Еретик

Иван Супек

Аннотация

   Книга посвящена известному хорватскому ученому-просветителю XVI–XVII вв., архиепископу Далмации Марку Антонию Доминису, вступившему в борьбу с католическим Римом во имя торжества разума и справедливости.

   Автор взволнованно повествует о научном подвиге человека, стойко защищавшего право своего народа на свободу и независимость. Марк Антоний Доминис принадлежит и плеяде замечательных европейских ученых, павших жертвой инквизиции и церковной реакции.




Иван Супек
Еретик

Пролог

   Зимние сумерки обволакивали кварталы вокруг пустынной площади, когда одинокий человек вышел из доминиканской церкви святой девы Марии. Неведомая сила увлекла его мимо Пантеона в кривые и тесные улочки, шедшие к Тибру. Однако едва ли сейчас замечал он что-либо. Немало священных изображений довелось ему повидать в жизни, но эта статуя, изваянная Микеланджело и поставленная возле алтаря святой Екатерины в старинной церкви на Аппиевой дороге, странным образом продолжала преследовать его, должно быть потому, что он увидел ее в особенной обстановке – во время оглашения приговора еретику. Он и прежде часто приходил молиться сюда, в эту готическую церковь, воздвигнутую на месте древнего храма Минервы и посвященную Богоматери, но никогда образ, созданный мастером в минуту сомнений, не привлекал его взгляда. Иисус, правой рукой обнимая крест, казалось, целиком погрузился в себя, прежде чем покинуть сей мир и вознестись на небо, однако мимолетный взор его был устремлен к спасенной им земле. Растерянный взгляд Спасителя говорил о земной жизни больше, чем любые рассуждения атеистов. Дьявольски хотелось увидеть после смерти результат своей жертвы; но даже у мессии не хватило на это мужества. Странно, бормотал человек, странно, что самый ортодоксальный орден, вместо того чтобы сжечь ваятеля, воздвиг его творение перед своим алтарем. Христос, каким его увидел будущий апостол во время бегства из· Рима, сам был беглецом, охваченным куда более глубоким сомнением, нежели его последователь, нареченный Камнем. И этому посвятить храм! Хорошо, что верующие при восковых свечах не могли разглядеть лицо Спасителя в полумраке сводов, хорошо, что их глаза утратили остроту от созерцания многочисленных набожных физиономий, хорошо, что помпезные церемонии лишили их возможности прозрения; в противном случае им открылось бы то, с чем столкнулся он сам, когда комиссарий Священной канцелярии[1] оглашал приговор. И вот теперь образ как бы ожившего вдруг Спасителя не покидает его, лишая душевного покоя.

   Из тесноты и шума оживленного квартала запоздалый прохожий выбрался на открытый берег Тибра возле древнего моста Адриана. Свежий ветерок очистил его грудь от запахов рыбьей требухи, копоти мастерских, миазмов трущоб. Глубоко, до боли вдыхая прохладу, он всматривался в меркнущий пейзаж. Вдоль берегов бурлящей реки пинии тянули свои потемневшие кроны в сгустившуюся синеву неба. Волнистую черту горизонта размывала ночь, о ее приближении возвещали и зажженные фонари возле ближайших зданий. Чувствуя, как его тело охватываем дрожь, человек повернулся влево. Он знал, что свободный пейзаж был лишь порождением его фантазии. Да, там, на другом берегу, как обычно, высилась массивная башня. Незыблемая, подавляюще громадная, она закрывала собой все обозримое пространство. Он остановился, прислонившись спиной к стволу стройной пинии. Дальше идти не было сил. Каждый шаг словно возвращал его к ужасам минувшего года. Он возненавидел Замок святого Ангела, познав его двояким опытом – опытом инквизитора и узника, и тем не менее продолжал приходить сюда каждый вечер, чтобы еще и еще раз из-под полуопущенных век скользнуть по нему взглядом, подобным взгляду Христа в храме на древней римской дороге. Огромный красноватый цилиндр, окруженный низкой четырехугольной стеной, казался незавершенным, незаконченным в верхней части, в том кругу, где он, инквизитор, простился со своим еретиком. Каждый из них по-своему был осужден на тщетные поиски небесного блаженства. И, расставшись с еретиком, инквизитор блуждал один. Здесь, у моста, ведущего в зловещую башню, завершалась теперь его вечерняя прогулка. Дальше идти не хватало сил даже в воспоминаниях. Пиния, к которой он в изнеможении прислонился, трепетала под напором ветра, осеняя его своей темно-зеленой кроной. Он вслушивался в ее тревожный шепот с вялым осознанием того, что все миновало и ничего больше не может произойти в его жизни.

   Покой нарушило присутствие соглядатая. Да, уже несколько вечеров он неотступно следует за ним. Может быть, и тот, другой, столь же безнадежно бродил вокруг Замка святого Ангела и, заметив кардинала, устремлялся за ним, подобно тени. О, сколь невыносимы эти прилипалы! После смерти его старого учителя красавец далматинец ходит за ним по пятам. Неотрывно следит издали, прежде чем отрезать ему пути к отступлению! Он предугадывает каждое движение своей жертвы и лишает ее свободы прогулки. И вновь воскресает все погребенное в безмолвии папской темницы. Самое мучительное. Этот парень – порождение темницы, ее детище – считает себя связанным невидимыми узами с ним, с кардиналом Скальей, который, вероятно, точно так же предал самого себя. Ведь, даже расставаясь, узники Замка святого Ангела сохраняют некую близость; это чувство общности и уловил соглядатай, отважившись в конце концов приблизиться.

   – Монсеньор…

   Он произнес это с собачьим подобострастием, которое прочно усваивают двуногие, нет, четвероногие, долго сидевшие на цепи в Замке святого Ангела. Лучше, пожалуй, поскорее избавиться от него и продолжить путь в одиночестве.

   – Не за что тебе, брат Матей, благодарить меня. Ты заслужил свою свободу.

   – Не за свободу…

   Монах запнулся, словно ему отказали в милостыне, тем самым смутив прелата. За что благодарить? Ведь выход из крепости виделся спасением лишь тем, кто сидел в ней. Отчаяние исказило красивое лицо под шапкой лохматых черных волос.

   – Ни в чем не упрекай себя! – В душе кардинала шевельнулась жалость. – Твои показания ничего не могли изменить.

   – Не могли? Для вас, быть может, но для меня! До тех пор я всегда оставался верен заветам своего учителя.

   – Оставался, конечно, кося притом глазом на мирские утехи…

   Осадив таким образом своего спутника, Скалья медленно вступил на мост. Прежнее одиночество было тягостно и невыносимо, а теперь, раболепно сопровождаемый другим, он мог идти дальше, устремив взгляд в мутные воды Тибра. Река спешила, убегала вдаль, волны, обгоняя друг друга, расходились в стороны у могучих быков моста и опять смыкались в тесном объятии. Внезапно поверхность воды показалась кардиналу необычайно серой. Вновь пепел, мелькнула жуткая мысль. Или он сходит с ума?

   – Конечно… конечно… – соглашался смятенный монах, следуя на расстоянии шага за ним, – я не вполне принимал своего учителя. Только это и удерживает меня, чтобы не броситься сейчас в реку.

   Прелат судорожно искал руками ограду моста, ему чудилось, будто серая масса увлекает его за собой. Пепел подступал, точно доминиканцы ссыпали его в воду со всех костров. Проклятие! Он пытался движением кисти отогнать видение – так можно лишиться рассудка. Или он совсем теряет разум, подобно этому несчастному? Подавив крик, Скалья тихо продолжил:

   – Марк Антоний де Доминис осужден на вечное забвение. Его имя вычеркнут из церковных книг, изображения сожгут, сочинения уничтожат.

   – Поможет ли это, монсеньор?

   – Он не принадлежал к числу верующих. И католики, и протестанта, и даже атеисты согласятся в том, чтобы приговор был исполнен.

   – Я спрашиваю, – настаивал Матей, – поможет ли это нам обоим?

   Пепельная волна иссякла, и римская река снова текла, как обычно, мутная, пенящаяся, напоминая своим журчанием бесконечные литании. Нет, он все-таки не потерял рассудок, несмотря на ужасы Замка святого Ангела и навязанную ему роль в этом адском спектакле. Безумие стало бы избавлением, а он, подобно своему собеседнику, осужден на то, чтобы помнить. Нет искупления ни тому, ни другому. Оба в ходе дознания отступились от самих себя, оба слишком гадливы или недостаточно испорчены, чтобы вновь обрести прежний облик и примкнуть к победителям.

   – Кем для вас был Марк Антоний? – настаивал ученик Доминиса.

   – Кем? Все сказано в приговоре. Мне нечего прибавить и нечего отнять.

   – Если так…

   Надеяться было не па что. С раздвоения начинали оба. Еретик оставался чуждым, постоянно присутствуя между ними и предоставляя им всего лишь роли своих обвинителей, свидетелей или последователей.

   – А я видел в нем нечто иное. – Монах стоял на своем. – И эта иная его ипостась была более истинной, чем та, к какой мы привыкли. Я считал, что мы носим церковное одеяние только в силу свободного договора между собой, коль скоро мы по-разному думали. И уловив двоедушие в учителе…

   – Ты был готов совершить предательство?

   – Нет! Я убеждал его возвратиться на кафедру физики, запять место, подобающее его гению.

   – Что бы он делал на этой кафедре? Кто жаждет познать большой мир, должен принадлежать к церковной иерархии. А, сумев добиться этого, он захотел лишить церковь и таинства и власти… Ступай! Ты ведь уже решил уйти в мир.

   – Да, монсеньор, прежде чем вы начали изгонять из меня бесов…

   – Ступай!

   Кардинал ускорил шаг, надеясь избавиться от навязчивого спутника, но ноги его вновь стали ватными, как бы предчувствуя впереди непреодолимую железную преграду. И он опять прислонился к ограде, устремив взгляд на западную часть неба. Кудрявые белые облака исчезали за горизонтом, пряча свои багровые брюшки, точно орошенные кровью. Озаренный небесным пламенем, как бы растворяясь в сумерках, неподалеку, всего в тысяче шагов отсюда, высился собор святого Петра. Как никогда прежде, кардинал был потрясен величием этого храма, созерцая его сейчас отсюда, с моста Адриана, окутанным меркнущим пурпуром и точно осененным жертвенным агнцем. В атом таился некий зловещий смысл, который он, встревоженный и усталый, тщетно пытался постигнуть. Деталей подстройки уже невозможно было различить. Скалья видел перед собой лишь сверкающий купол в отсвете обагренных кровью облаков. Океан тьмы заливал таинственное знамение, вскоре ничего не останется, кроме неизбывного смятения в душе.

   Справа от погружавшегося во мрак собора вспыхнули яркие четырехугольники, прихотливо разбросанные по темной вертикальной плоскости. На соседнем мосту простучали колеса кареты, вдаль проплыли пляшущие фонари. Папа Урбан VIII[2] принимал во дворце гостей – иностранных послов, духовенство, римскую знать. Католическая верхушка опять была охвачена тревогой, как всегда во время этой религиозной войны, которая, в сущности, не прекращалась. Напротив залитого светом, украшенного сверкающими огнями папского дворца в безмолвной тьме высился Замок святого Ангела. Кардинал Скалья печально шел по мосту, в то время как его спутник остался позади.

   – Погоди! – долетел до ушей кардинала сокрушенный вопль. – Вы, осудившие учителя, должны все сказать до конца. Да, Марк Антоний хотел быть посредником между воюющими сторонами, это ересь…

   – Нет, это прежде всего политика. Отрицая власть церкви, Доминис хотел предоставить человека его собственной свободе, отдать его суду мирского закона с присущими ему любомудрием и похотью. И ты, щеголь, следуй этой, светской стороне в учении своего наставника!

   – А в конце меня ожидает…

   – Возможно, иной папа. Пока путь не пройден, мечта о нем остается вечным соблазном для людей.

   – Ты толкаешь меня к тем, кто призовет сатану? А если сатаны вообще нет?

   – И это говоришь ты, ты, вышедший живым из Замка святого Ангела?

   Освобожденный узник испуганно обернулся к мрачной башне. В охватившем его ужасе инквизитор ясно различал чувства, которые владели им самим на верхней площадке. И теперь уцелевший заживо гнил, отмеченный неистребимой печатью. Монах порывисто отвернулся от места своей пытки.

   – Высокопреосвященный может дать мне убежище? – взволнованно спросил он.

   – После того, как ты сперва вое отрицал?

   – Но вы меня помиловали…

   – Ты помилован, брат Матей, дабы жить дальше, не расставаясь со своими сомнениями.

   Воздав анафему, кардинал ускорил шаги. Теперь любые слова оказались бы лишними. Ничего больше не мог он дать колеблющемуся, которому отныне суждено пребывать в огненной геенне раздвоения. Крики и мольбы человека донеслись до его слуха, но он уже ступил на другой берег, попав в объятия безмолвного каменного колосса.

   Каждая плита под ногами была знакома ему, указывая путь, по которому он пешим проходил в прошлом году, пока не укрылся за занавесками кареты, подобно прочим прелатам. Вот он стоит в пяти шагах от железной двери, в которую ударил кольцом тем поздним апрельским утром, пока мир его чистой христианской души еще не был нарушен интригами инквизиции. Не поднимая опущенных долу глаз с мозаики мостовой, входил он в жуткий замок. Ничто не ушло, ничто не исчезло, как ни старался он вычеркнуть все из памяти. Это вовеки неуничтожаемое наполняло его досуги глухим ужасом, от которого он спасался, в одиночестве блуждая по окрестностям Замка святого Ангела, пока тот, другой, своими вопросами не припер его почти к самой стене, лишая всякой возможности отступления.

   На бастионе послышалась тяжкая размеренная поступь, и дрожащий свет фонаря наверху проплыл сквозь ветреную тьму. Караульные, как обычно, обходили стену между угловыми башнями. С верхней площадки огромного цилиндра донеслись голоса меняющегося караула, в часовне Микеланджело зазвонил колокол. Однако, несмотря на знакомые звуки, крепость казалась опустевшей. Узника внутри нее больше не было. Правда, в темницах под крепостным венцом всегда томилось достаточно разного сброда: клеветников, лихоимцев, грабителей, насильников, но ярмарка преступлений не интересовала инквизитора. Он не мог жить без своего еретика. Тот заполнил его мозг и сердце, проник в его плоть и кровь. Без него словно рушилось какое-то огромное сооружение, ибо многое утратило свой смысл. Ушел тот, кто бросил вызов, остались пустые стены, равнодушно внимавшие болтовне пьяных солдат.

   Запоздалый посетитель не двигался с места, попав в тиски между громадой тюремного замка и кающимся человеком на мосту Адриана. Черная пустота заполнила гигантское строение. Остались лишь контуры того, что существовало здесь прежде. Исчезновение реальных, ощутимых границ лишало кардинала последней опоры. Некуда было укрыться от того, что отравляло безмолвие наедине с самим собою. Призраки возникали вновь посреди всех этих колоннад, террас и покоев, заполненных прежними гостями. Вот крутой длинный переход поверх мавзолея Адриана; сюда Скалья поднимался тогда в папской свите, не подозревая, какое преображение ему предстоит пережить. Его самого теперь едва можно узнать, и столь же изменилась под своими масками и бесконечная вереница людей, входивших сюда. Каждый из них навязчиво старается быть узнанным им, но он спешит по винтовой лестнице на верхнюю площадку цилиндра, где его ожидает еретик. Разбуженное, наполовину познанное видение оживало во тьме, обогащенное предчувствиями и осознанием собственных ошибок. Да, вновь он встречается здесь с далматинским примасом и отступником, встречается с ним в присутствии святого отца, генерала ордена иезуитов, комиссария Священной канцелярии, кардиналов, шпионов я содержанок, встречается и выслушивает их всех, как прежде, с прежним недоумением. Еще раз он должен пройти через это, пережить до конца, поведать самому себе обо всем в посмертных поисках смысла.

I

   С крыши дворца на верхней площадке башни, оттуда, где стоит архистратиг Михаил, дозорный возвестил о приближении папы, и крепость мгновенно ожила. Привычное ее молчание нарушили торопливые шаги и взволнованные голоса. Солдаты в громыхающих доспехах, монахи в черных плащах поверх белых мантий забегали по переходам и помещениям, окликая друг друга или передавая чьи-то распоряжения. Святейший! Весть неслась по лестницам и галереям, и пустота отзывалась ей зловещим гулом.

   Скалья, перейдя мост Адриана, вошел в железную дверь в тот момент, когда папа Урбан VIII достиг угловой караульной башенки, которую с Ватиканом соединял переход на высоких аркадах. Гвардейцы во внутреннем дворике между стеною и башней, окружив кардинала, напустились на него, пока не сообразили, что и этот столь непритязательно одетый человек принадлежит к папской свите. Простоволосый кардинал подождал, пока пройдут вельможи, пришедшие потайным ходом. Потом поднялся на широкую стену, куда указали гвардейцы.

   Впервые попав в Замок святого Ангела, он испытывал глубокое волнение. Крепость представляла для него слишком опасное искушение, которого он старался избегать вплоть до самого полудня, когда ему передали приглашение понтифика. Под сенью архангела Михаила Скалье временами бывало тяжко проповедовать любовь к ближнему, а сейчас, при входе в ужасную темницу, он чуть вовсе не потерял сознания.

   – Скалья! Святой!

   Знакомые кланялись ему, но он все больше замедлял шаги. Переходной деревянный мостик от внешней стены был переброшен на площадку огромной башни. Контраст между светом мягкого апрельского дня и бездонным провалом башни оказался внезапным и ошеломляющим. Сперва Скалья вообще ничего не разбирал во тьме, только где-то в глубине души, на самом ее дне, вдруг стало 8ябко при мысля, что солнце навсегда исчезло за каменными стенами. Медленно, с расширенными от ужаса зрачками одолевал он во тьме крутой подъем. Да, вот и в пекло приходится подниматься, мелькнула мысль, – вопреки простодушной традиции, созданной верующими. По длинным наклонным мосткам внутри круглой башни он вышел на вершину мавзолея Адриана. Урны и барельефы, украшавшие выложенный мрамором склеп, были давно разбиты, но ватиканская элита тем не менее всегда останавливалась здесь, дабы поклониться праху древних повелителей Рима; и здесь одинокий кардинал догнал наконец своих коллег.

   Тень неудовольствия уловил он на лице папы. Видимо, Барберини испытывал столь же тягостное чувство, как и он, но избегал проявлять его перед своими присными. Позади вышагивали генерал иезуитского ордена патер Муций и комиссарий Священной канцелярии, главные хозяева перестроенного античного здания. Будничность их поведения словно бы стирала первое мучительное впечатление. Оттавио Бандини в обществе двух кардиналов непринужденно болтал о скандалах, устроенных принцем Уэльским при дворе испанской инфанты, что наверняка, по его мнению, должно было закончиться поединком между английским и испанским флотами. Дабы увеличить бесчестье, отвергнутый венценосный жених на пути в Мадрид влюбился во французскую принцессу, а брак английского престолонаследника с сестрой французского короля мог бы иметь тяжкие последствия для войн императора с протестантской унией… Они беззаботно чесали языками, должно быть стараясь избавиться от мыслей о том, более близком. Ведь за стеной в оковах томился их старый знакомый, может быть, даже приятель, кто знает? В полумраке возникли образы прежних обитателей Замка, присутствие их было тем более невыносимым, что многие из них уже давно ушли из жизни. И пусть общество избранных развлекалось похождениями принца в Мадриде, отрешиться от мыслей о страшном круге никому еще не удавалось. Замок святого Ангела своей неотвратимой тенью накрывал каждого. О тех, кто находился в темнице, молчали. Крепость безмолвствовала, да и простиравшийся у ее подножия город, болтливый н любопытный, неохотно вспоминал о тех, кого доставляли туда в ранние утренние часы, пока на улицах еще не было роскошных карет.

