплом, Констанция довольно быстро вошла в число реставраторов, к чьим услугам наиболее охотно прибегали антиквары и сотрудники музеев. Ее ценили за серьезность, с которой она относилась к своей работе. Щепетильная и методичная, Констанция предпочитала не рисковать без крайней необходимости и относилась к живописным произведениям с огромным уважением.

   В отличие от более дерзких коллег, она старалась максимально сохранить оригинал и никогда не позволяла себе забыть, что восстановление старинной картины – сложнейшая задача и реставратор рискует в любую секунду испортить ее красоту.

   Два года она работала с самой известной группой реставраторов Флоренции, восстанавливая от повреждений, которые неизбежно наносит время, знаменитое полотно Паоло Уччелло – «Битва при Сан-Романо».

   – Мне нужно вернуться на работу, – сказала Гаранс. – А вы побудьте тут еще немного. Я оставлю ключи, вы мне их потом занесете! До встречи!

   Она ушла. Меня же охватило странное чувство. Я находился в месте, где эта женщина жила, работала, в ее квартире, которая совсем не изменилась и сохранила память о своей владелице, в то время как та умерла, превратилась в прах, в землю, в пепел, и тело ее растворилось во Вселенной… И только сердце ее продолжало биться. Во мне.

   Я открыл платяной шкаф. Он был пуст, если не считать нескольких пуловеров и пары теннисных туфель. Чья это могла быть одежда? Констанции или ее сестры, которая время от времени приходила сюда? На рукавах одного пуловера, темно-красного, я заметил пятна масляных красок. Эта вещь наверняка принадлежала старшей сестре. Я прижался лицом к жесткой шерсти. Она оказалась пыльной, и я чхнул. И все же мой нос уловил едва слышный цветочный аромат духов.

   Ванная оказалась пустой, кухня – тоже. Там пахло затхлостью. Вернувшись в гостиную, я попытался представить, как Констанция сидит на диване и болтает по телефону с сестрой или с друзьями, в то время как кот Мазаччо мурлычет у нее на коленях. Потом я отважился войти в ее спальню. Большой матрас, покрытый одеялом, был положен прямо на пол. Я представил ее укрытой этим одеялом, с закрытыми глазами и рассыпавшимися белокурыми волосами. На этой вот постели она спала, видела сны, занималась любовью…

   Констанция умерла. Тем не менее я ощущал ее присутствие рядом. Я лег на матрас и уставился в потолок. Сколько раз она лежала так, как я сейчас? Уличные шумы здесь были едва слышны, через слуховое окно виднелся клочок серого неба. Ночью, должно быть, Констанция смотрела на звезды…

   Рядом с постелью, на прикроватном столике, я обнаружил три книги: «Вилла «Грусть» Патрика Модиано, «Двадцать четыре часа из жизни женщины» Стефана Цвейга и «Алексис, или Трактат о тщетном противоборстве» Маргерит Юрсенар. На форзаце каждой книги черными чернилами было разборчиво написано имя – Констанция Деламбр, дата и место – соответственно, «Эрмитаж», июль 1983; Флоренция, ноябрь 1993; Рим, февраль 1987.

   Я за свою жизнь прочел мало книг. Чтение требовало усилий, которые я предпочитал направлять на работу. Однако эти три романа заинтересовали меня, потому что Констанция перелистывала их, читала, восхищалась ими.

   Поудобнее устроившись на постели, я открыл «Виллу "Грусть"». Стиль автора (о котором я никогда не слышал, хотя на четвертой странице обложки и говорилось, что в 1978 году он был удостоен Гонкуровской премии) показался мне каким-то неясным и скупым. Тут и там я находил подчеркнутые Констанцией фразы, восклицательные и вопросительные знаки на полях. Она словно заглядывала мне через плечо, чтобы довольствие, полученное ею от чтения, осталось пленником этих страниц, как четырехлистники клевера или засушенные розы, которые романтические юные девы забывают в любовных романах. Чем больше я читал, тем сильнее было впечатление, что мы с Констанцией ведем задушевный разговор.

   На странице 36 был выделен отрывок в пару абзацев. Я прочел его не торопясь, вслух.

...

   «В ее комнате, в «Эрмитаже», окно было открыто, и я слышал размеренный стук теннисных мячиков и отдаленные возгласы игроков. Если еще остались милые и внушающие доверие глупцы в белой спортивной форме, готовые перебрасывать друг другу мячик над сеткой, значит, земля еще вертится, и у нас есть еще пара часов отсрочки.

   Ее кожа была усеяна едва заметными веснушками. В Алжире, похоже, шла война».

   Мысль, что глаза Констанции когда-то задерживались на этих словах, этих фразах, растрогала меня. Если верить дате на форзаце книги, Констанция прочла его, когда ей было шестнадцать.

   Я представил ее в тенистом саду «Эрмитажа» – в соломенной шляпке, наслаждающейся произведением Модиано. Счастливая и беззаботная Констанция подчеркивает ручкой фразы, которые ей особенно нравятся… И вот по прошествии тринадцати лет слова, подчеркнутые ее рукой, волнуют мою душу…

   А чем я сам был занят летом 1983? Где я был? И где была моя семья? Моему сыну было тогда пять лет. Обычно в это время года они с Элизабет отдыхали в Динаре. Я приезжал к ним на выходные, а потом возвращался в Париж, радуясь вновь обретенной свободе. Каждую пятницу Элизабет встречала меня на железнодорожном вокзале. Она выглядела хмурой. Думаю, она догадывалась о моих «летних» изменах. И все же из окна поезда, увозившего меня каждое воскресенье в Париж, я видел настоящую «мать скорбящую». Каким далеким все это казалось мне сейчас…

   Мои веки потяжелели, и я почувствовал, что засыпаю. Я отложил «Вилллу "Грусть"» и позволил себе провалиться в забытье.


   Когда я сел на постели, было уже совсем темно. Через окно в комнату проникал рассеянный свет. Как долго я спал? Который сейчас мог быть час? Я на ощупь направился в гостиную. Там я включил настольную лампу.

   Десять вечера! Я проспал семь часов кряду! Я опустился в кресло, поскольку до сих пор ощущал странную сонливость, – совсем как люди, пережившие смену часовых поясов. Голова болела, желудок свело от голода. Жозефина наверняка начала волноваться, ведь она не знала, где я… Я так и не сказал ей ни слова о Констанции Деламбр. Возможно, теперь пришло время это сделать. Я схватил трубку телефона, намереваясь ей позвонить. Но в трубке была тишина.

   Я решил остаться в квартире Констанции еще ненадолго, пока не перестанет болеть голова. Что, если призрак Констанции явится мне? Я представил, как она возникает передо мной там, в дверном проеме, – высокая, тоненькая и полупрозрачная, с легкой улыбкой на устах. Я потряс головой. Я не верю в привидения.

   Давно пора вернуться домой, увидеться с Жозефиной… Однако незримая сила удерживала меня в квартире Констанции – уверенность, что здесь есть нечто, что я обязательно должен найти. Я закрыл глаза. Тишина стала такой давящей, что мне захотелось разорвать ее отчаянным криком. Не знаю, сколько времени я простоял посреди гостиной вот так – с закрытыми глазами, сжатыми кулаками, с трудом переводя дыхание. Сердце мое билось как отстукивающий ритм метроном.

   Мне казалось, будто я вижу Констанцию, ее глаза, ее золотистые волосы. Она улыбается, глядя на мое рвение, подбадривает меня, как наставник старательного ученика, и смеется – я догадался, хотя никогда и не слышал его – тем мелодичным звонким смехом, о котором мне рассказывала ее сестра.

   Что такого мог я найти в этой квартире? Что могла здесь прятать Констанция? То, что никто не стал искать и что покоилось здесь со дня ее смерти, близко, стоило только протянуть руку…

   Письма! Я был совершенно в этом уверен, хотя и не смог бы объяснить почему. Констанция спрятала их в одной из этих трех комнат. И я должен их найти! Тем более что впереди – целая ночь.

   Это было забавно, похоже на мысленный диалог. Или на игру. Мы с Констанцией словно бы играли в прятки. Я спросил у сердца: куда, ну куда она могла спрятать эти письма, чтобы никто их не обнаружил?

   Я снова закрыл глаза и стал думать, сцепив зубы и ощущая напряжение во всем теле. Но, если не считать судороги в спине, ничего не произошло. Наверняка виду меня был при этом презабавный… Обескураженный, я присел, чтобы дать отдых позвоночнику и пояснице.

   Наверное, я ошибся. И письма я придумал, поддавшись усталости и козням своего живого воображения. Я встал и собрался уходить. Уверенность, что письма находятся совсем рядом, помешала мне переступить через порог. Я попытался подумать еще, но в голове было пусто. Мысли бежали по кругу, как хомяк в колесе.

   Время тянулось бесконечно медленно. Мне хотелось, чтобы сознание Констанции обрушилось на меня, как молния на колокольню, чтобы оно воспламенило меня, наэлектризовало, но мне не удавалось уловить его, обольстить, овладеть им; оно ускользало от меня, как ночная птица, чьи крылья незримо взмахивают в темноте… Собрав все силы, я заставил себя расслабиться, ощутил, как падает последний бастион сопротивления.

   Я был готов. Я был телом, в котором билось чужое сердце. И я ожидал, что это существо без тела явится и приникнет в свое сердце.

   Мне показалось, что призывы мои не остались тщетны. Нечто обретало форму: ответ туманный, далекий; едва слышное дуновение, которое могло бы остаться незамеченным, если бы все чувства мои не были так напряжены.

   Гармония установилась, словно совершенное согласие, и жужжащее тепло музыкальной вибрации прогнало тишину.

   Взаимопонимание, рожденное в сердце, которое вдруг стало обиталищем двух душ, дрожало, словно пламя свечи. Оно могло погаснуть в любой момент от первого же дуновения ветерка.

   В одну долю секунды ответ явился мне, четкий и ясный, словно картинка на экране.

   Письма были спрятаны под ковровым покрытием в спальне у окна.

   Я с усилием поднялся с дивана. Ноги у меня затекли, дыхание сбилось. В спальню я прошаркал, как беспомощный старик, у которого отняли палку – его единственную опору.

   В спальне я добрел до окна. Руки у меня дрожали. Уголок ковра чуть отставал от пола. Я потянул его на себя.

   Покрытые тонким слоем пыли, они оказались там, где я и рассчитывал их найти.

   Какое-то время я не решался до них дотронуться. То, что я намеревался сделать, граничило со святотатством.

   Потом моя рука опустилась словно сама собой. Их было несколько, и они были перевязаны лентой. Со всей возможной осторожностью я положил письма в карман.

   Теперь оставалось только уйти.

* * *

   Вернувшись на улицу Шарантон, я обнаружил на автоответчике сообщение от Жозефины. В ее голосе чувствовалось раздражение. Куда я пропал? Почему не звоню? На часах была полночь – слишком поздно для звонка. Она наверняка уже легла спать.

   Я положил пачку писем на стол. Имел ли я право их читать? Или нужно передать их Гаранс либо родителям Констанции? Так просто было положить их в конверт и отправить в «Эрмитаж», даже не попытавшись узнать их содержимое… Но ведь Констанция тщательно спрятала эти письма, значит, она не хотела, чтобы сестра и родители их прочли. Следовательно, мне не следовало их пересылать. А читать самому?

   Любопытство победило. Мои руки дрожали, когда я прикоснулся к пачке писем. На первом не была указана дата. Я сразу узнал почерк. Это была рука Констанции.

...

   Я еще не знаю, хватит ли у меня смелости послать вам это письмо. Однако я в любом случае должна его написать – хотя бы для того, чтобы освободиться от бремени, которое тяготит мое сердце.

   Видеть вас каждый день, общаться с вами – ад для меня. Но я живу только ради этих минут. Работать без отдыха нетрудно. Трудно другое – ощущать вашу близость, когда мы склоняемся над холстом, чувствовать тепло вашего дыхания, скрывать свои чувства, притворяться безразличной.

   Иногда я ненавижу вас за ту власть, что вы надо мной имеете. С момента нашей первой встречи я живу в буре. Вижу только вас. Думаю только о вас. Это наваждение! Я отдаю вам свою энергию, свою веру, свой энтузиазм и чувствую себя так, словно внутри меня ничего не осталось. И ненавижу себя, презираю, потому что мне нельзя даже мечтать о вас. У меня нет права вас любить. И все же я знаю, что всегда буду любить только вас. Вы – тот, ради которого я совершенствуюсь, отдаю работе все свои силы.

   Но вы об этом ничего не знаете. Вам даже в голову не пришло бы, что такое возможно! У вас своя жизнь – жена, дети, работа, увлечения, талант. У вас есть зрелость, опыт, умение мыслить здраво – все то, чего недостает мне. Моя молодость, моя наивность и мои оплошности не тронут ваше сердце.

   Поэтому я должна оставаться в тени, не пытаясь выбраться на свет.

   Меня охватило смущение. Эти строки были написаны в момент одиночества, отчаяния. И если я держу письмо в руках, значит, Констанция так не отправила его адресату. Его никто не читал. И вот теперь я бесстыдно роюсь в самом сокровенном, руками вора обнажаю ее тайную страсть!

   С чувством стыда и в то же время сгорая от любопытства, я прочел второе письмо.

...

   Еще одно любовное письмо, которое у меня не хватит смелости вам послать. Вчера вечером я видела вас в ресторане с женой. Ей около сорока, она брюнетка, итальянка, очень элегантна, словом – полная противоположность мне. Она родила вам двоих детей. Она носит вашу фамилию.

   Я же для вас – просто очередная коллега, одна из многочисленных «молодых и подающих надежды», которыми вы умеете себя окружить. Вы прекрасный педагог, вы умеете передавать знания, направлять, обучать. Вы тщательно отсеиваете нас, своих учеников. Вы устраиваете для нас проверки, экзамены, чтобы узнать, на что мы годимся и достойны ли работать с вами. Молодому реставратору не так-то просто попасть в вашу команду.

   Хочу вам сказать, что сегодня днем мне показалось, будто вы посмотрели на меня по-новому. Так, словно впервые меня увидели. Это странно, потому что мы работаем вместе уже несколько месяцев.

   Что именно вы во мне увидели?

   Я почувствовала на себе ваш взгляд и разволновалась. Вы об этом догадались, потому что едва заметно улыбнулись.

   Но вы не могли догадаться, что я люблю вас.

   Чувство, которое я испытываю к вам, – любовь одинокая и тайная. Никто и никогда о ней не узнает.

   Кто этот человек? В третьем письме Констанции я нашел ответ на этот вопрос.

...

   Лоренцо… Лоренцо… Мне не запрещено писать ваше имя. Лоренцо Валомбра. Имя из сказки, имя прекрасного принца – улыбчивого, белокурого и глупого как пробка. Вы же совсем не похожи на прекрасного принца. Вы – кареглазый брюнет, носите бороду, всегда одеваетесь в черное, мало улыбаетесь, вы высокий и суховатый, как дерево без листвы, и временами лукавый как лисица.

   Я знаю о вас все. Выродились под знаком скорпиона 14 ноября во Флоренции, старший сын и наследник прославленного рода Валомбра, которому принадлежит один из самых прекрасных дворцов города, меценат, знаменитый коллекционер, исследователь, обладатель диплома Кембриджского университета (этим объясняется ваш великолепный английский), поэт в свободное время, руководитель многочисленных комитетов по сохранению культурного наследия Флоренции, внимательнейший реставратор немногочисленных шедевров Паоло Уччелло и преданный поклонник его таланта. Вы женаты на Кьяре Скоретти, которая родилась в богатой миланской семье, и отец Джулии и Лодовико. Вместо обычного обручального кольца вы носите истертое временем бронзовое кольцо римской эпохи, изготовленное в пятом веке. Невзирая на то что в вас течет голубая кровь, у вас руки крестьянина – угловатые, большие и сильные. Вы – человек сдержанный и закрытый.

   С виду.

   Четвертое письмо, очень короткое, было сильно измято, чуть ли не разорвано. Я с трудом разобрал написанное.

...

   Лоренцо!

   Умоляю, перестаньте играть со мной. Я не могу прийти сегодня вечером. Это невозможно.

   Простите меня.

   И это письмо тоже не было отправлено. Быть может, Констанция все-таки пошла на это таинственное свидание? Я схватил следующее письмо. Перед глазами возникли слова, которые я прочесть не смог.

...

   Lettera a una ragazzina strana e appassionata, tenera e violenta, fiera e sottomessa; lettera a una Costanza dagli occhi di un blùù azzurro, che si concede e si ritira corne la marea.

   Почерк был сжатый, с наклоном вправо. Письмо занимало не одну страницу. Всего таких писем оказалось три. И узнать, о чем в них шла речь, я не мог. Три письма, подписанных инициалом «L», украшенным острыми, словно клинок шпаги, росчерком.

   Значит, Лоренцо Валомбра ответил Констанции. Но что он ей написал? Я недоумевал, просматривая снова и снова страницы, исписанные напевными и непонятными словами. Есть ли в моем окружении человек, который говорит по-итальянски? И который мог бы перевести для меня эти письма, не задавая нескромных вопросов?

   Когда я в очередной раз прошелся по гостиной, в дверь позвонили. Час ночи… Открывая дверь, я ощутил некоторое беспокойство.

   Передо мной стояла Жозефина – осунувшаяся, бледная.

   – Ты дома! Я так волновалась!

   Она быстро вошла в квартиру, сняла куртку и посмотрела на меня с упреком. Я стал нести какую-то чушь, но Жозефина сделала вид, что мои оправдания ее удовлетворили. Она сразу обратила внимание на письма, которые я инстинктивно спрятал за спиной. Наверняка мое поведение показалось ей странным. Она стала меня расспрашивать. Я помрачнел.

   Тогда она изменила тактику – превратившись внезапно в ласковую кошечку, присела со мной рядом и, улыбаясь и поглаживая меня по волосам, стала рассказывать, что случилось с ней за день.

   Я не сопротивлялся. И вообще, может, лучше сразу сказать ей правду?

   – Мне нужно кое-что рассказать тебе, Жозефина.

   Она посмотрела на меня нежно и ободряюще.

   – Это касается моего донора.

   Улыбка ее застыла.

   – Только не говори, что ты ездил к родственникам этой девушки!

   – Я и правда к ним ездил.

   – Ты с ума сошел! – вскричала она, вскакивая на ноги. – Я ведь предупреждала тебя. И профессор тоже! Пожертвование органов – акт анонимный и должен таковым оставаться!

   Напрасно я пытался ее успокоить.

   – Эти люди пережили такое горе! – Голос Жозефины сорвался от волнения. – Ты хоть представляешь себе, что наделал? Они потеряли дочь, а ты вот так заявляешься в их дом… Мне стыдно за тебя!

   – Подожди, я тебе все расскажу… Я объясню…

   – Я ничего не желаю знать!

   Жозефина присела на диван. Было очевидно, что она очень расстроена. И тут взгляд ее остановился на пачке писем, которую я уронил.

   – А это еще что такое? – словно между прочим спросила она и подняла с пола письмо, подписанное «Констанция», прежде чем я успел ей помешать.

   – Письмо.

   – Это я и сама вижу, спасибо за пояснение, – холодно отозвалась Жозефина. – Это письмо написано Констанцией Деламбр, я так понимаю? Кто дал тебе его?

   Я не нашел в себе смелости соврать.

   – Я нашел эти письма у нее дома.

   – Так ты их украл?

   – Нет. Они были спрятаны.

   – Ты рылся у нее в квартире?

   – Вовсе нет. Я знал, где она их спрятала.

   Жозефина смерила меня насмешливым взглядом.

   – На тебя снизошло озарение?

   – Именно.

   Она вскочила, лицо ее исказилось от гнева.

   – Ты вернешь эти письма семье Констанции Деламбр! Завтра же!

   – Это невозможно.

   – Почему?

   – Это особенные письма. Интимные. Личные.

   – И какое право имеет Брюс Бутар читать чужие интимные и личные письма?

   Я ответил не сразу.

   – У меня ее сердце.

   Жозефина рассмеялась. Я старался сохранить спокойствие.

   – Я как раз пытаюсь тебе объяснить… Сейчас ты все поймешь. Сядь и послушай. Это длинная история. Мне нужно было раньше тебе рассказать.

   Жозефина подошла ко мне вплотную.

   – Нет, это ты меня послушай! Ты совсем потерял голову. Тебе нужно лечиться, пока еще не поздно, пока ты окончательно не спятил! Я завтра же запишу тебя на прием к доктору Пинель!

   – Но я не сумасшедший! Послушай же наконец!

   Мне вдруг страшно захотелось есть. И неудивительно. Ведь в последний раз я ел много часов назад.

   – Ты неважно выглядишь, – заметила Жозефина, смягчаясь. – Ты устал, наверное. Может, лучше будет прилечь? Поговорим завтра утром.

   – Я хочу поговорить с тобой сейчас!

   – Иди лучше спать, – мягко и настойчиво сказала она. Так мать убеждает заигравшегося мальчугана отправиться в постель. – Тебе нужно отдохнуть.

   Раздражение поднялось во мне, словно лава в уснувшем вулкане, и теперь рвалось наружу. Много месяцев я не чувствовал такого гнева.

   Жозефина отшатнулась.

   – Ты пугаешь меня… – пробормотала она.

   Брюс Бутар из прошлого – сварливый, раздражительный брюзга, который так долго не показывался на свет, взял во мне верх. Я взорвался. Брызжа слюной от ярости, я заявил, что хочу быть один. И если она не желает меня слушать, то может убираться ко всем чертям. И что я не желаю слышать, как меня называют сумасшедшим. И тем более она не имеет никакого права вмешиваться в мою жизнь. И вообще ее никто не держит!

   Жозефина выглядела удрученной. Она едва сдерживала слезы. Мне вдруг стало стыдно. Я неловко попытался ее обнять, но она вырвалась, схватила сумочку и куртку и захлопнула за собой входную дверь. Я бросился на лестницу, что было мочи выкрикивая ее имя. Слишком поздно. Она убежала. Соседка из квартиры напротив приоткрыла дверь. Лицо у нее было заспанное, на голове торчали бигуди. Ядовитым голосом она напомнила мне, что на часах – два ночи.

   Что на меня нашло, что я позволил себе говорить с Жозефиной в таком тоне? Пребывая в полнейшей растерянности, я снова заходил из угла в угол. Если бы только у меня нашлась сигаретка! Или пиво! Или стаканчик красного! Как объяснить ей, что я сожалею о том, что обидел ее? Что сделать, чтобы она меня простила? Может, написать ей, выплеснуть все, о чем я думал в последние дни, в длинной любовной исповеди? Послать ей цветы? Поехать к ней? Принести ей завтрак в семь утра?

   Я бросился к телефону. Я думал, что смогу надиктовать сообщение с извинениями на автоответчик, но, к моему изумлению, в трубке послушался сонный мужской голос. Это был Патрик, студент, на которого Жозефина иногда оставляла Валентину. Я не знал, что ему сказать, поэтому молча повесил трубку. Мне было ужасно стыдно.

   Взгляд мой упал на письма Констанции. Мне захотелось их перечитать. После второго прочтения сцена ссоры с Жозефиной отошла на второй план. Письма Лоренцо… Любопытство сжигало меня. Кто же сможет для меня их перевести?

   И вдруг меня осенило. Я схватил «Желтые страницы», полистал и через минуту у меня уже был нужный номер телефона. Однако следовало дождаться утра.

   В кухне я поджарил себе яичницу-болтушку, нарезал ветчину и хлеб, сел за стол и поднял стакан с водой, обращаясь к незримому собеседнику, чье присутствие тем не менее ясно ощущал рядом с собой:

   – За меня и за вас, Лоренцо Валомбра!