   Кардинал Клессель[3] чуть приотстал после того, как Бандини не без оттенка насмешки пошутил, что вот теперь его друг как следует может угостить их в Замке. Этим «другом», по всей вероятности, был узник, до Доминис. Полное, побагровевшее от прилива крови лицо Клесселя выдавало внутреннее напряжение и досаду. Шедший также поодаль от других Скалья, догнав его, спросил с сочувствием в голосе:

   – Вы были другом Марка Антония?

   – Так здесь считали, – ответил немецкий кардинал делая неверные ударения в латинских словах. – Де Доминиса мне представили очень давно при дворе императора Рудольфа, куда меня послали легатом. Доминис тогда был сельским епископом и посетил Прагу и Вену, надеясь стать посредником в споре между ускоками[4] и венецианцами.

   – Вы встречались и в Риме?

   – Увы! Это доставило мне неприятности, когда скончался его покровитель папа Григорий Пятнадцатый.[5] Доминис появился в Риме позапрошлой осенью, и Священная канцелярия по-прежнему считала, что он не отрекся от своей проклятой книги «О церковном государстве».

   После опасной шутки Бандини Клессель ощутил необходимость выплакаться сердобольному Скалье. Sanctum officium[6] охотилась за Марком Антонием, затаившимся со своими идеями. Орден иезуитов оказал давление на немецкого кардинала, старого знакомого этого отступника, и для того, чтобы собрать дополнительные улики, тот пригласил Доминиса на ужин, поставив за дверью шпионов инквизиции. Осушив бутылку вина, гость пришел в хорошее расположение духа, и у него вырвалась хвастливая фраза: «Никому из римских схоластов не удалось опровергнуть мою книгу, пусть они только попытаются, уж я им отвечу!» Мгновенно Доминис был схвачен, а при обыске у него па квартире изъяли множество философских сочинений и переписку с протестантами; это вполне убедило всех, что он остался верен себе. Вот, например, он подвергал сомнению догмат о святой Троице… Объятый чувством неприязни, Скалья покинул этого коварного хозяина, а Клессель печально вздохнул ему вслед – да, теперь все отворачиваются, а ведь именно он уличил двурушника, и ведь именно ему велено выступить главным свидетелем обвинения.

   Палата правосудия, расположенная во дворце на верхней площадке Замка, словно наполнила холодом и строгостью судей, восседавших за столом. Два высоких окна, схваченных железными решетками, позволяли видеть лишь угрюмое небо. В этом тоскливом помещении было две двери: одна – простая, двустворчатая, а напротив нее другая – обрамленная мраморным порталом. Хмурые стены Палаты один из учеников Рафаэля[7] украсил фреской, изображавшей Юстицию, которая в данной обстановке оставляла еще более зловещее впечатление. Ужас охватил Скалыо под тяжелыми каменными сводами. Ему почудилось, будто суровая богиня указует перстом в подземелье, где находятся орудия ее профессии: бичи со стальными шариками на концах, скамьи с шипами, к которым привязывали узников, испанский сапог, колеса, жаровни с раскаленными углями, горшки, бутылки, гвозди, капельница. Он быстро повернулся к соседу, чтобы прекратить это истязание собственным воображением. Наверняка до пытки дело не дойдет. Но лица собравшихся были суровы и непроницаемы. Папа Урбан VIII равнодушно молчал, и никто не осмеливался нарушить тишину.

   Обвиняемый с трудом смог приблизиться к столу, куда подталкивали его безмолвные доминиканцы. Несколько дней, проведенных в каменном мешке, замедлили его движения и ослабили зрение. Он спотыкался, прищуриваясь и моргая, словно взгляд его притягивало к себе какое-то далекое световое пятно. Не сразу узнавал он лица своих бывших коллег.

   – На колени, – приказал монах в коротком черном плаще поверх длинной белой мантии, – на колени перед Святейшим!

   Узник попытался исполнить приказ, но колени у него не сгибались, да и в душе его что-то воспротивилось. Послышались гневные возгласы, и только Скалья негромко заметил, что это им, свободным, следует преклонять колени перед папой; ему же, обвиняемому, приличествует стоять прямо.

   – Опускайся на колени, Марк Антоний! – повелительно произнес генерал иезуитов Муций. – Перед тобой наместник Спасителя!

   – Святой отец, он проповедовал сплитской черни, – поспешно заговорил далматинский иезуит Игнаций, – будто наместник господа есть дух просвещения, дух его безбожной книги.

   Эти слова разожгли гнев столпов Ватикана. Патер Игнаций переплыл море, чтобы свидетельствовать против сплитского архиепископа. Первое его заявление произвело свое действие, и он собирался продолжить, но Оттавио Бандини, глава Священной канцелярии, остановил тощего фанатичного иезуита, напомнив о процедуре:

   – Проклятая книга Доминиса находится перед нами, на судейском столе, вот оно, это сочинение «О церковном государстве»! После возвращения отступника из пораженных ересью стран я дал ему отпущение грехов при условии, что он сам тезис за тезисом опровергнет свое сочинение. Однако он не исполнил назначенной епитимьи.

   – Вместо этого, – вмешался комиссарий Священной канцелярии, – он печатает здесь теорию приливов и отливов. Дух Люцифера! Тайны природы увлекли Доминиса, подобно Галилею, в адские бездны.

   – Не вмешивайте Галилея! – строго произнес Урбан VIII.

   – Когда пизанец прибыл сюда, – заметил хорошо информированный Оттавио Бандини, – святой отец семь раз давал ему аудиенцию.

   – Прибыл ли он для того, чтобы помочь раскрыть всю глубину заблуждений Доминиса? – осведомился подозрительный комиссарий.

   – Запомните, Галилей – добрый католик! – резко оборвал его Барберини. – Согласно его утверждениям, новейшая наука не касается возвышенной догмы. Исследование природы совершается на ином уровне и не затрагивает основ веры и морали!

   Доминиканец униженно поклонился, а папа, выразив неудовольствие, вновь погрузился в молчание. Обрушиваясь на пизанского ученого, старого его подзащитного, римские ретрограды нападали на самого наследника святого Петра. Уступит ли он их нажиму? Маффео Барберини очень изменился с тех пор, как его голову украсила золотая тиара. Будучи кардиналом, слишком, по мнению Скальи, свободомыслящим и светским, он склонялся к теории о двух истинах, которая в какой-то степени давала науке возможность существовать рядом с возвышенной догмой. Галилей и Академия восторженно приветствовали его избрание, как начало ары научного процветания. И вот тебе на – ортодоксальная инквизиция быстро сумела заставить его организовать этот судебный процесс.

   Ты счел более важным, – спросил Муций, – писать о пульсации моря, нежели выступать с опровержением своего проклятого «Церковного государства»?

   – Я обнаружил кое-что новое, – заговорил Марк Антоний, и голос его звучал необычно глухо, – это сила взаимного влечения во Вселенной, между Луною и океаном… Мне показалось важным рассказать об этой силе… имея в виду различные заблуждения…

   Он запнулся, не произнеся, однако, имени Галилея, чьи теории он опровергал в своем трактате. Однако сейчас, перед судом инквизиции, различия в их научных взглядах показались ему несущественными. Бандини не преминул напомнить, что пизанец объяснял приливы и отливы вращением Земли, и это также являлось ересью. Нахмурившись, папа по достоинству оценил лукавый намек, но на сей раз оставил его без ответа.

   – Сатанинская природа, – вмешался комиссарий, – издавна привлекала любопытных своими тайнами, начиная от нагого тела женщины до бесчисленных звезд на небесном своде. Священные догматы ограждали верующих от падения. Марк Антоний разрушил ограду, дабы скатиться в адскую бездну. Сочинение этого Люцифера науки стало библией противников апостолического престола!

   – Марк Антоний! – властно произнес папа Урбан VIII.

   Шум голосов утих, взоры всех вслед за Верховным судьей устремились на обвиняемого. Доминис ступил вперед. В зале воцарилась благоговейная тишина, как во время папской мессы, когда, проклиная козни Люцифера, верные католики славили свою истинную веру. И автора знаменитой книги вновь охватили сомнения – может быть, пасть ниц перед понтификом?

   – Ты слышал, в чем обвиняют тебя, – сурово, по сдержанно продолжал Маффео Барберини. – Ты не исполнил наложенного на тебя покаяния. Это – формальный повод для инквизиции призвать тебя к ответу… Ты должен оправдаться. Следовательно…

   – Я могу защищать… – В голосе обвиняемого звучала неуверенность. – Я могу защищать основные положения своей книги…

   Это заявление вызвало у присутствующих кардиналов злорадные реплики: «Пусть защищает! Значит, ничего не изменилось… Еретик стоит на своем!» Члены суда инквизиции спешили продемонстрировать свой ужас, радуясь в глубине души, что подсудимый не искал у них сочувствия. Сколь бы ни были неприемлемы для них его теории, им все же казалось неудобным пока посылать на эшафот человека, которого они сами заставили пасть ниц. Наверняка многих из них, помимо Скальи, привел в недоумение и напугал арест такого лица, как бывший примас Далмации, профессор Падуанского университета и советник английского короля. Но его слова, произнесенные сейчас здесь публично, рассеяли опасения курии, что он снова укроется за многозначными толкованиями догм; и, чтобы окончательно отрезать ему все пути к отступлению, Оттавио Бандини и комиссарий Священной канцелярии начали громогласно цитировать наиболее зловещие, по их мнению, фразы из его сочинения, лежащего раскрытым на столе. Скалья не спешил высказываться. Уж коль скоро его вынудили присутствовать здесь, он позволит себе выступить так, чтобы противостоять унижению несчастного. Попытка отмолчаться, уйти в сторону не удастся. «Дьяволом» назвал старого друга немецкий кардинал. А поскольку автор собирался защищать свою книгу, предательский ужин у Клесселя выглядел еще более позорным. Немец злился чувствуя себя здесь лишним.

   – Я могу защищаться, – голос Доминиса звучал словно в растревоженном улье, – могу, ссылаясь на евангелие, на Ветхий завет…

   – Еретик, – выкрикнул Бандини.

   – Несомненно, – согласился генерал ордена иезуитов, – все еретики ссылаются на Священное писание.

   Эти злобные возгласы вывели Скалью из оцепенения. Отчетливо осознавая, что его вмешательство напрасно, он не выдержал и, надеясь остановить упрямца на краю пропасти, решительно направился к нему на помощь.

   – Марк Антоний! В том, что ты опирался на евангелие, тебе нет упрека. Но стремился ли ты сохранить верность церкви?

   – Стремился…

   – Стремился, хвала господу! И даже живя там, в протестантских странах?

   – Конечно, и тем более!

   В ответ раздался смех.

   – Гость при дворе английского короля, – издевался комиссарий над самозваным защитником католицизма, – верен церкви? Человек, напечатавший за морем книгу «О церковном государстве», верен церкви?

   Даже самого Скалью, пытавшегося быть беспристрастным, изумил этот ответ. В Лондоне чувствовать себя большим католиком? Это лишало слова обвиняемого всякой убедительности. Скалья растерянно отодвинулся к двери, надеясь незаметно ускользнуть. Яростная злоба закипала под сводами просторного зала, злоба, грянувшая, подобно грому, из черной ватиканской тучи.

   – Сперва выслушайте меня. Я хотел… – молитвенно сложив руки, крикнул охваченный ужасом человек.

   – Ты хотел… – Бандини громко читал отрывки из его книги под все более неистовые вопли: отступник, реформат, протестант!

   – Выслушайте меня! Выслушайте… – Отчаянный крик Доминиса заглушил все голоса.

   Комиссарий положил руку ему па плечо, и мгновенно воцарилась тишина. Инквизиция приступила к делу. Желание быть выслушанным угасло в осужденном, когда монах обратился к нему:

   – Ты получишь возможность высказаться.

   – Да?

   – Разумеется!

   – Каким же образом?

   Бесстрастный доминиканец объяснил процедуру. Сперва обсудят сочинения, в которых, как подозревают, содержится ересь, затем будет изложена суть имевших место отступлений, и после этого речь пойдет о спасительных догматах. Если это не вернет заблуждающегося в лоно истинной церкви, ему уменьшат дневной рацион. Должно быть, старец уже немало страдал в своей темнице от голода, ибо эта угроза оказала свое немедленное действие. Чего стоит самый острый ум в теле, привыкшем к неге? Заставляя Доминиса воспарить духом в заоблачные высоты, церковь крепко удерживала на земле его тело. Комиссарий продолжал разъяснять процедуру, которая откровенное насилие превращала в юридически оправданный акт. Коль скоро строгий пост не пробудит в душе отступника раскаяния, наступит черед пытки… Скалья взялся за дверное кольцо, намереваясь покинуть зал. Он не смог бы видеть, как человека истязают на колесе, мучают в испанском сапоге, под сосудом с капающей водой.

   – Святейший! Папа Урбан Восьмой. – Тело Доминиса сотрясала дрожь, и у него не было сил совладать с нею. – Я вернулся из Англии по собственной воле, следуя призыву твоего предшественника папы Григория Пятнадцатого. В качестве декана Виндзорского, по традиции состоявшего королевским советником в делах внешних, я содействовал примирению христианских земель. Посредничать между воюющими весьма опасно. Чаще всего такой посредник вызывает ненависть обеих сторон. Все мои опасения или мои привилегии оценивай как угодно, однако победил вопль, донесшийся с европейской Голгофы, победили ужасы нынешней религиозной распри. И я отправился сюда вопреки всем предостережениям, протестам, угрозам… Я надеялся обсудить с вами причины раскола, поговорить о власти церкви, о реформации, да, я ожидал решающей беседы с вами, отцы церкви, с учеными теологами, с друзьями…

   – И ты побеседуешь здесь, – с иронией прервал его Барберини, – в мире, с друзьями.

   – Здесь, в Замке святого Ангела, с друзьями?

   – Да, с монсеньором Скальей.

   Металлическое кольцо обожгло ладонь кардинала Мысленно уже покинув судилище, он вдруг снова оказался на адских кругах Замка святого Ангела. Он не ослышался. Повелитель королевства земного и владыка царства небесного произнес его имя подчеркнуто неторопливо, с фатальной многозначительностью.

   – Со мною? – Охваченный изумлением праведника, Скалья повернулся к папе.

   – Да, с тобою, кардинал.

   – Я не понимаю…

   – Со временем поймешь…

   На лице папы застыла маска напускной доброжелательности, под которой чувствовался коварный и холодный деспот. Мстил ли он сейчас за то, что Скалья отрицательно отнесся к избранию флорентийца, величественного и ослепительного, но лишенного подлинных христианских добродетелей? Окружающие также были ошеломлены. Князь римско-католической церкви любил изумлять свой двор, неожиданными решениями, ибо, подписывая подготовленные канцелярией бумаги, он чувствовал себя лишь исполнителем чьих-то чужих желаний. Собственной властью во всей ее полноте он наслаждался лишь тогда, когда мог приказать сделать нечто чрезвычайное, вроде, например, сегодняшнего. Разумеется, находились льстецы, которые ничем не позволяли себя смутить и подобные самодержавные капризы называли «мудрыми и величественными». А не защищает ли еретика «святой» кардинал? Это могло быть веской причиной. Скалья вдруг оказался перед ледяной стеной отчуждения. Тщетно искал он в чьем-либо взгляде сочувствия или ободрения. Сморщенные физиономии, потухшие глаза – лица этих людей походили на мертвые маски. Предоставленный самому себе, исполненный страха и отвращения, кардинал обратился к наместнику Спасителя на земле:

   – Ты и меня заключаешь в темницу?

   – Помилуй! – Маффео Барберини умел разыгрывать изумление. – Что пришло тебе в голову, высокопреосвященный? Не ты ли являешься подлинным столпом нашей церкви?

   – Так, я полагал, было до сих пор.

   – Полагай и в дальнейшем! Репутация праведника в глазах всей Европы делает тебя наиболее подходящим кандидатов.

   – Нет?

   – Прости, Святейший, не могу.

   – А ты бы всегда хотел играть роль заступника? Разумеется, она тебя ни к чему не обязывает. Но теперь иной случай, и ты можешь на деле проявить себя верным слугой Господа нашего и его церкви. Наш апостолический престол подрывают люди двоедушные, они клевещут на меня, распространяют обо мне сплетни, озабоченные якобы восстановлением единства и чистоты христианства.

   – Среди них слышны и голоса искренне озабоченных.

   – Мы не забываем, дорогой брат, – поддержал папу генерал иезуитов, – что твои выступления в конклаве кардиналов были именно такими!

   Однако Барберини эта реплика привела в ярость, и он с трудом сумел сохранить хладнокровие. Отношения между ним и генералом осложнялись с каждым днем. Будучи по характеру деспотом, папа не выносил могущественный орден иезуитов, к которому принадлежали все священники, исповедовавшие европейских Габсбургов. Легким движением бровей выразив неудовольствие вмешательством Муция, папа предостерег вновь назначенного инквизитора:

   – Будь внимателен, высокопреосвященный! Клубок интриг со стороны враждебных нам сил опутал возвращение Доминиса в Рим. Твой долг развеять облако тумана, окружающее святой престол.

   Муций и комиссарий Священной канцелярии многозначительно переглянулись: кого имеет в виду, кому угрожает флорентиец? Неужели им, непоколебимым в своей вере римлянам? С тех пор как Барберини был избран голосами французских кардиналов и умеренных, консервативный Рим не переставал волноваться. Однако в данный момент папа Урбан VIII лишил их возможности строить дальнейшие догадки, благословив подавленного и огорченного самаритянина:

   – Это следствие окажет свое влияние на развитие всего христианства. Наше святое око бодрствует над тобою, страж Рима!

   В слабой надежде изменить ужасное решение Скалья направился следом за папой. Поднявшись по лестнице, тот вступил в огромный роскошный зал, находившийся над Палатой правосудия. Его соотечественник, уроженец Флоренции Дель Вага расписывал также и верхние покои, где папы отсиживались в самые тревожные годы в истории своего государства. Дворец на верхней площадке укрепленного мавзолея Адриана был неприступен. И пока тонкий ценитель искусств римский первосвященник наслаждался созерцанием прекрасных фресок на античные сюжеты, его спутники, включая генерала иезуитов и комиссария Священной канцелярии, спустились в помещение под караульной вышкой, где находились пользовавшиеся печальной славой темницы. Осторожно ступая по мраморному полу, папа не выразил желания видеть рядом с собой подавленного инквизитора. А Скалыо вид великолепно убранного. зала расстроил еще больше. Здесь и вовсе не пахло христианским благочестием, повсюду царила роскошь и звучала жажда наслаждений, все свидетельствовало о разгуле и безудержной расточительности, в то время как внизу находились мерзостные темницы!

   Миновав небольшую гостиную, папа спустился в лоджию, которую Браманте[8] прихотливо расположил на южной стене широкого венца крепости. Глубоко внизу у их ног, за Тибром, лежал Рим. Кардинал остановился на ступеньку выше своего неумолимого повелителя. Откровенно попросить об освобождении от тягостной обязанности у Скальи не хватало отваги. И через некоторое время, незаметно для самого себя подчинившись очарованию пейзажа, открывавшегося с высоты, он, подобно Барберини, погрузился в созерцание панорамы Вечного города.

   Мягко опустились сумерки, апрельское солнце скрылось за Ватиканским холмом. От южных ворот Замка святого Ангела через Тибр вел древний мост Адриана, переходя затем в переплетения улиц, где над головами прохожих нависали огромные купола соборов и устремлялись ввысь колокольни. Внизу шумела река, резко изгибаясь к югу, и реквиему ее журчания вторили отдаленные людские голоса, щебетание птиц в кронах деревьев и шаги караульных. И пока кардинал искал повод начать разговор, папа вглядывался в лежавшую перед ними живописную панораму. Дуновения легкого ветерка с Апеннин приносили свежесть. Воздух хранил прохладу горных потоков, взгляд ласкали арабески пестрого ковра, очертания которых утратили свою дневную четкость. В эту минуту глубокого наслаждения казалось, будто у них под ногами не было страшной башни, где томились в цепях люди. То были жертвы величия Рима, признания и благоволения которого неустанно добивался упрямый флорентиец.

   – Волшебное место, – пробормотал Барберини, словно допуская к себе в душу оробевшего спутника, – место, стоя на котором, по Архимеду, можно поднять земной шар…

   Этот город издавна требовал от императоров хлеба и зрелищ. Но хлеб становилось все труднее пожинать на полях сражений, а зрелища предстоят – правда, с участием не гладиаторов, но праведников и еретиков. Этой уступки требовало от папы его окружение: в течение всей зимы оно открыто выражало свое неудовольствие, оговаривая его только что начавшееся правление и вовсю интригуя с Посольствами католических государств; оно пыталось скомпрометировать его, сомневаясь в его преданности Риму и зло подшучивая над первосвященником. Он победил на конклаве бывшую до тех пор всемогущей иезуитско-габсбургскую коалицию, но те, кто голосовал за него, исчезли; скрылись в нейтральных далях, оставив его в одиночестве перед пришедшими в неистовство консерваторами. Чего стоит золотая тиара, если ключевые позиции в курии удерживают противники? Прикрываясь взаимной лестью, соперники продолжали борьбу. Здесь, в этой лоджии, он по-королевски величественно противостоял всем политическим склокам, грязной клевете и нескончаемым интригам. Клоака клубилась у его ног, а в провинциях захватывали власть вассалы, коронованные разбойники и развратные· прелаты, которых уже не пугала угроза отлучения. Как же ему укрепиться па святом престоле?

   Скалья уловил печаль в глазах папы, словно воспарившего над городом и блуждавшего в бесконечных далях. На юге, в Неаполе, правил испанский вице-король, на севере, в Милане, также сидел мадридский наместник. Испанцы, самые верные католики, самые ревностные борцы против реформации, самые преданные хранители апостолического престола, окружили его со всех сторон, они неминуемо проглотят его, если все будет именно так продолжаться, и тогда Габсбурги и иезуиты возобладают в Европе. Парадоксально, по он, папа, глава католичества, не находит в себе сил молиться о победе императора Фердинанда над гуситами и лютеранами! Непослушные германские князья, интригующие против Вены Франция и Венеция, даже пресвитерианцы и протестанты – все они – тайные его союзники в борьбе с домом Габсбургов, в равной мере, однако, опасные, коль скоро они одержат верх. А он, помазанник божий, сможет уцелеть на этом пятачке земли лишь в том случае, если сумеет использовать противоречия между королевствами и княжествами, между святыми орденами и сектами, именно так, господи, помилуй душу грешную!

   – Волшебное место… – шептал папа Урбан VIII в ухо склонившемуся инквизитору, – волшебное место, вокруг которого я соберу растерзанные и залитые кровью области привлеку их в лоно церкви. Сперва укрепиться здесь. Суд над Марком Антонием – мой первый ход…

   Холмы Рима с куполами и башнями соборов медленно утопали во тьме. Уединившись в лоджии папы Юлия II,[9] Урбан VIII воистину казался себе наместником господним на гибнущей земле. Он обновит Рим, встав выше династических и феодальных распрей. Он начал с того, чем кончил Юлий II. Величественный храм, увенчанный серебристо-лазурным куполом, как бы повторявшим конфигурацию небесного свода, был воздвигнут на костях святого Петра, блюстителя верховной власти папства, апостол Петр и его имя сохранит грядущим векам, когда уже не останется ни праха, ни пепла от узников Замка святого Ангела.

II

   Скалья остался наедине с узником. Как ни старался кардинал справиться с собой, в душе у него возрастала антипатия к человеку, с судьбой которого он был теперь фатально и столь внезапно, помимо собственной воли, связан. Огорчение его росло, оборачиваясь обвинением самому себе. Неужели был прав Барберини, считая, что под маской «святого» скрывается всего лишь слабейший? Почему же тогда он сам гневается на Марка Антония, который ни в чем перед ним не виноват? Раздумывая о причинах своего назначения, несомненно согласованного папой с генералом иезуитов, кардинал испытывал все более мучительную неуверенность. С ним считались в курии гораздо больше, нежели он предполагал, оставаясь в своем уединении. Его воскресные проповеди беднякам и суждения в совете кардиналов, принесшие ему популярность, сопровождались возрастающим повсеместно ропотом против испорченности церковных иерархов. И вот теперь, в минуту, когда его одолевает искушение, именно ему доверено вести этот процесс!

   – Спасибо тебе, Скалья! – прервал его раздумья Марк Антоний.

   – Я не хотел…

   – Коль скоро дошло до этого, папа не мог назначить мне лучшего судьи.

   – Я охотнее стал бы твоим защитником.

   – Ты полагаешь, дело обстоит худо?

   – Я всегда искал хорошее даже в закоренелых грешниках.

   – Я такой закоренелый грешник?

   Обвиняемый ждал, что Скалья возразит: «Нет, ты не такой», но тот промолчал. А кардинала приводили в смятение глаза Доминиса – большие, сверкающие, проницательные, они словно видели его насквозь. Доминис превосходил Скалью ростом и казался еще более крупным благодаря своей окладистой бороде, так что кардиналу никак не удавалось охватить его одним взглядом. Инквизитор продолжал молчать, а Марк Антоний говорил, словно обращаясь к самому себе:

   – Я боролся с грехом. С тех пор как начал думать, еще с иезуитской семинарии меня преследует тень Замка святого Ангела. Я бежал от нее все дальше и дальше, но ощущение погони не пропадало даже под кровлей Вестминстерского дворца. Странно! Словно бы даже оттуда меня притягивала к себе эта крепость… И когда меня провели наконец в эти железные двери, неведомая тоска ослабела. Словно на свет белый вышел из длинной подземной галереи. II вот я стою здесь. И некуда мне деваться. Этот экзамен, я предчувствую, надеюсь, принесет мне избавление.

   – Господи всемогущий! – воскликнул аскет самаритянин. – После долгих лет исполнения ангельского обета послушания повстречаться с тобою в Замке святого Ангела!

   – Я в этом не виноват.

   – Но и не вовсе чист.

   Вялую беседу прервал приход генерала ордена иезуитов, и оба они мгновенно оказались в острой позиции обвиняемого и обвинителя, противостоя друг другу. Муций возвратился из каменных казематов холодным и бесстрастным, слепое олицетворение абсолютного повиновения, какого он требовал и от своих собратьев. Следом за ним надзиратель волочил туго набитый мешок, а в раме дверей у него за спиной остановилась женская фигура в белом монашеском одеянии.

   – Сочинения Доминиса! – Муций указал рукой на мешок, который монах бросил на пол. – Изданные и готовые к печати. Пусть они послужат тебе доказательствами, высокопреосвященный. Наши провинции поражены чумою доктрины Доминиса.

   – Он, глава нашего диоцеза, – патер Игнаций, сопутствовавший своему генералу, ткнул пальцем в Доминиса, – склонял па свою сторону далматинских епископов, дабы оторвать Далмацию от святого престола и самому возглавить церковь.

   – Ты слышишь, высокопреосвященный, – предостерег Муций вновь назначенного инквизитора, – не будь железной руки ордена иезуитов, эти провинции бы отделились. Дьявол раскола по ту сторону моря не дремлет.

   – Прости, брат, – вспыхнул представитель всемогущего ордена на далеком далматинском побережье, – мы, хорваты, столетиями обороняемся от нападения османов.

   Как бы осознав обиду, нанесенную собрату, генерал благословил оплот христианства и тем самым заставил Игнация умолкнуть. Затем сухим жестом подозвав стоявшую в стороне монахиню, он представил ее Скалье как сестру Фидес. Та низко поклонилась кардиналу, который не без чувства смущения ей отвечал. Начавшая седеть, с морщинками в уголках глаз, женщина сохранила спокойную, вполне соответствовавшую ее монашескому одеянию красоту. Золотой крест на высокой груди, которая явно нарушала монастырские каноны, свидетельствовал о ее особых заслугах перед орденом. Муций сообщил растерявшемуся аскету, что честная сестра давно находится на службе его ведомства и ей доступны многие тайны сплитского архиепископа. При этом замечании монахиня опустила голову, однако на лице ее не было заметно ни тени смущения или стыда, и это заставило аскета погрузиться в предположения, которых вообще он старался избегать. Привыкший за долгие годы служения церкви к богомольным кокеткам, он сейчас вдруг испытал неведомое волнение перед этой красавицей, столь не бесплотной, но укрощенной в монашестве.

   – Корни поступков людских чаще таятся в телесной похоти, нежели в интеллектуальном любопытстве или моральных сомнениях, – назидательно сообщил кардиналу-неофиту великий инквизитор.

   – В этом мы не можем отказать Марку Антонию – всем своим интеллектом он стремился к познанию истины.

   – Того же мнения придерживался И наш святой орден, доверив ему кафедры в Вероне, Брешии, Падуе. Его ревностное служение в наших, воспитательных учреждениях было замечено. Однако, поддавшись искушению преследовавшего его злого духа, он вышел из нашего ордена и был поставлен епископом в город Сень. Это стало началом его отступничества. Освобожденный от всяческих пут, он все быстрее начал скользить вниз, увлекаемый честолюбием и алчностью. И дожу Венеции удалось вскоре его подкупить…

   При этих словах обвиняемый вздрогнул, но не посмел вступить в разговор, а иезуит Муций, с ненавистью глядя на него, продолжал:

   – Стакнувшись с венецианским провидуром,[10] окружившим сеньскую гавань, он позволил заточить в темницу и погубить вождей ускоков, врагов Венеции и верных чад нашей церкви.

   Итак, бывшему епископу предъявили обвинение, бросили прямо в лицо, и не оставалось ни малейшей возможности к отступлению. Растерявшись, он почти пал духом, однако скоро пришел в себя, и ему стало даже легче оттого что все позади.

   – Это наговоры, генерал! – Повернувшись к Скалье он пылко протестовал. – Сажал и вешал в Сене императорский полковник…[11]

   – По твоему доносу!

   – Чем ты это подтвердишь?

   – Избежав отмщения у скоков, он в Риме затеял интригу с воспитанницей кардинала Меллино, – продолжал обращаясь к растерянному инквизитору, иезуит. – Мошенник!

   – Если бы мы, генерал, – возразил Скалья, – начали очищать курию от развратников…

   – Кто бы остался? Но в курии никто не защищает свою греховность. А Доминис всякий порок возвел в достоинство. Высокопреосвященный, избегай сплетен! Встав выше политических страстей, ты будешь судить Марка Антония за теологические заблуждения и моральные прегрешения. В дознании тебе окажут помощь Римская коллегия и люди, знавшие архиепископа в Сплите и в Лондоне. Помимо отца Игнация, ты можешь опираться на сестру Фидес. Честная сестра, ты сообщишь кардиналу все, что знаешь. Да пребудет с вами мое благословение!

   От взгляда Скальи не укрылось, что старого архиепископа, несмотря на опасность, которая ему угрожала, и ужасные обстоятельства, в которых он оказался, взволновало появление одетой в белое монахини. Господь ведает, что между ними было! Однако по заросшему лицу узника невозможно было понять, радует ли его эта встреча или печалит, ожидает ли он помощи или беды; лишь на секунду у него в глазах вспыхнул огонек и дрогнули сильные губы. Пока инквизитор колебался – дозволить ли им общение между собой, – белая монахиня приблизилась к узнику как к старому знакомому, и у кардинала не оставалось иного выхода, как заняться осмотром измятых бумаг, которые он стал извлекать из мешка и раскладывать на судейском столе.

   Целиком уйдя в изучение рукописей, он старался не слышать диалога у себя за спиной, но помимо воли смысл беседы, опасной и влекущей, проникал в его сознание. Скалья знал все изданные сочинения Доминиса. Самым важным из них был трактат «О церковном государстве», экземпляр которого испещряли авторские замечания, видимо, для нового издания. Неизвестное заключалось в рукописях. На первой странице каждой из них в верхнем углу четко указывалось место ареста, дата и имя лица, производившего обыск, – чаще всего стояло 17 апреля 1624 года, день, когда Марка Антония увезли в Замок святого Ангела. Помимо латинских теологических сочинений, здесь было множество страниц, заполненных загадочными рисунками и расчетами. Математика и физика, внушения дьявола! Бесконечная цепочка строк создавала некий неведомый мир со своей собственной политической, религиозной и естественнонаучной основой. Невольный исследователь начинал испытывать уважение к гению, который стремился проникнуть мыслью за пределы постижимого. Опустошив мешок – ни один листок не должен пропасть, – кардинал подавленно опустился в кресло перед грудой исписанной бумаги. Сам себе он казался сейчас мышью, которой предстояло прогрызть эту груду, чтобы проникнуть к ее сердцевине.

   – Монсеньор!

   Рядом с креслом стояла сестра Фидес, и это еще больше смутило кардинала. Нечего сказать, хорошую помощницу подобрал ему орден иезуитов. Неведомым ароматом повеяло от белой аббатисы, ароматом, который ей не удалось вытравить в Замке святого Ангела; а может, это было ее дыхание? Она сумела вывести его из равновесия, хотя начала доверительно, даже льстиво:

   – Монсеньор, ты олицетворяешь собой непреклонность. В курии это не самый частый пример.

   – Господи, помилуй!

   – Кардиналы проповедуют любовь к ближнему, нестяжательство, а какую жизнь на самом деле они ведут?

   – Господи, помилуй!

   – В этом противоречии между священными принципами и алчностью окружающего мира где стоишь ты, монсеньор?

   – На камне апостола Петра.

   – На алтаре, одинокий и жалкий, подобно статуе святого…

   – Честная сестра!

   – Теперь тебе пора сойти с этого алтаря. Как же иначе ты сможешь впикнуть в преступления людские?

   – Мне часто приходилось иметь дело с преступниками…

   – Воистину, но как святому, самаритянину, человеку стороннему. Здесь же, в Замке святого Ангела, ты должен познать грех, опуститься на самое его дно.

   – Господь поддержит меня…

   – Здесь ты сам должен стать богом…

   – Хватит!

   Окрик этот ему самому показался неуместным. Она держала себя безукоризненно, только ее слова… Слова! Странные и необычные. Когда они растаяли под сводами Палаты правосудия, он снова увидел перед собой одетое в белое загадочное существо. Он смотрел на нее в ужасе, с трудом заставляя себя поверить, что это говорит монахиня, столь совершенная своим обликом. Будь она фривольной и навязчивой, наподобие блудниц, каких ему приходилось видеть по ту сторону исповедальной решетки, защищаться было бы легче. Привычная дисциплина духа и тела сделала его неприступным для искушения, подстерегавшего во мраке исповедальни. Но теперь эта осторожность оказалась непонятным образом усыпленной. Опытная аббатиса предлагала ему себя, точно бесплотная доверчивая девица при конфирмации. Стать свободным, как бог?! Она искусительно улыбалась, будто уже подставляя губы, поцелуй которых походил бы на некий непостижимый обряд. Господи, о чем он думает?! Следовало укорить ее в сказанном, осудить то, что скрывалось за кошачьей повадкой.

   – Сестра Фидес! Я наложу на тебя епитимью и отправлю обратно, если ты не будешь вести себя здесь, как подобает.

   – Ты знаешь, монсеньор, как подобает вести себя в Замке святого Ангела?

   Он знает. Он должен знать. Он сравнит книги Доминиса с признанным повсеместно учением и сообща с обвиняемым автором установит отступления от священных догматов. Подобный образ действий никто не сможет осудить. А если Марк Антоний пожелает, он дозволит ему нанять адвоката, да и сам будет консультироваться в Римской коллегии. Тем самым он исполнит свою задачу. Большего он не может дать разбирательству. И, намереваясь немедленно двинуть следствие в нужном направлении, он стал рыться на столе, пока не извлек из груды бумаг книжечку, название которой для начала показалось как нельзя более невинным: «De radiis visus et lucis in vitris perspectivis et iride. Tractatus Marci Antonii de Dominis».[12]

   Это лекции, пояснил автор, которые через много лет в Венеции издал его ученик Бартол, поскольку после изобретения телескопа Галилеем повсюду увеличился интерес к оптическим свойствам линз. Ожидалось, что Марк Антоний объяснит открытие пизанца, так писал фра Паоло Сарпи,[13] а он, Доминис, изучая изменения угла зрения после преломления светового луча, ведь и в самом деле много прежде пизанца сумел установить принцип действия зрительной трубы.

   – Люциферово наваждение, – бурчал благочестивый кардинал. Никогда прежде исследование тайн природы не казалось ему такой дьявольщиной, как сейчас, в присутствии этой непонятой монахини. От адских козней могли спасти теперь лишь железные вериги и мистерия потусторонней трансценденции.

   – Ты был разнузданным учителем в монастыре иезуитов, где посмел покуситься на волшебное чудо небесной радуги. Этим ты положил начало… – взволнованно прервал Скалья объяснения ученого.

   – Ты усматриваешь некую ошибку в моих выводах? Я пропускал лучи света через каплю воды, в своем эксперименте я повторил то, что происходит в натуре, когда лучи солнца пронзают капельки дождя. Геометрия преломленных и отраженных лучей создала в точке моего взгляда чудесную дугу.

   – Этот твой взгляд… явился поворотом к ереси. Неужели ты не предчувствовал опасности?

   – Не без этого! Неведомая печаль окутывала корни моего любопытства.

   – Отчего же ты вовремя не отступил?

   – Это было сильнее страха. Свет обнаруживал тесную связь между вещами, он и меня самого связывал с природой. У себя в монастыре я разгадывал тайны изображения. В запутанном разнообразии луча света мне виделась Евклидова система. Я мастерил немудреные приборы и повсюду следил за лучами – сквозь щели, сквозь отшлифованные стекла и воду, от свечи у себя на столе до радуга на небе. Эта игра сперва забавляла меня, но постепенно забавы предстали передо мной совсем в ином свете. Безграничная вселенная заговорила в моих опытах, и математические выводы…

   – Вселенная или Люцифер, кто знает… Опыты и математика застилали твой взор, дабы ты теми же глазами смотрел и на церковь. И ты видел в ней лишь земную внешнюю оболочку, господи, помилуй, нередко искаженную. От этой своей физики ты пришел к отрицанию таинства евхаристии. Ты не мог своим умом принять чудесное претворение хлеба и вина в плоть и кровь Христову.

   – Не спорю, этого я не мог понять. Но как толкует это схоластика на основе метафизики Аристотеля?