* * *
Морини Федерико
Переводчик
с французского,
итальянского,
английского
13, ул. Бланш, Париж, 9-й округ

   Мсье Морини было лет тридцать. Одет он был в зеленую вязаную кофту без воротника и узкие джинсы. Он проводил меня в свой кабинет, где стрекотал компьютер, и со всей присущей случаю серьезностью спросил, чем может помочь. За стеной плакал грудной ребенок. Стараясь не вдаваться в подробности, я объяснил ему причину прихода. Он попросил показать письма и быстро их прочел. Лицо его оставалось невозмутимым. Закончив чтение, он посмотрел на меня с интересом.

   – Эти письма… как бы это сказать… очень интимные…

   Иностранец, он чуть заметно растягивал слова. Я ограничился кивком, поскольку заранее решил ничего больше ему не рассказывать. Он снова пробежал взглядом переписку. Ребенок в соседней комнате заплакал громче.

   – Это не совсем обычная для меня работа, – сказал мсье Морини. – Но я берусь.

   Я спросил, сколько стоят его услуги. Ответ меня полностью устроил. Оказалось, что перевод будет готов к завтрашнему утру.

   На следующий день дверь мне открыла женщина. Из глубины квартиры доносился голос Федерико Морини, он разговаривал по телефону.

   Она представилась: мадам Морини. И протянула мне конверт. Я отдал деньги, которые принес ее супругу. Когда я, поблагодарив, собрался уходить, она сказала негромко:

   – Эти письма прекрасны.

   И, тут же устыдившись своего порыва, принялась извиняться.

   – Простите, я не должна была их читать…

   – Ничего страшного. До свидания, мадам Морини.

   На улице я заглянул в конверт и увидел несколько листков напечатанного на пишущей машинке текста, который мне так хотелось прочесть. С трудом сдерживая нетерпение, я поспешил домой, на улицу Шарантон.

* * *
...

   Это письмо – маленькой девочке, странной и страстной, нежной и неистовой, гордой и послушной; ясноглазой Констанции, которая отдается и уходит, как морской прилив, той, в чьих волосах играют лучи солнца, в чьих глазах отражается вся глубина и голубизна неба.

   Я в два раза старше тебя, и я словно твой ребенок. Я питаюсь тобой. Ты – мой эликсир, моя суть, и я превратился в каннибала. Я никогда не смогу тобой насытиться. Такого голода, который снедает меня теперь, я прежде не знал. Он проник в мое сердце в один миг, словно удар кинжала. Он волнует меня, ранит, терзает, как болезнь. Он проник в мою иммунную систему. Мои антитела сдались на его милость, как несчастные и ни на что не годные солдаты. Я болен тобой, Констанция. И недуг мой зовется любовью. А ведь я думал, что уже давно вышел из возраста, когда люди ему подвержены.

   Я пьянею, когда ты рядом, я хочу упиваться твоим запахом, задыхаться в твоих длинных волосах, наслаждаться в тебе – в твоих губах, в твоих объятиях, в твоем лоне, слышать, как ты кричишь, стонешь, плачешь от удовольствия, до того самого момента, как сам я сойду с ума от блаженства и любви. Я вдруг становлюсь двадцатилетним, юным, сильным, непобедимым. Я вдруг снова оживаю, как застывший от зимнего холода лес воскресает под теплыми лучами солнца. Моя жизнь вдруг становится прекрасной, потому что ты пришла и наполнила ее собой.

   Я приду сегодня вечером, как мы условились, в тайное место, где ты меня ждешь. И наконец-то обрету покой.

   Порви это письмо на тысячу клочков. Обещай, что ты это сделаешь!

   Констанция не выполнила своего обещания. Следующее письмо было датировано 17 ноября 1995 года.

...

   Констанция!

   Ты права, в жизни я часто занимался любовью. Я начал рано. И мне понравилось. Я познал много женщин. Ты не ревнуешь, и меня это удивляет. Я всегда считал, что все влюбленные женщины ревнуют своего избранника. Наверное, я ошибался. Мое прошлое кажется тебе захватывающе интересным. Ты засыпаешь меня вопросами, и мне временами неловко на них отвечать, но ты настаиваешь на своем.

   Ты – невероятное существо! Смесь зрелости и инфантильности, здравомыслия и чувствительности, страсти и холодности. Все это очаровывает меня и в то же время обескураживает.

   Ты – как творение нашего дорогого Уччелло, одновременно сложна и проста. Временами я все о тебе знаю, я обладаю твоим телом и разумом, я читаю тебя словно открытую книгу, но в следующее мгновение ты ускользаешь, отдаляешься, становишься непроницаемой, почти холодной. Так ты защищаешь себя?

   То, что случилось с нами и длится уже год, – сумасшедшее счастье. Но настанет день, когда придется принять решение. Ты должна вернуться в Париж, где тебя ждет другая работа. Я не представляю этот город без тебя.

   Я слаб. Собственная трусость огорчает меня. До тебя мои связи – после женитьбы их было немного – были скоротечными, без будущего. Легкие, поверхностные, иногда утомительные. Я контролировал ситуацию. Теперь же мне хочется отдаться на волю рока, стать жертвой урагана, который пренебрег мной. Но у меня двое детей и жена. Она должна узнать, что я живу двойной жизнью. И этот день страшит меня больше, чем день моей смерти.

   Любовь, которую ты даешь мне по каплям, с перерывами, – подарок. Временами я чувствую себя виноватым за то, что мне приходится скрывать ее, как нечто постыдное. Иногда, расставшись с тобой, напитанный твоим ароматом, твоим теплом, я с трудом становлюсь собой прежним, которого знают мои близкие и друзья. Я страдаю от этого раздвоения, оно дается мне с огромным трудом. Рядом с тобой я снова становлюсь молодым и стремительным. И вот приходится обуздывать этот порыв на полном подъеме, укрощать себя, калечить.

   Мне трудно говорить тебе все это. Поэтому я пишу, зная, что это все равно рискованно, что слова, написанные на бумаге, живут долго. Умоляю, сожги все мои письма, как я сжигаю твои, пусть и скрепя сердце.

   Я – твой, моя любовь, единственная любовь всей моей жизни.

   Третье письмо было написано за несколько месяцев до смерти Констанции.

...

   Любовь моя!

   Я пишу тебе из тьмы, глубже которой нет. Я не могу свыкнуться с твоим отсутствием. Но ты так решила, и я уважаю твой выбор. И все же для меня это невыносимо.

   И тогда я заставляю себя вспомнить о нашем большом проекте, об этой таинственной картине, которая тебя покорила, о том немногом, что до сих пор связывает меня с тобой. Я работаю над воплощением наших планов с упорством, которого, как ты знаешь, мне не занимать.

   Ты не покинула мою жизнь, потому что дала мне частичку себя. Когда грусть переполняет сердце, когда разлука становится непереносимой, я говорю себе, что у меня осталось это несравненное сокровище, самый прекрасный подарок, которым ты могла меня одарить.

   И я благодарю тебя снова и снова, я жду тебя. Знай, что я всегда буду ждать тебя, Констанция, пусть даже и в следующей жизни.

* * *

   Теперь в моей жизни было две женщины.

   Одна – брюнетка, которая продолжала на меня дуться, вторая – блондинка, которая дала мне сердце.

   Жозефина была неумолима. Целую неделю я звонил ей, писал письма, посылал цветы, но она не удостоила меня ответом. Однажды вечером трубку подняла Валентина и сказала, что «мама больше не хочет с вами разговаривать».

   В этой жизни без Жозефины, одинокой и банальной, как раньше, я чувствовал себя растерянным, и мне было грустно. Она же продолжала посылать меня к черту. Отвратительный характер! И вот однажды я решил для себя: хватит. Тем хуже для нее. Рассерженный упрямством брюнетки, я стал думать о блондинке.

   Однажды вечером, лежа в постели, я в очередной раз перечитывал письма. Последнее послание Лорендо таило в себе несколько загадок. «Таинственная картина», «большой проект», «несравненное сокровище»… Что все это значит? Можно было бы, конечно, поговорить с Гаранс, расспросить ее как следует. Но это было рискованно. Знала ли она, что Лоренцо и ее сестра были любовниками?

   Ключ к тайне находился в руках Лоренцо Валомбра. Он один мог ответить на мои вопросы. И нас разделяло огромное расстояние. Может, лучше мне забыть всю эту историю? Ведь она все равно принадлежит прошлому. Забыть, отнести письма на место, сконцентрироваться на настоящем, на моем будущем – вот цель, которую я определил для себя.

   Легче сказать, чем сделать! Мысли мои часто возвращались к Лоренцо. Я находил это странным – думать о представителе своего же пола. Это было для меня в новинку. И все же выбросить из головы мысли о нем оказалось невозможно. Он стал мне сниться, превратился в навязчивую идею. Возлюбленный Констанции. Тот, кого выбрало ее сердце. Тот, кого это женское сердце до сих пор помнило и любило. Иногда ночью, когда я пребывал в состоянии полудремы, Лоренцо являлся ко мне, словно злой гений, и проникал в мои сны. И тогда я сердито шептал в темноту: «Констанция, хватит! Он мне надоел! Скажи, пусть уйдет!» Подчиняясь приказу любимой, Валомбра исчезал во тьме, чтобы я мог спокойно спать до утра. До следующего появления…

   На улице я невольно стал выделять из толпы высоких, темноволосых мужчин с бородой. Как только взгляд останавливался на таком лице, мое сердце замирало. Это было странно и забавно.

   До того самого дня, когда один бородатый мсье решил, что я строю ему глазки, и последовал за мной до самой парадной. Мне с трудом удалось убедить его, что я вовсе не гей и не ищу приключений.

   Каждый день я возвращался к себе с надеждой обнаружить на автоответчике послание от Жозефины. Она дулась на меня вот уже две недели. И вот однажды вечером я услышал сообщение, которое надиктовала не Жозефина, нет, но которое меня очень порадовало.

   Синтия Уэзерби позвонила узнать, как у меня дела. Я позвонил ей утром следующего дня, поскольку знал, что в этот ранний час она совершенно свободна. Она предложила приехать на несколько дней в «Дочиоли». Я вдруг ощутил необоримое желание вновь увидеть Италию, ее свет, пейзажи, улыбку Синтии… И лицо Лоренцо Валомбра. Я согласился не раздумывая.

   После нашей с Жозефиной ссоры Матье каждый вечер забегал меня навестить. Мне были приятны его забота и его общество. Я рассказал ему о приглашении миссис Уэзерби и о том, что уезжаю в «Дочиоли».

   – Папа, сделай мне приятное: пока ты еще дома, напиши Жозефине, что уезжаешь, – попросил он.

   – Она не ответила ни на одно мое письмо.

   – Пожалуйста, сделай, как я прошу.

   Пожалуй, он был прав. Я взял лист бумаги, конверт, ручку и устроился за столом.

   – И что мне написать?

   – Что уезжаешь на несколько дней. Что думаешь о ней. И, когда вернешься, хочешь сразу с ней увидеться. Все!

   Свое коротенькое письмо я закончил строчкой «Я тебя люблю».

* * *

   В «Дочиоли» я приехал одновременно с ордой американок. Они как раз высаживались из минибуса. Громкое чавканье набитых жвачкой ртов, короткие шорты, гнусавый английский… Эти дамы своим громким смехом моментально разрушили обычную для пансиона атмосферу покоя.

   Миссис Уэзерби совсем сбилась с ног, Франческа едва поспевала за хозяйкой. Она недавно вышла замуж и забеременела, и теперь бегала по пансиону с раскрасневшимися щеками и вспотевшим лбом. Хотспур, напуганный шумом и суетой, спрятался в свою конуру. Оттуда торчал только его подрагивающий нос. И лишь мистер Уэзерби стоически, как и положено истинному джентльмену, переносил это американское нашествие.

   Их было шестеро: Лиз, Карла, Нэнси, Китти, Холли и Джи-джи, и все они недавно пережили бракоразводный процесс. Вместе они организовали ассоциацию – «The Lunch Club» в Форт-Лодердейле, штат Флорида. Целый год они откладывали деньги на эту поездку. Говорили дамы так громко, что у меня заболели уши.

   Мне больше всех понравилась Карла. Она все время повторяла «Oh, my God!»[10] и произносила эту короткую фразу как одно слово – Омайгод. Каждый раз, когда она ее озвучивала, ей вторил целый звериный хор: Джиджи смеялась как гиена, Лиз мычала, Нэнси ржала, а Китти лаяла.

   За обедом они наперебой рассказывали, через какие муки им пришлось пройти при разводе и о главных событиях в своей новой, независимой жизни. Ничто не было от нас сокрыто: Холли стала фригидной, Лиз поверила в Бога, Нэнси попробовала себя в сексуальном свинге (но без особого успеха), Карла похудела на десять килограммов, Китти набрала двадцать, а Джиджи увеличила себе грудь и уменьшила живот.

   Я ускользнул из столовой, проглотив последний кусочек тирамису. Мастерская Венди показалась мне оазисом покоя. Тишина. Никто не хохочет. Никто не кричит Омайгод…

   На следующий день я проснулся с ощущением тревоги. Разве я не решил сегодня утром отправиться во Флоренцию на «фиате» миссис Уэзерби? Но как подступиться к этому Лоренцо Валомбре? За ночь подходящего предлога я так и не придумал.

   Найти палаццо Валомбра оказалось просто. Похоже, в городе все знали этот дом. На улице Торнабуони мне указали на средневековую крепость, роскошную и одновременно суровую.

   Впервые увидев этот великолепный дворец, испытала ли Констанция восхищение, как я? Решилась ли она подойти поближе к огромной двери на сером фасаде, над которой располагался изваянный из камня щит с гербом, или стояла и рассматривала ее издали, как я? Значит, здесь вырос Лоренцо Валомбра, наследник могущественного флорентийского рода, здесь Констанция с ним познакомилась, здесь расцвела их любовь…

   Какое-то время я стоял, рассматривая дверь и окна. За эти несколько минут никто не вошел в импозантное здание и не вышел из него.

   Найду ли я в себе смелость постучать в эту огромную дверь и сказать слуге, который мне откроет, что я желаю видеть хозяина дома? Сам того не ожидая, я испугался. Почему бы мне не отправить ему записку или, быть может, позвонить по телефону и назначить встречу?

   И все же сначала я хотел посмотреть на Валомбру, понять, каков он из себя, чтобы потом узнать его. Ближе к полудню из дома наконец вышел высокий мужчина в черном. Мое сердце забилось быстрее.

   Констанция очень точно описала его в письме. Борода, худощавое телосложение, темные глаза, нос с горбинкой… Лоренцо Валомбра двигался стремительно, горделиво подняв голову и нахмурив брови. Наверняка ему редко случалось улыбаться. У меня на глазах он затерялся в толпе. Я не осмелился пойти следом. Через три четверти часа он вернулся и быстрым шагом направился к дому.

   «Сейчас или никогда!» – сказал я себе. Я увидел его, сейчас он дома. Оставалось только постучать. «Смелее, Бутар! Не тормози!» – подзадоривал я себя. И все же меня тошнило от волнения. Как жаль, что я не догадался заранее подготовить маленькую речь!

   Вдруг толстая створка двери открылась, и лакей в ливрее смерил меня презрительным взглядом.

   – Prego?[11] – спросил он с ледяной вежливостью.

   Он высокомерно посмотрел на мои джинсы, тенниски и свитер. Наверное, принял меня за обычного туриста. Я, заикаясь, спросил, говорит ли он по-французски. Он помотал головой и захлопнул дверь у меня перед носом. Ты был сногсшибателен, Бутар! Я постучал. Однако лакей, догадываясь, что это снова я, не соблаговолил открыть. Я же не осмелился попытаться еще раз.

   После этой «блестящей» попытки, расстроенный, я вернулся в «Дочиоли». Поскольку пообещал миссис Уэзерби вернуть машину к четырем пополудни.

* * *

   На следующее утро за завтраком я спросил у Синтии, доводилось ли ей слышать о некоем Лоренцо Валомбре. «Разумеется!» – вскричала миссис Уэзерби, и глаза ее засияли. Лоренцо Валом-бра – замечательный человек, wonderful, marvellous.[12] Влюблен в Тоскану и вот уже двадцать лет сражается за спасение художественного достояния Флоренции. Он прославился в совсем еще юном возрасте, когда основал один из первых комитетов по спасению. города от трагических последствий наводнения 1966 года, уничтожившего порядка тысячи флорентийских живописных полотен и массу других произведений искусства.

   «So romantic![13] – восхищенно заметила Синтия, прижимая руки к груди и закатывая глаза. – So по-байроновски!» Я не понял, что это значит «по-байроновски», но было ясно, что миссис Уэзерби тоже не устояла перед очарованием Лоренцо.

   Муж посмотрел на нее неодобрительно. «Валомбра – вовсе не ангел с крыльями!» – были его слова. По мнению мистера Уэзерби, этого господина куда чаще можно было увидеть на каком-нибудь вернисаже, чем возле шедевра, которому грозит опасность. Миссис Уэзерби покраснела от возмущения и чуть не подавилась своей булочкой. Вот кого не назовешь снобом, так это Валомбру! Он прост в общении, вежлив, charming.[14] «Oh, yes? – отозвался ее супруг. – Charming indeed?[15]» И откуда же это миссис Уэзерби известно, что господин Валомбра so charming?

   Миссис Уэзерби уткнулась в чашку с чаем лапсанг-сушонг, как ребенок, пойманный на шалости. Выяснилось, что ей часто случалось видеть Лоренцо Валомбру в антикварном магазине Корделии Скьяно на улице Маджио. Он – постоянный клиент этой дамы и известный коллекционер. По четвергам он приходит к Корделии взглянуть на новые поступления. (Я насторожился: завтра как раз четверг…) Кстати, Корделия тоже считает его charming. «Хм… Бедняжка Корделия! – усмехнулся мистер Уэзерби. – Похожа на старую сову, а туда же – засматривается на мужчин!»

   Мистер Уэзерби был не прав. Корделия совсем не была похожа на старую сову. Скорее, на злую Круэллу де Билль из мультфильма «101 далматинец». Такая же прическа: половина головы белая, половина черная, такая же костлявая фигура с выступающими лопатками и даже портсигар и пожелтевшие от табака зубы – вылитая Круэлла! Придя в ее магазин на площади Питти, я представился другом миссис Уэзерби. Мне был оказан самый теплый прием.

   Внешнее убранство магазина напомнило мне гостиную пансиона четы Уэзерби: эклектическая и яркая смесь самых разных вещей, в которой только тренированный глаз мог обнаружить нечто стоящее. Круэлла-Корделия быстро сообразила, что я не являюсь ни антикваром, ни коллекционером. Поэтому она предоставила мне возможность свободно бродить по магазину, сопровождая мои остановки комментариями:

   – Bellissimo, no?[16] Для вас дороговато, я думаю. Но полезная вещь. Вы спрашиваете, что это? Стул с отверстием. Так наши предки справляли естественные нужды…

   Прошло около получаса. К обычной клиентуре мадам Скьяно добавились туристы из палаццо Питти. С фотоаппаратами на груди и зажатым в кулаке планом квартала, они, как маленькое стадо, толпились в магазине, радуясь, что удалось найти хоть немного тени и прохлады, и не осмеливаясь ни к чему прикоснуться.

   Интересно, долго ли мне еще придется ждать? Круэлла Скьяно поглядывала на меня с любопытством. Вот уже час как я кружил по ее магазину. Она не знала, чем еще меня занять. «Он бывает там каждый четверг между одиннадцатью и полуднем, – шепнула мне миссис Уэзерби. – И Корделия по четвергам надевает свое самое красивое платье!»

   На мальчике были джинсовые шорты и футболка. За его спиной виднелся просторный холл со сводчатым потолком, на фоне которого он казался еще меньше, чем был на самом деле. При этом у юного Валомбры была горделивая осанка и природная грация взрослого мужчины.

   Я спросил, могу ли видеть его отца.

   – У вас назначена с ним встреча? – спросил мальчик на прекрасном французском.

   – Нет, – признался я.

   – Мой отец очень занят. Если вы не договаривались, то не сможете с ним увидеться. Мне очень жаль, мсье!

   Он потянул на себя дверь.

   И тогда мне в голову пришла идея. В квартире Констанции, на улице Лепик, мне в руки попалась коробочка с ее визитками. С согласия Гаранс я взял одну и с тех пор постоянно носил ее с собой.

   Я вынул визитку из бумажника. На ней значилось:

Констанция Деламбр
Реставратор старинных картин
27, ул. Лепик, Париж XVIII

   Я протянул ее Лодовико.

   – Можешь передать это своему отцу?

   Мальчик посмотрел на меня с сомнением.

   – Он обедает с очень важным господином. Но я попробую. – Лодовико взял визитку и прочитал ее. – У вас женское имя? – спросил он с улыбкой.

   – Нет. Это мой друг, твой отец ее тоже знает.

   – Я отнесу ему визитку прямо сейчас. Но ничего вам не обещаю.

   – Я подожду, пока ты вернешься.

   Через три минуты он прибежал обратно.

   – Ну? – спросил я.

   – Я отдал карточку папе. Сначала он рассердился, что я его отвлекаю, но когда прочитал, то стал бледен как мел!

   – Он сможет меня принять?

   – Не сейчас. – Мальчик протянул мне блокнот и ручку. – Но он попросил, чтобы я взял ваш номер телефона и записал ваше имя. Он вам позвонит. Он попросил передать, что обязательно с вами встретится.

   Я так обрадовался, что готов был расцеловать мальчугана.

   – Скажите, мсье, а кто эта Констанция? – спросил Лодовико, когда я повернулся, чтобы уйти.

   Он произнес имя Констанции на итальянский манер – Костанца.

   Я улыбнулся и подмигнул ему.

   – Сердечная подруга.


   Я возвращался в «Дочиоли» с таким чувством, словно сижу в «Порше Тарга», а не в «фиате». Мое счастье словно бы дало небольшой машине крылья: она с легкостью преодолевала километр за километром. Господи, как все-таки прекрасна Тоскана! Остановившись перед pensione, «фиат» издал удовлетворенное рычание и устало умолк. Миссис Уэзерби коснулась рукой горячего капота и спросила рассерженно:

   – Брюс, что вы сделали с ту «фиатом»?

   Под удивленным взглядом Хотспура я обнял ее, и мы вместе сделали несколько па из танго.

   – Ваш «фиат» is OK! No проблем! Ах, Италия! Флоренция! Как я счастлив! Как мне тут хорошо!

   Синтия приложила ладонь к моему лбу так же заботливо, как минуту назад трогала свою машину. Ей показалось, что у меня жар. Я отмахнулся от ее беспокойства. Однако она настояла, чтобы я прилег. Американки куда-то уехали, и я мог воспользоваться несколькими часами тишины до их возвращения.

   Я радовался своей удаче, и все же усталость, которую я ощутил еще утром, не проходила. Довольно скоро я уснул. Разбудил меня пронзительный смех Джиджи. Они вернулись… Я посмотрел на часы. Восемь! Самое время переодеваться к ужину.

   «Кто-нибудь мне звонил, пока я спал?» – спросил я у миссис Уэзерби, когда спустился на первый этаж. Она ответила, что нет. Пришло время садиться за стол. Американки и мистер Уэзерби уже ожидали нас в столовой. Мне стало лучше, и я был зверски голоден. Но стоило нам усесться, как в гостиной затренькал телефон. Миссис Уэзерби встала и вышла.

   Она вернулась, пошатываясь от волнения. Щеки ее пылали.

   – Брюс! Звонят to you… Это… Это…

   Супруг посмотрел на нее с изумлением. И даже американки на мгновение замолчали.

   – Это Лоренцо Валомбра.

   – Омайгод! – воскликнула Карла при виде наших перекошенных лиц, хотя понятия не имела, кто такой Лоренцо Валомбра.

   То был сигнал к началу заседания «Lunch Club»: уханье, мычание, ржание… В общем, наш зоопарк снова с вами! Я вышел в гостиную, пока мистер Уэзерби тщетно пыталась успокоить собравшихся за столом дам.

   – Order! Order![17] – кричал он, словно находился в Палате общин.

   – Брюс Бутар? – спросил голос Лоренцо Валомбры в телефонной трубке.

   – Именно так.

   – Простите, что звоню так поздно. Вы, должно быть, ужинаете. – Он говорил с сильным итальянским акцентом. – Вы можете приехать ко мне завтра к половине пятого?

   Я сказал, что могу.

   – Прекрасно. Тогда до завтра!

   И он повесил трубку. Наш разговор длился каких-то пятнадцать секунд. Однако из-за него я не спал всю ночь.

   На следующий день я испытал огромное удовольствие, когда приказал надменному лакею немедленно проводить меня к Лоренцо Валомбра. Тяжелая дверь палаццо с треском захлопнулась, на этот раз – наконец-то! – у меня за спиной, а не перед носом.

   Через несколько секунд передо мной появился сам Валомбра. Лицо у него было хмурое, взгляд холодный, губы плотно сжаты. Неужели это его Констанция любила тайно и страстно, это он писал ей те жгучие любовные письма?

   Он остановился в метре от меня. Аромат мужских духов «Кельнская вода», смешанный с запахом белого табака, коснулся моих ноздрей. Я посмотрел на его руки – большие, короткие, сильные. Руки, ласкавшие Констанцию… Он протянул мне правую. И как только наши руки соприкоснулись, у меня возникло ощущение, что я знаю его чуть ли не всю жизнь.

   Вдруг Валомбра улыбнулся, и лицо его просветлело. Он словно помолодел лет на десять.

   – Друг Констанции… Прекрасно! Проходите, прошу вас, мсье Бутар!

* * *

   Мы расположились в просторном кабинете на третьем этаже. Я подумал, что Валомбра наверняка писал Констанции за этим большим письменным столом с полированной и абсолютно чистой поверхностью. Огромная комната была оформлена в современном стиле, без излишеств. На стенах картины абстракционистов, мебель строгих линий, современные скульптуры… Пол покрывал толстый ковер. Потолок был не слишком высок, камины и трубы удалили во время реконструкции – словом, ничто не напоминало о том, что мы находились во дворце, построенном в пятнадцатом веке.

   Логово Валомбры мало говорило о его личности. Как я ни старался, мои глаза не нашли в этом кабинете ничего, что помогло бы узнать его лучше – ни фотографий, ни книг, ни личных вещей… Безликое, анонимное помещение, навевающее мысли о работе и профессиональных достижениях. Пока я рассматривал комнату, хозяин дома с улыбкой наблюдал за мной.

   – Констанция терпеть не могла этот кабинет, – сказал он раскуривая сигарету из светлого табака. – «Слишком дзен», – говорила она.

   Валомбра улыбался, глядя перед собой невидящими глазами.

   – Вы работали с ней вместе в течение двух лет, как я понимаю, – заметил я.

   – Да. Констанция была очень талантлива. Она понимала Уччелло. У нее была прекрасная интуиция, она тонко чувствовала правду и простоту. Благодаря всему этому она прекрасно отреставрировала «Битву» в галерее Уффици. Вернее, мы реставрировали ее вместе, со всей моей командой. То был титанический труд. У Констанции, несмотря на молодость, было поразительно развитое чувство меры, точность. Она любила свою профессию. Для меня было счастьем работать с ней.

   Потом он спросил, как мы с ней познакомились. Я заранее решил, что представлюсь другом Гаранс. Я соврал, что познакомился с ее старшей сестрой и родителями в «Эрмитаже». Потом мы с Констанцией встретились уже в Париже, в ее квартире на улице Лепик, когда она вернулась из Италии. На этот раз ложь давалась мне легко, я даже ни разу не запнулся. Я чувствовал себя уверенно и непринужденно. Потому ли, что Констанция любила этого человека, или же потому, что его холодность уступила место дружелюбной учтивости?

   – Наверное, вы скучаете по ней, – проговорил он наконец, затягиваясь сигаретой.

   – Да. Мне часто кажется, что она все еще с нами.

   Он задумался и вдруг стал отстраненным, ранимым, грустным… Это был подходящий момент для атаки.

   – Констанция рассказывала мне о некоей таинственной картине.

   В одну секунду мечтательное выражение исчезло с его лица. Он затушил сигарету в пепельнице быстро и резко, словно пытаясь скрыть волнение.

   – Констанция рассказала вам о картине? – спросил он с недоверием.

   – Да.

   – Что ж, значит, вы были очень близкими друзьями.

   – Так и было.

   Повисла долгая пауза. Лоренцо Валомбра смотрел на меня в упор. Мой ответ заставил его насторожиться? Теперь он показался мне похожим на застывшего от напряжения солдата, который приготовился выстрелить в приближающегося незнакомца.

   Я представлял, какая буря бушует теперь в мыслях этого умного и внешне такого спокойного человека: кто этот незнакомец, явившийся к нему с визитной карточкой той, кого уже нет на этом свете? Враг? Союзник? Можно ли ему доверять? Что ему на самом деле известно?

   Он смерил меня таким же подозрительным взглядом, как в свое время Бернар Деламбр, отец Констанции. Но на этот раз во мне не было страха. Пускай он первым сделает шаг, раскроется передо мной.

   Он встал, сунул руки в карманы и прошелся по комнате, время от времени посматривая на меня.

* * *

   Мы расположились в просторном кабинете на третьем этаже. Я подумал, что Валомбра наверняка писал Констанции за этим большим письменным столом с полированной и абсолютно чистой поверхностью. Огромная комната была оформлена в современном стиле, без излишеств. На стенах картины абстракционистов, мебель строгих линий, современные скульптуры… Пол покрывал толстый ковер. Потолок был не слишком высок, камины и трубы удалили во время реконструкции – словом, ничто не напоминало о том, что мы находились во дворце, построенном в пятнадцатом веке.

   Логово Валомбры мало говорило о его личности. Как я ни старался, мои глаза не нашли в этом кабинете ничего, что помогло бы узнать его лучше – ни фотографий, ни книг, ни личных вещей… Безликое, анонимное помещение, навевающее мысли о работе и профессиональных достижениях. Пока я рассматривал комнату, хозяин дома с улыбкой наблюдал за мной.

   – Констанция терпеть не могла этот кабинет, – сказал он раскуривая сигарету из светлого табака. – «Слишком дзен», – говорила она.

   Валомбра улыбался, глядя перед собой невидящими глазами.

   – Вы работали с ней вместе в течение двух лет, как я понимаю, – заметил я.

   – Да. Констанция была очень талантлива. Она понимала Уччелло. У нее была прекрасная интуиция, она тонко чувствовала правду и простоту. Благодаря всему этому она прекрасно отреставрировала «Битву» в галерее Уффици. Вернее, мы реставрировали ее вместе, со всей моей командой. То был титанический труд. У Констанции, несмотря на молодость, было поразительно развитое чувство меры, точность. Она любила свою профессию. Для меня было счастьем работать с ней.

   Потом он спросил, как мы с ней познакомились. Я заранее решил, что представлюсь другом Гаранс. Я соврал, что познакомился с ее старшей сестрой и родителями в «Эрмитаже». Потом мы с Констанцией встретились уже в Париже, в ее квартире на улице Лепик, когда она вернулась из Италии. На этот раз ложь давалась мне легко, я даже ни разу не запнулся. Я чувствовал себя уверенно и непринужденно. Потому ли, что Констанция любила этого человека, или же потому, что его холодность уступила место дружелюбной учтивости?

   – Наверное, вы скучаете по ней, – проговорил он наконец, затягиваясь сигаретой.

   – Да. Мне часто кажется, что она все еще с нами.

   Он задумался и вдруг стал отстраненным, ранимым, грустным… Это был подходящий момент для атаки.

   – Констанция рассказывала мне о некоей таинственной картине.

   В одну секунду мечтательное выражение исчезло с его лица. Он затушил сигарету в пепельнице быстро и резко, словно пытаясь скрыть волнение.

   – Констанция рассказала вам о картине? – спросил он с недоверием.

   – Да.

   – Что ж, значит, вы были очень близкими друзьями.

   – Так и было.

   Повисла долгая пауза. Лоренцо Валомбра смотрел на меня в упор. Мой ответ заставил его насторожиться? Теперь он показался мне похожим на застывшего от напряжения солдата, который приготовился выстрелить в приближающегося незнакомца.

   Я представлял, какая буря бушует теперь в мыслях этого умного и внешне такого спокойного человека: кто этот незнакомец, явившийся к нему с визитной карточкой той, кого уже нет на этом свете? Враг? Союзник? Можно ли ему доверять? Что ему на самом деле известно?

   Он смерил меня таким же подозрительным взглядом, как в свое время Бернар Деламбр, отец Констанции. Но на этот раз во мне не было страха. Пускай он первым сделает шаг, раскроется передо мной.

   Он встал, сунул руки в карманы и прошелся по комнате, время от времени посматривая на меня.

   – Прошу прощения за неловкое молчание, но для меня удивительно, что вы знаете эту историю, – сказал он.

   Я рискнул спросить почему.

   Несколько секунд он подыскивал слова.

   – Потому что я не думал, что Констанция кому-то о ней рассказывала. – Он нервно потер подбородок. – Хочу задать вам нескромный вопрос… Надеюсь, вы не рассердитесь.

   Его итальянский акцент усилился.

   – Пожалуйста, спрашивайте, – сказал я.

   Он снова сел за стол и закурил сигарету. Зазвонил телефон. Он снял трубку, нахмурился, сухим тоном произнес несколько слов и положил трубку рядом с аппаратом.

   – Простите. Но теперь нам никто не помешает. – Он посмотрел мне в глаза. – Вы с Констанцией были любовниками?

   Его бестактность не шокировала меня.

   – Нет.

   На его лице отразилось изумление.

   – Значит, вы были очень хорошими друзьями?

   – Да. Мы не были любовниками, но она отдала мне свое сердце.

   Дерзость этой фразы удивила меня самого. И как только я мог сказать такое? Ведь теперь Валомбра может обо всем догадаться! Я украдкой посмотрел на хозяина дома. Но на него мои слова, похоже, не произвели особого впечатления.

   – Что она рассказывала обо мне? – спросил он после недолгого молчания изменившимся голосом. В глазах его появился странный блеск.

   Пытается ли он вывести разговор на зыбкую почву личных отношений? Тогда мне нужно удвоить бдительность! Один неверный шаг может погубить дело. Но что ответить? Интуиция подсказывала, что нужно отвечать максимально правдиво, думать о письмах, о его любви к Констанции.

   Я медлил с ответом.

   – Что именно она вам рассказала? – не выдержал он. Взгляд его был прикован к моим губам.

   – Констанция вас очень любила.

   Он кивнул.

   – Пожалуйста, продолжайте.

   – Она вами восхищалась. Мне не раз приходила в голову мысль, что она влюблена в вас, хотя прямо она никогда этого не говорила. Но, думаю, это для вас не новость, – добавил я и позволил себе легкую улыбку.

   – Вы правы, – отозвался Валомбра, испытывая очевидное облегчение.

   Должно быть, в душе он ликовал: «Он ничего не знает! Он думает, что она просто была ко мне неравнодушна…»

   Теперь, вновь обретя спокойствие, Валомбра вернулся к прежней теме:

   – А что она рассказала вам о картине?

   Я снова почувствовал опасность. Лоренцо был словно затаившийся в темноте хищник, готовый наброситься на свою жертву. Несколько строк из его последнего письма к Констанции возникли у меня перед глазами. Написанные черными чернилами слова затанцевали по внимательному лицу сидящего напротив мужчины. Я мог бы прочитать их вслух:

...

   «И тогда я заставляю себя вспомнить о нашем большом проекте, об этой таинственной картине, которая тебя покорила, о том немногом, что до сих пор связывает меня с тобой. Я работаю над воплощением наших планов с упорством, которого, как ты знаешь, мне не занимать».

   – Однажды Констанция сказала мне то, о чем не говорила никому, – начал я. – Она сказала, что все время думает об одной таинственной картине и что вы помогаете в ее изысканиях.

   – Продолжайте, прошу вас.

   Складывалось впечатление, что он мне поверил. Я старался, чтобы мой голос звучал нейтрально.

   – Для нее этот проект был очень важен, потому что он связывал ее с вами.

   Он молча слушал меня.

   – Она говорила о сокровище, значимом для вас двоих, – рискнул добавить я и сразу спросил себя, не слишком ли далеко завела меня дерзость.

   Лоренцо вскочил на ноги. Вид у него был ошарашенный.

   – Констанция так и сказала – «сокровище»?

   Он заметался по кабинету, и шаги его звучали как чечетка. Но что могло заставить его так нервничать?

   – Да, я точно это помню.

   – Она сказала вам еще что-нибудь? – с трудом вымолвил он.

   – Нет. Констанции не стало вскоре после этого нашего разговора.

   Лоренцо Валомбра молча курил сигарету. Я интуитивно чувствовал, что в нем борются желание расспросить меня подробнее, недоверие и изумление. Я рассматривал его черные волосы, бороду, в которой тут и там виднелись серебристые нити седины, его смуглую гладкую кожу, тонкие морщинки в уголках глаз.

   – Если Констанция рассказала вам об этой картине, значит, она вам доверяла. Почему вы так долго откладывали нашу встречу?

   – Я был болен. – Если вдуматься, я был не так уж далек от истины. – Мне пришлось дожидаться выздоровления, чтобы связаться с вами.

   Валомбра зажал переносицу толстыми пальцами. Похоже, он все еще раздумывал, сомневался.

   И вдруг решился.

   – Вы пришли сюда, потому что хотели узнать об этом больше, верно?

   – Да.

   – То, что я вам скажу, должно остаться между нами, понимаете? Вы должны дать мне слово, что никому не расскажете.

   – Обещаю.

   Лоренцо Валомбра встал и посмотрел на наручные часы. Он вдруг показался мне постаревшим. Лицо его осунулось, взгляд потускнел.

   – Сейчас мне, к сожалению, нужно уйти. Давайте сегодня поужинаем вместе здесь, у меня. Я расскажу вам эту историю. Жду вас в восемь.

* * *

   На этот раз дверь мне открыла элегантная женщина лет сорока. На ней был костюм-двойка, волосы собраны под бархатную черную ленту. На шее и запястье посверкивали драгоценные камни.

   – Добрый вечер, – сказала она. – Я – Кьяра Валомбра.

   Голос у нее был красивый, рука – изящная.

   – Мой супруг вас ждет. Он на втором этаже. Надеюсь, мы еще увидимся. Я иду в театр сегодня.

   Она накинула темную меховую пелерину, улыбнулась мне и вышла за порог, оставив позади себя шлейф духов. Супруга возлюбленного Констанции… Красавица Кьяра, которая родила Лоренцо двух детей, та, кого он не смог оставить ради молодой любовницы-француженки. Интересно, сколько раз Констанция приходила в этот дом тайком, чтобы увидеться со своим любимым? И знала ли Кьяра о романе между мужем и его юной сотрудницей?

   Ночью дворец Валомбра казался еще более впечатляющим. Я пересек двор с восьмиугольными колоннами и копьевидными арками, в конце которого располагалась оранжерея, поднялся но широкой лестнице, каменные ступени которой были покрыты ковром. Потолок показался мне головокружительно высоким.

   Лоренцо ждал меня в гостиной, которая по размеру была чуть меньше, чем его кабинет. Здесь не было и намека на «дзен»! Наоборот, ощущалась рука хозяйки дома: утонченность, женский вкус, гармоничные цвета, переливающиеся ткани. Старинные прекрасные картины на стенах, элегантная мебель… Толстенький бигль грыз кость у ног хозяина. Лоренцо встал с дивана, который стоял напротив большого камина, и приветствовал меня доброжелательной улыбкой:

   – Добро пожаловать, Брюс! Можно мне называть вас так? Ведь Констанция отдала вам свое сердце…

   Я покраснел. Неужели он догадался? Хозяин дома лукаво улыбнулся и ободряюще похлопал меня по спине.

   – Думаю, Констанция вас очень любила, – продолжал Лоренцо. – И вы тоже ее любили. Да и как ее можно было не любить? Чудесная девушка!

   У меня вдруг вспотели ладони. Я заставил себя улыбнуться. Лоренцо подал мне бокал белого вина. Я сказал, что мне запретили пить спиртное. Тогда он предложил томатный сок.

   – Лодо! – позвал Лоренцо.

   В комнату вошел его сын. Лоренцо что-то шепнул ему по-итальянски. Не успел я подумать, как это странно – в таком роскошном доме и вдруг нет слуг, как Лоренцо сообщил, что вечера члены клана Валомбра предпочитают проводить в семейном кругу. Лакеи, горничная, повар, девушка, которая несколько часов в день присматривает за детьми, и шофер в это время суток стараются не показываться хозяевам на глаза.

   Родители Лоренцо уделяли ему мало времени. Можно сказать, он рос в этом дворце один. Поэтому, став взрослым, к тому же отцом семейства, большую часть времени, которое он может выкроить при своей занятости и постоянных разъездах, он проводит с женой и детьми.

   Лодовико принес томатный сок и легкие закуски и ушел. Собака убежала за ним следом. Какое-то время мы молча потягивали свои напитки. Лоренцо предложил мне сигарету, но я отказался.

   – Я восхищаюсь вашей стойкостью. Вы не курите, не пьете. Наверное, занимаетесь спортом?

   – Да.

   – Замечательно! Это из-за болезни?

   – Разумеется. Раньше я выкуривал по три пачки в день и много пил.

   – Мне нужно последовать вашему примеру. Но я слишком дорожу своими немногими слабостями. Еще Оскар Уайльд говорил: «Единственный способ избавиться от соблазна – это поддаться ему». Я стараюсь следовать этому великолепному совету.

   «Кто такой этот Оскар Уайльд?» – спросил я себя, вместе с хозяином дома смеясь над шуткой.

   – Скажите, а мы не могли встречаться раньше? – спросил Лоренцо с улыбкой.

   – Не думаю.

   Он не сводил с меня глаз.

   – Я не могу отделаться от ощущения, что давно вас знаю. Что-то в вас кажется мне знакомым. Но, по правде говоря, не могу сказать, что именно.

   Его взгляд скользнул по моему лицу.

   – Впрочем, какая разница. Я пригласил вас на ужин, значит, прошу за стол!

   Кухня находилась на первом этаже. Она была столь же современной, как и рабочий кабинет Лоренцо. Отказавшись от моей помощи, хозяин дома приготовил нашу трапезу. Мобильный телефон зазвонил у него в кармане как раз в тот момент, когда он удалял семечки из помидоров. Зажав трубку между плечом и подбородком, он поставил на плиту кастрюлю с водой.

   – Pronto? Ah, si…[18] – Он посмотрел на меня. – Прошу меня простить, Брюс. Это важный звонок.

   Я наблюдал, как он готовит еду и одновременно говорит по телефону. Когда он говорил на родном языке, голос его звучал еще более чувственно. Однако время от времени этот дивный тембр искажали властные нотки.

   Лоренцо Валомбра оказался полной противоположностью образа, нарисованного моей фантазией. Я ожидал увидеть аристократа – этакого горделивого и надменного светского льва, под стать его недоступному и суровому дворцу. Он был совсем не такой. Я понял, почему Констанция им увлеклась. Какая женщина устоит перед таким обаятельным мужчиной?

   Ужин оказался простым и изумительно вкусным. Потом мы вернулись в гостиную. Я присел на диван. Лоренцо молча выкурил сигарету, поглаживая по голове прижавшегося к его коленям пса. Потом он начал обещанный рассказ.

   Констанция уже несколько месяцев работала в команде Лоренцо, когда ей позвонил знакомый флорентийский антиквар. Он хотел, чтобы она отреставрировала картину, принадлежащую одной из его тетушек, которая живет в Швейцарии. Правда, баронесса Ландифер, владелица картины, настаивала на том, что картина не должна покидать страну. Эта дама – кстати сказать, весьма пожилая и с непростым характером – недавно имела печальный опыт сотрудничества с одним нечистым на руку антикваром, поэтому она прислала Констанции денежный чек и приглашение приехать в Швейцарию. Гонорар она предложила весьма солидный. Констанция согласилась…

   В гостиную вошла старшая дочь хозяина дома, Джулия. Она принесла поднос с кофе. Ей было лет четырнадцать или пятнадцать – высокая, черноволосая, гибкая. Я отметил про себя, что она унаследовала изысканную красоту матери. Девушка робко улыбнулась мне и вышла. Лоренцо продолжил рассказ.

   На полотне, которое предстояло отреставрировать Констанции, была изображена Богородица с младенцем – красивая картина неизвестного автора, итальянская школа, ничего особенного. Восстановленное полотно баронесса намеревалась подарить одному из своих сыновей. Приехав в ее шале, Констанция сразу заприметила другую картину – портрет женщины, возможно, старинный и кисти художника-итальянца. Она висела в гостиной вместе с другими картинами, которые баронесса унаследовала от пожилого дядюшки. Она предложила хозяйке отреставрировать и эту картину тоже. Пандора Ландифер удивилась, когда узнала, что Констанцию заинтересовал этот маленький портрет, но согласилась.

   – Я до сих пор помню, как Констанция волновалась, – сказал Лоренцо. – Она написала мне письмо, которое начиналось так: «Вы ни за что не поверите, но я не сомневаюсь, что нашла у баронессы Ландифер работу Уччелло!» Вы наверняка знаете, какой редкостью являются подлинники Паоло Уччелло? Осталось мало письменных свидетельств о том, какое наследие оставил этот художник. Несколько его картин были утеряны. Еще несколько, меньшего размера и не слишком хорошо сохранившихся, не вошли в список его работ из-за сомнений. Надо сказать, что эксперты в области живописи эпохи Кватроченто часто спорят, устанавливая авторство той или иной картины. – Лоренцо понизил голос. – Констанции не стало в августе девяносто шестого, вы это знаете. Она умерла раньше, чем признанный эксперт профессор Грациани успел взглянуть на картину. Баронесса, которую потрясла смерть Констанции (они успели подружиться), отказалась принять его у себя. Она не отвечает на наши письма, не желает говорить с нами по телефону и не пускает нас на порог. Беппе Русполини, хранитель музея Уффици, Грациани и я что только ни пытались сделать, лишь бы провести экспертизу этого портрета. Все впустую! Мы не смогли ее переубедить. Баронесса категорична в своем нежелании нас видеть. Картина по сей день в Швейцарии. «Сокровище» Констанции покоится высоко в горах, – подвел итог Лоренцо. Он невесело усмехнулся.

   – Вы полагаете, этот портрет действительно написал Паоло Уччелло? – спросил я.

   – Констанция была в этом уверена. Я доверяю ее мнению. Но теперь этого никто не узнает.

   Лоренцо бросил быстрый взгляд на часы. Было уже поздно, и я понимал, что пришла пора прощаться с любезным хозяином. Миссис Уэзерби наверняка уже ждет меня, а до «Дочиоли» мне предстоит проехать не один километр. Я встал, чтобы попрощаться, когда дверь открылась и вошла Джулия с ребенком на руках.

   – Папа, Флоранс плачет и никак не хочет засыпать. У меня не получается ее успокоить.

   Она с виноватой улыбкой передала отцу белокурую малышку и убежала, босоногая и легкая, как эльф. Лоренцо прижал ребенка к груди и принялся укачивать, нашептывая ласковые слоил. Девочка, чье личико припухло от слез, сунула пальчик в рот и замолчала. Нежность Лоренцо к ребенку растрогала меня, и я невольно вспомнил о своей мертворожденной дочери. Мне не суждено было видеть, как она растет…

   – Моя младшая, – прошептал он. – Ей полтора года.

   На моих глазах нежный отец гладил свое дитя по волосам, целовал в круглые щечки. Наверное, Кьяра подарила Лоренцо это дитя после его романа с Констанцией. Последний шанс сохранить семью…

   – У вас есть дети, Брюс?

   – Сыну скоро исполнится девятнадцать.

   – Вы были молоды, когда он родился! – заметил мой собеседник.

   Флоранс уже не плакала, только всхлипывала иногда и смотрела на меня своими большими голубыми глазами в ореоле мокрых ресниц. Потом улыбнулась, показав несколько крохотных зубиков, и залепетала, указывая на меня пальцем.