   – Я обращусь за помощью к Римской коллегии. Пусть тебя просветят ученейшие последователи Фомы Аквинского и Беллармина,[14] авторитетные толкователи священных Догм…

   – Сухие начетчики… – презрительно отмахнулся Марк Антоний, и его вдруг охватила ярость при упоминании Римской коллегии, этого старого иезуитского гнезда. – Мелкие догматики, которые воздвигают свои крепости из камешков евангелия и имен столпов метафизики, глашатаи возвышенных понятий, которые они лишают всякого смысла, – все разумное они опутывают своими цепями и на всем ставят свою печать! Если ты призовешь их, непременных участников гонения на еретиков, какой же суд, Скалья, ты мне готовишь?

   Инквизитор был ошеломлен вспышкой гнева своего обвиняемого. Нет, он не уступит его суду Римской коллегии, которая, впрочем, и без того вынесла свое суждение по поводу его книги «О церковном государстве». У этих мудрецов, возможно воистину лишь самодовольных догматиков, оказалось слишком мало христианского сострадания. Однако церковь не могла пройти мимо и не осудить взгляды ученого на святое причастие и церковные догматы. Скалью несколько утешало то обстоятельство, что Галилео Галилей все-таки внял внушениям Беллармина, и он счел возможным напомнить об этом Доминису:

   – Пизанец отступил от дьявольской оптики, которую раскрыл ему созданный им телескоп, и он очистил себя от скверны, вновь взглянув на мир очами божьими. Священная канцелярия милостиво его простила.

   – После того, как он уступил, – угрюмо заметил физик.

   – Упрямец, ты считаешь, что выйдешь отсюда с поднятой головой?

   – Галилей коснулся систем мирозданья, – вмешалась сестра Фидес.

   Они оба недовольно повернулись к ней, менее всего призванной участвовать в теологической дискуссии. Однако, ничуть не смутившись, она продолжала, с некоей даже интимностью обращаясь к сплитскому архиепископу:

   – А ты, Марк, нацелился на папский престол. Это много опаснее. Если ты пойдешь по пути своего преемника в Падуе,[15] тебе придется согнуться еще ниже.

   В ее чуть надтреснутом голосе звучала угроза инквизиции. Хотела ли она запугать его и вынудить сдаться или надеялась со всей отчетливостью представить безнадежность его положения? Скалья принял поддержку сомнительной помощницы и со своей стороны попытался усилить действие ее слов на старого упрямца:

   – Какой вызов ты бросаешь генералу иезуитов и комиссарию Священной канцелярии, настаивая на своих тезисах! Тебе следует покаяться, прежде чем начнется процесс!

   – Запоздалое раскаяние не принесет тебе пользы! – вторила монахиня.

   Их угрозы сокрушали Доминиса. Ведь он уступил уже на пути из Лондона в Рим. Правда, то был формальный обряд очищения, предопределенный всякому католику, побывавшему в землях еретиков. Его личному достоинству это не нанесло ущерба. Напротив, по собственной воле, даже польщенный этим, он принял ритуал возвращения в лоно церкви или очищения, дабы вообще получить возможность работать на родине. Однако пасть на колени в этой крепости означало нечто иное. И все-таки, как выбраться отсюда?

   – Быть по-твоему. Я паду ниц перед святейшим папой. – Он готов был пойти па уступки, сдавшись наполовину.

   – Хвала господу! – У Скальи отлегло от сердца. Словно бы рассыпались вдруг все дьявольские козни, которые угрожали ему во время этого дознания. Гора бумаги словно бы разом опала у него на столе. Победа над более высоким интеллектом уберегала его от опасного состязания, предотвращала оговоры и интриги. Однако сестра Фидес с подозрением отнеслась к покорности своего старого друга:

   – Ты встанешь на колени в доминиканском храме святой девы на Минерве и заявишь перед Конгрегацией святой инквизиции…

   – О, пусть они проявят милосердие по завету Христову, – прервал он описание унизительной церемонии.

   – Этим ты их не растрогаешь.

   – Прежде чем просить о прощении, – предостерег Скалья, – тебе придется целиком отречься от своего «Церковного государства».

   – Целиком не отрекусь…

   – Почему же? – Гнев охватил кардинала. – В Сене ты работал на венецианцев. И позже, когда папа Павел Пятый проклял Венецию, последовательно защищал ее бунт.

   – Я защищал законы Республики от посягательств папы, я защищал право человека. Я хотел очистить основы христианства от извращений цезарей.

   – Тебе хочется попасть па костер?

   При этих словах инквизитора всем троим почудилось, будто пылающий факел прикоснулся к аккуратно уложенным рядам поленьев. И языки пламени лизнули осужденного еретика. Окутанное облаком ужаса возникло перед ними видение пустынной площади по ту сторону Тибра, куда увозили на казнь разбойников. Площадь Цветов! На этой римской поляне часто вырастали огненные розы. Сгорбился и сник еретик, раздавленный и уничтоженный, словно опаленный первыми языками пламени. Да, собственно, он и не был больше живым человеком! Он олицетворял собой некий дух, злой или добрый, который явился в Рим, чтобы пройти через искусы Замка святого Ангела.

III

   В эти полчаса перед началом папского приема идти пешком через мост Сенаторов к Ватикану было неуютно и опасно. Кареты вереницей мчались по узкой мостовой, тесня и обгоняя друг друга и вынуждая прохожих прижиматься к каменному парапету. Пешеходу угрожали и колеса экипажей, и копыта разгоряченных лошадей. Покрытые черным лаком, с гербами на дверцах или флажками иностранных государств экипажи, напоминавшие влекомые четверками посуху корабли, заполняли целиком мост, а следом за ними неслись громоздкие колымаги с челядью. Щелкали бичи ливрейных кучеров, громко ржали кони, бряцала сверкающая сбруя; форейторы во главе упряжки изо всех сил дули в трубы или рожки, скорее для того, чтоб возвестить миру о знатности своих господ, нежели чтоб проложить дорогу. И коль скоро патрициям вовсе не было дела до плебса, то слуги их, напротив, развлекались, созерцая, как отскакивают в стороны и что-то кричат им вслед оскорбленные пешеходы. Скалыо также прижали к парапету, его задела ступица колеса, хвосты ухоженных лошадей коснулись его лица. Правда, кое-кто успевал заметить кардинала-аскета в щель плотно затянутой шторки, иные даже останавливали экипаж, любезно приглашая его подсесть; однако, исхлестанный кнутами кучеров и конскими хвостами, Скалья с достоинством отклонял эти приглашения. «Нет, мне лучше так, благодарю!» – «Извольте, монсеньор!» – «Прошу не обессудить, я предпочитаю идти пешком». Пусть его сочтут глупцом и чудаком! Воистину, все более странным выглядит в курии христианское смирение, а эта шумная блестящая кавалькада способна вообще все попрать.

   Идти пешком по площади перед собором святого Петра было безумием. Вырвавшись на простор, квадриги неслись вперед, сметая всех и вся на своем пути. Каждому кучеру хотелось отличиться – обогнать других и вдруг, с ходу, железной хваткой у самого подъезда осадить лошадей. Возле огромного храма потоки бешено мчавшихся карет сливались воедино, и пешехода теснили лоснящиеся массивные крупы лошадей, копыта, колеса. Опасность угрожала со всех сторон, и Скалья едва успел перекреститься перед величественным сооружением, античный портик которого увенчивал гигантский купол, украшенный небольшой капеллой. Купол окружали четыре точно такие же, хотя и несколько меньшие по размеру, капеллы и четырехугольные башенки, и все это в совокупности поражало воображение своей величиной и совершенной гармонией. Осенив себя крестным знамением, Скалья свернул к стене, окружавшей папский дворец, с которой начинался переход к Замку святого Ангела. Пестро одетые гвардейцы, охранявшие вход, узнали кардинала и, взяв на караул, пропустили его во внутренний двор.

   Маффео Барберини начал свое правление с блеском, предполагалось, что ослепительная витрина, которой надлежало продемонстрировать его художественный вкус и богатство, поразит воображение иностранных послов и высший клир, особенно по контрасту с обычаями его одряхлевшего предшественника папы Григория XV, вовсе пренебрегавшего церемониалом. Посреди этой роскоши Скалья чувствовал себя еще более неуютно, чем обычно на ватиканских приемах. Как правило, он находил какой-нибудь укромный уголок, уединялся там один или с таким же, как он сам, аскетом и всласть беседовал, обсуждая те или иные теологические проблемы. Однако на сей раз его подняли с уютного канапе под искусительной Мадонной кисти Рафаэля, весьма напоминавшей пышнотелых римских красавиц и отнюдь не вдохновлявшей на благочестивые размышления. С льстивыми комплиментами его представляли посланникам могущественных европейских держав, величая образцом благочестия, олицетворением праведности и святости, что должно было подчеркнуть гарантированную беспристрастность процесса над сплитским архиепископом. И, стоя под великолепной золотой люстрой о ста свечах, отражавшихся мириадами солнечных зайчиков в мраморном полу, инквизитор вдруг постиг смысл своего странного назначения; это внезапное постижение еще сильнее огорчило его. Беседуя с ним, венецианский посланник тонко дал понять, что сомневается в обоснованности обвинения, предъявленного Доминису, свои слова он сопровождал бесчисленными комплиментами непредубежденности кардинала, а потом вскользь, но многозначительно добавил:

   – Сенат полагает, что Республика не будет вовлечена в процесс. Это осложнило бы отношения между нами, учитывая интриги лондонского двора, в которые впутали и меня, и Марка Антония.

   – Вы были друзьями?

   – Старыми знакомыми, – сдержанно ответил Пьетро Контарини. – Удивительным образом пересекались наши пути. Я был посланником в Ватикане, когда Доминис укрылся в протестантских странах, и всякое, господи, помилуй, пришлось мне услышать от гневливого папы Павла Пятого. Вскоре же меня назначили посланником при дворе Иакова Стюарта, где Доминис занимал должность декана Виндзорского. И вот теперь мне выпало присутствовать здесь при его последнем деянии.

   – С печалью вы говорите об этом, – вынужден был заметить инквизитор.

   – Он был выдающейся личностью в Республике. Впервые я увидел его в канун 1600 года, когда, только что заняв епископскую кафедру в Сене, он выступал перед Сенатом по делу об ускоках. Ему было тогда сорок лет, по молва о его проповедях далеко распространилась. Воистину, он был великим оратором.

   – А какое он на вас произвел впечатление?

   – Исключительно сильное! Он сумел найти решение ускокских междоусобиц, которое от всех ускользало.

   Скалыо заинтересовали годы, которые его подследственный провел в Сене, пиратском гнезде, внушавшем страх итальянским мореплавателям. Венецианский посланник многое знал об этом, он слышал и о различных дипломатических интригах вокруг императорского Сеня; и сейчас он не мог упустить случая навязать новой влиятельной личности в курии свою точку зрения. Из его живописного рассказа возникал берег экзотический, дикий и в то же время необыкновенно привлекательный, населенный любителями приключений, там бывший профессор-иезуит приобщился к политике. Надеясь отвлечь волчью стаю от занятий пиратством, Марк Антоний решил вернуть ускоков к их первоначальному земледельческому труду, хотя па этом голом камне несколько тысяч беглецов не могли жить ничем, кроме разбоя. Ему пришла в голову мысль расселить их вдоль хорватско-турецкой границы одновременно в качестве пахарей и караульных солдат. Этот план заинтересовал и императорскую Прагу, и дожей, и папскую курию, по ничуть не пришелся по душе самим ускокам, которым легче было иметь дело с кораблями и кинжалами, нежели с плугом и мотыгой. К сожалению, пока епископ разъезжал между враждующими столицами, в Сень прибыл императорский полковник и решительно, по-солдатски усмирил городок, что в конечном счете вызвало повсеместное возмущение и привело миссию Доминиса к провалу. Тем не менее заинтересованные стороны сочли его опытным государственным мужем, закончил свой рассказ посланник Республики святого Марка, и после пиратского медвежьего угла он вправе был ожидать в Риме какого-нибудь заметного местечка.

   Инквизитора растрогало это повествование.

   – Что же, по-вашему, сеньор Пьетро, – спросил он, – является главной причиной его бед?

   – Его беспокойство… Его страсть быть повсюду посредником между воюющими сторонами. Найдя какое-либо решение, вот, например, в истории с ускоками или позже, в этой так называемой религиозной войне, он выступал примирителем и арбитром, даже не будучи облечен необходимыми полномочиями… Вернемся, однако, к его выступлению перед венецианским Сенатом! Сперва он защищал наши интересы, предлагая переселить сеньских пиратов, потом встал на точку зрения императора Рудольфа Второго и эрцгерцога Фердинанда, утверждая, будто мы, венецианцы, должны принять на себя все расходы и в конце концов, представьте себе, он огласил письмо князя Зриньского, который угрожал нам отмщением, коль скоро мы не перестанем грабить его поместья в Приморье и на островах. Речь Марка Антония изумила Сенат, но всех заинтересовало, кто за ним стоит и кого он представляет? Ускокн. считали его союзником Венеции, а у нас против него возбудили обвинение в государственной измене. Теперь одному господу богу ведомо, как поступите с ним вы, в Замке святого Ангела! Впрочем, это ваше дело. Прошу вас только помнить о печальных событиях тысяча шестьсот шестого года,[16] когда папа Павел Пятый пренебрег правами Венеции к позору всей католической Европы!

   Этим предостережением великий дипломат закончу разговор, покинув растерянного инквизитора перед новой засадой, – многие ждали момента, пока упорхнет Контарини.

   – К позору всей католической Европы, – повторил кардинал Оттавио Бандини, в которого были нацелены стрелы лукавого посланника. – Проклятые лицемеры, – ворчал суровый римлянин вслед вылощенному кавалеру и, не мешкая, изложил Скалье свои суждения.

   – Марка Антония подкупил в Сене венецианский дож. Когда папа Климент Восьмой назначил его епископом, в том же тысяча шестисотом году, вскоре после того, как в Риме сожгли безбожника Джордано Бруно, Падуанский университет провозгласил его доктором теологии. И сей вновь испеченный доктор начал мгновенно проповедовать против догматики Римской коллегии, а чуть погодя мы увидели его возле Паоло Сарни, в рядах защитников проклятой господом венецианской конституции. Пусть эта линия его движения не ускользнет от тебя, монсеньор, при расследовании ереси!

   – Дух Доминиса, как и Галилеев, – вступил в беседу высокочтимый ректор Римской коллегии, – был изуродован физикой. Наблюдения за явлениями природы через линзы и опыты с приборами лишают мир его онтологической глубины и божественной предопределенности. Фатально будет для церкви, если некто на вершине ее станет и в дальнейшем оказывать покровительство наукам. И вообще бдительность теологов ослабевает. Курия слишком занята текущими делами и потому нередко упускает должную теологическую перспективу. Необходимо, чтобы во главе церкви бок о бок с мужами-практиками стояли и философы-теологи, хотя бы наиболее компетентные из них, каким был мои блаженной памяти предшественник монсеньор Беллармин.

   Он навязчиво предлагал себя, бесконечно раздосадованный тем, что его услуг не принимали. Коль скоро святой престол опирается на Писание, кому же защищать его, как не им, сыпавшим из рукава цитатами? Однако глава Священной канцелярии пренебрежительно отмахнулся в ответ на претензии коллеги и многозначительно шепнул хранившему безмолвие кардиналу Скалье:

   – Рим в опасности, высокопреосвященный. На апостолическом престоле нет более незыблемого хранителя двустороннего меча, каким был папа Павел Пятый, равно как и нет канонизатора непорочного зачатия девы Марии – папы Григория Пятнадцатого.

   И этот тоже выражал недовольство избранием Барберини, подобно многим другим кардиналам, которые склонялись к иезуитам и предсказывали папе Урбану VIII недолгое правление.

   – В неясной ситуации, – продолжал Оттавио Бандини, – мы должны объединиться вокруг сильной личности·, гаранта преемственности.

   – Генерал Муций! – благоговейно воскликнул ректор иезуитского университета. – Он – наша надежда.

   Так и подобным образом наставляя Скалью на путь истинный, они привели его в Главный зал, где в ослепительном ореоле своей светской и духовной власти восседал папа Урбан VIII. Тонкий ценитель искусств, он собрал здесь шедевры из многих ватиканских ризниц, начиная от больших живописных полотен до миниатюрных изделий папских ювелиров; наподобие небесного свода раскрывался над головами пестрой толпы потолок, мраморные полы были устланы изумительной красоты коврами с изысканным рисунком и изображениями экзотических животных. Перед главой церкви, одетым в искусно вытканную золотом мантию, с тиарой на голове, собрались представители австрийского габсбургского дома, не без ехидства комментировавшие события, которые имели место на многочисленных полях религиозных сражений, простиравшихся от Чехии до Канала и дальше до самой Балтики. Полководец императора Валленштейн изгнал из Богемии «узурпатора», главу протестантской унии курфюрста Фридриха V, однако Фердинанду II не хватило денег, чтобы окончательно расправиться с непокорными городами лютеран, тем более что в распрю вмешался шведский король. И пока апостолическое войско противостоит атакам протестантов, очищая Европу от ереси, многие католические государи держатся в стороне, а некоторые тайком или даже вовсе не таясь помогают и поддерживают противников римского престола, о чем наверняка известно Его святейшеству. Маффео Барберини молча слушал щеголей, что бренчали перед ним позолоченными шпагами, призывая к крестовому походу, слушал, не перебивая, поглаживая правой рукой острую французскую бородку. Его полное иронии молчание давало возможность главе Священной канцелярии вовсю бахвалиться процессом, начатым против вероотступника – сплитского архиепископа, который в своих писаниях утверждал, будто Ян Гус осужден неправедно; это должно было понравиться Габсбургам, насмерть воюющим с чешскими гуситами. И вообще сей еретик-архиепископ проповедовал, будто протестанты, которых апостолические рыцари вешают и сжигают, столь же добрые христиане… ого, смотри-ка! Однако расчеты Оттавио Бандини не оправдались, препоясанным мечами и шпагами кавалерам, присягнувшим на Писании, в глубине души вовсе не было дела ни до Писания, ни до дискуссий с еретиками – их заботили кошельки с золотом и возможность легкой поживы.

   А между тем сей учтивый испанец, сеньор дон Диего Сармиенто де Акунья, граф ди Гондомар,[17] как наполовину по-испански, наполовину по-итальянски представили его Скалье, член Королевского совета Филиппа II, посол при дворе Иакова Стюарта и бог знает еще что, благоговейно подхватил кардинала под руку. Граф был слишком любезен и уверен в себе, и у кардинала не нашлось сил противостоять ему с должным упорством, а кроме того, Скалья подумал, что испанец мог бы помочь разобраться в делах Доминиса, поэтому не без смущения прервал он светскую болтовню дипломата:

   – Будучи посланником в Лондоне, ваша милость наверняка был знаком с архиепископом Сплитским в бытность его виндзорским деканом, не так ли?

   – Я… – Гондомар удивленно поднял брови и иронически засмеялся. – Разумеется!

   – Каков же он был тогда?

   – Опасен.

   – Опасен?

   – Притом весьма! И здесь, в Ватикане, он мог стать таким же после перемен на папском престоле. Переворот французов в конклаве[18] в критический момент войны за веру!

   – Я начинаю понимать…

   – Де Доминис был подходящей фигурой для переговоров между ревнителями соглашения как на стороне католиков, так и на стороне протестантов.