   – Это друг, – сказал ей Лоренцо. – Его зовут Брюс. Иди поздоровайся с ним!

   Он поставил малышку на пол. Девочка уже крепко держалась на ножках. Под ползунками угадывался выступающий животик, ручки были хорошенькие и пухленькие. Она подошла и заглянула мне в глаза. Любопытная ручка погладила меня по колену.

   – Она совсем не боится чужих!

   – Нет, – с улыбкой отозвался Лоренцо.

   Я взял малышку на руки.

   Ее ручки с крохотными ноготками походили на маленькие бледно-розовые морские звездочки. Я потрогал их пальцем.

   Странное ощущение посетило меня при контакте с кожей этого ребенка.

   Девочка по-прежнему смотрела на меня своими голубыми глазенками. Ее тело обжигало меня. Мне вдруг стало трудно дышать.

   Гостиная сумасшедшей каруселью закружилась у меня перед глазами. Я увидел обеспокоенное лицо подбежавшего Лоренцо.

   – Брюс, что с вами? Вам плохо?

   Он подал мне стакан воды, и я выпил его большими глотками. Потом вытер губы и пробормотал, что со мной все в порядке.

   – Вы меня напугали! – сказал хозяин дома. – Мне показалось, что вы теряете сознание.

   Я молчал. Что со мной произошло? В определенное время я принял лекарства (я делал это три раза в день), следуя предписаниям профессора Берже ле Гоффа. Мое здоровье зависело от дисциплинированности: превентивная терапия на основе корти-костероидов помогала моему ослабленному операцией по пересадке сердца организму бороться с инфекциями. Поэтому я всегда носил лекарства при себе и принимал их вовремя.

   Меня предупредили, что при малейшем недомогании мне нужно обратиться к врачу, будь то слабость, жар, дурнота, нарушения зрения или работы сердца. А ведь уже два дня я постоянно ощущаю эту странную усталость…

   Лоренцо смотрел на меня с тревогой.

   – Мне кажется, вы не совсем здоровы.

   – Я посижу еще пару минут, а потом уеду.

   Голос мой был едва слышен. Я не представлял, как одолею долгую дорогу до «Дочиоли».

   – Думаю, будет лучше, если вы останетесь у нас, – предложил Лоренцо. – Вам приготовят комнату. Позвоните друзьям, чтобы они не волновались.

   Так вышло, что я провел свою первую ночь в палаццо Валомбра.

* * *

   На следующее утро я проснулся с прекрасным самочувствием. О вчерашнем недомогании остались одни воспоминания. Лежа на удобной кровати, я думал о картине, запертой в доме пожилой баронессы. Не она ли снилась мне сегодня ночью? Как уговорить баронессу показать ее эксперту? Сделал ли Лоренцо все, что было возможно в этой ситуации? Ездил ли он в Швейцарию? Достаточно ли убедительными были его речи? Или же, наоборот, его настойчивость заставила владелицу картины насторожиться?

   Пробило девять. Я встал, принял душ в просторной ванной комнате, где нашлись все необходимые бритвенные принадлежности, причесался и оделся. Этим утром по дворцу сновали слуги, мужчины и женщины. Все они вежливо со мной здоровались. Одна из горничных спросила, что я желаю на завтрак, и сообщила, что хозяйка дома, синьора, ожидает меня в маленькой гостиной.

   В утреннем свете Кьяра Валомбра показалась мне старше, чем вчера вечером, и все же она была очень красива. Супруга Лоренцо улыбнулась, села за стол и налила мне чаю. «У Лоренцо сегодня утром деловая встреча, но он скоро вернется», – сообщила она и добавила, что старшие дети уже ушли, а маленькая Флоранс играет с няней в своей комнате.

   «Вам лучше?» – спросила она хорошо поставленным, приятным голосом. Я кивнул и придвинул к себе тарелку с завтраком. Невзирая на ее приветливость, в обществе столь аристократичной дамы я чувствовал себя неотесанным, неловким болваном, стыдился своей помятой одежды и своего скромного происхождения.

   – Муж сказал, что вы – близкий друг Констанции… Ее внезапная смерть, я думаю, стала для вас большим горем.

   – Да, это так, – сказал я. Ее настойчивый взгляд заставил меня смутиться.

   Кьяра Валомбра раскурила сигарету белого табака из пачки, забытой на столе Лоренцо.

   Мы довольно долго молчали. Что знала она о Констанции Деламбр? О чем она догадалась, что почувствовала, что заподозрила? Я посмотрел на ее руки. На мизинце левой руки у нее была печатка с гербом Валомбра, на котором были изображены крест, орел и лилия. Элизабет никогда не носила украшений с моим гербом хотя бы потому, что у меня его не было (да и что могло быть изображено на гербе Бутара? Компьютерная мышка? Антенна телевизора? Штопор?), но кое-что общее у них с Кьярой все же имелось: у обеих был потухший взгляд и грустное лицо, по которым можно легко узнать женщину, которой изменяет супруг.

   Но если Элизабет ушла от меня со скандалом, то Кьяра осталась с Лоренцо. Почему? «Ради детей»? Потому что Валомбра не разводятся? Потому что сумела его простить? Или, быть может, просто потому, что до сих пор любит его?

   Это продолжительное молчание смущало меня.

   – У вас красивые дети, – сказал я, набив рот сладкой сдобой.

   – Да, – тихо отозвалась она.

   – Джулия очень похожа на вас.

   – А Лодо – вылитый отец!

   «И ни слова о Флоранс!» – отметил я про себя.

   Я понимал, что она тоже чувствует себя неловко. Внезапно выражение ее лица изменилось, и последовал вопрос, которого я не ожидал:

   – Вы были очень близки с Констанцией?

   – Да.

   – Она поверяла вам свои сердечные тайны? – спросила Кьяра, в упор глядя на меня золотисто-карими глазами.

   – Она рассказывала мне очень многое.

   Она прощупывала территорию, совсем как ее муж во время вчерашнего разговора. Кьяра продвигалась вперед очень осторожно, соблюдая тысячу предосторожностей, чтобы понять, что именно известно этому неотесанному французу в помятом свитере.

   – Она рассказывала вам о нашей семье?

   В глазах ее я прочел страх. Она боялась, что я запятнаю ее счастье. Страх, что я заведу речь о неверности Лоренцо. Это было ее слабое место, ее рана – я понимал это по тому, сколько боли было в ее улыбке.

   Я вдруг преисполнился сочувствием. Мне захотелось взять ее за руку, успокоить. Я решил соврать, пощадить ее, чего бы мне это не стоило. Мои слова не заставят ее страдать еще больше… Однако одним-единственным взглядом она дала мне понять, что знает, что творится сейчас в моих мыслях, и догадывается о том, что вчера я не сказал Лоренцо о том, что мне известно об их с Констанцией любовной связи. Лгать мне не пришлось, потому что она упредила меня.

   – Я никогда не испытывала ненависти к Констанции, – заговорила Кьяра волнующим, звонким голосом. – Хотя могла бы. Но она была такой очаровательной! Полной жизни, страстной… Красивая, высокая, веселая… У нее были молодость и талант. Да, она была само обаяние. Разве не так?

   Мне оставалось только кивнуть.

   Кьяра налила себе чаю. Потом она встала, с чашкой в руке подошла к окну и стала смотреть на улицу, потягивая горячий напиток. На ней были облегающие брючки и светлая рубашка с расстегнутой верхней пуговичкой. Допив чай, она снова села со мной рядом.

   – Девушки-стажеры часто влюбляются в Лоренцо. Я к этому уже привыкла. Видели бы вы его за работой! – Она невесело улыбнулась. – Он просто великолепен! Но я никогда не волновалась. До тех пор, пока не появилась Констанция. Я сразу же почувствовала опасность. Какой у вас знак зодиака, мсье Бутар? – спросила она внезапно.

   Этот вопрос меня обескуражил.

   – Дева.

   – И вы верите в астрологию?

   – Нет.

   – Я тоже не верю. И все же судьба Констанции и Лоренцо была предопределена звездами. Он – Скорпион, она – Козерог. Это было сильнее их. Я ничего не могла сделать.

   Голос ее опустился до едва слышного шепота. Мне пришлось придвинуться ближе, чтобы услышать следующую фразу. Печаль наложила на ее губы свою печать.

   – Ее смерть вернула мне Лоренцо. Но что-то в нем ушло вместе с ней. С. тех пор он сам не свой.

   Дверь гостиной распахнулась. К нам семенила маленькая Флоранс. Ее няня шла следом. Кьяра подхватила девочку и усадила себе на колени. Кудрявые волосы девочки были собраны под ленточку. Личико у нее было более безмятежное, чем вчера.

   Я рассматривал дочь и мать. У девочки личико было загорелое и пухленькое, а у Кьяры – более зрелое, с выраженными чертами. Светлые волосы Флоранс контрастировали с эбеново-черными локонами ее матери.

   А еще у Флоранс были ярко-голубые глаза.

   «Как это возможно? – вдруг спросил я у себя. – Ведь у Кьяры глаза орехово-карие, а у Лоренцо – черные. Да и Лодо с Джулией оба темноглазые…»

   Когда девочка подняла на меня свои лазурные глазки, в моей памяти вдруг всплыла фраза:

...

   «Это письмо – маленькой девочке, странной а страстной, нежной и неистовой, гордой и послушной; ясноглазой Констанции, которая отдается и уходит, как морской прилив, той, в чьих волосах играют лучи солнца, в чьих глазах отражается вся глубина и голубизна неба».

   И этот вихор надо лбом, похожий на струю фонтана…

   Джулия походила на Кьяру, Лодо – на своего отца, но на кого же тогда была похожа Флоранс?

...

   «Ты не покинула мою жизнь, потому что дала мне частичку себя. Когда грусть переполняет сердце, когда разлука становится непереносимой, я говорю себе, что у меня осталось это несравненное сокровище, самый прекрасный подарок, которым ты могла меня одарить».

   Я прижал руку к груди, чтобы успокоить сердце. Мой жест и моя бледность не укрылись от внимания хозяйки дома. Я заверил ее, что виной тому быстро проходящая боль. В этот момент в гостиную вошел Лоренцо. Девочка с радостным криком кинулась ему на встречу.

   – Принцесса моя, красавица, чертик мой родной! – ласково приговаривал он, в то время как дочь ласково терлась щекой о его бороду.

   Кьяра взяла малышку на руки и вышла, оставив нас с Лоренцо наедине.

   – Вы бледны, Брюс, – обратился ко мне Лоренцо как только его супруга с девочкой покинули комнату. Он попросил, чтобы ему принесли кофе, и сел за стол напротив меня. – Когда вы возвращаетесь в Париж?

   – Сегодня вечером у меня поезд.

   – Завтра же покажитесь своему доктору. Так будет лучше. И он был прав.

   Но в настоящий момент состояние моего здоровья беспокоило меня куда меньше, чем открытие, которое я только что сделал. Нет, это не может быть ошибкой! Все совпадало…

   Лоренцо заметил мое волнение. Он опасался расспросов, это было очевидно, и хотел только одного – поскорее избавиться от меня. Он то и дело посматривал на часы. Его день был расписан по минутам, и в большом кабинете на третьем этаже его уже дожидался посетитель. Я встал. Хозяин дома последовал моему примеру.

   – Рад был с вами познакомиться, Лоренцо. Спасибо за ваше гостеприимство. Надеюсь, мы еще увидимся, здесь или в Париже.

   Он проводил меня до двери. Спокойствие вернулось к нему, исчезла пафосная серьезность. Лоренцо снова смотрел на меня доброжелательно и улыбался. Мы пожали друг другу руки. И тут я приблизился к нему и с многозначительной улыбкой негромко сказал:

   – Я очень рад, что мне посчастливилось увидеть «сокровище». Она очаровательна! У меня сразу потеплело на душе. Спасибо!

   Дружеский хлопок по плечу, последние слова перед расставанием. Дверь открылась, я вышел на улицу Торнабуони и помахал ему рукой. Лоренцо словно окаменел на пороге собственного дома – статуя Командора с застывшей на устах улыбкой.

   Не оглядываясь, я направился к паркингу, где меня дожидался «фиат». Десять шагов, пятнадцать, двадцать… На тридцатом на мое плечо опустилась тяжелая рука. Я повернулся и посмотрел на него. Лоренцо с трудом переводил дух, вид у него был ошарашенный.

   – «Сокровище»? – пробормотал он. – Что вы имеете в виду? Я изо всех сил старался сохранить безмятежное спокойствие.

   И произнес всего одно слово:

   – Флоранс.

   Борода его стала похожа на чернильную кляксу на белом, как бумага, лице.

   – Флоранс? – повторил он, словно не верил своим ушам.

   Потом схватил меня за рукав и потащил обратно к дому. Я не сопротивлялся. Когда мы снова оказались в гостиной, он с угрожающим видом принялся меня расспрашивать, но я не проронил ни звука. Мое молчание разозлило его. Еще немного, и он стал бы трясти меня как грушу. Но чем я, в сущности, рисковал? Что он выставит меня за дверь? Ударит? Осыплет оскорблениями? Да не может этого быть! Лоренцо Валомбра получил прекрасное воспитание и умеет держать себя в руках!

   Ситуация «зависла». Я по-прежнему не произносил ни звука, укрывшись в своем молчании, как улитка в раковине. Лоренцо претерпевал адские муки. Наконец он повалился на стул и застыл, сгорбившись от отчаяния и усталости.

   – Я хочу услышать правду, – сказал он наконец усталым голосом. – Что вы знаете о Флоранс?

   – Все.

   Рискованно? Да! Но это мое «все» было так расплывчато, так удобно… Оно подразумевало столько разных нюансов!

   Удар поразил его в самое сердце. Моя догадка оказалась верна.

   – Откуда вы узнали? Вам Констанция рассказала?

   – Да, – соврал я.

   Лоренцо воздел руки к небу.

   – А ведь она поклялась, что никому не расскажет! По крайней мере, пока не…

   – Пока не… Что?

   – Пока не расскажет своим родителям. В тот вечер, когда случилась авария, она как раз ехала к ним, хотела сообщить, что у нас родился ребенок.

   – Значит, ее родители до сих пор ничего не знают?

   – Я не осмелился им рассказать… после ее смерти.

   – Но ведь еще не поздно…

   – Наверное. Но мне не хватает решительности. Я слабак. Констанция часто мне это говорила. Я не смог бы посмотреть им в глаза, как не смог уйти от Кьяры, когда узнал, что Констанция ждет ребенка.

   – Но почему Констанция так долго им не говорила?

   – Ей хотелось привезти к ним малышку и рассказать все, в том числе и кто ее отец. Но она опасалась их реакции. Не забывайте, я – женатый мужчина, у меня есть дети, я старше нее и, вдобавок ко всему, иностранец. И потом… Вы ведь знаете нрав Бернара Деламбра…

   – Почему она от вас уехала?

   – Констанции хотелось разобраться в себе. Она поняла наконец, что я не оставлю жену и детей, как бы сильно ее не любил. А ей противна была перспектива стать моей «штатной» любовницей и жить здесь, во Флоренции, но отдельно от меня. Уехать во Францию на лето – это было спонтанное решение. Я думал, Констанция быстро вернется – быть может, не ради меня, но ради нашей дочки, в то время совсем крошки, которую на время своего' отсутствия она оставила на попечение нашей общей подруги. Но по дороге в «Эрмитаж» она погибла…

   – А ваша супруга?

   – Когда я узнал о смерти Констанции, пришлось во всем ей признаться. Но она уже давно все поняла. Она показала себя с лучшей стороны – согласилась воспитывать этого ребенка, как если бы он был нашим собственным. Невзирая на сплетни и пересуды.

   «Так вот он, ключ к загадке! Вот почему у Кьяры такие грустные глаза, такая печальная улыбка…» – подумал я.

   – Людей не обманешь, – продолжал Лоренцо. – В роду Валомбра никогда не было светловолосых и голубоглазых детей. И все-таки Флоранс – это все, что осталось у меня от Констанции. – Он повернулся и посмотрел на меня с улыбкой. – Вы ведь заметили, правда? Она такая же белокурая, как Констанция, у нее глаза матери и ее лоб… И характер материнский уже дает себя знать! Бесценное сокровище… Наше сокровище.

   – Давайте еще поговорим о Констанции.

   Лоренцо улыбнулся.

   – Я могу рассказывать о ней дни напролет!

* * *

   На следующее утро после возвращения в Париж я проснулся с температурой. Самочувствие было ужасное. Я понял, что нужно как можно скорее увидеться с профессором.

   – Приемная профессора Берже ле Гоффа, добрый день!

   Только услышав голос Жозефины в телефонной трубке, я понял, как сильно по ней соскучился. Когда мы встретились в больнице, мне захотелось ее обнять, но я чувствовал себя слишком разбитым даже для банального разговора, поэтому молча любовался ее красивым личиком, ее фигурой. Она смотрела на меня с беспокойством.

   – Я несколько дней не могла до тебя дозвониться, – тихо сказала Жозефина. – Где ты пропадал?

   – В Италии.

   У нее округлились глаза.

   – Один?

   – Да.

   – А вот и профессор! – все тем же полушепотом сообщила она. Профессор послушал мое сердце. Виду него был озабоченный.

   Он пояснил, что у меня начался кризис отторжения, этим объясняется высокая температура. Мне придется отдохнуть еще несколько месяцев, увеличить дозы медикаментов и пройти несколько дополнительных обследований, сдать биопсию и некоторые анализы. О том, чтобы выйти на работу, как планировалось раньше, теперь не могло быть и речи. Я отнесся к новости спокойно, поскольку был к этому готов.

   На улицу Шарантон я вернулся грустный. Хватило небольшой простуды, кратковременного недомогания, чтобы все планы, которые я с таким энтузиазмом вынашивал, рухнули. Хрупкость собственного здоровья удручала меня. В очередной раз я осознал, что не такой, как все. Что ж, Брюс, придется привыкнуть к мысли, что ты живешь с трансплантатом и любая инфекция может стать для тебя фатальной!

   Матье до сих пор пребывал в убеждении, что я прекрасно себя чувствую и вернулся из приятной поездки. Как сказать ему правду, чтобы он не разволновался? Может, лучше постараться, чтобы он не догадался, как мне плохо?

   От Жозефины я скрыть ничего, увы, не мог. Я пришел на прием к профессору далеко не в лучшем виде, к тому же у нее был доступ к моей медицинской карте. Я планировал поужинать в одиночестве, когда в дверь позвонили. Я увидел Жозефину с горой пакетов.

   – Я принесла тебе ужин, – объявила она.

   На ней была короткая юбка и черные колготки.

   Я с упреком заметил:

   – А я думал, ты не желаешь меня видеть.

   Передернув плечами, она проскользнула мимо меня в прихожую.

   – У меня отвратительный характер. Тебе придется привыкать.

   Мгновение – и она оказалась в моих объятиях, теплая, дрожащая. «Я все время о тебе думала», – шепнула Жозефина мне на ухо. Когда я упрекнул ее в злопамятности, она попросила прощения.

   Из пакетов, которые она поставила на пол, пахло весьма аппетитно. Оказалось, Жозефина решила устроить по поводу моего возвращения маленький праздник и по пути заскочила в итальянскую тратторию. Она заявила, что приготовит все сама, без моей помощи. «Тебе надо больше отдыхать, – напомнила она. – Профессор был категоричен!»

   После ужина, когда мы сидели за столом в свете свечи, Жозефина взяла меня за руку. «Ты и вправду думала, что я сошел сума?» – спросил я. Она ответила, что, честно говоря, временами ей казалось, что с моей головой не все в порядке. И добавила, что во мне что-то изменилось. Может, случилось что-то, что заставило меня волноваться?

   – Да. Я услышал историю о любви без будущего и о портрете, запертом в шале на краю света, – ответил я с твердым намерением все ей рассказать.

   Инфекция, с которой сражался мой организм, ослабила меня. Я буквально засыпал на ходу. Тем более что пришло время принять таблетки и отправиться в постель. Жозефина коснулась прохладной рукой моего горячего лба. Проваливаясь в глубокий сон, я чувствовал, как она прижимается ко мне в постели. Тепло ее обнаженного тела было так приятно, так утешительно…

   – Я люблю тебя, Брюс, – шепнула она мне на ухо.

* * *

   На первых порах Констанция Деламбр была для меня персонажем абстрактным. И все же она продолжала жить благодаря своему сердцу, которое теперь билось в моей груди и в котором сохранилась частичка ее души. Ее предчувствия, ее чувство юмора, ее восприимчивость и ее упорство проникли в мое сознание, растворились в моей крови. Я перенял от нее даже некоторые черты характера, личностные особенности, которые заполнили пустоту в моем существовании. Пережил бы я что-то подобное, если бы мне пересадили чье-нибудь другое сердце? И только ли у меня – одного из множества людей, переживших трансплантацию, установилась столь тесная и необъяснимая душевная связь с донором?

   Рассказывая Жозефине о Констанции, я невольно заимствовал слова Лоренцо. Он любил ее, а потому описывал свою возлюбленную увлеченно, и теперь я прекрасно представлял себе ее характер. По ходу его рассказа образ Констанции оживал, приобретал краски, форму, объем. Возлюбленный, в отличие от сестры, сумел найти такие слова, что мне стало казаться, будто я знаю Констанцию много лет. Она верила в любовь, терпение, взаимопомощь, доверие. Цельная, импульсивная, нежная, она больше любила отдавать, нежели получать. Еще она любила смеяться, но и часто плакала – от гнева, печали, сопереживания. Не боялась страдания, смерти, старости.

   Констанция довольно поздно поняла, что носит под сердцем ребенка. Это открытие настигло ее на третьем месяце беременности. Должна ли она сохранить это дитя? Имеет ли она на это право? Она уехала в Париж, чтобы тайком от всех сделать аборт. И в последний момент не нашла в себе сил на это. Решение было принято: она родит ребенка, зачатого в любви, чего бы это ни стоило. Вернувшись в Италию, она сообщила Лоренцо новость, одновременно обрадовавшую и глубоко огорчившую его. Констанция умело скрывала свое состояние от друзей и коллег. Высокая и худенькая, она почти не поправилась, а небольшой животик оказалось нетрудно скрыть под просторными рубашками и широкими свитерами. Никто так ни о чем и не догадался.

   Лоренцо не присутствовал при рождении своих детей и, честно говоря, страшился предстоящих родов. Как и многие мужчины, он полагал, что роды – сугубо женское дело, а его присутствие необязательно. В свое время Кьяра согласилась с его доводами и никогда его не упрекала. Констанция же настояла, чтобы он был рядом. Лоренцо уступил. Ну не мог же он оставить ее рожать в одиночестве, да еще в чужом городе! Все прошло замечательно: Флоранс появилась на свет быстро и безболезненно.

   Теперь он был уверен, что смотреть, как Констанция дарит жизнь их ребенку, – самое прекрасное зрелище, которое ему довелось созерцать в жизни. Когда ребенок вышел из ее лона, Констанция взяла его у акушерки, поцеловала и протянула отцу. Лоренцо взял на руки свою дочь – совершенное крошечное существо, все еще связанное с Констанцией пуповиной, и невольно залюбовался ею.

   Его любовница стала матерью красиво. Она была восхитительна, когда успокаивала малышку, кормила, баюкала. Материнство заставляло Констанцию лучиться счастьем. Она очень гордилась своей крошкой Флоранс. «Она – самое прекрасное, что я сделала в жизни», – повторяла молодая мать.

   Лоренцо рассказывал мне о рождении дочери так эмоционально, словно это случилось вчера. Что до Жозефины, то она внимательно слушала меня. Лежа со мной рядом на кровати и положив голову мне на плечо, она не проронила ни слова. Я опасался ее реакции. Какое впечатление произведет на нее вся эта история? Мой рассказ подходил к концу. Напоследок я упомянул о баронессе Ландифер, запершейся в своем шале, и умолк. Жозефина, похоже, погрузилась в раздумья.