   – Поэтому вам, приверженцам Габсбургов и иезуитов, хотелось поскорее от него избавиться?

   – Представьте себе, монсеньор, нейтральную полосу между Мадридом и Веной, от Канала до Венеции, а Рим – под властью профранцузского папы!

   – Папа Урбан Восьмой выступает строгим блюстителем римского единства…

   – Он вынужден это делать! Впрочем, одному господу богу ведомо, чего он хочет добиться этим процессом… Мы целиком полагаемся на вас, монсеньор. Генерал ордена иезуитов особенно вас рекомендовал. И до моих ушей дошел слух об ожидающихся весьма добрых переменах, желаю вам удачи! В конце концов, ваш еретик воплотил в себе столько всего, что с его помощью можно зажечь сотню костров!

   – Вам хотелось бы видеть его на костре?

   – Я не могу позволить себе выражать свои личные чувства.

   Мгновенно оцепенев, королевский советник стоял перед кардиналом, холодом сверкал его стеклянный взор, он выгдядел совсем иначе, чем тот учтивый кавалер, которого инквизитор только что видел перед собой. Что же он чувствовал, он сам, как человек, представляя интересы мадридской короны? Лицо графа, наполовину скрытое закрученными усами и конусообразной бородкой поверх пышного воротника, ни о чем не говорило. Однако инквизитор попытался сорвать эту безжизненную маску.

   – Скажите мне, светлейший, каков он был человек?

   – Де Доминис?

   – Да.

   – Почему это важно для вас?

   – Господи, помилуй, ведь мне предстоит осудить его.

   Граф засмеялся, но тут же стал серьезным, дабы своим смехом не обидеть собеседника. Улыбка еще таилась в уголках его проницательных глаз и твердо вырезанных губ. Под обходительностью южанина проглядывал искушенный и многоопытный государственный муж.

   – Дорогой кардинал, человек – существо весьма многоликое. И вам самому предстоит создать образ, наиболее соответствующий нынешним обстоятельствам!

   Разочарованно отошел Скалья от ловкого дипломата. Дело Марка Антония прежде всего вызывало душевный разлад у него самого. Исходя из прочно усвоенных канонов католицизма, он хотел судить его независимо от каких-либо иных, привходящих моментов. Однако теперь вместе со своим узником он оказался в столь высоких сферах, где он сам с трудом ориентировался и где, как рекомендовал ему лукавый испанец, следовало мыслить политически. Первый и главный его принцип – придерживаться истины и только истины – встретил насмешливую улыбку посланника.

   Опечаленный кардинал покинул ярко освещенный зал, где гости толпились возле великих мира сего, большей частью вокруг папы и генерала ордена иезуитов. Подобные приемы давали возможность вызнать или выпросить что-либо, нередко успешнее и быстрее, чем если бы дело шло обычным порядком в долгих запутанных лабиринтах канцелярий, В этой иерархической пирамиде вес каждого определялся силой и значимостью его покровителя. Поэтому нижестоящие льнули к стоявшим выше, а великие в свою очередь нуждались в прочной и широкой опоре; только так сохранялось это единение вопреки разъедавшим его клевете, зависти и тирании, оставаясь, однако, цитаделью панства. И даже Скалья, привыкший к суровому аскетизму и с печалью взиравший не сие лукуллово пиршество, был взволнован присутствием императорских послов. Его душу наполнял восторг верноподданного вопреки желанию быть возвышенным и недоступным земным соблазнам в этой толпе прихлебателей и охотников за красными кардинальскими шляпами. Это было сильнее его, отшельника и аскета. Тщетна проповедь равенства, коль скоро последователи Христа надели ему на голову венец, сперва терновый, затем золотой… Однако здесь кардинал одернул себя, подобные мысли вели уже в ересь…

   При выходе его опять с подчеркнутой почтительностью приветствовали гвардейцы. Они были внимательны к нему, ибо всего лишь несколько человек пользовались правом свободного прохода по этой галерее. И смиренный отшельник не остался равнодушным к их салюту, хотя сурово порицал себя за подобное тщеславие. Отражение некой тайной силы словно сопровождало его отныне, как бы материализуясь постепенно в новом представлении о себе самом. Давно ли он мечтал о власти, правда, на благо человечества, но разве не так начинают все насильники?

   Длинную крытую галерею на древней стене построил еще папа Александр VI после того, как окончательно превратил мавзолей Адриана в неприступную крепость-темницу. Напугать, похоронить заживо стало куда более важным, нежели сберечь святые мощи и урну с прахом давно почившего императора. Угрюмую стену галереи через определенные промежутки прорезали узкие отверстия, напоминавшие скорее бойницы, нежели окна, сквозь них виднелись старые городские кварталы.

   В узком пространстве гулко отдавалось эхо чьих-то шагов, и Скалье вдруг показалось, будто его увлекает за собой длинная невидимая процессия. Трудно было понять, где начало тесной извилистой галереи, издавна связывавшей дворец и замок. В одном ее конце стоял престол, в другом – лежала гробница. Владевший ключом к этой двери мог предстать перед Римом всемогущим властелином. И вот теперь он, Скалья, стоял в этом переходе, который вел или к вечной славе в потомках, или к забвению в Тибре.

   Железная дверь на другом конце перехода была под замком. Отперев ее, кардинал оказался на открытой галерее перед Замком святого Ангела. Здесь в свете вечерней зари его взору предстала картина, равную которой трудно было вообразить. Здесь, где Тибр стремительно поворачивает на юг мимо холмов Вечного города, обожествленный император Адриан избрал место вечного упокоения и но примеру египетских фараонов воздвиг себе гробницу. Могучие стены правильным квадратом, в каждом из углов которого стояла сторожевая башня, окружали высокий и широкий цилиндр красноватого цвета. На верхней плоскости его центральной башни, господствовавшей надо всем, возвышалось двухэтажное каменное здание, а над ним парил архистратиг Михаил, которого Григорий Великий узрел вкладывающим меч в ножны в знак того, что страшный мор, посетивший столицу, идет на убыль; с тех самых пор архангел днем и ночью реял над замком и над всем городом. И хотя красноватая башня выглядела незавершенной и взор наблюдателя невольно устремлялся выше, в чистое голубое небо, Замок святого Ангела прочно и незыблемо стоял на римской земле.

   По висячему мосту, опущенному от угловой башни, инквизитор перешел в крепость, где его приветствовали вооруженная стража и монахи в белых мантиях и черных плащах. Теперь вход в эту преисподнюю не столь поразил его. Да, он начинал привыкать… Жуткая мысль! В уже знакомой Палате правосудия он сел за стол, поджидая, пока тюремщики приведут обвиняемого. Чувство тоски, охватившей Скалыо поначалу в этом каменном мешке, постепенно ослабевало, совсем недавно страшившие видения исчезали, растворяясь в пляшущем полусвете восковых свечей. После шума и суеты роскошного дворца ему даже почти понравилось здесь, под грубым сводом в тишине монастырской кельи. В круговороте светской жизни его неизменно охватывала печаль. Неловкий в общении, склонный к уединению, он словно стыдился чего-то и даже порицал и самого себя, и чопорных аристократов. И чем большее оживление царило вокруг, тем глубже становилась его скорбь; он готов был рыдать… Ему хотелось бежать из залитых светом залов, и лишь в обстановке привычного монастырского быта, несмотря па ужасную цель, стоявшую сейчас перед ним, он обретал прежнее спокойствие.

   Трепетный свет падал на желтые переплеты книг и мятые страницы, словно пытаясь уничтожить написанное на них. Теперь, после всего услышанного, теологические дискуссии теряли всякую связь с конкретным случаем. Кого из этих кардиналов, дипломатов и шпионов, окружавших папу, всерьез заботили вопросы религии? Ведь даже ортодоксальные схоласты Римской коллегии оказались в стороне от управления курией. Наверх поднялись те, кто умел приспособляться, угождать, подставлять ножку соперникам, для этого, разумеется, надобны были не знания, но искусство льстить и тонкий нюх. И если кого-нибудь вдруг провозглашали противником Фомы Аквинского или метафизики Аристотеля, то за этим непременно следовало искать нечто менее абстрактное. Священные догматы в гораздо большей степени, чем прежде, служили ныне поводом для публичной расправы с соперником. Взбунтовавшийся сплитский архиепископ сам в своих десяти книгах составил против себя обвинительный акт, и теперь инквизитору придется ловить его па крючок той или иной формулировки, с отвращением сознавая, что гонителей волнуют отнюдь не философские и теологические противоречия.

   Монахи-доминиканцы привели еретика, и Скалья поднял взгляд от груды бумаг на столе. Нет, он не позволит увлечь себя фанатизму схоласта. Вот перед ним стоит человек, и этот человек является или средоточием веры, или олицетворением преисподней. Он, Скалья, должен проникнуть в тайные побуждения Марка Антония, прежде чем противопоставить ему собственное слово.

   – Садись, брат! – Кардинал удалил тюремщиков и попросил согбенного старца приблизиться к столу. – Я не буду судить слово, отделенное от деяний, гнева и надежд человека. Само по себе слово может быть обманчиво. Тебя самого, праведника или грешника, должен увидеть я за твоими бумагами, к сожалению часто весьма неумеренными по тону. У начала пути твоего стоит оптика, завершает его также наука, а между ними долгий и извилистый путь церковного прелата и реформатора. Что извлекло тебя из твоего первого и последнего убежища?

   Ободренный его тоном, Марк Антоний опустился на сиденье. Несколько ночей, проведенных в заточении, уже оставили свой след в виде нездорового темного налета па его старом лице, обрамленном окладистой бородой. И морщины на высоком лбу его словно углубились и затвердели. И голос у него стал каким-то иным, глухим и надтреснутым.

   Сводчатая Палата правосудия с металлическими решетками на двух высоких окнах воссоздавала атмосферу давно ушедшего в прошлое иезуитского монастыря. Именно там зародились в душе Доминиса сомнения и колебания. Уроженец далматинского острова Раб, лежащего в солнечном заливе у подножия лесистых холмов, пробужденный к жизни яркими красками и ароматами неоглядного моря, он не выдерживал тягостного уединения в смрадной келье. Осужденный на вечное одиночество и непроглядный мрак, он стремился к свету, вступив в игру со стеклами, зеркалами, линзами, капельками воды. Луч света стал для него вестником иного мира, верным другом, мостом, который вел к непознанным явлениям. Дьявольщина, ворчал старый настоятель, искушения адских сил. Суровые иезуиты сулили ему погибель, и вот он кончает свой путь в Замке святого Ангела.

   Совершенным образом возведенный свод тяжким грузом опустился ему па плечи. Жизнь его чуть тлела, подобно фитильку, трепетали воспоминания, которыми он сейчас охотно делился со Скальей. Непроглядная тьма лежала перед ним, но повсюду, где ему довелось бывать, красовались порталы, портики, атриумы – места встреч и жизненных перекрестков. И слова, звуки которых давно рассыпались в прах, вновь возникали, полные сомнений и печали. Все воскресало, но не как прошлое и навеки ушедшее, а как незавершенное и живое. Именно потому, что впереди уже не было пути, минувшее как бы вновь раскрывалось на бесчисленных дорогах, которые все вели не туда, где он теперь оказался.

   – Почему ты не остался в Падуанском университете? – Инквизитор испытывал сочувствие к молодому профессору, который в окружении своих студентов прогуливался по тихим, прекрасным в своей внутренней гармонии галереям квадратного здания.

   Этот античный дворец, покрытый патиной столетий, оказывался первым домом для многих поколений ученых. Самый смелый в коллегии мудрых, он, неофит науки, рванулся сквозь схоластический туман в беспредельный мир; преподаватель риторики, логики, философии, физики, теологии, Доминис сам был ненасытно любопытен и предан исследованиям. А потом, почему он потом оттуда ушел?… Почему?… Восторг первооткрывателя, блестящие лекции в Аула Магна, заседания Академического совета, торжественные церемонии – все эти волнения на многообещающем пути ослабевали, рождая усталую пресыщенность н неудовлетворенность. Это не было настоящим, тем, чего он алкал и к чему стремился. Жизнь текла мимо монастырской стены, а в миру, в обществе, где царили насильники и фанатики, ученые не пользовались особым авторитетом. Он был чудаком, который сквозь оконные решетки пытался заглянуть в роскошные дворцы всемогущих.

   – Монастырская тишина угнетала меня. День за днем слышать шорох сандалий по галерее, звуки колокола и свой голос кастрата в семинарии… стало невыносимо. Мысль билась во мне с бешеной силой. Она вдребезги разнесла монастырские ворота. Я должен был испытать себя снаружи, в ином окружении.

   – И ты испытал себя, господь да будет к тебе милосерден! – воскликнул подавленный инквизитор. – Кафедра в Сене была экзаменом для тебя, профессора! Ты захмелел и, хотя тебя предостерегали люди осмотрительные, поспешил в пиратское гнездо. Неужели первое поражение не заставило тебя вернуться в Падуанский дворик!

   – Это не было моим поражением, но лишь отступлением…

   – О, дерзкий!

   – Разве это дерзость – высказать некий замысел?

   – Ты недооценил бремя мысли и ее печальные последствия. Твое стадо изгнало тебя, пастырь.

   Из рассказа Доминиса возникали образы косматых людей, одетых в грубые ткани или овечьи шкуры, хмуро внимавших плану их переселения в житородные края. Ускоки! Пираты… Старому пастырю захотелось громко крикнуть куда-то вдаль… А может быть, кто знает, то был последний и единственный способ помочь этому пароду выжить. Коварно погубленные вожди их воскресали во мраке кельи, повторяя свои обвинения. И пока ты, епископ, стремился привести ускоков к миру и земледелию, императорский полковник усмирил Сень свинцом и виселицами. Ты безумен, если искренне считал возможным посеять зерно на проклятой ниве, где сходились три границы, где разбойничали турецкие, императорские и венецианские солдаты. Или же ты был негодяем, подобно многим другим, кто словом о мире прикрывал волчий оскал. И если б ускокам удалось посадить тебя на кол на вершине Велебита, это стало бы вполне заслуженным венцом твоей миссии и явилось бы предостережением для всех прочих, ибо с волками надо выть по-волчьи и это единственно приличествует двуногому.

   А напрасные путешествия твои между удаленными столицами через кишащие разбойниками местности, по грязи и бездорожью! Ты проезжал мимо штабелей трупов, мимо дымящихся пожарищ, избегая засад и завалов, проезжал, зажмурив глаза, дабы все это оставалось постоянно присутствующим в мыслях. Гяуры, посаженные на кол, девушки, проданные в турецкие гаремы или христианское рабство, грабежи на дорогах, месть, опустошавшая целые села, воинствующая религиозная нетерпимость, стаи ворон над полем боя, псы, лакавшие человеческую кровь, оголтелые банды… и в довершение ко всему скелеты, выжженные солнцем, они белели в оливковых рощах, точно неслыханные плоды твоих миротворческих прививок. Человек более малодушный укрылся бы он этого сонма ужасов в возвышенных размышлениях о потустороннем, но единоборствующий прелат, прозревший благодаря проклятой оптике, врукопашную схватился с полчищами вурдалаков вампиров, ведьм, заклинателей духов, вдохновителей я поджигателей костров, разбойников на больших дорогах схватился во имя Духа просвещения! Дерзкий вызов, брошенный всем на перекрестке европейских дорог, где беспрепятственно гуляли любые ветры, где даже ястребам удавалось выжить только благодаря силе своих когтей.

   У кардинала, восседавшего перед ворохом бумаг на столе, пробуждался все более и более острый интерес к этой личности, выраставшей из вялой и временами мало ему понятной исповеди. После ускокского Сеня одолеваемый сомнениями человек попал в огромные пустынные развалины, наследие античного мира. В захолустном далматинском городке определилась судьба автора книги «О церковном государстве». Марк Антоний получил от папы самую ничтожную епархию, в Далмации, но зато приобрел самое высокое звание. Под гордым титулом примаса Хорватии и Далмации таились печальные reliquiae reliquiarum.[19] Ему предстояло или смириться в убогом диоцезе, или заболеть ностальгией по исчезнувшему королевству. И заново поставленный первосвященник оказался в тени некогда существовавшего королевства, слишком сильный и слишком тщеславный, чтобы удовлетвориться жалкими останками в настоящем. Титул, уже позабытый при европейских дворах, стал единственной картой в его игре, где ставкой была власть; пытаясь вернуть ей прежний королевский блеск, он сам надеялся вспыхнуть в ее величии. И вчерашний сеньский епископ, в качестве ревностного посланца папы Климента VIII недавно посещавший императора, эрцгерцога и дожа, после их комплиментов вдруг нарушил старую вассальную клятву. Подобный гранитному монолиту вздымается он над каменными глыбами своей родины, упрямый и мечтательный. К лишенным растительности скалам бывшего профессора приковали не папская грамота и не благодати архиепископского сана. Под обветшалым титулом, который он отныне пронесет сквозь грозное время, вырастал облик почти стертой с лица земли нации в ее бунте против насилий и грабежей.

IV

   Однако архиепископ пал духом, едва оказавшись в Сплите. Бесчисленные пристройки к стенам дворца Диоклетиана,[20] безвкусные перегородки, часовенки, ниши – все говорило о некоей искусственно поддерживаемой жизни. Из полуподвальных окон разило тухлой рыбой и слышались звуки непрерывных ссор, из трещин в мостовой несло смрадом клоаки. Вверху, на натянутых между балконами или стенами противоположных домов веревках, точно семейные знамена, развевалось пестрое белье. Во время первой же прогулки по своим владениям примаса охватило чувство полной гибели некогда существовавшего государства. Грабители растащили камни древней императорской усыпальницы; проломы, оставленные в античных стенах, издали казались огромными заплатами. Взор останавливался на строениях чудесной архитектуры, которым, однако, не хватало воздуха, чтобы в полном объеме проявить свою красоту. Остатки древней стены перегораживали тесные изрытые улочки. Варварская провинция, кипел гневом пришелец из итальянского Возрождения, невежество и дикость на каждом шагу!

   Мавзолей Диоклетиана, который принявшие христианство переселенцы перестраивали в течение столетий, воздвигнув на нем высокую колокольню, также мало напоминал знакомые базилики. Вытянутый вверх восьмиугольник казался стиснутым, сжатым, загроможденный каменными и деревянными пристройками и хорами. Правда, внушительное впечатление оставляли круглые античные колонны с капителями в форме раскрывшегося чудесного цветка, которые несли на себе свод, но и здесь гармония была нарушена: пытаясь увеличить место для прихожан из простого народа, между этими колоннами водрузили деревянные леса, поддерживавшие две верхние галереи, куда можно было попасть лишь из вынесенной наружу колокольни; эта уродливая перестройка вовсе погубила древнюю архитектуру.

   И толпа в кафедральном соборе оказалась столь же грубой, грязной, в заплатах. Капитул и аристократы нарушили душевное равновесие архиепископа шумными похвалами его дяде Антуну, чьей героической смерти под Клисом[21] он был обязан своим избранием на сплитскую кафедру – хотя римская курия давным-давно уже не обращала внимания на эти выборы и даже считала их вызовом по отношению к себе. Прослышавшие о его ученой карьере, дряхлые клисские герои дали понять, что репутация нового пастыря будет прежде всего зависеть от того, насколько он сможет подвигнуть христиан на очередной крестовый поход против турок. Марк Антоний был слишком осмотрителен, чтобы сразу вступить в конфликт с союзниками ускоков, однако его нерешительность усилила сомнения в лагере противников Венеции. От турецких нашествий сильно пострадало и сельское духовенство, буквально вынужденное просить милостыню в разграбленных селах, торговать реликвиями и прорицаниями грядущих ужасов. Недавно открытую семинарию очень скоро распустили, да, впрочем, мало кто из этих постриженных оборванцев чему-либо учился; заброшенные и озлобленные, они тут же пожаловались архиепископу на капитул, которому во всеобщем оскудении удалось тем не менее удержать за собой кое-какие бенефиции. Большинство же священников скитались без крова над головой и убежища, совершая христианские требы на расстоянии ружейного выстрела от турок.

   Своей первой проповедью архиепископ поразил пылких сторонников крестового похода и благочестивых верующих. Это была совсем иная проповедь, чем те, что произносили его предшественники и невежественные каноники. В угрюмой полутьме собора капитул и аристократы вдруг уразумели, что они, собственно, и понятия не имели о том, кого им предложил Рим. Миссионер, каким они неизменно представляли его себе, проводящий время в разъездах между столицами, уверенно поднялся на кафедру и, не откладывая дела в долгий ящик, принялся наставлять, как им следует организовать жизнь в собственной общине. И в то время, как набожные аристократы на своих скамьях растерянно переглядывались и пожимали плечами, горожане, заполнившие верхние галереи, пришли в восторг. Мастера со значками цехов или под знаменами братств принимали новоявленного вождя, сулившего возрождение гибнущему краю. Когда-то здесь процветали ремесла, отсюда отправлялись торговые караваны по различным морским и сухопутным путям. Нашествие турок обрубило корни стольного города, сузило некогда существовавшие беспредельные пространства до тонких полосок за горными цепями и оставило эти раздробленные, отчужденные и ограбленные куски произволу венецианцев или австрийцев. В передрягах, перетасовках, переделах и разрушениях угасал и ослепительный блеск императорского дворца. Стены его обвалились, башни потрескались, чудесные арки рухнули, вымощенные плитками дорожки потонули в грязи. И тем не менее, несмотря на гибель древнего королевства, в закоулках и потаенных углах сохранился многовековой опыт, уцелели искусство и ремесла. Пробираясь лабиринтом городских улиц, Доминис то и дело обращал внимание на лавочки и мастерские ювелиров, ваятелей, пекарей, портных, зодчих, резчиков, столяров, башмачников, умением своим не уступавших мастерству заморских искусников. Лучшие из их изделий могли потрафить самому утонченному вкусу. II если первое знакомство с необычным поселением внутри Диоклетиановых стен смутило Марка Антония, то дальнейшее придало мужества.

   Уже в начальных своих попытках что-либо сделать архиепископ столкнулся с окаменевшей структурой власти в общине. Капитул, как и совет аристократов, был неприступной твердыней, всем же распоряжался поставленный венецианцами провидур. Противоречия между церковными и исполнительными властями неприкрыто проявлялись в благочестивой католической общине, вынужденной административно подчиняться венецианцам; архиепископу оставалось или смириться, или сразу же кинуться в бой против иезуитов, требовавших начать кампанию против непослушного, невежественного, зараженного богомильством низшего приходского священства.

   Иезуит патер Игнаций обвинил могучего попа Дивьяна, будто тот посещает общины монахов-блудодеев в Боснии. Гигант гордо выпрямился: «Я носил крест под Клисом», на что иезуит во всеуслышание возразил: «Священная канцелярия выяснит, кто является подлинным христианином».

   Упоминание об инквизиции обеспокоило верующих, собравшихся в перестроенном языческом мавзолее. Консервативные аборигены громогласно порицали нарушителей порядка, насильников и разбойников; однако костер инквизиции всем без исключения казался слишком ужасным зверем, которого не следовало пускать внутрь городских стен. Встревожились и оборванные бродяги, и городские франты. Перед лицом несомненной угрозы они кинулись к своему пастырю, которого только что было отвергли. «Ты слышишь, архиепископ! Кто здесь владыка?» На всю жизнь запомнив костры на площади Цветов, Марк Антоний охотно избежал бы упоминания о Священной канцелярии, однако доверенное ему стадо не отступало. Надеясь успокоить паству, он помимо своей воли высказался слишком неосторожно:

   – Без моего одобрения инквизиция никого не привлечет к дознанию.

   – Архиепископ, – громогласно возразил патер Игнаций, – Священная канцелярия не подлежит твоей юрисдикции.

   – Ты ставишь Священную канцелярию выше самой церкви, патер?

   – Святой орден хранит единство и чистоту церкви.

   – Хранит помимо ее законных пастырей?

   – Tu es archiepiscopus…[22]

   – Immediatus superior tuus, – прервал Доминис попытку иезуита перейти на латынь, – tuus metropolitanus. et primas,[23] запомни это! И запомните все здесь!

   Короткая дуэль между иезуитом и архиепископом доставила удовольствие присутствующим, на то у каждого из них были свои причины. Капитул и аристократы, обманутые первым выступлением нового прелата, миролюбивого племянника погибшего героя, одобряли его выпад против всемогущего ордена, что должно было по крайней мере хотя бы ослабить оба соперничавших лагеря и укрепить их собственное положение. А венецианскому коменданту любая распря среди местных жителей была как нельзя более на руку. И лишь горожане, часть которых потихоньку даже склонялась к протестантству и без особого, правда, шума поддерживала тех, кто пытался добиться свободы, искренно встали на сторону архиепископа. Однако сам Доминис ничуть не был убежден в той силе, которая звучала в его громовых заявлениях. Едва взойдя на кафедру, он заметил внушающее страх присутствие представителя жуткой организации, слепо подчиненной своему генералу. Орден иезуитов благодаря отлично поставленной службе информации и железной дисциплине своих членов принял в свои руки кормило правления в римской курии; вполне очевидно, что и здесь, в этой провинции, где все перепуталось, разладилось и перемешалось, иезуиты, пользуясь отсутствием твердой руки, выступали целенаправленной всесокрушающей силой. А власть архиепископа ограничивали и венецианский провидур, и комендант местной общины. Согласно учению и догматам Рима, вся власть происходила от бога, и, следовательно, наместник святого Петра стоял выше всех государей, а церковь – выше любой светской власти. Однако в действительности все переплеталось между собой, сталкивалось, переходя порой в собственную противоположность. И все это в полной мере отражалось на жизни маленькой общины. Архиепископа назначал папа, провидура – дож, по орден иезуитов признавал лишь могущество своего генерала; безнадежно затянутый узел светских и религиозных обязанностей и прерогатив! И однако пришелец не испугался сих неприступных твердынь, гордо кинув в лицо их представителю: Tuus metropolitanus et primas…

   – Мы запомним, – голоса гулким эхом заполняли звонкую пустоту собора, – ты наш предстоятель. Примас Хорватский!

   – Опирайся на пас, пастырей народных, – прогудел поп Дивьян, – и не бойся ни турок, ни иезуитов!

   – Да как же мне на вас опираться, – с вызовом возразил ему архиепископ, – когда вы ничего не знаете?

   – Ничего не знаем, говоришь? – Великан осмотрел себя и перевел взгляд на одетого в шелк прелата.

   – Ровным счетом ничего, разве что драться с турками. От вашего священнодействия не будет семени в борозде. Эх, герои, если б вы на плуг приналегли или каким иным ремеслом овладели!

   Приходские священники от удивления разинули рты. Кровь Иисусова, да ведь они же сан приняли! Сан для службы духовной. А этот обратно их толкает, к сохе да· шилу… Пусть они и скитались вдоль турецкой границы, жили в разоренных хижинах, все лучше, чем с мужицким делом возиться. В растерянности внимали они своему предстоятелю, которого только что приветствовали от всего сердца.

   – Кто хочет посвятить себя службе духовной, должен отныне под моим присмотром пройти школу.

   – Твой предшественник, блаженной памяти Фокони, – вмешался патер Игнаций, – предоставил воспитание клириков нам, обществу Иисуса.

   – А вы это воспитание предоставили туркам?

   Иезуит обиженно умолк, не зная, что ответить на ехидную шутку. Ведь в самом деле, доверенную им семинарию иезуиты бросили на произвол судьбы, те самые иезуиты, которые в Италии посвящали столько внимания своим учебным заведениям. Правда, в данном случае менее всего была виновата леность или отсутствие усердия со стороны члена ордена – он следовал прямым рекомендациям своего генерала; однако заявлять об этом вслух не подобало.

   Два юных клирика, выступавших на торжественной церемонии представления новому епископу в качестве учащихся несуществующей семинарии, выглянули из-за толстой античной колонны:

   – Reverendissime! Reverendissimus praelatus…[24]

   – Ш-ш, тише, Иван, озорники, тихо! – пытались урезонить их старшие, но упрямый паренек не позволил заткнуть себе рот. Он уже проворно проталкивался вперед, таща за руку другого, чуть поменьше и потоньше. А пробившись сквозь окружавшую архиепископа толпу, оба разом поклонились, и первый из них, видимо это его звали Иваном, повторив полный титул архиепископа, озлобленно произнес:

   – Никто нас здесь ничему не учит.

   – Никому до нас дела нет, – поддержал приятным звонким тенором другой, с нежным красивым лицом.

   – Разве что заставляют воду таскать на свои поля, – угрюмо продолжал первый, рослый статный юноша.

   – Что отнюдь не наилучшая подготовка к пастырскому служению, высокопреосвященный…

   – А вовсе мужицкое занятие!

   Смотрите-ка, бунтовщики! Смутьяны! Стакнулись и решили выступить на глазах у всех.

   Возгласы возмущения, среди которых ясно различались ругательства, посыпались на смутьянов, которые, изложив свое дело, низко кланялись архиепископу. А тот не мог удержать улыбки, к вящему удовольствию прихожан, занимавших скрипучие галереи. Молодые бунтари в равной мере вызвали симпатии и вольномыслящего прелата, и горожан, ненавидевших сытых каноников и подневольный труд.

   – Бездельники! – с презрением обрушился на семинаристов патер Игнаций. – Чему вас учить?

   – Всему, что может помочь народу, – отрубил Иван.

   – Философии, – смутился другой, Матей.

   Архидьякон собора в вопросах воспитания разделял точку зрения иезуитов. Этих ослов надо учить палками, отнюдь не логикой. А капитул, использовавший силу своих юных питомцев для полива пересохших полей, не колеблясь, воспринял их протест как явное и неслыханное богохульство. В конце концов, чем эти зеленые юнцы могли засвидетельствовать свою преданность церкви? И каноник Петр постарался избавить архиепископа от напрасного труда, который, по всей вероятности, не уродится добрым плодом, поскольку чем ученее считается человек в этих краях, тем он распущеннее, а ученые титулы к тому ж подольют масла в огонь, да помимо всего прочего, в тесном городе для этого не найдется ни подходящего здания, ни учителей.

   – Я предоставлю свой дворец семинарии. Я сам буду преподавать логику, математику, философию, физику, теологию этим вашим «ослам»! – пылко ответил архиепископ канонику и всем добронамеренным и мудрым мужам, хорошо знавшим свой край и нравы его обывателей.

   Бормоча бессвязные слова благодарности под гневный ропот оскорбленных наставников, Иван вместе со своим товарищем упал к ногам архиепископа. И хотя подобные коленопреклонения неизменно вызывали у Марка Антония внутреннее отвращение, на сей раз сердце его не могло не дрогнуть при звуках мычания, издаваемого этой лишенной собственного названия скотиной, как высокоученые хронисты и провидуры окрестили наследников разбитого Хорватского королевства. От высокомерия, влекущего за собой грабежи и разбой, прежде всего следовало оберегать свое древнее право и человеческую сущность; грамотность становилась надежным щитом в эту эпоху, когда всяческие претензии и привилегии опирались на весьма неясные документы и Священное писание. Логика трактатов иногда оказывалась более губительной, нежели пушечная пальба. Попав в разрушенную столицу, Марк Антоний будет подпирать ее свод колоннами разума. Здесь все должно пойти по-иному, чем в сельской епархии, где он понапрасну тратил время, разъезжая между Веной, Венецией и Ватиканом. Сплит находился на значительно большем расстоянии от этих столиц, но зато он сам, Доминис, стоял ближе к наследию некогда существовавшего государства. Удаленность города от соперничающих между собой великанов и выгодное его положение на Адриатике, собственно, и побуждали к восстановлению прежнего разбитого целого. Если митра предстоятеля Далмации и Хорватии не много значила за стенами собора святого Дуйма[25] и уж вовсе ничего – в Вене, Венеции и Риме, то носителя ее одолевали великие планы. Первым делом, размышлял Доминис, надобно создать здесь современное учебное заведение, которое привлечет учеников со всей Хорватии да, пожалуй, и из более далеких краев. Ведь ему, рожденному на острове Раб, как и многим другим уроженцам захолустных приморско-далматинских провинций, тоже пришлось поступить в Лоретан, где иезуиты воспитали из них фанатиков, которые своим безусловным повиновением должны были еще более успешно исполнять обязанности стражей на предмостье церкви. Именно здесь, на этом мысу, следует воздвигнуть маяк духа, чтобы предотвратить отлив молодежи в чужие и пагубные русла – этим надеялся Доминис завоевать симпатии своей невежественной общины.

   – Почему бы мне не делать здесь то же, что я делал зa морем?! Ведь самые одаренные студенты останутся рядом со мной в качестве воспитателей новых поколений. Не пройдет и десятилетия, вы увидите, как в бывшем дворце Диоклетиана возникнет академия!

   Подобное заявление повергло в ужас весь капитул во главе с архидьяконом. Академия?! От этого пахло язычеством, это сулило опасности. И хотя местные аббаты посвящали значительно меньше времени занятиям абстрактной схоластикой, нежели сбору бенефиций, тем не менее кое-что им довелось познать из Аристотеля и выдумок неоплатоников; да и само это название показалось им апокрифическим. Каноник Петр полагал, что создание академии слишком обременит епархию, а попа Дивьяна поразило возможное появление стольких мудрецов. К чему они тут, когда старому священнику едва удается себе кость разыскать? Поглощенное погоней за бенефициями священство оказалось единодушным в своем угрюмом ропоте: по его мнению, просветительские выдумки архиепископа абсолютно не нужны народу, и без того склонному к излишним мудрствованиям, ему сперва надобно покрепче вбить в голову уважение к отцам церкви, начиная от папы и кончая последним капелланом в Загорье; и единственным здесь настоящим средством воспитания остается острый кол и пуля, аминь! Однако из общего хора выделялось несколько голосов. Богатый купец Иван Капогроссо, сидевший на верхней галерее, предложил внести свою скромную лепту на академию, и его поддержали прочие купцы и ремесленники. Предприимчивые горожане жаждали мира с могучими соседями и охотнее поместили бы часть своих доходов в предприятия, связанные с воспитанием разума, чем отдавать их на содержание вооруженных наемников.

   – Трусы, – кричал им со своего места на скамьях для аристократов дворянин по имени Яков, – трусы! Вы опять станете продавать нас турецкому паше, как при осаде Клиса!..

   Эти слова вызвали вихрь возмущения на галерее. Посреди оглушительного шума с передней скамьи поднялся изможденный человек. Вытягивая вверх правую руку, он призывал к спокойствию, в то время как его соседи успокаивали разбушевавшегося Якова.

   – Тише… тише… Доктор Альберти[26] хочет говорить.

   В этих восклицаниях звучало уважение, которым доктор явно пользовался и на скамьях аристократии, и на галереях для простолюдинов. Подождав, пока установится тишина, доктор заговорил, задыхаясь и заикаясь от волнения.

   – Высокопреосвященный! Высокочтимый де Доминис! Ты прибыл сюда из богатого и развращенного мира, где процветают академии, но где одновременно пылают костры. В один прекрасный день обитающие но ту сторону моря пожалеют, что пробудили демонов любопытства, которые ведут в геенну огненную, господи, помилуй нас! Может ли ваша ученость гарантировать, что дьявольские сомнения не проникнут и к нам? Здесь, у самой черты, куда подступили страшные османы, мы уцелели лишь благодаря несокрушимой вере и героическому самопожертвованию. Продолжай утверждать именно это, предстоятель! Такую веру и такое геройство…

   Доминис изумленно смотрел па возбужденного оратора, стоявшего перед ним. Доктор словно бы даже перестал заикаться, хотя и трепетал всем телом, точно тростинка на ветру, взгляд его пылал, а сам он на глазах таял от жара своих звонких слов. Блистательный стилист! Это вынужден был признать бывший преподаватель из Вероны. Тщательно отточенные фразы, произнесенные с искренним волнением, покоряли слушателей, и, воспламеняясь от их восторга, доктор с еще большей яростью наскакивал на прославленного гуманиста.

   – Мы не такие уж невежды, монсеньор, голодранцы и бродяги… как это кажется вашей высокоучености! Град сей существует издавна, подобно Венеции, и был он некогда могущественнее повелительницы Адриатики, в давние времена принадлежа короне Звонимира.[27] Довольно читают у нас, и многие добрые книги переведены на наш пастуший язык, который обладает своим собственным стилем и грамматикой, а поэтическое слово наше – хотя бы Марка Марулича[28] – слышно было далеко.

   – Браво, доктор, отлично, благородный Матия, вечная слава нашему поэту, слава в веках нашим поэтам, браво! – неслось отовсюду.

   Архиепископ прикусил губу, поняв, что совершил ошибку. Вместо того чтобы попытаться привлечь паству на свою сторону, он оскорбил людей и тем самым позволил этому ревнителю старины высмеять его академию при всеобщем одобрении.

   – Что такое научная академия? Горсть возомнивших о себе отчужденных людей, возможно даже еретиков. Нам требуется нечто совсем иное, мои дорогие сограждане. Нам нужна книга на хорватском языке, книга, понятная всем книга, которая будет укреплять веру народа…

   Автора высокоученых латинских трактатов изумила буря восторга, разразившаяся при упоминании о хорватском слово. Да, это было бы самое сильное и, возможно, единственное средство, чтобы растерзанный народ сохранил себя перед нашествиями всевозможных врагов. Признав правоту взволнованного оратора, Доминис сумел, однако, найти более сильный аргумент в пользу своей академии:

   – Верно, доктор, такая книга нужна. Но кто ее напишет? И что в ней будет?

   – Доктор Матия усердно переводит на наш язык и толкует миссалы, бревиары, молитвенники и прочие церковные книги, – архидьякон очевидно льстил пылкому аристократу.

   «Вот оно, – подумал архиепископ, – то самое слово, которое распространяется в народе и среди дворянства. Контрнаступление иезуитов на реформацию!» Появление протестантских книжек в первых хорватских типографиях встревожило общество Иисуса в Риме. Именно оттуда присылали иезуитскую догматику «на словинском языке».

   Доктор Альберта заметил презрительную мину на лице прелата и смущенно добавил:

   – Я и сам пишу… собственную мистерию. Церковные обряды исполняются у нас, к сожалению, бездушно, в силу давней привычки. Я попытался, господь вдохновил меня, обновить в изначальном священном пламени жертву мессии. Благочестивые юноши и девицы представят «Страсти Господня», опираясь на текст моей смерности и вдохновляясь величием подвига Спасителя…

   Эти слова вызвали аплодисменты как на скамьях для аристократов, так и на галерее горожан. Однако ревнивые каноники, но собиравшиеся ни с кем делить славу, не придавали особой важности сему предприятию, а у архидьякона даже вырвалось, что подобными игрушками не приличествует заниматься столь глубокомысленному церковному автору, на что доктор попытался апеллировать к уже завоеванной им аудитории:

   – В пору нынешней утомленности церкви и утвердившегося повсеместно под наплывом западных веяний корыстолюбия укрепим сперва душу. Укрепим ее, сограждане, той верой, благодаря которой христианское знамя вознеслось на твердыню турецких насильников. Выступим Против турецких завоевателей!.. Это наш завет тебе, высокопреосвященный!