   – Теперь мне многое стало понятно, – сказала она наконец. – А тебе теперь легче? Ты получил ответы на все свои вопросы?

   – На некоторые – да, получил, – ответил я. – Но не на все. Однажды профессор сказал, что реципиенты донорских органов испытывают к своим донорам огромную благодарность. Но я не просто признателен Констанции. Она дала мне не только шанс жить дальше, но и новый вкус к жизни! Как отблагодарить ее за это, ведь ее уже нет на свете?

   Руки Жозефины, словно теплое и мягкое ожерелье, обвились вокруг моей шеи.

   – У тебя ведь уже возникла идея, не так ли?

   – Ты права. Я сомневаюсь, что у меня получится сделать то, что я задумал, но мне хочется отблагодарить Констанцию Деламбр за то, что она для меня сделала. Я думаю об этом каждый день после возвращения из Флоренции. Как только мне станет лучше, я снова уеду.

   – Куда на этот раз?

   – В Швейцарию.

   Теплыми губами Жозефина коснулась моей шеи, волна ее густых волос упала мне на грудь. Я запустил в них пальцы. Вдруг ее губы скользнули вниз, к моему животу. Когда они достигли пупка, она подняла голову и посмотрела на меня:

   – Можно я поеду с тобой?

   – Все зависит от тебя, – ответил я с нарочитой серьезностью. Она нахмурилась.

   – Что ты этим хочешь сказать?

   – Я посмотрю, чем ты искупишь свое плохое поведение после пашей размолвки.

   Губы ее изогнулись в плотоядной улыбке.

   – Тогда держись!

* * *

   Поездка в спальном вагоне второго класса далась мне нелегко: целую ночь я не сомкнул глаз. Когда ранним утром, через несколько часов после Цюриха, я вышел из поезда, воздух показался мне дьявольски холодным – он просто обжигал легкие.

   Два месяца, которые мне было предписано провести в покое и отдыхе, я с нетерпением ждал этого момента. И вот свершилось! Я в Швейцарии! Наши с Жозефиной близкие думали, что после стольких недель вынужденного бездействия мы просто решили развеяться, побыть наедине друг с другом, насладиться красотами Граубюндена. Но это была лишь половина правды. Я намеревался нанести визит баронессе Ландифер и надеялся, что она согласится меня принять.

   Мы пересели в другой поезд, намного меньше первого, и он, карабкаясь по горным склонам, за полчаса довез нас до Зернойса – деревеньки, в которой проживала баронесса. В вагонах было полно едущих в школу детей, бодрых лыжников и пожилых краснощеких дам.

   В отличие от меня, Жозефина отменно выспалась даже в жарко натопленном купе. У нее были прекрасный цвет лица и ясный взгляд, не оставлявшие сомнений в отличном самочувствии. Положив голову ей на плечо, я сидел до прибытия нашего поезда в Зернойс. Нам объяснили, что сойти придется, не доезжая Клостерса.

   Зернойс показался нам настоящей сказочной деревенькой, а местный вокзал – абсолютно игрушечным. Дородный контролер взмахнул белоснежным флажком, и поезд, задорно свистнув, поехал дальше. Весь пейзаж – ели, домики и церковная колокольня – был укрыт белым пушистым одеялом из снега.

   Мы сняли комнату в пансионе «Chesa Madrisa», в двух шагах от вокзала. Его хозяйка фрау Хартман оказалась мужеподобной дамой без возраста, одного размера что в высоту, что в ширину. Она носила лыжные брюки и свитер, ее густые волосы были наполовину седыми, а грохочущий голос звучал как тирольский напев: «Фы приехали отдыхать? Ja, ja, отщень хорошо. Здесь у нас отщень тихо. Здесь отдыхать хорошо. Фы сами уфидите!»

   Окно нашей по-спартански скромно обставленной комнаты выходило на окруженную снежными просторами деревню. Рассматривая дома, я гадал, который из них принадлежит баронессе Ландифер. Быть может, вон то импозантное шале из почерневшего от времени дерева, там, на холме с крутыми склонами, нависающем над поселком?

   За завтраком, который подала нам сама фрау Хартман, я спросил, знакома ли она с баронессой Ландифер.

   – Ja, фее знают хозяйку! – ответила фрау Хартман звучным голосом.

   От нее мы узнали, что баронесса происходит из старинного итальянского рода, а ее супруг-француз погиб во время войны. Пандора Ландифер укрылась от мира здесь, в спокойной немецкой Швейцарии, где и проживает уже четверть века в своем огромном шале недалеко от деревни. Компанию ей составляют только книги, произведения искусства и преданная Долорес – служанка, следующая за своей госпожой как тень.

   Фрау Хартман добавила, что восьмидесятилетняя мадам баронесса не жалует посетителей. Она не принимает приглашений на мероприятия, не желает встречаться с антикварами, страховыми агентами и экспертами. Ее любимое времяпрепровождение – чтение в собственном будуаре под музыку Моцарта. У баронессы непростой характер, и она остра на язык. Изредка к ней приезжает в гости кто-то из сыновей. Служанка ездит за покупками на рынок в Клостерс – серая неприметная женщина, местные жители привыкли кивать ей в знак приветствия. Будучи глухонемой, она все равно не смогла бы ответить на звучное «Kreuzig!», которым они обменивались при встрече.

   Как следует подкрепившись картофельными оладьями рёшти и колбасным супом, мы с Жозефиной решили прогуляться – полюбоваться бело-голубым пейзажем, расцвеченным лучами блеклого солнца. Натянув одолженные у фрау Хартман теплые сапоги и анораки, мы отправились исследовать зимние просторы, усеянные соснами с отяжелевшими от снега ветвями. Время от времени нас обгоняли, гортанно выкрикивая нечто-то непонятное, дети на лыжах.

   Местный житель, древний старик, улыбнулся нам во весь свой беззубый рот. Он стоял на мостике, перекинутом через бурную бирюзового цвета речушку. Кожа его потемнела и обветрилась от солнца и холодов. Жозефина спросила, знает ли он, где живет баронесса Ландифер. Узловатым пальцем он указал на черное шале на вершине холма, которое я заприметил еще в пансионе. Жозефина хотела отправиться туда немедленно, но я выглядел таким утомленным и дышал так тяжело, что с этим пришлось повременить. В поезде я провел ужасную ночь, так что даже при желании не смог бы взобраться на такой высокий холм. Мы решили, что благоразумнее будет вернуться в пансион.

   На следующий день, хорошо выспавшись и подкрепившись мюсли, я нашел в себе силы с помощью Жозефины добраться до жилища баронессы. Оказавшись на холме, я с трудом перевел дух. С близкого расстояния шале выглядело еще более внушительно.

   Темный цвет, высота, массивность, узкие окна и удаленность этого дома от остального жилья навевали мысли о готике и внушали некоторое беспокойство. Над обитой гвоздями дверью с ржавыми замочными скважинами огромными золочеными буквами было начертано «ЛАНДИФЕР».

   Ни дверного звонка, ни почтового ящика…

   – Радушный прием, – прошептала Жозефина.

   Я же не мог думать ни о чем, кроме одного: там, за тяжелой дверью из черного дерева, находится обнаруженная Констанцией картина Паоло Уччелло!

   – Давай постучим, – предложила Жозефина.

   И она стукнула в дверь. Ничего не произошло. Она постучала снова, на этот раз изо всех сил. Тот же эффект. Глухая служанка все равно не могла нас услышать, баронесса тоже не показывалась.

   – Может, позвоним ей по телефону?

   Но баронесса никому не давала свой номер, не отвечала на письма. Лоренцо испробовал все – тщетно.

   Я чувствовал, что начинаю замерзать. А еще я начал нервничать. Жозефина, подумав немного, предложила обойти вокруг дома. Я последовал за ней. Окна находились слишком высоко, и заглянуть в них мы не могли.

   На стене, что смотрела на деревню, имелся большой балкон. Под ним, в тени, оказалась другая дверь – маленькая и почти незаметная. Снег вокруг нее был тщательно расчищен. На стене висела коробка внутренней связи.

   Прежде чем я успел вымолвить слово, Жозефина нажала на кнопку вызова.

   С металлическим звуком, который заставил нас подпрыгнуть от неожиданности, из коробки выехала видеокамера, искаженный громкоговорителем голос произнес несколько непонятных слов.

   Камера плавно вернулась на место, громкоговоритель издал последнее потрескивание и умолк. На «Ландифер» снова обрушилась тишина.

   Жозефина захохотала, и этот смех показался мне неуместным. Я упрекнул ее, но она в ответ показала мне язык и повторно нажала на кнопку – раньше, чем я успел ей помешать.

   На этот раз камера созерцала нас более длительное время. Наверняка баронесса, укрывшись в своем шале, как в крепости, рассматривала нас на экране маленького телевизора. В теплых дутых куртках и шерстяных шапках-шлемах мы походили на заблудившихся или просто праздношатающихся туристов.

   Я приблизился к решетке громкоговорителя. От моего теплого дыхания металлическая пластинка стала матовой.

   – Здравствуйте, мадам! Вы меня слышите?

   Никакого ответа.

   – Меня зовут Брюс Бутар. Я приехал из Парижа, чтобы увидеться с вами. Мне нужно с вами поговорить.

   Ответное бурчание в громкоговорителе заставило меня вздрогнуть от неожиданности. Камера, словно улитка в раковину, вернулась в свой футляр.

   – Подождите, прошу вас! Если вы все-таки перемените свое решение и решите меня принять, то найдете меня в «Chesa Madrisa», у фрау Хартман…

   Нас снова окружала тишина. Пальцы у меня на ногах совсем заледенели. Жозефина дышала на руки в перчатках, чтобы согреться.

   Мы подождали еще несколько минут. На улице было очень холодно.

   – Давай вернемся, – сказала Жозефина. Нос у нее покраснел от мороза. – С меня хватит.

   Мы повернулись и пошли прочь.

   На следующий день все повторилось. Камера некоторое время созерцала нас в полной тишине, затем спряталась.

   Ничего не поделаешь… Баронесса, укрывшаяся в своей крепости, оказалась столь же недостижима для меня, как и для Лоренцо. После третьей и последней бесплодной попытки мною овладела усталость. В моем распоряжении имелось еще несколько дней, чтобы добиться цели, однако сил катастрофически не хватало. Что стало тому причиной? Усталость, обусловленная тем, что я оказался в горах, грусть, которую я испытывал при мысли о расставании с Жозефиной (ей пора было возвращаться на работу), беспокойство из-за того, что швейцарские франки таяли, словно снег под лучами солнца? В этой маленькой, безмятежной, чистенькой и беленькой стране все стоило очень дорого…

   В первую ночь после отъезда Жозефины я спал ужасно. Я проснулся с отекшим лицом и с самого утра чувствовал себя обессиленным. Все утро я просидел в своей комнате, но после обеда мне стало лучше, и я решил прогуляться. Дорога, ведущая к шале «Ландифер», больше не привлекала меня.

   Гуляя, я размышлял над уроком, который получил сам того не желая: нельзя вламываться в жизнь других под предлогом, что ты унаследовал сердце человека, которого они любили. В Зернойсе я попросту терял время. И я решил вернуться.

   Мне вдруг захотелось побыть еще немного в одиночестве, и думать при этом не о картине, не о Констанции Деламбр и не о баронессе. Я посвятил им несколько долгих недель. Я устал. Мне хотелось отвлечься, передохнуть немного…

   И как я мог надеяться, что баронесса откроет мне дверь своего дома? Ведь Лоренцо меня предупреждал! Я никогда с ней не встречусь, и картина останется похороненной здесь навсегда. Или, по крайней мере, до тех пор, пока не станет частью наследства одного из сыновей барона Ландифера.

   Ноги сами привели меня к расчищенной снегоочистителем тропинке, по одну сторону которой тянулась лыжня, а подругую стремилась куда-то бурная речушка с поющей водой. Я медленно, экономя силы, пошел по тропе, обмениваясь непременным «Kreuzig!» с редкими прохожими.

   Тропинка становилась все более узкой и извилистой, теперь ее обрамляли огромные ели с темными стволами. Вокруг ни души. Место казалось таинственным. Тропинка вывела меня на опушку, с которой открывался прекрасный вид на длинный горный хребет. Белоснежные вершины гор четко вырисовывались на фоне чистого неба. Я увидел одинокую скамейку, сидя на которой можно было сколько душе угодно наслаждаться видом. Я присел, радуясь, что могу дать ногам передохнуть.

   Ощущение благости стремительно разлилось по моему телу, словно опьянение от спиртного. Красота этого места была настолько сильна, что приникала в мое сознание с точностью человеческой речи. Я провел здесь совсем немного времени, но с каждой минутой ко мне возвращались силы и кураж.

   Внезапно я ощутил уверенность, что Констанция бывала в этом месте, сидела, как и я, на этой скамейке, любовалась видом, вела диалог с природой.

   Не она ли привела меня сюда, в тайное место, которое любила?


   Я провел бессонную ночь. Утром в Зернойсе начался снегопад. Чувствуя себя прескверно, я сидел в своем номере и смотрел, как за окном кружатся снежинки. Возвышающееся над деревней шале «Ландифер» скрылось за густой белой дымкой.

   В старом телефонном справочнике фрау Хартман я нашел номер баронессы: Ландифер, Пандора, шале «Ландифер», Доггилохштрассе 29, тел. 023 89.

   Это был мой последний шанс. Я набрал пять цифр телефонного номера. На десятом гудке кто-то наконец поднял трубку. «Алло!» – выдохнул я и услышал щелчок включившегося автоответчика. Мужской голос что-то проговорил на швейцарском диалекте немецкого, после чего последовал громкий сигнал.

   – Это Брюс Бутар, я звоню баронессе Ландифер. Я трижды пытался увидеться с вами. Не могли бы вы позвонить мне по номеру…

   Связь прервалась. На линии теперь раздавался звуковой сигнал «занято». Подождав немного, я снова набрал номер баронессы. Снова «занято»… И так на протяжении получаса.

   – Мадам баронесса, как же вы мне осточертели! – Я с чувством выругался.

   После обеда снегопад прекратился. Это был мой последний день в Зернойсе. Я решил еще раз побывать на «опушке Констанции» и полюбоваться видом на горы и отправился в путь, с каждым шагом проваливаясь по лодыжки в пушистый снег. Очень скоро я совершенно выбился из сил.

   К счастью, дорожку уже успели расчистить. Опушка дожидалась меня, поблескивая пятнышками льда. Скамейка спряталась под новой снежной шубкой. Прежде чем сесть, мне пришлось очистить ее рукой. Вокруг не было видно ничьих следов, кроме моих собственных. Мысль об этом почему-то меня обрадовала.

   «Нужно как можно скорее уехать отсюда», – сказал я себе. Вернуться в Париж, к Жозефине и Матье. Побольше отдыхать… На меня вдруг навалилась неодолимая усталость. Я закрыл лицо руками, чтобы согреться. Не было сил встать, сделать шаг, просто шевельнуться, не говоря уже о том, чтобы вернуться к фрау Хартман, где меня дожидался чемодан. Я ощущал такую усталость, такое изнеможение, такое отчаяние, что еще немного – и я заплакал бы, как ребенок, которого лишили десерта.

   Может, прилечь на скамейку и уснуть? Смерть примет меня спящим с холодной нежностью новобрачной, разряженной в горностаевые меха… Такой легкий способ уйти из жизни! На следующий день кто-нибудь обнаружит меня здесь обледеневшего, с посиневшим лицом и вечной улыбкой на устах.

   От мрачных мыслей меня отвлек голос. Я с трудом выпрямился. Некто в длинной меховой шубе и шапке стоял рядом и смотрел на меня. Невозможно было догадаться, мужчина это или женщина, человек преклонного возраста или совсем юный. Невозможно разглядеть обмотанное шарфом в несколько витков лицо, наводящее на мысль о мумиях. Из шарфа торчал только кончик носа, острый, как плавник акулы.

   Раздраженным тоном мумия повторила фразу на искаженном немецком. Голос у нее – или у него? – был низкий и хриплый.

   Я сказал по-французски, что не понимаю. Рукой в черной замшевой перчатке, настолько большой, что она вполне могла принадлежать и мужчине, мумия указала на меня.

   – Мсье, вы сидите на моей скамейке! Оказывается, она говорит по-французски!

   Брюс Бутар, каким он был до трансплантации, не задумываясь, нашел бы ядовитые слова и послал грубияна подальше. Но тот, кто унаследовал сердце Констанции, не мог опуститься до подобного безобразия. Он бы остался сидеть, напомнив мумии, что на скамье хватит места для двоих.

   Однако сегодняшний Брюс Бутар не желал ни с кем спорить. Ему осточертели и Швейцария, и снег, и старые баронессы – вообще все.

   Он тяжело, со стоном, которого сам не услышал, поднялся. Ноги казались каменными, спина согнулась, лицо под шапочкой со смешным помпоном побелело. Усталым жестом, не лишенным иронии, он указал «хозяину» на пустую скамью.

   Мумия стояла и смотрела, как он удаляется по тропинке – подволакивая ногу и сгорбившись от боли, как Квазимодо, услышавший звон колоколов.

   – Подождите!

   Этот голос привык отдавать приказы, а его обладатель – чтобы ему подчинялись беспрекословно.

   Квазимодо вздрогнул. Не веря своим ушам, он обернулся.

   – Возвращайтесь, мсье, и присядьте. Теперь я вижу, что вы плохо себя чувствуете.

   Мумия присела на правую сторону скамьи, Квазимодо удовольствовался левой.

   Потянулись бесконечные минуты молчания.

* * *

   Снова пошел снег. Но если утром с неба падали крупные пушистые хлопья, то сейчас это была, скорее, похожая на муку белая пыль. С елки, встав на задние лапки, на нас смотрела белка. Должно быть, со стороны мы выглядели забавной парочкой: один – маленький и бледный, утопающий в дутой куртке, а второй – высоченный, закутанный в меховую шубу.

   Было так тихо, что казалось, будто я слышу, как падают снежинки. Мой помпон едва доставал до плеча мумии, которая сидела, распрямив плечи, словно балерина. Нос ее покраснел от холода. Мои ноги в сравнении с ее огромными дутыми сапогами казались крошечными, как у ребенка. Запах, исходивший от этого чудного персонажа, тоже был своеобразный – с нотками перца, скорее мужской, нежели дамский. Он резко контрастировал со свежим горным воздухом.

   – Вы не местный, – проговорила наконец мумия.

   – Нет. Я парижанин.

   – Приехали в отпуск?

   – В некотором роде.

   – Вам лучше?

   – Да, спасибо.

   – Здесь целебный воздух. Вы быстро поправитесь.

   Голос у мумии был сиплый, как у человека, страдающего от болей в горле.

   – Наверное, вы правы. Но я уезжаю через три часа. Обратно в Париж.

   – Неосмотрительно отправляться в долгую дорогу в вашем состоянии.

   – Мне не хочется здесь больше оставаться.

   Рука в черной перчатке указала на заснеженные вершины гор.

   – Вам не по вкусу этот прекрасный пейзаж?

   – Ну что вы, конечно, нет. Но я уже на него насмотрелся.

   Мумия повернула свою обмотанную шарфом голову и посмотрела на меня. Между полосками шарфа я различил светлые ясные глаза. Она не стала меня расспрашивать, наверняка из опасения показаться бестактной.

   Но мне хотелось рассказать кому-нибудь о крахе моих планов. Я нуждался в слушателе, чтобы избавиться от бремени разочарования. И этот таинственный господин с хриплым голосом прекрасно справился бы с этой ролью…

   – Хотите, я расскажу, зачем сюда приехал и почему уезжаю? – спросил я у мумии столь же непринужденно, как если бы предлагал рюмку портвейна.

   Ее меховая шапка качнулась вперед и назад.

   – Но, предупреждаю, это немного грустная история.

   – Сердечная история?

   Я не смог сдержать улыбку.

   – Да, именно так, сердечная. Я приехал, чтобы встретиться с дамой, но она отказалась меня принять. Я перепробовал все – безрезультатно. И это при том, что я не собирался сделать что-то плохое. Я просто хотел с ней поговорить.

   Мумия кивнула, поощряя меня продолжать рассказ.

   – Но я больше не могу ждать. Я чувствую себя развалиной, я нездоров. Я хочу домой.

   – Почему вы так хотели с ней встретиться? – спросила мумия.

   Как это замечательно – дать выход словам, которые скопились во мне, словно вода перед плотиной! Они полились из меня словно бурный поток горной реки, шум которой доносился до нас из-за елей.

   – В прошлом году я перенес операцию по трансплантации сердца. С тех пор моя жизнь очень изменилась. Изменилась до такой степени, что я захотел узнать, кто был моим донором. Оказалось – потрясающая молодая женщина, реставратор старинных картин. Я узнал, что она провела здесь несколько недель незадолго до смерти. Сказать точнее – в доме той самой дамы, которая не хочет со мной встретиться.

   Мумия вдруг так закашлялась, что едва не упала со скамейки. Я со страхом смотрел, как она сгибается пополам, таким сильным был приступ.

   – Простите, – проговорила она, едва переводя дыхание. Голос ее охрип еще сильнее.

   – С вами все в порядке, мсье? – спросил я.

   – Да, спасибо. Как и вы, я поправляюсь после отвратительной болезни. В моем случае это рак. Несколько месяцев мне пришлось провести в санатории в Давосе. Врачи удалили часть легкого и голосовых связок, поэтому у меня теперь такой ужасный голос. Прошу вас, продолжайте свою сердечную историю. Вы знаете, почему эта дама не желает с вами встречаться?

   – Наверное, она думает, что это как-то связано с картиной. Ей и без меня доставили уже немало беспокойства.

   – Что это за картина?

   – Ее отреставрировала та самая молодая женщина, мой донор, когда жила здесь. Она считала, что это – шедевр огромной ценности. Сперва владелица согласилась показать картину экспертам. Но когда девушка-реставратор погибла в автокатастрофе, она передумала. Многие эксперты и заинтересованные лица пытались заставить ее изменить решение. Но у них ничего не вышло. И я, наивный, приехал, думая, что у меня это получится. Глупо, правда?

   Мумия снова задохнулась кашлем. Кончик носа у нее стал фиолетовым. Она вскочила со скамьи и тут же согнулась. Я взял ее за руку, и мы немного прошлись по опушке, пока кашель не утих.

   – Хотите, я провожу вас домой? – спросил я. – Это далеко отсюда?

   Мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Взгляд ее внимательных серых глаз скользнул по моему усталому лицу, припухшим векам.

   – Да, благодарю вас, – отозвалась мумия. – Но вот только хватит ли у нас сил?

   – Мы попробуем, мсье!

   Мы кое-как спустились по тропинке, оставив позади опушку и одинокую скамью.

   – Мне нравится это место, – сказал я. – Я нашел его случайно. И все же я уверен: мой донор приходила сюда часто и, сидя на этой – простите, вашей – скамейке, любовалась красотой природы.

   Мумия тяжело повисла на моей руке. Сжав зубы, я продолжал продвигаться вперед. Время от времени мы останавливались, чтобы перевести дыхание.

   – Что болит у вас сейчас? – спросила у меня мумия.

   Я рассказал о недавнем кризисе отторжения.

   – Хорошенькая же мы парочка! – хмыкнула она.

   – Нам еще далеко?

   – Нет, совсем близко. Сейчас направо! Осталось пять минут ходьбы!

   Эти минуты стали настоящей пыткой. Нам пришлось подняться на небольшой холм, который чуть нас не доконал. У меня все плыло перед глазами. По лбу струился пот. И я еще надеялся, что смогу сесть в поезд и десять часов провести в вагоне! Сумасшествие! Единственное, на что я был способен, так это дотащиться до пансиона фрау Хартман.

   – Вот мы и пришли, – сказала мумия.

   Я взглянул ей через плечо и узрел черную массу шале «Ландифер».

   – Вы живете тут? – пробормотал я.

   – Да.

   Я с недоумением смотрел на моего спутника. Кто же, черт побери, этот мужчина с хриплым голосом?

   – Я… Я думал, что барон Ландифер умер.