   Высказав свое предостережение, доктор Альберти сел. Возгласы одобрения, которыми сопровождались его слова, звучали на этот раз не столь громко, так как все опасались венецианского провидура, единственного, как считалось, хранителя мира на турецких границах. К тому же обитателям верхних галерей не было никакого дела до крестового похода. В упорном их молчании раздался лишь угрюмый возглас купца Каногроссо: «Уж лучше академия», на что дворянин Яков снова разразился бранью. Даже не примкнув ни к одной из партий в расколотом городе, Доминис со своими идеалами тем не менее оказался на стороне горожан против клира и аристократов.

   – Откуда ты, Маркантун, добудешь столько денег для училища? – фамильярно спросил каноник Петр. – Община разорена, а ведь, помимо тебя, нам надо еще одного епископа содержать!

   – Еще одного епископа? – разинул рот бородатый поп Дивьян.

   – Ты не сказал им об этом? – в голосе каноника звучало неприкрытое ехидство.

   Члены капитула разом смолкли, низшее духовенство зашевелилось, и воцарилась многозначительная тишина, в которой ясно ощущалась тревога. Народ, заполнявший деревянные галереи, плохо различал выражение лиц архиепископа и священников, находившихся на каменном дне собора, с трудом улавливал оттенки их диалога, одпако страстность и напряженность поединка захватила всех. В эту минуту всеобщего безмолвия, таившего в себе ужасную угрозу, собор походил на разверстую пасть, из которой вот-вот готов был вырваться долго сдерживаемый рев. На плечи каждого из присутствующих словно навалилась вдруг тяжесть, не успевшая найти себе выражения в словах. Статуи святых из глубины своих ниш с изумлением взирали на происходящее. Одетые в белое монахини и готовые идти под венец невесты своей бледностью как бы подчеркивали тягостную атмосферу.

   Архиепископ окаменел, словно уподобившись вырезанным из камня великомученикам, не находя в себе сил нарушить молчание. Ни на секунду не забывал он о гнусном условии, поставленном папой Климентом VIII, бросившим ему кость в виде сплитской епархии, но Доминису и в голову не могло прийти, что так будет проходить его первая встреча с прихожанами. А ведь разговор неминуемо долг жен был возникнуть, независимо от того, кто задал бы ему вопрос: каноник Петр или кто другой, менее враждебный. Оглушенный торжественным эхом папской грамоты, архиепископ Сплитский, примас Далмации и Хорватии упустил из виду куда менее почетное дополнение к ней, которым обусловливалось его назначение сюда, выраженное в словах: «cum reservatione annuae pensionis 500 ducatorum mor netae venetae pro personis nominandis».[29] Напрасно метался он потом по Ватикану, надеясь избавиться от этого дьявольского хвоста, торчавшего из-под архиепископской мантии. Государственный секретарь Альдобрандини был неумолим, когда ему удавалось хоть что-нибудь выжать из любой епархии. Легче было получить полное отпущение грехов, нежели освободиться от денежных выплат. С помощью доброжелательно настроенного по отношению к нему почтенного кардинала Баррони Доминису удалось превратить скудо в дукаты, однако сумма тем не менее оставалась значительной, и, хотя в Риме он с этим почти примирился, здесь на глазах у паствы все ожило с прежней силой. Миг, когда обнаружился торчавший хвост, миг, который он так старался отодвинуть, наступил внезапно, в разгар тщательно отработанного приветственного церемониала.

   Громкое недовольство обнищавших священников тучей обволокло архиепископа и капитул. Всегда эти важные господа что-нибудь скрывали от них, простых попов. Дворянские особняки были им недоступны, капитул их не слушал, а теперь из таинственной мглы вдруг появился другой епископ, помимо этого, стоящего здесь и украшенного всеми святительскими инсигниями, как на древних изображениях. Они хотели знать все, оскорбленная мужицкая гордость не выносила тайн, за которые потом по обыкновению им приходилось расплачиваться из собственного кармана. Дивьян протолкался к всеведущему канонику и схватил его за горло – выплевывай, коли уж начал. Какого там еще епископа придется содержать?

   – Говорят, – задыхался припертый к стенке лицемер, – будто наш славный Марк Антоний назначен сплитским архиепископом при одном условии…

   – Ну… – выжимал гигант из пузатого пребендария.

   – При условии, что из своего архиепископского содержания он будет выплачивать ежегодно пятьсот скудо некоему Андреуччи, конфиденту государственного секретаря Альдобрандини!..

   – Пятьсот скудо из доходов нашей общины?!

   – И к тому же, толкуют посвященные, еще пятьдесят скудо некоему дворянину при некоем кардинале, – закончил каноник Петр дрожащим голосом.

   Дивьян отпустил обмершего толстяка и повернулся к архиепископу, который продолжал оцепенело молчать. Возмущенные голоса, усиленные акустикой собора, грохотали вокруг. Для измученной голытьбы то были баснословные деньги, да и каноников потрясла сумма – каждому из них удавалось выцедить лишь по нескольку скудо в год, и это воспринималось как чудо – трудно было из этой опустошенной, бесплодной земли выжать еще какие-то деньги. Искушенные в нищенстве, с крестом и Библией в руках исходившие пешком свои жалкие приходы, они чувствовали себя жестоко обманутыми. Подлинный грабеж! Сущие разбойники! Почему их края должны кормить столько папских прихлебателей?! Еле-еле, с несказанными муками удается собрать десятину для первосвященника, а тут на тебе – еще! Община изнемогает от налогов податей, штрафов, различных поборов, а теперь курия ставит новые условия. Прислали одного епископа, чтоб тот вымогал деньги для другого, третьего и так без конца и края.

   – Говори! Ты здесь поставлен или над нами еще кто-нибудь есть? – Священник поклонился прелату, но тон его и взгляд были вызывающими.

   Кровь бросилась в лицо Доминису, однако он сумел справиться с волной закипевшего гнева. Ничего не поде лаешь, приходилось выбираться из постыдного положения, в какое он попал благодаря папе. Взимая с него дань за полученную кафедру, курия ограбила его и оскорбила низведя до положения простого исполнителя своей воли в осужденной на погибель общине. Тем самым святые отцы убивали двух зайцев – набивали золотом свои подвалы и приобретали послушных наместников, которые, едва появившись, вступали в конфликт с обираемой райей.[30] Ненависть охватила душу прелата, ненависть к гнусному, алчному, наглому Риму, который прислал его сюда. Выбора нет: или на его голову падет вечный позор, подобно всем римским клевретам, или… Это второе разверзлось перед ним как пропасть, дна которой он не видел. Но ведь он хотел избежать немилости папы, хотел честно смотреть людям в глаза, этим несчастным, непокорным и гордым людям.

   – Вы избрали меня своим архиепископом, согласно древнему обычаю… – нерешительно начал он. Папа не признает этот обычай, и потому гримаса на лице иезуита была чрезвычайно красноречивой. Но будь что будет! Без их помощи он вовсе окажется в одиночестве на опасной крутизне, и, отвечая безмолвствующему на сей раз патеру Игнацию, он продолжал, пронзаемый сотнями глаз: – И папа прислал мне мантию. Следовательно, я ваш предстоятель, единственный и безусловный.

   – А эта оговорка? – Дивьян требовал прямого ответа.

   И тут на помощь попавшему в ловушку папскому наместнику вдруг пришел патер Игнаций. Он был суров и краток. Священство, все, без исключения, обязано абсолютным послушанием наместнику престола святого Петра, сидящему в Риме. Слово папы, каким оно было до сих пор, свято и неопровержимо, ибо внушено вдохновением свыше. Всякий, кто возражает ему даже в мыслях своих, совершает грех против церковных канонов и подлежит су Священной канцелярии. Слова иезуита, точно карающий меч, обрушились на недовольных, и символом покорности и повиновения стали безмолвные статуи великомучеников; в наступившей тишине только громко скрипели деревянные балки галереи, наводя на мысль о воздвигаемом эшафоте. Пылкий апологет крестового похода оробело затих, и только бородатый поп дерзко проявлял непослушание:

   – Будешь выбивать из нас деньги для курии?

   – Не буду!

   Сокрушаемый сомнениями папский вассал принял решение. Если он из-за пятисот дукатов утратит сейчас доверие епархии, то кто еще сможет усидеть на этом разоренном перекрестке морских и сухопутных путей? Гордо выпрямившись, озаренный последними лучами зимнего солнца, вдруг прорвавшегося в окна, собрав остатки величия он в свою очередь бросил вызов куда более могущественному властелину:

   – Здесь я предстоятель. И я не приемлю никаких условий ценой своей чести!

   – Верно, Маркантун, так и надо! – раздалось в ответ несколько изумленных радостных возгласов.

   И сдерживаемый восторг мгновенно выплеснулся из толпы наружу, к вратам собора святого Дуйма, становясь все более громким и грозным. Столько было в этом городе иноземных пришельцев, навязанных чужой волей, и вот наконец появился он, свой, здешний человек! Истинный пастырь! Примас всей Далмации и Хорватии! Люди вокруг исступленно вопили, а воспрянувший духом, окруженный облаками ладана архиепископ словно воочию видел перед собой неведомые смердящие фигуры, которые выползали из-под сводов собора и заводили свой безумный танец, яростные и ненасытные порождения преисподней!

V

   После первой же поездки по епархии гнев и обида архиепископа на курию возросли. В городке кое-какие припасы еще сохранились, но вне его стен – голые скалы и сплошь нищета! В несколько часов рыжий конь пронес его от одной границы до другой, мимо запущенных оливковых рощ и нагромождений раскаленных камней, мимо невозделанных полей и беспорядочно притулившихся в скалах селений. Узкую обжитую полоску вдоль берега моря запирал крутой каменный пояс с одним-единственным выходом, клисским ущельем, попавшим в руки турок. Земли по ту сторону горной цепи, которыми прежде владели местные епископы и дворяне, теперь были утрачены, а когда-то они уходили глубоко в Боснию. Теперь подати там собирали паши, беги и ходжи. Из разрозненных лоскутков удалось составить дуваньскую епархию, однако главе ее было запрещено приезжать в Сплит, а монахи укрывались в лесах. Исповедовать католичество па тех землях означало подвергать себя насилию и даже угрозе рабства, а иногда попросту могло привести па острый кол; из года в год изобильно осыпаемые папскими посланиями и посулами венгеро-хорватского короля и императора местные жители несли свой тяжкий крест. Примасу Хорватии достался в удел громкий титул и клочок земли, на котором предстояло обнаружить источник скудо для Рима. Вдоль и поперек объехав диоцез, Марк Антоний еще больше рассердился на курию. Никому, ни одной живой душе в этом сверкающем клубке, вертевшемся вокруг святого престола, не было дела до того, что происходило где-то на турецкой границе. Кардиналы бесстыдно алкали наживы, которой не сулили дальние опустошенные провинции. И он должен способствовать этому грабежу? Он ехал от поселения к поселению, стремясь все запомнить, все записать, чтобы потом убедить папскую канцелярию в невозможности выплаты назначенной суммы. Пятьсот дукатов в год?! Какому-то их наушнику! А десятина? А добровольные приношения и пожертвования! Если они не желали помогать райе, пусть хоть по крайней мере не уподоблялись бы османам в их грабежах! Это повсюду прославляемое «предмостье христианства» становится все уже, и одному господу богу ведомо, не сметет ли его вообще турецкая конница с подножий Мосора.

   Горячий копь пес своего важного господина, глазам которого, несмотря па застилавший их гнев, открывалась неведомая доселе величественная красота края. Жалкие хибарки и обнищавшие вконец крестьяне, работавшие на полях вдоль древнего пути, не могли ее умалить. Причудливые нагромождения скал, редкие сосновые рощи и гибкие кипарисы, олеандры, фиговые деревья, миндаль, огороженные виноградники чередовались на красновато-коричневой почве, подобно узорам огромного ковра, расстеленного у подножий Мосора и Козьяка. Заходящее солнце багровым светом озаряло зеленую поросль, украшенную, точно отлитой из платины короной, венцом горных кряжей. Возбужденный всадник жадно подставлял лицо дуновениям ветерка, и на сердце у него становилось спокойнее. Лишь перейдя рубеж четвертого десятилетия, обрел он душевную силу, и сейчас ничто впереди не казалось ему недостижимым. Полоска берега у подошвы каменных гигантов стала как бы площадкой, с которой по-орлиному свободно взлетала ввысь мечта. Он перешагнет через цепь гор, хотя бы по ту сторону сидел сам боснийский паша, и вернет под свою руку утраченное предками. А окрепнет, соберется с силами, тогда не миновать далматинским епископам, этим суфраганам, папским клевретам и чужеземцам, признания его митрополитом. Итак, во-первых, надобно заставить курию присоединить к его диоцезу дуваньский епископат и не урезывать древнее право примаса… Вот только позорное условие! Выплата пятисот дукатов в год пятном лежала на его чести, низводя на уровень папского сборщика налогов. Дьявольский хвост под архиепископской мантией!

   Он дал шпоры тяжело дышавшему скакуну, и тот вновь рванулся в колеблющуюся мглу. На извилистой дороге отчетливо виднелись следы конских копыт, свернуть было некуда. Быстро преодолеваемый подъем возносил и его мысли. Да… достигнуть величия предков! Глаза его увлажнились, и внезапно в трепетном тумане возникла крепость, огромная и чудовищная. Слева и справа ему что-то кричали вооруженные жители Полицы,[31] но он ничего не слышал, продолжая колоть шпорами взмыленного коня. Кто-то выстрелил, предостерегая. Однако распаленный всадник, стоя в стременах, гнал своего скакуна, у которого уже подгибались ноги, и оп то и дело спотыкался на опасном пути. Неудовлетворенность, ненасытность, которые ne могли подавить ни усталость, ни быстрая езда, гнали его вперед. Крутой подъем приводил его в восторг, словно вместе со своим изнемогающим конем он хотел ворваться в ворота на вершине мечты. Вот-вот они оба грянут оземь, но тут из-за поворота дороги послышался знакомый голос. Его поджидал купец Капогроссо со своим караваном.

   На отвесной скале вздымалась знаменитая крепость, – в течение столетий перекрывавшая путь в Далматинское Загорье и Боснию. Казалось, сама природа вкупе с мастерами-зодчими создала здесь эти неприступные башни. Взбираясь взглядом по ее бастионам, Доминис вновь и вновь дивился подвигу сплитских горожан и ускоков, выбивших турецкий гарнизон из Клиса; воспоминания о боях, проходивших здесь семь лет назад, волновали его ничуть не меньше собственных тогдашних проблем, которые имели большие последствия лично для него, уединившегося в своем кабинете ученого.

   Весть о неслыханном подвиге потрясла католический Запад, издали равнодушно следивший за гибелью хорватов в борьбе с османами. В ночь на 7 апреля 1596 года забытая богом и людьми земля вдруг превратилась в средоточие мировых конфликтов. Знамя короля хорватов и венгров, сменившее мусульманский полумесяц, бросило вызов не только султану, но и уклончивой Венеции, повелительнице Адриатики. Заняв «ворота Далмации», окруженные со всех сторон освободители обратились за помощью к католическим рыцарям, однако в самые критические дни обороны Клиса поддержку им оказал лишь сеньский епископ Антун – тысяча воинов и один генерал, хотя отряд этот был наголову разбит значительно превосходящими турецкими силами вот тут, у этих самых стен, куда сейчас совершает паломничество он, преемник своего погибшего здесь дяди и кума. Все так и должно было закончиться. Легендарный подвиг, который никто не поддержал и которым пренебрегли европейские державы, неминуемо должен был привести к репрессиям как со стороны турок, так и со стороны венецианского провидура. Осыпаемый изъявлениями восторга из Рима и Испании, а чуть погодя весьма скромно поддержанный императорским генералом, хорватский гарнизон держался в течение нескольких месяцев, а потом, истекая кровью, снова передал крепость могущественному завоевателю, выговорив лишь несколько более или менее почетных условий капитуляции. Как бы ни поражала тогда эта авантюра Доминиса, взиравшего на события издали и оценивавшего их с сугубо дипломатической точки зрения, сейчас на месте боя, где сложил голову его дядя, он был охвачен чувством печальной гордости.

   – Если б нам удержать Клис! – вырвалось у него из глубины души, когда подошел Капогроссо.

   – Наемники венгеро-хорватского короля тоже нас грабили, – с покорностью судьбе произнес тот, – нередко почище турок, когда казна не платила им жалованья. Грабителей не интересовало, чья эта земля. Мы надеялись найти защиту, а вместо этого здесь оказалось гнездо грабежа и насилий.

   – Сплитские дворяне и каноники мне рассказывали иначе.

   – Ясное дело! Ведь у них имения по ту сторону горы, вот они и не могут примириться с их потерей. А у нас, купцов да ремесленников, только и есть, что свое ремесло, мы собственными руками хлеб зарабатываем, поэтому нам прежде всего нужен мир.

   – Вы добровольно приняли власть венецианцев?

   – По тогдашним временам у нас не было лучшего выбора – какая ни есть власть, а все передышка. Однако поход на Клис внес еще больше раздоров в нашу общину. Дворяне и капитул, гордясь своей воинской славой, упрекают нас, горожан, что мы, дескать, тогда в сторонке держались…

   – И продолжали вести прибыльную торговлю с турками? – не без иронии заметил Доминис.

   – Эта наша торговля более всего принесет корысти тебе, архиепископ. Наши караваны – единственное воспоминание для тамошних христиан о добром старом времени. Паша запретил им всякую торговлю поддерживать и вообще лишил их каких-либо прав. А нас, сплитских купцов, венецианцы теснят, еле-еле удается пропуск выговорить. На каждом шагу обиды чинят! А тут еще разбойники появились…

   Взволнованный Капогроссо повернулся лицом к мысу, откуда открывался вид на древний город, раздираемый распрями и враждой. Один господь знает, что там может произойти к его возвращению. Да и возвратится ли он живым из опасного путешествия по турецкой Боснии? В городе аристократы называли его предателем за то, что он не поддержал своими деньгами крестовый поход, а у турок он мог угодить на кол как неверный. Рекомендательные письма компаньонов-мусульман служили слабой защитой от разбойников на большой дороге и своевольных турецких начальников.

   – Эх, если б кто-нибудь раз и навсегда установил свой закон на этих кровавых границах!

   – Значит, тебя больше устраивает соглашение между венецианцами и турками, чем война, и тебе безразлично чей здесь гарнизон?

   – Пойми, Маркантун, сейчас те, у кого есть оружие, грабят тех, кто трудится. По мне, лучше, чтобы грабили в каких-то разумных пределах, узаконенно, а не так вот по-разбойничьи, как делается на этом проклятом перекрестке.

   – Счастливо тебе вот этих первых миновать, Иван! – архиепископ указал на крепость.

   – Сам увидишь, что будет, – улыбнулся Капогроссо. – Если гарнизон не в отлучке, они захотят и от других караванов поживиться. Значит, есть надежда сговориться.