   – Так и есть. Причем полвека назад.

   Мумия сняла свою объемную шапку и размотала шарф.

   Я увидел лицо пожилой женщины, поразительно красивое, с правильными чертами. Она улыбнулась, показав на удивление белые зубы.

   Мне понадобилось время, чтобы понять: передо мной не кто иной, как сама баронесса Ландифер.

   – Входите, Брюс Бутар. Входите, иначе потеряете сознание прямо тут, на пороге!


   Еще не оправившись от удивления, я последовал за ней по спиральной лестнице в комнату, одна стена которой, огромная, была полностью остеклена. Насколько снаружи шале «Ландифер» казалось мрачным, настолько же внутри оно лучилось светом. Мои глаза не сразу привыкли к такому яркому освещению, и в первые минуты я с трудом различал предметы мебели. В комнате имелось несколько диванчиков и кресел мятного оттенка и заполненных книгами книжных шкафов. Стены здесь были белые.

   Это был ни в коей мере не дом восьмидесятилетней старухи. Все в нем дышало молодостью, цветом, радостью жизни. Старики обычно любят окружать себя безделушками и пыльными сувенирами. Но пожилая дама, обитавшая в этом доме, должно быть, не ностальгировала по прошлому: здесь не было фотографий детей, внуков и правнуков. Украсить свое шале она пригласила небо, белые вершины и заснеженные ели – строгий и грандиозный декор, без лишних прикрас. На стенах я увидел несколько старинных картин, несколько акварелей и женский портрет. Тот самый Уччелло Констанции.

   Это был профиль девушки – белокожей, сероглазой, с изящным подбородком и лебединой шеей. Глаза ее были чуть прикрыты, белокурые волосы перевязаны расшитой жемчугом лентой. На шее – тонкое колье, на рукаве сине-бордового платья из плотной материи поблескивала золотая брошь с изображением герба. Внизу картины были начертаны какие-то слова. Но без очков прочитать их я не мог.

   – Наша Констанция прекрасно поработала, не правда ли? – тихо проговорила баронесса.

   Я кивнул. Служанка Долорес принесла нам горячий шоколад в сине-зеленых фаянсовых чашках.

   – Опушка, которая вам так понравилась… – продолжала баронесса своим мужским голосом, к которому я уже успел привыкнуть. – Мы с Констанцией каждый день ходили туда после обеда. Мы садились на эту скамейку и беседовали. Констанция много рассказывала о себе.

   – Она рассказала вам всю свою жизнь? Баронесса допила свой шоколад.

   – Полагаю, вы спрашиваете, знаю ли я о ребенке? Она была беременна, когда приехала сюда, но узнала об этом позже. Она много говорила об отце ребенка, Валомбре. Вы с ним встречались?

   – Да.

   – Это трус, малодушный трус, из тех мужчин, которые остаются с женой ради сохранения видимости благополучной семьи.

   Я знаю таких немало. Констанция правильно сделала, что порвала с ним. Она не собиралась всю жизнь играть в «Back street».[19] – Она презрительно усмехнулась. – Я не пустила его на порог. И его эксперта Грациани тоже. Они испробовали все – цветы, льстивые слова, угрозы, телеграммы… Что до хранителя галереи Уффици, о нем вообще не хочу говорить! Этот Русполини – просто кретин! Зимой, по снегу – ив лаковых ботинках!

   – Вам не хотелось провести экспертизу картины? Узнать, действительно ли это Уччелло?

   Баронесса хмыкнула.

   – Я бы согласилась, если бы Валомбра так не суетился. Но я окончательно в нем разочаровалась. Последней каплей стало его отношение к крошке. Кстати, это не он вас послал?

   – Нет. Я приехал по своей воле.

   – Когда я увидела вас в первый раз через камеру наблюдения, с вами была молодая женщина.

   – Это Жозефина, моя подруга. Она уже вернулась во Францию. Она решила, что мне не удастся с вами встретиться.

   – Еще немного – и она оказалась бы права.

   – Должен сказать, я звонил вам трижды. И оставил сообщение на автоответчик. Я думал даже написать вам письмо.

   – Я знаю. Я следила за вами из окна. Я прослушала ваше послание. Запомнила ваше имя. Но я опасалась, что вас прислали Валомбра или Грациани. Не представляете, как они мне надоели!

   – Не мог же я по телефону сказать, что унаследовал сердце Констанции!

   Баронесса улыбнулась моей горячности.

   – Это правда. Но теперь вы здесь и должны меня понять. Этот портрет – все, что осталось у меня от Констанции. Уччелло его написал или нет, мне все равно. У Валомбры ее дитя, у вас – ее сердце. А у меня – только этот портрет. Вы не находите, что Констанция похожа на девушку, которая на нем изображена?

   Я внимательно посмотрел на картину. Но ведь я никогда не видел Констанции в профиль!

   Тонкие губы баронессы дрогнули.

   – Что я такое говорю! Вы же не знали ее…

   Я посмотрел на часы. До отправления поезда оставалось два часа.

   Баронесса словно прочла мои мысли.

   – Пускай поезд отправляется без вас. Вы сможете уехать и завтра. Ваша Жозефина подождет еще один день. Я приглашаю вас провести вечер со мной. Не отказывайтесь… Я так давно не ужинала с мужчиной!


   В юности Пандора Ландифер, должно быть, была очень хороша собой, потому что даже к восьмидесяти годам не утратила своей красоты. Я попытался представить ее юной амазонкой с натренированным телом и большими, как у мужчины, ладонями. Она наверняка великолепно каталась на лыжах и плавала как рыба. Мужеподобная фигура не мешала ей оставаться женственной. И если судить по ее серым, чуть раскосым глазам, великолепной белозубой улыбке и густым, подстриженным «под каре» волосам, она разбила немало сердец. Возраст выдавали только ее руки, на которые, казалось, были надеты перчатки из тонкого крепа в пятнах солнечного света, и морщинистая шея с некрасивым шрамом, оставшимся после операции.

   На ужин молчаливая Долорес подала нам овощной суп, курицу с лимоном, рис басмати и компот из яблок. За едой баронесса рассказала о приезде Констанции в шале «Ландифер».

   – Я хотела, чтобы она отреставрировала другую картину. Но первое, на что Констанция обратила внимание в этом доме, был портрет молодой женщины. Он достался мне в наследство от престарелого дядюшки-итальянца. Я прекрасно помню этот момент… Констанция была заинтригована. Она попросила позволения снять портрет со стены и поднесла его к окну, чтобы рассмотреть при дневном освещении. Я разрешила ей забрать картину в комнату, переоборудованную под мастерскую, чтобы она смогла исследовать портрет, а потом согласилась на реставрацию. Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Утром она рассказала мне о своих предположениях относительно авторства картины.

   Особенный голос Пандоры Ландифер прекрасно подходил для озвучивания истории этого таинственного портрета. Она говорила неторопливо, временами делая паузы, чтобы проглотить кусочек курицы или выпить глоток вина. Я с нетерпением ждал продолжения рассказа.

   Чтобы очистить портрет, Констанция установила его на мольберт и направила на него лампу. Сначала нужно было изучить текстуру полотна, чтобы не испортить его слишком сильным растворителем. Очень ответственный момент: прежде чем приступить к работе руками, свою работу должны выполнить голова и глаза.

   Она пальцами исследовала поверхность картины, перевернула ее, осмотрела деревянную основу. Портрет был написан темперой на дереве. Излюбленный прием мастеров Кватроченто… Неужели картина настолько древняя? Если так, она прекрасно сохранилась. Констанция тщательно изучила каждую деталь. Ей приходилось видеть столько копий! Увлечение искусством Ренессанса в прошлом веке привело к тому, что Италию наводнили искусно выполненные подделки.

   Невзирая на скопившуюся на поверхности грязь, картина была в прекрасном состоянии. От воздействия времени живописный слой спас толстый слой лака. Констанция провела по нему рукой, потом потерла, смочив палец слюной. Затем подготовила все необходимое для работы – вату, кисти и бутылочки. В ее искусных, как у волшебницы, руках картина лишилась покрывавшего ее слоя коричневатой грязи. Контур лица стал четче, а само оно наполнялось жизнью с каждой минутой. Женщина… Волосы причесаны на старинный манер. Такие прически носили в Италии. Художник изобразил на картине свою современницу. Но в чьей мастерской она появилась на свет? Констанция знала: еще слишком рано задаваться вопросом об авторстве. Сколько раз специалисты ошибались, преждевременно поддавшись восхищению!

   Профиль женщины мало-помалу обретал тонкость и прозрачность. На первых порах Констанция полагала, что речь идет о пожилой даме, настолько кожа модели казалась серой, щеки – раздутыми и поблекшими от прожитых лет. Но чем меньше на полотне оставалось грязи и желтоватого лака, тем моложе становилась женщина, пока наконец не стало ясно, что это – юная девушка.

   Невзирая на решимость сохранять хладнокровие, Констанция ощутила в душе странное волнение. Почти всю ночь она провела над картиной, с осторожностью освобождая ее от загрязнений и пыли. Теперь ей предстояло поработать с фоном. Сперва он казался черным, но после очистки приобрел темно-зеленый оттенок, который подчеркивал красоту белокурых волос натурщицы и цвет ее платья.

   Констанция как раз заканчивала снимать слой желтого лака, когда в нижней части портрета, словно по волшебству, проступили буквы. Она почистила это место и смогла прочесть вслух:

ANIMA. VGIELLIN. A. PAVLI. OPERA

   Констанция не знала, что и думать. Кто же написал эту картину? И что означает эта надпись на латыни? Неужели ей посчастливилось поработать с настоящим шедевром? Сердце забилось как сумасшедшее, ей стало трудно дышать. Она долго рассматривала портрет девушки, но незадолго до рассвета усталость взяла верх и Констанция легла спать. Когда на следующий день она открыла глаза, высохшая картина уже ждала ее, сияя вновь обретенной яркостью красок.

   Констанция села на постели и замерла, не дыша. Этот чистый профиль, искусно прорисованная лента… Она уже видела подобные. И эту белую, почти прозрачную кожу, тонкие веки, длинную шею цвета слоновой кости, эти белокурые волосы… Она подошла к портрету, чтобы полюбоваться красками, оживленными ее стараниями, игрой тени и света, изяществом черт девушки-натурщицы. Эта картина была написана великим мастером. Теперь она была в этом уверена. Но кто этот мастер?

   Она сразу же подумала о Паоло Уччелло. Она провела так много часов над полотном «Битва при Сан-Романо», возвращая яркость краскам и даря новую молодость таланту художника, что теперь узнала бы его по манере письма среди тысяч. Чем внимательнее она изучала портрет, тем меньше у нее оставалось сомнений. И все же она старалась сохранить выдержку и не поддаться возбуждению, о чем впоследствии могла бы пожалеть.

   Прежде чем делать выводы, картину следовало показать специалистам. Она знала единственного человека, суждению которого можно было довериться абсолютно, – профессор Грациани, эксперт по Кватроченто, с которым ей довелось работать. Но как убедить Пандору? Она знала, что баронесса на дух не выносит антикваров и экспертов.

   Баронесса улыбалась, глядя перед собой невидящими глазами. Мы закончили ужинать и перешли в гостиную. Долорес принесла чай из лекарственных трав.

   – Крошке Констанции удалось без труда уговорить меня принять профессора Грациани. Мы даже назначили день встречи. Ее энтузиазм был так заразителен… Она была само очарование. И такая трогательная… Я относилась к ней как к дочке, которой у меня никогда не было. Или, скорее, как к внучке, хотя мои недотепы сыновья так и не сумели подарить мне ни одной внучки. «Вы только представьте, если это и вправду Уччелло! – повторяла она. – Вы подарите его галерее Уффици, правда, Пандора? Он должен быть там, вместе с «Битвой»! Представьте, какой великолепный подарок вы преподнесете Италии, какой прием устроят этой картине!»

   Внезапно лицо Пандоры Ландифер померкло. Тяжесть прожитых лет исказила ее улыбку. Теперь передо мной сидела старуха – прабабушка, ослабленная болезнью. Она продолжала хриплым шепотом:

   – После смерти Констанции проснулся рак, с которым я сражалась много лет. Болезнь прогрессировала стремительно. Я отменила визит эксперта. Окружающие решили, что я на смертном одре. Сыновья начали ссориться из-за наследства. Но, как видите, я до сих пор живу. Мой час еще не пробил. Это грустно и тяжело – доживать жизнь. Мы цепляемся за і о время, что нам осталось, и с нетерпением ждем смерти, надеясь, что она станет освобождением. Но ведь никто не знает, что ждет нас там, по ту сторону. И думать об этом страшно. Иногда мне кажется, что одной ногой я стою уже в могиле, а другой – здесь, в мире живых…

   В шале было жарко. Я не очень хорошо различал слова баронессы. Курица с лимоном – диетическое блюдо, и все же в желудке ощущалась неприятная тяжесть.

   Внезапно пришло осознание, что мне плохо. Симптомы были те же самые, что во Флоренции, – слабость, головокружение.

   Во рту пересохло, я сильно вспотел; тело вдруг отяжелело, суставы расслабились, и я провалился в сонливость. Голова моя откинулась назад.

   Издалека до меня донесся голос баронессы. Неужели она зовет меня со второго этажа дома? Я чувствовал прикосновение ее рук к моему лицу, ее дыхание у меня на щеке.

   Но у меня не было сил ответить.

* * *

   Я проснулся на кровати в незнакомой комнате со стенами лавандового цвета. На мне была надета старомодная мужская рубашка.

   Из окна открывался прекрасный вид на горы. Был день, ярко светило солнце.

   Я подумал, что просто слишком долго спал, но когда провел рукой по подбородку, то обнаружил довольно-таки отросшую щетину. Я посмотрел на свои руки: ногти были коротко острижены.'Кто-то снял с меня часы. Так сколько же времени я провел в этой постели?

   Баронесса, сидя возле моей кровати, читала роман Генри Джеймса. Я какое-то время рассматривал ее, потом спросил, где я. Звук моего голоса заставил ее вздрогнуть. Она отложила книгу и с улыбкой сказала:

   – Вы до сих пор в шале «Ландифер».

   – И как долго я здесь?

   – Скоро неделя, мсье Бутар.

   – Неделя! – воскликнул я и снова потрогал свой заросший подбородок.

   – Знали бы вы, как я испугалась, когда вы потеряли сознание в гостиной! А когда пришли в себя, выяснилось, что вы потеряли память! Но теперь, спасибо Господу, вы снова с нами, мсье Бутар.

   – Можете называть меня Брюс.

   Она качнула густыми седыми волосами.

   – Договорились. Мне это будет приятно. Я привязалась к вам за время, пока ухаживала за вами днем и ночью, как мать. Но и вы зовите меня Пандора… – Собственное имя она произнесла с огромным удовольствием.

   – Пандора, вы можете объяснить, что со мной?

   – Ваш многоуважаемый профессор говорит, что у вас новый кризис отторжения, более сильный, чем предыдущий. Вам нужно еще какое-то время побыть в постели, принимать лекарства. Потом вас перевезут в Париж. Профессор распорядился, чтобы вы пока оставались здесь. Он ежедневно общается с доктором Надельхоффером, моим личным врачом из Клостерса, который каждое утро приезжает вас осмотреть. Так что вы в надежных руках. Признайте, гораздо приятнее находиться в комфортабельном шале, нежели в клинике!

   Я воспринял новости со смирением. Баронесса права: в ее доме мне гораздо лучше, чем в больнице. Но я очень соскучился по Жозефине. И по Матье тоже.

   Мой желудок издал недвусмысленное урчание. Баронесса приподняла бровь.

   – Вы голодны, Брюс? Не желаете ли отведать борща?

   Она с легкостью произнесла это незнакомое для меня слово и улыбнулась, констатировав мое смущенное молчание.

   – Это русский суп с капустой и свеклой, – пояснила она. – Долорес прекрасно его готовит.

   Баронесса нажала на кнопку маленького пульта дистанционной связи, который лежал на ночном столике.

   – Так я зову Долорес. Она постоянно носит при себе особый прибор, он вибрирует, когда я нажимаю кнопку. Если она вам понадобится, вы теперь знаете, что делать.

   Через минуту на пороге комнаты появилась Долорес. Баронесса знаками объяснила ей свою просьбу, та кивнула и удалилась.

   – Она скоро принесет вам поесть. А пока отдыхайте, набирайтесь сил. Скоро позвонит Жозефина. И ваш сын тоже. Они будут рады наконец поговорить с вами.

   Из зеркальца, которое мне дала Пандора, на меня смотрел незнакомец – исхудавший, с болезненным лицом, наполовину заросшим бородой с большим количеством седины. После полудня приехал доктор Надельхоффер. Осмотрев меня, он сказал, что мое состояние внушает ему серьезные опасения и он предпочел бы отправить меня в клинику, в Давос. Однако баронесса была категорически против. «Любое перемещение в таком состоянии – большой риск. Профессор недвусмысленно дал это понять! Я сама о нем позабочусь! Я настаиваю!» – такими были ее слова.

   Мне уже нечего было стесняться перед этой женщиной. Каждое утро приходила сиделка и помогала мне справить естественные нужды под строгим присмотром баронессы, которой был теперь знаком каждый сантиметр моего изнуренного болезнью тела. Неужели вид моих обнаженных чресл напоминал Пандоре о проказах молодости? Временами мне казалось, что я недалек от истины. Иногда ее рука задерживалась на моем теле, и этот жест был не только ласковым, но и собственническим. Она редко выходила из моей комнаты.

   Мое состояние можно было назвать стабильным. Я постоянно ощущал усталость, мне было тоскливо, я спал дни и ночи напролет. Долорес расстраивалась, унося обратно в кухню подносы с изысканными кушаньями, к которым я едва притронулся. Встревоженная баронесса не знала, что еще придумать, чтобы заставить меня улыбнуться. Она ставила мне Моцарта, читала поэмы Бодлера, показывала старые альбомы с пожелтевшими фотографиями, на которых была запечатлена на пляже Мирамар в Биаррице. Но даже вид Пандоры в купальнике не мог вывести меня из состояния оцепенения. Шли дни, и я погружался в состояние непрерывной летаргии.

   В один из дней мне почудилось, что телефон звонит слишком часто. Не покидая ватного туннеля, в котором я обретался, я догадался, что происходит нечто необычное. Баронессе не сиделось на месте, и выглядела она беспокойнее обычного. И вдруг на мою руку легла чья-то рука. Знакомый голос заставил меня открыть глаза.

   Матье! Он смотрел на меня и улыбался. На лице его читалась тревога.

   – Мне хотелось сделать вам сюрприз, – пояснила Пандора. Матье не сводил с меня глаз. За эти несколько недель он изменился, но я не мог представить, что послужило тому причиной.

   – Баронесса Ландифер оплатила мне дорогу в оба конца. Я прилетел самолетом, – сказал он. – Согласился, не раздумывая ни секунды. Я все ради тебя бросил, даже подготовку к экзаменам!

   Баронесса вышла со словами:

   – Думаю, вам много нужно сказать друг другу.

   – Это правда. Жозефина ничего не захотела мне рассказывать.

   Я смотрел на сына, не помня себя от счастья. Как мне его не хватало! Я почувствовал, что снова возвращаюсь к жизни.

   – Знаешь, а борода тебе идет! Я хочу забрать тебя в Париж. Ты здесь не останешься. Жозефина волнуется, говорит, что баронесса не хочет тебя отпускать. – Матье понизил голос. – Какая женщина эта баронесса! Наверное, в молодости она была бомба! А это шале! Роскошное место! Как ты с ней познакомился? И почему ты оказался тут, когда тебе стало плохо?

   – Это из-за Констанции Деламбр. Матье удивленно вскинул брови.

   – Из-за Констанции Деламбр? Это одна из твоих давних подружек?

   – Она для меня больше чем подружка.

   – А Жозефина об этом знает?

   – Разумеется.

   – И не ревнует тебя?

   – Совершенно.

   – Странно…

   Мои ответы его озадачили.

   – Констанция живет в этом доме, с баронессой?

   – Уже нет.

   – Так где же она?

   – Она умерла.

   Матье смотрел на меня с изумлением.

   – У Констанции было сердце, – сказал я, сделав ударение на последнем слове. – Сильное и пылкое сердце.

   Сын молча смотрел на меня. Потом вдруг вскочил на ноги.

   – Ее сердце! Твой донор! У тебя теперь ее сердце! Женское! Это невероятно…

   – Когда окажешься в гостиной, посмотри повнимательнее на небольшой портрет наддиваном. Я хочу рассказать тебе историю этой картины и историю Констанции. Кто знает, может, ты сможешь мне помочь. Придвинься ближе и слушай…

   Матье лег рядом со мной. Когда я закончил свой долгий рассказ, он привстал на кровати. Мой сын был в восторге. Поразительная история! Нужно во что бы то ни стало сделать так, чтобы баронесса согласилась провести экспертизу портрета!

   – И, если возможно, это надо сделать, пока я здесь, – сказал я.

   Матье спрыгнул с постели. И только сейчас я заметил, что на нем нет очков, да и волосы подстрижены короче обычного. Вот почему мне показалось, что в нем что-то изменилось.

   – Что скажешь? – спросил он. – Я сходил к парикмахеру, а окулист прописал мне контактные линзы.

   «Куда подевался подросток-хиппи, которого я оставил в Париже?» – спросил я себя, разглядывая этого юного красавца-соблазнителя. Сын же широко улыбнулся и объявил, что отправляется на поиски картины Уччелло и баронессы.

   И вышел из комнаты походкой Ричарда Гира из фильма «Американский жиголо».

   Пандора Ландифер была рада принять под остроконечной крышей своего шале двух Бутаров вместо одного. Поразительное везение! Единственное, что омрачало картину, – первый годился ей во внуки, второй – в правнуки. Однако Пандора успокаивала себя, повторяя, что всегда предпочитала молодость. К черту плешивые головы и угасшую потенцию!

   ' Как только я смог встать с постели, хозяйка дома устроила праздничную трапезу в нашу честь. Извлеченная из недр шале серебряная посуда с фамильным гербом Ландиферов сверкала в свете свечей. Из замаскированных колонок звучала опера Моцарта. Баронесса вышла к ужину в черном брючном костюме и с золотыми кольцами «а-ля цыганка» в ушах. Она подвела морщинистые веки карандашом, отчего ее глаза стали похожи на кошачьи. Словом, выглядела она лет на двадцать моложе своего возраста.

   Матье был с ней изысканно любезен и мягок. К каждому он находил правильный подход – черта, которую он точно не мог унаследовать от меня. «У этого парня большое будущее», – подумал я. Я годился его элегантностью, хорошими манерами. Он сумел окружить баронессу заботой, обращался к ней только по имени. «Не перегибает ли он палку?» – спросил я себя, в очередной раз удивляясь эрудиции сына. Раскрыв от удивления рот, я слушал, как Матье с апломбом искушенного меломана рассуждает о музыке Моцарта.

   – Бесспорно, Вальтер, Хаскил и Шварцкопф великолепно интерпретируют его произведения. Но я, знаете ли, считаю, что к музыке Моцарта следует относиться с большим благоговением. Не кажется ли вам, Пандора, что она, прежде всего, похожа на жизнь? Одновременно веселая и грустная, оптимистичная и пессимистичная, животворная и разрушительная! Нельзя не принимать в расчет эту амбивалентность. Такова и жизнь. Мы легко соскальзываем от счастья к несчастью и обратно. Моцарт гениально отображает этот переход! Но некоторые мэтры классической музыки, дирижеры и солисты, под бременем своей блестящей репутации – увы! – об этом забыли.

   Баронесса ловила каждое его слово. Время от времени она оборачивалась и интересовалась моим мнением, словно сравнивая меня с сыном. Матье приходил мне на выручку так искусно, что я ни разу не оказался в глупом положении. Он поощрял мое красноречие, переводил разговор на себя, когда чувствовал, что я вот-вот запнусь, щедро заполнял мои лакуны, способствуя тем самым реализации нашей, теперь уже совместной цели. В тот вечер я лег поздно, и во рту у меня пересохло от бесконечных разговоров.

   На следующий день Матье отправился с баронессой на прогулку. Когда они вернулись, Пандора выглядела задумчивой, а у Матье в глазах плясали чертики.

   Через несколько дней доктор Надельхоффер во время осмотра наконец-то скупо улыбнулся. Еще две недели, и я смогу отправиться в Париж – таково было его мнение. Но и там мне предстояло отдыхать, отдыхать и снова отдыхать. Матье торжествовал. Жозефина, которой я сообщил новость по телефону, тоже. И только Пандору известие о моем скором отъезде опечалило.

   – Я буду по вас скучать, – сказала она мне.

   Матье предстояло уехать на следующий день, чтобы вовремя сдать сессию. «Пандора согласилась провести экспертизу портрета?» – спросил я у него. У меня сложилось впечатление, что за время пребывания в «Ландифер» Матье своим очарованием заставил баронессу изменить мнение. Но сын так и не ответил мне на вопрос.

   Во время последнего ужина Матье меньше блистал начитанностью, красноречием, больше демонстрировал свою чувствительность. Расспрашивал баронессу о ее прошлом, о семье. Она отвечала охотно, опуская утомительные подробности. Она рассказала нам о своей жизни, начав с замужества.

   Урожденная Пандора Альбрицци, не успев еще избавиться от итальянского акцента, на острове Маврикий в девятнадцать лет вышла замуж за наследника семьи Ландифер, у которой здесь было огромное поместье и сахарный завод. Замкнутый клан белокожих маврикийцев, заправлявший на острове, принял ее не сразу. Ее сыновья засыпали под назойливые напевы «сега», которые местные жители заводили на пляже с наступлением ночи. Они выросли в тени дома в колониальном стиле, затерянного в тропическом раю меж гор с выразительными названиями Пещера лани, Бель Маре, Черная скала, Перченая гора.

   До войны, еще будучи молодой, она несколько лет прожила в Стране Басков, на вилле с фахверковыми стенами, из которой открывался видна пляж «Комната любви» в Биаррице. За рулем «Bugatti» после костюмированного бала в замке Арканг или на Вилла Бельца Пандора со своей бандой отправлялась кататься по горным туманным дорогам вдоль испанской границы. Они почти даром роскошно ужинали в контрабандистских постоялых дворах, именуемых ventas, и мертвецки пьяные возвращались домой на рассвете. То была прекрасная эпоха постоянных праздников, когда шампанское лилось рекой, а игорные столы в казино никогда не пустовали.

   Когда началась война, жизнь Пандоры, как и многие другие жизни, изменилась. Эдуарда Ландифера, ее супруга, который присоединился кдвижению Сопротивления, арестовали в Париже и выслали. Он умер от тифа в концентрационном лагере незадолго до освобождения. Оставшись тридцатилетней вдовой с тремя сыновьями на руках, старшему из которых было десять, Пандора должна была начать все с чистого листа.

   В перевернутом вверхдном Париже, обезображенном страданиями и смертью, Пандора Ландифер взяла судьбу в собственные руки, хотя прежде никогда не работала. Оставив сыновей на попечение няни, которая присматривала за ними еще на Маврикии, она успела поработать продавщицей вунивермаге, компаньонкой, учительницей итальянского, моделью для художников, воспитательницей в детском садике, манекенщицей у знаменитого кутюрье. Свою новую роль она играла энергично и естественно. Семейство Ландифер недоумевало, как вдова Эдуарда может вести себя подобным образом. Даме ее ранга больше приличествовало страдать в тишине и оставаться в тени, словно она – принявшая постриг монахиня.

   Но Пандора Ландифер была дьявольски красива и страстно любила жизнь и мужчин. Об этой главе своей жизни она ничего нам не рассказала, но по ее ностальгической улыбке мы с Матье поняли, что она много любила и много отдавала.

   На пороге пятидесятилетия, после длительного проживания на курорте в Давосе (уже тогда у нее начала развиваться легочная болезнь), баронессе посчастливилось найти заброшенное шале, в которое она влюбилась с первого взгляда. Оно стояло на холме над деревней с непроизносимым названием, расположившейся вдоль дороги на Ландкварт. И ей продали эту старинную ферму за бесценок.

   Здесь она решила стареть – вдали от грязи, шума, людей. Дело в том, что с годами характер у баронессы изменился не в лучшую сторону. Многочисленное семейство Ландифер стало ее раздражать, и собственные сыновья – в первую очередь. И она решила, что здесь, в Швейцарии, наконец обретет покой. В обществе картин, книг и музыки Моцарта она сможет умереть спокойно.

   Матье слушал ее как зачарованный. Разыгрывал ли он комедию или же, как и я, действительно поддался очарованию этого низкого голоса, который воскрешал давно погребенное в могиле прошлое – вереницу воспоминаний, приправленных образами и ароматами отдаленной эпохи?

* * *

   На следующее утро, за завтраком, мне показалось, что Матье выглядит бледным. Он мало говорил, и голос его звучал глухо, как у человека, который бодрствовал всю ночь. Баронесса еще спала. Сам я лег ближе к полуночи, оставив их наедине в гостиной.

   – Ну? – спросил я, когда сын уже стоял на пороге шале с вещами, готовый к отъезду. Поезд, на котором ему предстояло добраться до цюрихского аэропорта, отправлялся в девять утра.

   Матье зевнул, прикрывая рот ладонью.

   – Она покажет картину экспертам.

   – Ты в этом уверен?

   – Абсолютно уверен.

   – Но как тебе удалось? – вырвалось у меня.

   Матье небрежно провел рукой по своим густым волосам.

   – Немного убедительности, чуточку шарма… Это было не так уж трудно.

   Его улыбка показалась мне… странной.

   – Матье! – взорвался я. – Но ведь ты же не…

   Сын выпрямился и посмотрел на меня насмешливо и одновременно сокрушенно.

   – Пап, ты думаешь, что говоришь? Она в четыре раза старше меня!

   Звонко чмокнув меня в лоб и взяв с меня обещание поскорее вернуться, он ушел по заснеженной тропинке. Я посмотрел вверх и увидел баронессу в розовом кимоно, провожавшую его взглядом из окна своей спальни. Мечтательное выражение ее лица снова пробудило во мне подозрения. Она смотрела вслед моему с сыну с необъяснимой нежностью и улыбалась столь же таинственно, как и Матье. Я вскипел от ярости.

   Баронесса спустилась к обеду в отвратительном настроении. Она то и дело натыкалась на мебель, ругалась на итальянском, роняла предметы и отчитывала Долорес. Горничная, белая как мел от страха, старалась привлекать к себе как можно меньше внимания. Со мной Пандора почти не разговаривала. Неужели я тоже стал незаметным? Мы отобедали в напряженной тишине. До самого вечера я ее больше не видел. Когда пришла пора ужина, оказалось, что есть нам придется перед телевизором, потому что баронесса изъявила желание посмотреть сериал «Инспектор Деррик», причем на немецком. Закончив трапезу, она с видом оскорбленного достоинства удалилась в свои апартаменты.

   В дурном расположении духа она находилась целые сутки. Я старался не выходить из своей комнаты, чтобы не попасть в эпицентр грозы. Матье, вероятнее всего, ошибся: баронесса никогда не согласится провести экспертизу портрета. Но утром следующего дня она заговорила со мной с прежней любезностью. Элегантность ее наряда поразила меня: юбка прямого покроя, шелковая блузка и кардиган с золочеными пуговицами. В комнате витал аромат духов, Долорес суетилась намного больше обычного. Мне все это показалось странным.

   В одиннадцать утра раздался звонок телефона внутренней связи. На экране я увидел двух мужчин. К моего огромному изумлению, Пандора молча открыла им дверь. По спиральной лестнице загрохотали шаги. Я увидел знакомое бородатое лицо – Валом-бра! Следом за ним поднимался седовласый пожилой господин.

   Увидев меня, Лоренцо так удивился, что даже забыл поздороваться с баронессой.

   – Я полагаю, вы знакомы, – ледяным тоном произнесла Пандора Ландифер.

   – Да-да, конечно, – опомнился Лоренцо. – Здравствуйте, мадам! Здравствуйте, Брюс! Позвольте представить вам профессора Грациани.

   Мы обменялись церемонным рукопожатием. Баронесса знаком пригласила нас присесть. Долорес принесла кофе. Мы пили его в полном молчании. Пандора и мизинцем не пошевельнула, чтобы гости почувствовали себя комфортнее. И только один раз, по вернувшись, она лукаво мне подмигнула.

   И вдруг я заметил, что портрета на стене нет. На его меси висела другая картина. Черт побери, куда Пандора подевала Уччелло? Посетители украдкой рассматривали картины, пытаясь понять, о какой идет речь. Комната была просторной, картин множество. Их тщетные усилия так забавляли Пандору, что она мучила их не меньше четверти часа.

   – Думаю, пора приступить к экспертизе картины, – зловещим тоном объявила она.

   И вышла из комнаты.

   Лоренцо повернулся ко мне. Он выглядел взволнованным.

   – Брюс, это я вас должен за все благодарить, верно? – шепотом спросил он.

   – Скорее, Констанцию и моего сына Матье. Но для меня ваш приезд оказался сюрпризом. Я не ожидал, что пригласят приехать не только профессора, но и вас! Как это произошло?

   – Два дня назад, рано утром, баронесса позвонила мне и спросила, по-прежнему ли я хочу увидеть картину. Я ответил, что, разумеется, хочу! И тогда она попросила меня и профессора Грациани как можно скорее приехать в Швейцарию. Я не поверил своим ушам!

   Вернулась Пандора. Она несла портрет так, словно это был новорожденный младенец. Он был завернут в маврикийское сари. С тысячей предосторожностей она установила картину на маленький мольберт. Профессор Грациани и Лоренцо, застыв на месте, не сводили глаз с оранжевой ткани, за которой пряталось изображение.

   Театральным жестом Пандора сдернула сари. Появилось восхитительное девичье лицо. Оба итальянца, затаив дыхание, приблизились к мольберту и склонились над картиной с грацией молоденьких балерин, учениц школы танца при парижской Гранд-опера, что при их росте и телосложении выглядело весьма забавно. Потом Лоренцо отошел, предоставив свободу действий эксперту.

   Уго Грациани рассматривал полотно в торжественной тишине, которую никто не осмеливался нарушить. Прошло несколько долгих минут. Молча, с прищуренными глазами и поджатыми губами, он сохранял бесстрастное выражение лица, как заправский игрок в покер. И только подрагивание пальцев выдавало растущее волнение, когда он снимал свои очки, надевал их и опять снимал. Он снова и снова рассматривал картину – то с лицевой, то с тыльной стороны, исследовал ее, упивался ею, словно это был эликсир вечной молодости.

   – ANIMA. VGIELLIN. A. PAVLI. OPERA! ANIMA. VG1ELLIN. A. PAVLI. OPERA… – повторял он вполголоса, нараспев, как церковную песнь.

   Свою декламацию он сопровождал ритмичными приседаниями, во время которых его солидный живот раскачивался из стороны в сторону.

   – Что бы это могло значить? – спросил Лоренцо.

   Но Уго Грациани, похоже, перенесся в иную реальность. Он нас просто не слышал.

   – Невероятно… Невероятно! – прошептал он, едва не наступив на собственные очки, которые уронил на пол и тут же забыл об этом.

   Пандора начала терять терпение.

   – Профессор! Профессор! – позвала она.

   Он посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни.

   – Я бы выпил еще чашечку кофе, если позволите, – произнес он наконец.

   Баронесса сделала над собой усилие и, совладав с нетерпением, вызвала Долорес. Профессор изъявил желание позвонить во Флоренцию, чтобы проконсультироваться со своим коллегой, и Лоренцо протянул ему мобильный телефон. Профессор Грациани взял телефон и чашку кофе и закрылся в библиотеке, откуда довольно долго доносились раскаты его голоса. Все это время Лоренцо, Пандора и я сидели и смотрели друг на друга – неподвижные, как фарфоровые статуэтки собачек на каминной полке.

   – Вам известно, что Брюсу пересадили сердце Констанции? – спросила вдруг хозяйка дома.

   Лоренцо уставился на меня и тяжело сглотнул.

   – Нет, я не знал.

   – Вы многого не знаете, мсье Валомбра. Я намереваюсь объяснить вам, почему пригласила вас сюда. Грациани приехал в качестве эксперта, но вы… Мне просто хотелось на вас посмотреть.

   Лоренцо помрачнел. Баронесса продолжила, правда, голос ее звучал более хрипло и устало, чем обычно:

   – Крошка Констанция столько мне о вас рассказывала! Она любила вас пламенно!

   Мне было неловко присутствовать при этом разговоре. Однако стоило мне встать, как Пандора схватила меня за рукав.

   – Останьтесь, прошу вас. Я хочу, чтобы вы были свидетелем того, что я скажу мсье Валомбра. Ради Констанции!

   Ее искаженный голос превратился в шепот. Я подчинился.

   – Если этот портрет и вправду написан Уччелло, я подарю его галерее Уффици. Судя по волнению мсье Грациани, так оно и есть. Не может быть и речи о том, чтобы оставить у себя столь ценную вещь. Но я хочу объяснить вам, почему приняла такое решение, мсье Валомбра.

   Лоренцо посмотрел на баронессу.

   – Я слушаю вас, мадам.

   – Констанция сказала, что ждет от вас ребенка. Она была на седьмом небе от счастья. Но вы… вы остались с женой. Это ваше решение. И если я и отдаю картину галерее, знайте, что это не ради вас. Вы доставили Констанции слишком много боли. И я вам этого никогда не прощу.

   Лоренцо вскочил, бледный как полотно.

   – Я тоже перенес много боли, мадам! – воскликнул он. – И мне больно до сих пор.

   – Может, это и так. Но все равно поздно, ведь Констанции уже нет среди нас! – Она доброжелательно взглянула на меня и снова обратилась к нему: – Как, по-вашему, мсье Валомбра, почему я решила расстаться с картиной?

   Лоренцо не ответил на ее вопрос.

   – Я делаю это ради Констанции. Ради Брюса, который унаследовал ее сердце. Ради маленькой девочки, которая, возможно, никогда не узнает, кто была ее родная мать, кто ее дедушка и бабушка. Ради них, но уж точно не ради вас!

   Лоренцо выпрямился во весь рост и посмотрел пожилой даме в глаза.

   – Я сумею рассказать Флоранс, какой была ее мать. Но пока еще слишком рано. Она такая маленькая!

   – А как быть с Деламбрами, мсье Валомбра? – возразила на это баронесса. – Они потеряли дочь. Необходимо сообщить, что перед смертью она подарила им внучку, вы так не считаете? Но хватит ли у вас смелости сделать это?

   – Я не настолько труслив, как вы полагаете, мадам. Вы плохо меня знаете!

   – Так покажите же себя с достойной стороны, мсье Валомбра! – прошептала Пандора с саркастической улыбкой на устах.

   Грациани с таким шумом распахнул дверь, что все вздрогнули. Красный от возбуждения, с волосами, стоящими дыбом, словно гребень индейца-ирокеза, он влетел в комнату, упал на диван и попросил еще кофе. Он пил, а Пандора пыталась заставить его говорить. Она сгорала от нетерпения. Впрочем, как и Лоренцо.

   Уго Грациани улыбался во весь рот.

   – Думаю… Да, я думаю, что это вполне может оказаться подлинник Уччелло. Но нужно проявить осмотрительность. Огромную осмотрительность… Если вы позволите, мадам, мой коллега приедет, чтобы осмотреть картину. Нам нужно провести кое-какие исследования, чтобы точно установить авторство. Знаете, кем может оказаться эта девушка на портрете?

   Профессор просто светился от счастья.

   – Какой-нибудь флорентийской принцессой? – спросила баронесса.

   – Знаменитой моделью? – предположил я.

   – Членом семьи самого Уччелло? – высказал догадку Лоренцо.

   – Вы попали в самую точку, Лоренцо! Это дочь Паоло Уччелло Антония!

   Мы некоторое время в уважительном молчании созерцали портрет.

   – Но откуда вам это известно? – спросил Лоренцо.

   Грациани с довольным видом потирал руки.

   – Это написано на самой картине, внизу! «Anima. Ucellin. A. Pauli. Opera» означает «Душа и птенец являются творениями Паоло». Ucelinna – слово, придуманное художником, производное от Ucello, которое с итальянского переводится как «птица» – псевдоним художника, настоящее имя которого Паоло ди Доно, любителя пернатых, и слова ucelinno – «птенец». Заглавная буква А после слова Ucellin – это первая буква имени его дочери Антонии, которая умерла в возрасте тридцати пяти лет в тысяча четыреста девяносто первом году.

   Профессор рассказал, что об Антонии, или Soror Antonio. – «сестре Антонии», известно немного. Она была монахиней-кармелиткой и художницей, и в работах ее угадывались черты, характеризующие несравненный талант ее отца. До сегодняшнего дня никто не знал, как она выглядела. Портрет бесценен уже потому, что на нем запечатлена единственная дочь Уччелло.

   Я разглядывал профиль девушки, жившей в далекие времена, и сердце Констанции билось так, что у меня заболело в груди. Я прижал ладонь к грудине – жест, который стал для меня привычным. Сердце успокоилось под моими пальцами – умиротворенное, а может, исполненное признательности.

   Лоренцо то и дело посматривал на меня, разрываясь между недоверием и волнением.

* * *

   В Париж я вернулся с единственным желанием – написать роман о том, что со мной произошло.

   Эта идея пришла мне в голову в шале «Ландифер», незадолго до отъезда, и с тех пор я только и думал, что о будущей книге. Даже если ее не издадут, она будет жить и после моей смерти – прямое доказательство того, что я ничего не придумал. Желание писать снедало меня, мне не терпелось усесться за компьютер. Я уже знал, какое начало будет у романа, мне не стоило никакого труда придумать первое предложение. Я был готов с головой окунуться в это новое приключение.

   Брюс Бутар – романист? А почему бы и нет? Множество людей до меня поддавались соблазну запечатлеть свои мысли на бумаге. Со мной случилось нечто исключительное, и я готов был отстаивать свое право изложить в письменной форме свой рассказ, возродить события, перевернувшие мою жизнь. Я ни на что не претендовал, я не сошел с ума. Я просто знал, что должен это сделать, и все.

   Но прежде чем засесть за компьютер, я должен был встретиться с профессором Берже ле Гоффом и пройти новое обследование. По его глазам я сразу понял, что дела у меня плохи.

   Он долго подыскивал слова, сложив ладони пирамидкой и подперев ими подбородок. Наконец он заговорил. Выяснилось, что я заразился вирусом, и теперь он атакует мой спинной мозг. Лекарства, которые я регулярно принимал после операции, не помогают. Миелит… Организм легко справляется с этим недугом, если способен вырабатывать сильные антитела. Но это совсем не мой случай.

   Я слушал профессора внимательно, но… будто бы со стороны. Как объяснить ему, что болезнь и смерть больше не пугают меня, хотя от обеих я был так близко? Профессор прописал мне больше отдыхать и принимать новые таблетки, призванные сдерживать развитие поразившего мое тело вируса.

   Но желание писать отвлекало меня от мыслей о болезни. Стоило народиться первой главе, как продолжение понеслось вслед за ней, словно вагоны за локомотивом. И никто не удивлялся этому больше, чем я сам. Эта легкость привела меня в замешательство, сравнимое с тем, которое испытывает человек, когда пригубит подсоленный по недосмотру кофе вместо сладкого.

   Почему это далось мне так легко? Как такое возможно? Мне часто доводилось слышать, что настоящие писатели часами потеют перед пустым экраном или чистым листом бумаги в ожидании вдохновения. Может, муза, посещавшая меня, просто оказалась на удивление плодовитой?

   А все остальное вдруг стало неважно.

* * *

   Свое время я делил отныне между сном и написанием книги. Я больше не выходил из дома. Жозефину это скоро стало раздражать. Со времени моего возвращения из Зернойса терпение мало-помалу покидало ее. Думаю, ей просто надоела роль медсестры. Она все реже приходила навестить меня.

   Мы очень редко занимались любовью. Быть может, она уже встретила другого – моложе, сильнее меня, способного удовлетворить все ее желания? Огорченный подобным безразличием, я попытался с ней поговорить. Но она не стала меня слушать. Я поделился своими сомнениями с Матье. Поведение Жозефины также разочаровало его. Он утешал меня как мог.

   Может, мне надо постараться меньше о ней думать? Жозефина молода. Я должен позволить ей уйти. Она привыкла видеть тяжелобольных. Что, если, отдаляясь от меня, она таким образом защищается, потому что ей больно видеть, как я теряю силы? Быть может, она еще вернется ко мне, когда я поправлюсь и снова буду в состоянии ее завоевать? Бесспорно, мой сын был прав.

   Стоило мне сжать в ладони мышку – ну чем не священный скипетр? – и я становился всемогущим. Я творил. Одним щелчком я стирал сердечные переживания, боли, миелит, одиночество. Я строил главы, сосредоточив на этом занятии все свое внимание, как каменщик, который по кирпичику возводит стены дома. Мой роман приобретал форму, он рос, питался мной, моей душой, моим пораженным болезнью спинным мозгом, моими сомнениями, моими страхами, моей верой, моими удовольствиями и моими печалями. В обмен на все это он приоткрывал в мой разум двери, о существовании которых я не подозревал и через которые я спешил вернуться обратно; он снабжал меня кислородом, стал для меня наркотиком, защищал меня. Из этой книги без названия я смастерил себе воображаемый и непобедимый щит, державший всех врагов на расстоянии.

   Я не замечал, как летит время. Случается ли это с настоящими писателями? Лауреаты Гонкуровской премии, премий Ренодо и Медичи – замечают ли все эти люди, подобно мне, что, когда пишешь, в часе вдруг становится меньше минут, а месяцы вдруг превращаются в недели, то есть календарь словно бы сжимается, как шагреневая кожа? Куда подевалось время? Стрелки умирают от скуки на циферблате, крупинки застыли в песочных часах, вечер, который все никак не начнется, рассвет, который никак не хочет приходить, и до ближайшего месяца, казалось бы, еще так далеко… Как бы не так! На календаре – май! Но куда подевались февраль, март и апрель?

   И только тот факт, что мой роман занимал все больше места в памяти компьютера – 1 747 080 байтов, – заставлял меня осознать ход времени, равно как и лицо профессора, мрачневшее с каждым моим визитом все больше. Миелит завоевывал новые территории в моем ослабленном организме. Болезнь росла, как и моя книга, но вот только ее рост не сулил мне ничего хорошего.

   Знать бы, удалось ли мне написать нечто стоящее? Да какая, в сущности, разница! Я не собирался давать свой роман кому-то читать, не надеялся, что его издадут. Пока он находился в памяти моего компьютера под защитой пароля, я знал, что он надежно укрыт от любопытствующих глаз.


   Я скучал по Зернойсу. И по баронессе, хоть она и звонила мне чуть ли не каждый день.

   Когда наступал вечер, я представлял ее в большой гостиной. Ночь опускалась на гору, окрашивая вершину в синеватые тона. Долорес тихо передвигалась по комнате: задергивала шторы, включала лампы, разжигала огонь в камине. Наливала в стакан со льдом немного виски и подносила его баронессе вместе с вазочкой подсоленного арахиса. Пандора в это время выбирала музыку для своего вечера.

   Трудный выбор! Музыка должна была сочетаться с парой глотков вина, приготовленным Долорес легким ужином и двумя-тремя затяжками «Dunhill Extra Mild», которые она позволяла себе после трапезы. «Выбирайте Моцарта, и вы никогда не ошибетесь!» – сказала она однажды. Сегодня вечером я слушал «Cosi Fan Tutte». В ее честь. Ведь это благодаря баронессе я научился любить музыку великого Амадея.

   Гаранс часто забегала меня проведать. Я всегда испытывал некоторую неловкость в присутствии сестры своего донора. Иногда, не нарочно, я называл ее Констанцией. Она улыбалась. Меня же забавляли перемены в поведении и манерах сына, когда он встречался у меня с Гаранс. Матье влюбился в нее, и в ее присутствии терял весь свой лоск – краснел, смущался, путался в словах. Несмотря на разницу в возрасте, Гаранс, похоже, тронуло это робкое обожание. Мне нравилась мысль, что однажды узы сердечной привязанности соединят еще одного Бутара с еще одной Деламбр.

   Начинающий романист, которому позволено изливать на бумаге все, что угодно, имеет право мечтать!


   Однажды утром мне позвонил Лоренцо. День, которого все мы ожидали с таким нетерпением, настал. И ему хотелось сообщить мне об этом лично.

   Антонии Уччелло предстояло с огромной помпой войти в галерею Уффици. От баронессы я узнал, что церемония пройдет без нее, невзирая на настоятельные просьбы Лоренцо и Грациани. По ее словам, она уже слишком стара для таких мероприятий. Ктому же долгая поездка утомит ее. Мне тоже пришлось отказаться от идеи отправиться во 'Флоренцию. Профессор Берже ле Гофф категорически запретил мне ехать, как я его не упрашивал.

   Вместо себя я решил отправить Матье. С ним будет Гаранс и чета Деламбров. Они вчетвером поселятся в «Дочиоли», у Уэзерби, которых тоже пригласили на церемонию.

   Матье уехал в Тоскану, оставив меня наедине с компьютером. И в тот вечер одиночество вдруг показалось мне невыносимым.

   Я попытался дозвониться Пандоре в Зернойс, но попал на автоответчик. Наверное, она уже спала. Жозефину я не видел уже несколько недель. Когда мы в последний раз ужинали вместе, она показалась мне еще более отстраненной. «Ты нашла себе нового возлюбленного?» – спросил я напрямик. «Не говори глупости!» – взвизгнула она, но щеки ее предательски порозовели.

   Бедняжка Жозефина, ты совсем не умеешь врать! Я понимаю, ты щадишь меня, тяжелобольного, «тень себя самого», твоего «бывшего» со слабеющей потенцией, но я бы предпочел, чтобы ты сказала мне правду, швырнула ее мне в лицо, как в кинокомедиях герои швыряют друг в друга торты. Я переживу твое предательство, оплачу его и попробую перевернуть прожитую страницу. Я чувствую, что готов услышать что угодно и что угодно пережить, но только не твою настойчивую ложь. Но ты не отказываешься от нее, упрямо смотришь мне в глаза, обиженно надуваешь губы…

   Внезапно я увидел на месте Жозефины себя. Та же гримаса, тот же упрямый взгляд – я категорически отрицаю факт измены. «Руку даю на отсечение, Элизабет, у меня ничего не было с той девчонкой! Клянусь!» Жена смотрит на меня с тем же выражением, что и я сегодня на Жозефину, – она устала, ей больно, и она абсолютно уверена, что права. Что ж, теперь я знаю, что с этим надо делать.

   Я улыбнулся и взял Жозефину за руку, оборвав тем самым энергичный поток отрицаний.

   – Ты меня больше не любишь? – пробормотала она как ребенок, ожидающий наказания.

   Я поцеловал ее в лоб.

   – Я люблю то, чем мы были, но не то, чем мы стали.

   Произнеся эту загадочную фразу, я проводил ее до двери.


   Впервые работа над романом показалась мне каторгой. Я смотрел на экран монитора с безразличием пенсионера, уставившегося в телевизор.

   Я лег спать, одинокий и усталый.

   Прежде чем я провалился в сон, мне в голову пришла странная мысль.

   Не предположение, а уверенность: жить мне осталось не очень долго.

* * *

   Вернулся Матье. Глядя на его довольное лицо, я и сам повеселел. Во время церемонии случилось нечто неожиданное.

   Хранитель музея Беппе Русполини сильно задерживался. Толпа, собравшаяся в зале номер семь, с нетерпением ожидала начала. Куда запропастился хранитель? Да еще в такой день! Помощница Русполини с тревогой посматривала на дверь и в который раз тщетно пыталась дозвониться до своего патрона по мобильному. Матье, Гаранс, чета Уэзерби, Деламбры, Грациани, Лоренцо с семьей стояли в центре прямоугольника, огражденного стойками и красным шнуром.

   Вдруг окружающие начали перешептываться. Многие вздохнули с облегчением: явился хранитель галереи. Грациани поспешил подойти к нему. Вместе они направились к маленькой эстраде. Беппе Русполини начал свою речь, упиваясь звуком собственного голоса. Ему постоянно приходилось повышать голос, но это не помогало – его никто не слушал. Некоторые посетители вслух обменивались комментариями.

   Наконец он умолк. Портрет было решено поместить рядом с полотном «Битва при Сан-Романо». Для него выделили место, отмеченное позолоченной пластинкой. По причине отсутствия баронессы Ландифер эту почетную обязанность должен был выполнить хранитель. И вдруг толпа снова заволновалась.

   К эстраде направлялся странный персонаж, и походка у него была медленная, но уверенная. Толпа почтительно расступилась, давая ему пройти. Беппе Русполини и Уго Грациани пару мгновений смотрели на нового гостя, остолбенев от изумления, потом поклонились.

   – Ты ни за что не угадаешь, кто это был! – заявил Матье.

   Как бы не так! Я знал наверняка. Пандора! Так вот почему включился автоответчик, когда я звонил ей вечером, перед днем открытия! Она уже была во Флоренции!

   На баронессе была треуголка с черными страусовыми перьями и накидка из черного атласа, шлейф которой с явственным шелестом струился по полу.

   Остановившись перед Русполини и Грациани, она победно им улыбнулась.

   – Я приехала! – объявила баронесса. – Думаю, повесить картину надлежит мне самой!

   Матье прыснул со смеху.

   – Ты бы видел Русполини в эту минуту! Он позеленел от злости!

   С помощью Лоренцо Пандора взошла на эстраду. Профессор Грациани передал ей портрет, в то время как Русполини силился выдавить из себя улыбку. Баронесса окинула картину взглядом, затем уверенным движением повесила ее на место. С остервенением изголодавшейся стаи защелкали фотоаппараты, замелькали десятки вспышек, по музею прокатился шум аплодисментов.

   Баронесса вслух прочла надпись на позолоченной пластине под картиной:

ПОРТРЕТ АНТОНИИ ДИ ДОНО,
НАПИСАННЫЙ ЕЕ ОТЦОМ,
ПАОЛО ДИ ДОНО,
ИЗВЕСТНЫМ ПОД ПСЕВДОНИМОМ
ПАОЛО УЧЧЕЛЛО,
ПРИМЕРНО В 1472 ГОДУ.
ДАР БАРОНЕССЫ ПАНДОРЫ ЛАНДИФЕР МУЗЕЮ УФФИЦИ
В ПАМЯТЬ О КОНСТАНЦИИ ДЕЛАМБР И БРЮСЕ БУТАРЕ

   Множество микрофонов, словно ракеты, устремились к губам пожилой дамы.

   – Прошу заметить, что, несмотря на это посвящение, Брюс Бутар еще с нами. И это замечательно! О нем и о Констанции Деламбр я думаю сегодня!

   Решительно отодвинув микрофоны, она спустилась с эстрады и подошла к тем, кто стоял у символического ограждения.

   Русполини, быстрый как молния, перехватил инициативу. У прессы имеются вопросы? Он на них ответит! Это же его работа! Спрашивайте, друзья, не стесняйтесь!

* * *

   Матье ушел. Его рассказ поднял мне настроение. Я представил первую ночь Антонии в Уффици – тихое время, когда музей покидают сотни туристов и уборщики приступают к повседневной работе: натирают паркет воском, высыпают мусор из урн, словом, делают все, чтобы к завтрашнему открытию музей сверкал чистотой.

   Мне пришло в голову, что после стольких лет покоя в шале «Ландифер» Антонии ее новое жилище должно было показаться огромным и шумным. Где она была, прежде чем попала в дом дядюшки Пандоры? На каком-то чердаке в Сиене? Во дворце во Флоренции? Ей придется привыкнуть к устремленным на нее испытующим взглядам, к бесконечному движению толпы, к незнакомым лицам.

   Я представил старательного юношу в синем комбинезоне, толкающего перед собой тяжелую тележку с метлами, мочалками, тряпками и мешками для мусора. На первых порах его охватывало волнение, стоило взгляду остановиться на лице Пресвятой Девы или округлостях изящной скульптуры. Но со временем он к ним привык.

   Мысленно я покидаю квартиру на улице Шарантон, оказываюсь в галерее Уффици и, оставаясь незамеченным, наблюдаю за юношей, который подходит к портрету Антонии, новому приобретению музея, чтобы прочесть надпись на пластинке.

   – Не стой так близко, Таддео! Эта картина дороже золота! Обернувшись, юноша видит одного из охранников. Тот улыбается.

   – Она тут недавно?

   – Сегодня повесили. Мы в бар, ты с нами?

   – Я еще не закончил, – говорит Таддео. – Мне надо еще убрать восьмой и девятый.

   – Тогда clao! Да поторопись, скоро закрываемся!

   Шаги охранника удаляются. Таддео снова поворачивается к портрету. И долго не может оторвать от него глаз.

   Потом вздрагивает: от двух часов, отведенных на уборку, почти ничего не осталось. Музей вот-вот закроют, а он еще не закончил работу! Он наскоро прибирает оставшиеся два зала.

   Остаться в музее на ночь? Да ни за что на свете! Это несчастье уже случилось однажды с его коллегой. Бедняга просидел неподвижно до самого утра, чтобы, не дай бог, не сработала сигнализация и не приехала полиция. Причем подать знак ночным охранникам, находившимся в комнате перед мониторами камер слежения, он тоже никак не мог.

   Таддео достает бейдж с электронным чипом, без которого из музея не выйти.

   Но ему хочется еще раз посмотреть на Антонию. Она прекрасна даже в призрачном свете ночных светильников, включенных охранником перед уходом.

   Значит, у Паоло Уччелло была дочь. Как сложилась ее судьба? Кто нашел этот портрет и как это произошло? Кто такие Констанция Деламбр и Брюс Бутар?

   Таддео знает, что на этаже он один. Его напарник, Марио, который убирает в залах по другую сторону коридора, уже ушел.

   И все же ему чудится, что рядом кто-то есть. Он оглядывается. Пусто… Неужели в музее живут привидения? А почему бы и нет, ведь зданию много сотен лет…

   Ощущения постороннего присутствия рядом усиливается.

   Зал номер семь выглядит пустынным, но все же Таддео окидывает комнату взглядом, потом снова боязливо осматривается, задерживаясь на темных углах, похожих на густые кусты с черной листвой.

   Кто скрывается за этой предательской игрой света и тени? Заблудившийся турист? Призрак? Или это Марио решил его напугать?

   «Ты не ошибаешься, Таддео, – хочется мне сказать. – Ты здесь не один. Вместе с тобой я любуюсь бледным девичьим профилем, вырисовывающимся в темноте. Ты не видишь меня, но ощущаешь мое присутствие».

   Но скоро ты забудешь обо мне, поддавшись очарованию «Уччелины».

   – Добро пожаловать, Антония! – скажешь ты негромко.

   До закрытия музея остается три минуты, а ты еще не убрал свою тележку. Но так трудно отвести взгляд от этого портрета, верно?

   Знаешь ли ты, что с приходом ночи вокруг Антонии соберется когорта тайных обожателей – из другого времени, другой жизни?

   И если ты прислушаешься, совладаешь со страхом, если у тебя получится остановить бег собственных мыслей, ты услышишь эти беззвучные восхваления, столь же неуловимые и легкие, как шелест крыльев.

Эпилог

   Харольд Арбен с ожесточением дожевывал то, что осталось от сигары, словно это была жвачка. Окна его просторного кабинета выходили в Люксембургский сад, на который непрозрачной серой завесой лился с неба зимний дождь.

   Зима не задалась. В столице снова начались массовые забастовки, порождавшие чудовищные пробки, и люди опаздывали по своим делам зачастую на несколько часов. Он прислушался к глухому шуму стоически настроенных манифестантов, которые, невзирая на дождь, поднимались по улице де Ренн, и вздохнул.

   Стоило закончиться длинному и навевающему сон собранию с участием распространителей продукции издательства, как на Харольда Арбена обрушилась череда катаклизмов адской силы.

   Одна из его любимейших писательниц потребовала огромный гонорар, угрожая отдать свою книгу (между прочим, великолепную) издателю-конкуренту; выяснилось, что последнее произведение одного из ведущих авторов издательства не пользуется спросом; на его рабочем столе оказался последний номер газеты «Le Monde» с разгромной критической статьей о первом романе некоего бывшего министра, который Харольд Арбен имел неосмотрительность издать.

   В довершение всего сегодня вечером у него была назначена встреча со стареющей актрисой, пообещавшей ему свои мемуары. И он знал, что должен пойти, поскольку конкурент, Фредерик Локс, тоже проявил заинтересованность в покупке этой книги. Этого Фредерика Локса Харольд Арбен опасался как чумы: казалось, конкурент взял себе за цель в жизни уводить авторову него из-под носа. Впрочем, Харольд Арбен и сам иногда не брезговал таким трюком…

   Стук в дверь отвлек его от невеселых мыслей. Седовласый шестидесятилетний издатель вздохнул.

   – Войдите! – крикнул он.

   Дверь открылась.

   Харольд Арбен выверенным движением ноги крутанул свое кресло и, вскинув голову, приготовился сразить взглядом наглеца, осмелившегося нарушить его уединение.

   Вошла женщина лет сорока, лицо которой показалось ему смутно знакомым. Но ее имени он вспомнить не смог.

   – Слушаю!

   – Здравствуйте, мсье Арбен, – сказала незваная гостья негромко.

   Издатель по-прежнему смотрел на нее с подозрением. И как это ей удалось пройти мимо его секретарши Эвелин, той еще церберши?

   – Меня зовут мадам Бутар, – объявила посетительница, которая уже поняла, что Харольд Арбен ее не узнает.

   Издатель нахмурился. Это имя ему ни о чем не говорило.

   – Я работаю телефонисткой на коммутаторе в этом издательстве, – уточнила женщина. В улыбке ее проскользнула ирония.

   Издатель смутился.

   – Ах да, Элизабет… – пробормотал он.

   Харольд Арбен знал только имя женщины, работавшей на коммутаторе в этом улье, в который превратилось его издательство: уже пятьдесят человек трудилось в меандрах его коридоров. Он никогда раньше с ней не разговаривал, если не считать стандартных «здравствуйте» и «всего доброго».

   – Присядьте, – предложил он, с силой расплющивая влажные останки сигары в сиреневой хрустальной пепельнице. – Я могу уделить вам всего пару минут.

   Она присела в кресло, в которое он ткнул указующим перстом.

   – Я знаю, что у вас много дел, мсье Арбен. Я только хотела узнать, сможете ли вы посмотреть эту рукопись.

   – Это ваше произведение?

   – Нет, – ответила Элизабет.

   Похоже, она не собиралась больше ничего рассказывать.

   – Это роман?

   – Да.

   Харольд Арбен удивился – было что-то странное в поведении этой женщины. Уж не дерзость ли? Как бы то ни было, ее маневр ему понравился.

   – Почему бы вам не отдать ее редактору, который рецензирует рукописи?

   – Мне важно узнать ваше мнение, мсье.

   – Но есть установленный порядок…

   – Я знаю.

   – Не хотите рассказать мне хоть что-то об этой книге и ее авторе?

   – Нет, – решительно ответила она.

   К чему эта скрытность? Непонятно!

   Элизабет Бутар испытующе смотрела ему в лицо.

   – Так вы сможете прочитать роман? – решилась она наконец спросить.

   В ее взгляде Харольд Арбен уловил нечто интригующее – огонек надежды, тень страдания… Отражение мимолетного переживания, которое она поспешила скрыть взмахом ресниц, – так «дворники» автомобиля стирают с ветрового стекла капли дождя.

   – Посмотрю, что я могу для вас сделать. Но, надеюсь, дело не очень спешное?

   Элизабет улыбнулась в ответ, и он вдруг ощутил исходящую от нее волну доброты.

   – Спасибо, – негромко сказала она.

   Он попрощался с ней за руку.

   Она ушла. Харольд Арбен быстро пролистал рукопись. На титульной странице не было никакой информации – ни названия, ни имени автора, только наскоро нацарапанный номер телефона. Он обратил внимание, что вместо имен и фамилий в тексте были лишь инициалы. Это тоже было любопытно.

   Секретарь позвонила и сообщила, что мсье, с которым у него была назначена встреча, прибыл. Это был знаменитый испанский актер.

   Скоро издатель и думать забыл об Элизабет Бутар.

* * *

   Рукопись, забытая на полке в кабинете Харольда Арбена, покрылась тонким слоем пыли. В последний месяц весны у издателя наконец появился час свободного времени, и то благодаря государственному выходному, который выманил из столицы ее жителей, в том числе и работников его издательства. Секретарь принесла ему перечень неотложных дел. Во главе списка фигурировало: «Прочесть роман мадам Бутар».

   Харольд Арбен довольно долго искал рукопись, спрашивая себя, уж не затерялась ли она. Издателю всегда неловко признаваться автору, что его произведение потеряно. Но такое иногда случается…

   Наконец он нашел ее под стопками пруфов и прочей макулатуры. Устроился в кресле, надел очки для чтения. Чтобы оценить рукопись, профессионалу его класса достаточно нескольких минут… Потом он придумает для Элизабет Бутар вежливую формулировку – одну из дежурных щадящих фраз, подразумевающих отказ. Увы, он к этому давно привык.

   Прошло два часа, но Харольд Арбен все никак не мог оторваться от рукописи. Он был поражен, он не верил своим глазам. Кто написал это?

   Он попросил секретаря немедленно пригласить Элизабет Бутар.

   – Но она всю эту неделю в отпуске! И вернется не раньше чем через десять дней.

   Надо же, он даже не заметил, что на коммутаторе работает другая телефонистка…

   В спешке (потому что алчущий издатель всегда торопится) он набрал номер телефона с титульной страницы. Долго в трубке слышались губки. Никакого ответа…

   Интересно, за это время Элизабет Бутар показывала эту рукопись другим издателям? Вполне вероятно. Может даже статься, что, устав дожидаться его ответа, она передала ее Фредерику Локсу… Кошмар!

   Остаток рабочего дня Харольд Арбен пытался дозвониться по этому номеру – никто не поднимал трубку. Он звонил и из дома, причем до поздней ночи, – результат был тот же.

   На следующий день, ближе к девяти вечера, ему наконец ответил молодой мужской голос.

   – Добрый вечер! Это Харольд Арбен, – представился издатель, пребывая в уверенности, что его собеседник на том конце провода, как обычно, затаил дыхание. Еще бы – имя издателя, столь почитаемое в литературных кругах, действует на авторов подобно электрошоку!

   – Я вас слушаю, – немного устало отозвался голос в трубке.

   Харольд Арбен чуть не проглотил свою сигару. Из его горла вырвался звук, похожий на предсмертный хрип.

   – Вы еще тут? – поинтересовался его нахальный собеседник. – Кто именно вам нужен?

   – Мне нужен автор рукописи, которую мне принесла Элизабет Бутар, – прошипел Арбен. – Это вам о чем-то говорит?

   Юноша смутился.

   – О, простите, мсье!

   – С кем имею честь?

   – Матье Бутар. Так вам понравилась книга? Мне сказали, это хороший знак, если вы позвоните…

   Харольд Арбен пытался понять, что происходит.

   – Это номер Элизабет Бутар?

   – Да. Но она сейчас в отъезде, у нее отпуск. А я ее сын.

   Издатель обдумал услышанное.

   – Ваш роман великолепен, молодой человек. Я прочел его залпом. Я хочу его издать.

   – Издать? – с недоверием повторил голос. – Правда? Но это же чудесно!

   Издатель дал собеседнику время совладать с наплывом чувств, потом вернулся к теме разговора:

   – Вы отправляли рукопись другим издателям?

   – Понятия не имею. Этим занималась мама.

   – Сколько вам лет? Судя по голосу, вы очень молоды.

   – Мне почти двадцать, мсье.

   – Это ваш первый роман?

   Повисла недолгая пауза.

   – Но это не я написал, мсье Арбен.

   – Как это не вы?

   – Книгу написал мой отец.

   – Ваш отец?

   – Да.

   Да какая, в сущности, разница, кто ее написал? Отец или сын, невестка или мачеха, двоюродный брат или сестра, Арбен хотел заполучить эту рукопись. И он ее получит!

   – Мсье Бутар дома? Я могу с ним побеседовать? Нужно назначить встречу для подписания контракта. Мы обсудим сумму аванса, и для первого романа она будет весьма солидной. В рукописи практически нечего править. Так, пару безделиц, длинноты. Но совсем немного. Ваш отец уже придумал название? Можно запланировать выход романа на сентябрь. Думаю, это прекрасное решение. Позовите его к телефону, пожалуйста!

   Матье Бутар молчал.

   – Его нет дома? Когда я смогу с ним связаться? – не сдавался Арбен. – Мне нужно увидеться с ним на будущей неделе.

   – Это невозможно, мсье. Вы не сможете с ним увидеться. Я подпишу контракт вместо него, если позволите. Это возможно?

   – Разумеется. Приходите во вторник, к шести. Может, ваш отец согласится встретиться со мной, когда книга выйдет из печати?

   – Мой отец умер год назад, – ответил Матье. – Я нашел этот роман случайно в памяти компьютера через шесть месяцев после его смерти. Мы с Гаранс, моей невестой и сестрой папиного донора, решили его издать. Мама подумала о вас. Простите, мсье, мне звонят по другой линии… Подождите, пожалуйста…

   И издатель ждал. Он предвкушал будущий успех этой «истории о сердце», воображал, как подписывает с Матье Бутаром контракт, представлял обложку этой книги и текст на ней.

   Он думал о типографии, о тираже, о продаже прав иностранным издательствам и кинокомпаниям и о том, кому из маститых критиков нужно будет отправить пруфы, как только они окажутся в его распоряжении…

   Эта книга – настоящая находка! И весьма приятный сюрприз. Он поудобнее уселся в кресле в радостном предвкушении, зажег сигару и с жадным удовольствием вдохнул глоток густого дыма.

   Ожидание затягивалось. Он подул в трубку. Чем там так занят младший Бутар? Или он забыл о нем?

   – Я снова с вами! – послышался в трубке голос Матье. – Простите, но это еще один издатель. Мама отправила ему рукопись перед тем, как уехать в отпуск.

   Харольд Арбен сжал сигару зубами с такой силой, что чуть не перекусил ее.

   – Еще один издатель?! – воскликнул он.

   – Представьте, да! И он ждет на другой линии. Он тоже хочет издать роман отца. Фредерик Локс. Это имя вам о чем-нибудь говорит? Ну у него и хватка!


Примичания

Примечания

1

   Ярко выраженные британцы. (Здесь и далее примеч… пер., если не указано иное.)

2

   пер. Д. А. Горбова и М. Я. Розанова

3

   пер. М. Лозинского, досл.: «Родриго, есть ли у тебя сердце?»

4

   Торговая марка французской компании, выпускающей уличные биотуалеты.

5

   Пансион (итал.).

6

   Назад! Сидеть! (англ.)

7

   Превосходно!.. Изумительно! (англ.)

8

   Молока? Сахару? (англ.)

9

   Ироническое название французского языка, содержащего много английских слов и выражений.

10

   О Господи! (англ.)

11

   Что вам угодно? (итал.)

12

   Прекрасный, удивительный (англ.).

13

   Так романтично! (англ.)

14

   Очаровательный (англ.).

15

   Неужели?… Очаровательный, ты говоришь? (англ.)

16

   Великолепно, не правда ли? (итал.)

17

   Порядок! (англ.)

18

   Алло! Ах да… (итал.)

19

   Отсылка к американскому фильму 40-х годов, главная героиня которого состоит в связи с женатым мужчиной.