   Прелат долго следил за цепочкой всадников и нагруженных мулов, направлявшихся к последнему повороту у подошвы грозной крепости. – И тут он заметил нескольких наездников, легко спускавшихся по отвесным скалам, где, казалось, вовсе не было тропинки. У него на глазах начался грабеж, сопровождаемый церемонными поклонами, которыми обменивались купец и турецкий воин. Они даже пестрый коврик разостлали на камне, чтоб удобней было присесть и подкрепиться. Солдаты внушающего ужас гарнизона вели себя в соответствии с прославленными обычаями мусульманского гостеприимства, должно быть опасаясь, как бы приносящие доход караваны не повернули на дубровницкую переправу или вовсе не ушли к северу.

   – Минует, – восклицал далекий наблюдатель, – непременно минует!

   Суровые сборщики дани начали теперь прибегать к более тонкому обхождению, в какой-то степени под давлением собственных, мусульманских купцов, но скорее, пожалуй, оттого, что стали опасаться, как бы вовсе не ускользнула от них постоянная добыча – пусть поменьше, зато надежно, да и безнаказанно.

   То обстоятельство, что единственный коридор через горы находился в руках турок, сильно мешало хорватскому примасу, но он понимал справедливость суждений сплитского купца. Торговые караваны контрабандой несли с собой прежнюю веру, а встречи с единоверцами были очень нужны изнемогающей райе. Пусть папа запретил боснийским католикам торговать, однако воспрепятствовать контактам, которые поддерживались через горы и долы, как воспоминание о счастливом прошлом, он не мог. Да, думал Доминис, сумев расширить торговлю, он восстановит свою епархию, раздвинет ее границы, и, надо полагать, тут ему не помешают Ватикан и Венеция. Это духовное обновление на утраченных после боя территориях спасло бы народ от янычар, от раскола и потери собственного имени. С другой стороны, и его епархия восстановит в этом случае свой прежний авторитет, да и прежние прибыли, чему тоже отводилось не последнее место в его планах.

   Караван Капогроссо скрылся за поворотом; дав отдохнуть коню, архиепископ направился обратно, сопровождаемый возгласами охранявших дорогу к Клису поличан, которые узнавали его. Внизу, вдоль извилистой горной дороги, простирался его диоцез, ограниченный безбрежной голубизной моря, в котором будто плавали острова разной формы. Ближние, справа от него, были округлыми, слева, замыкая собой широкий канал, тянулся продолговатый Брач, за ним – еще более удлиненный Хвар. В заливе под поросшей лесом горой Марьян виднелся дворец Диоклетиана, над которым высилась белая колокольня собора святого Дуйма. Наполненный светом моря, напоенный ароматами кустарников и залитый ласковым солнцем пейзаж восхитил его. В мире не было для него ничего прекраснее этой панорамы, открывавшейся с огромной высоты, панорамы живописного побережья с лоскутками красноватых нив, зелеными виноградниками и оливковыми рощами, окаймленными безбрежным морем, где бросили якоря каменные корабли островов. Спускаясь к своей резиденции, Доминис больше не жалел о том, что курия отправила его сюда. Здесь, на клисской дороге, перед ним возникали горизонты, о которых Рим не имел понятия. И архиепископ чувствовал себя сейчас предстоятелем целого неведомого, но грядущего королевства.

   Рыжий конь изнемогал, да и всадник еле держался в седле, поэтому Доминис решил заглянуть к канонику Петру, настойчиво приглашавшему его попробовать домашнего вина за дружеской беседой. Скромный, сложенный из нетесаного камня, без окон в нижнем этаже, с окованными железом дверьми домик прятался в роще миндальных и оливковых деревьев, точно маленькая крепость. Но именно сегодня хозяин явно не ожидал его, поскольку с верхнего этажа доносился шум хмельных голосов. Перекрестившись,· Доминис стукнул кольцом в тяжелую дубовую дверь. Потом еще раз, еще и еще, пока наконец в окошке, забранном железной решеткой, не появилась знакомая круглая физиономия, сперва растерянная и даже, должно быть, неприятно удивленная, затем расплывшаяся от умиления.

   В горнице сидела компания, с которой архиепископу менее всего хотелось бы встречаться. Застигнутый врасплох, архидьякон делал вид, будто ему чрезвычайно приятно видеть своего предстоятеля, в то время, как патер Игнаций не скрывал холодности, равно как и дворянин Яков, единственный в Большом совете протестовавший против избрания Доминиса архиепископом. Суетившийся хозяин в растерянности представил ему доктора Матию Альберти, родственника клисского героя, хотя тот уже сам позаботился об этом на церемонии в соборе. И поскольку Марк Антоний возвращался с осмотра Клисской крепости, разговор сразу перешел на злосчастный поход. Воспоминания, разумеется, сопровождались звоном полных стаканов – пили и за старую славу, и за новую войну, многозначительно подмигивая в сторону восседавшего во главе стола прелата, который тем временем жадно набросился на копченое мясо и сыр, лежавшие на тарелках. Но когда угрюмый Яков поднял тост за ускоков, сих ревностных защитников хорватского приморья, у бывшего сеньского епископа кусок застрял в горле. По лицу побагровевшего дворянина он понял, что ускокские наветы дошли и сюда, и кто знает, не пожалели ли уже дворяне и капитул о том, что предложили Ватикану Доминиса в качестве преемника Фокони. Подлые сплетни и пьяную болтовню следовало прекратить немедля, а поскольку по дороге он размышлял о миссии, которую ему суждено исполнить на этом клочке земли под самым носом у турок, то он и продолжил вслух свои раздумья к изумлению хмельной компании:

   – Христианские государи очень быстро оттеснили бы турок обратно в Азию, если б достигли согласия между собой, но сред» них царит зависть, стремление быть первым, религиозная рознь. Почему мы, жившие здесь всегда, должны служить вечными крестоносцами, всегда быть в первых рядах сражающихся, в то время как они там, на западе, лицемерно восхваляя наш героизм, обделывают свои делишки?

   – Нам не надо было штурмовать Клис?! – взбеленился Яков. – За здорово живешь отдать туркам наши родовые имения по ту сторону гор?

   – Не требуешь ли ты, архиепископ, – проворчал захмелевший хозяин, – что о мы отказались от своих старых приходов?

   – Это венецианская политика, – заметил доктор Альберти.

   – Да, венецианская. – Яков стукнул кулаком по столу и оба каноника, еще достаточно трезвые, чтобы сохранять должное уважение к своему предстоятелю, разом встрепенулись.

   – Господи, не поднимать меч, – с пафосом воскликнул иезуит, – когда rex apostolicus[32] сам противостоит нещадным набегам османов?!

   – Пусть испанский король поспешает па помощь габсбургскому родственнику на полях Венгрии! – с иронией возразил ему Доминис. – Однако испанцы, чтобы напакостить своему итальянскому сопернику, предпочитают стравливать нас на венецианско-турецких границах, а сами сражаются с лютеранами, опустошая богатые нидерландские города.

   – В них-то и заключается наибольшая опасность для святой церкви, – воскликнул патер Игнаций. – Они – еретики!

   – Большая опасность, чем турки?

   Иезуит не смел согласиться с этим в присутствии хранителей клисских заветов, и Доминис, искушенный дипломат, воспользовавшись заминкой, торжествующе закончил:

   – Вот до чего мы, христиане, дошли – предпочитаем убивать друг друга, нежели турок. Вы правы, доктор, подлая политика Венеции в этих краях нередко вредит нашему народу. Но не сами ли мы затевали междоусобные стычки, порой даже пиратствуя, как, например, эти злосчастные ускоки? Сейчас самое важное – собрать остатки старой Хорватии, чьим примасом я являюсь по названию, а в будущем надеюсь стать и на деле, если вы меня поддержите.

   Однако призыв его не встретил отклика за обильным столом. Заплывший жиром, багровый от прилива крови каноник Петр был увлечен бараньей ляжкой, заговорщически молчали архидьякон, патер Игнаций и бледнолицый доктор Альберти. Очевидно, в их тайных замыслах не находилось места для сановного пришельца. Мучительное молчание нарушил хозяин, на все лады расхваливая домашнее вино в античной амфоре, его цвет, букет и прозрачность. Только распаленный крепким напитком Яков продолжал с неутолимой ненавистью:

   – Этого хотела бы и сплитская голытьба, им бы венецианских сеньоров посадить вместо нас, законных властелинов, им бы заключить перемирие, сукиным сынам, чтобы они могли со всеми торговать. Предательские ублюдки! Доносчики! Их старейшины нас, своих господ, обвиняли перед венецианским провидуром, будто мы сторонники кесаря и враги пресветлой Республики, мать ее сатанинская… Пройтись бы ускокским мечом по головам этих венецианских прислужников!

   Он поносил горожан, ругал их якобы состоявших на службе Венеции старейшин, но топор его ненависти был нацелен и на архиепископа, в котором он также заподозрил слугу дожа, ведь недаром в свое время его винили ускоки. Сеньского беглеца сразила эта молва, догнавшая его и здесь, в равной мере безумная и неистовая. Но должен ли он оправдываться, пораженный в спину скорее эхом, нежели прямым обвинением? В любом его начинании искали дьявольского умысла, никто из пылких полемистов не хотел понять с таким трудом оберегаемой им независимости. Вот и теперь полный смертельной злобы взгляд Якова обжигал его: ты тоже, ты тоже… Невысказанное оскорбление пронзило душу. Не было сил больше держаться. Надо вырваться из тисков этих подозрений, надо заставить их нарушить многозначительное молчание!

   – Призываешь сюда, дворянин, ускокский меч, – начал он, и в горле у пего заклокотало. – А что он принес Сеню? Черную пиратскую славу, морскую блокаду венецианцев, гарнизон императорских карателей, прибывших с одобрения папы… да, да, раздосадованный папа Климент Восьмой писал императору Рудольфу и мне, тогдашнему правителю в Сене, чтоб я стал посредником и укротил свое бодливое стадо. Упоминание о письмах папы ошеломило присутствующих, припомнивших, как тот же самый папа Климент VIII покинул их на произвол судьбы после венецианской блокады с моря и осады Клиса турками.

   Вечным проклятием суждено нам бытовать между большими державами, – вздохнул хозяин, вновь наполняя, как бы в утешение, стаканы своих гостей. И злобный Яков, смешавшись, умолк. То, что этот нечистый дух на Сеня сообщил о своем посредничестве между папой, императором, дожем и ускоками, переворачивало все представления доктора Матии. Он выглядел совсем подавленным. Да ведь то была его заветная мечта, чтобы папа и король хорватов и венгров любили и оберегали своих верных и храбрых пограничников, а сейчас этот незваный гость вслух заговорил о том, что они и сами давно знали. И лишь патер-иезуит не позволил себя смутить. Окинув ледяным взглядом сотрапезников, он предостерег:

   – Нам, недостойным, неведомы причины, коими руководствуется святой престол. Мы веруем в его непогрешимость. Святой отец вкупе со святыми орденами объединит верующих и поведет нас в последнюю битву против нехристей во имя нашего спасения и освобождения всех христиан.

   – Единство под властью римского папы? – изумленно спросил архиепископ. – Вы знаете, преподобный отец, сколько христианских стран уже отделилось от святого престола, а стремления иезуитов, начиная с самого Тридентского собора, восстановить единство христианской Европы на основе примата папы лишь углубили раскол и в будущем угрожают еще более ужасными столкновениями. И у нас здесь все ничуть не менее запутано, чем в Чехии, Германии, Нидерландах, Англии, а может, стало даже потяжелее после нашествия османов. Если прежде мы делились между собой только на латинян и греков, то теперь к этому добавилось отуречивание…

   – Византия начала схизму, – патер Игнаций дрожал всем телом, – и посему греков постигло заслуженное возмездие. Отступники, избежавшие турецкого меча, вновь обретут истинную и спасительную веру…

   – Не бывать тому, Игнаций, – прогудел его сосед, благородный дворянин Яков. – Наши православные крепко стоят за свои древние обычаи и за своих духовников. Это сохранило их от турецких злодейств. Лучше не касаться их святынь, раз уж они живут в мире с нами и совместно с нами выходят на турок.

   – Православные незаконно вторглись в искони католические области… – начал доктор Матия, но Яков прервал его:

   – Что ж, надо было позволить сажать себя на кол?

   – Раз они сюда пришли, – рассудил архидьякон, – пускай признают нашу церковь.

   – Не спешите, не спешите, – успокаивал спорщиков хозяин. – В этом деле не надобно иезуитских крайностей. По мне, так православные попы крепче наших, католических. Все низшее духовенство наше смердит, ей-богу, богомильством, отступничеством, гайдучеством.

   Однако архидьякон вместе с патером Игнацием продолжали настаивать на том, что все христиане должны вернуться к истинным обрядам. Доминису стало не по себе при мысли о том, какое адское пламя раздоров пылает на этой границе с турками. Каждый из жителей этой окраины уже имел случай скрестить свой меч с дамасской саблей, и тот, кому удалось унести ноги, должен благодарить бога. Только твердая вера сохранила остатки хорватов на передней линии перед лицом врага, равно как и православные монастыри в горных захолустьях. Ужас охватывал примаса. Он видел себя со всех сторон окруженным папскими фанатиками, твердыми духом богомилами, православными беглецами, потурченцами, он находился в центре бушевавшего религиозного смерча.

   – Во-первых, на нас, пастырях духовных, лежит обязанность ослабить и избыть раскол в церкви, разъединяющий христианские страны и вносящий смуту и ненависть в повседневную жизнь. Времена папы Григория Седьмого, когда двусторонним мечом светской и духовной власти добивались единства христиан, миновали. Вместо того чтобы насильственно навязывать некое единообразие, следует почитать традиционные различия и признавать равноправие всех церквей. Лишь пребывая в таком согласии, мы сумеем сокрушить завоевателя, жаждущего поглотить остатки христианской Европы… – так говорил Доминис, но его уже не слушали…

   Группа всадников приближалась к северным стенам дворца Диоклетиана, когда густая тьма стояла над Каштелами. Ночевать вне этих стен было небезопасно, хотя турки из Клиса нападали реже, чем встарь, когда, бывало, они доходили до самых развалин Солина. В вечерней тишине над невидимым прекрасным заливом гудел колокол святого Дуйма, подобно броне накрывая клочок земли у самого подножия турецкой крепости. Да, в течение столетий оберегал он остатки прежних королевских земель, но сейчас в его торжественных звуках архиепископ улавливал грозные ноты, которые напомнили ему об ужасах Варфоломеевской ночи.

VI

   Покинув профессорскую кафедру ради кафедры епископской, Марк Антоний не перестал тщательно готовиться к своим выступлениям перед публикой. Правда, теперь вместо университетской аудитории был кафедральный собор, однако отношение ученого к слову оставалось прежним. Если прочие наставники веры автоматически повторяли предписанное Римом, то он критически изучал схоластику иезуитов перед тем, как коснуться какой-либо определенной темы. Таким образом, проповеди архиепископа стали как бы продолжением его старых курсов на факультете в Падуе и других богословских учебных заведениях, они по-прежнему отличались широким взглядом на вещи и заинтересованным отношением к актуальным европейским проблемам, хотя и были теперь несколько приспособлены к уровню понимания провинциальной общины.

   Как некогда перед появлением в университетской аудитории, так и теперь он уделял немало внимания и своему костюму. Итальянский портной сшил ему особую одежду, но выступал он и в традиционном церковном облачении. Вечерние службы с проповедями привлекали его больше, чем обычные воскресные мессы, они словно возвращали его к временам, когда он руководил своим семинаром. И даже заполненный статуями святых, загроможденный уродливыми деревянными галереями мавзолей Диоклетиана, стоило появиться Марку Антонию, начинал походить на античную академию. Он говорил просто и энергично, без пафоса церковной риторики – так, как привык говорить студентам, рассчитывая, что его слушатели знают логику и понимают важность эксперимента. На скамьях перед ним и на двухъярусной галерее сидели не просто дворяне, чиновники, ремесленники, но лицемеры, буяны, лихоимцы, честолюбцы, развратники и гуляки – в общем, люди из плоти и крови, такие же, как он сам. Об этом человеческом начале в них не следовало забывать, насильственно обряжая их в пустыннические одежды, как поступила аскетическая готика с живописными изображениями и статуями святых в соборе. Напротив кафедры, исполненной в романском стиле, в соборе находилась капелла святого Сташа. Мастер, создавший ее алтарь в виде древнеегипетской каменной вазы, возвысился до гениальности зрелой готики. Однако это уже принадлежало прошлому. Возрождение возвратилось к исконной, языческой красоте природы, которая изумляла самого Марка Антония, и потому свою замшелую епархию он вел к пониманию нового искусства, к постижению иной манеры мышления.

   Безмолвное присутствие в соборе женщин придавало аудитории необычность. В свое время остроумные шутки Доминиса забавляли капризных римских красоток, и здесь он без труда очаровывал юных провинциалок. Благодаря его воображению, умению изящно и легко мыслить вслух религия становилась чем-то, казалось, вовсе не связанным с изображениями адских мук на фресках или удручающе монотонными литаниями, да и была ли это вообще религия? Она будила, звала к жизни уснувшую мысль. Взволнованное личико какой-нибудь девы вдохновляло его на самые невероятные выдумки. Не привыкший к мечу и воинским утехам, он с юности ощущал потребность выражать свою храбрость в острых суждениях. Порой его раздражало. когда благочестивые барышни смотрели на него как на блаженного кастрата, и, оскорбленный в своих мужских чувствах, он откалывал нечто совсем неприличное, Пока вы, благородные девицы и жены, соперничаете здесь в своих добродетелях, что происходит за морем? – вопрошал он. На Тридентском соборе, где иезуиты провозгласили принципы своего ордена, присутствовало больше· любовниц церковников, нежели кардиналов и прелатов… Притерпевшиеся к невежественному пьянчуге Фокони дворяне были ошеломлены резкими мнениями и остроумием нового епископа. Правда, наряду с возгласами изумления слышалось и брюзжание сомневавшихся. После того как протестантизм проник в среду венгерской аристократий, северная Хорватия также пережила раскол соответственно вкусам местного дворянства, склонявшегося либо к габсбургскому, либо к венгерскому влиянию. Ниже к югу, у самой турецкой границы, волны лютеранства ослабевали. Давно затронутый теологическими и юридическими Дискуссиями крестоносный Сплит уловил в проповедях Доминиса отзвуки прежних, чреватых новыми конфликтов.


   – Господи Иисусе Христе, – · причитал доктор Матия Альберти, сидя па дворянских скамьях перед главным алтарем. Бледное лицо его с лихорадочно горевшим в трепетном мерцании свечей взглядом исказилось – он был не в силах смириться с очередной вечерней проповедью.

   – Конечно, – соглашался с ним Доминис, – доза слишком велика. Надо бы понемногу. Иначе пастырь растеряет свою аудиторию, в которой автор мистерий был самым ревностным слушателем. Призвав на помощь святого духа, благочестивый доктор заносит в свою тетрадь фразы, которые более всего поразили его воображение. – Стремясь вызвать живую и откровенную дискуссию, Марк Антоний сделал знак дворянину, приглашая его высказать свои замечания.

   – Высокопреосвященный, – вскочил на ноги тот, – меня поразило это ваше сравнение с Понтием Пилатом… Чтобы земной правитель обрел право судить сына господня?! Вы хотите поставить законы человеческие выше божественных? Служителя поставить выше Христа?!

   – Заповедь Христова, как и вера вообще, доктор, не содержит в себе оснований для осуществления светской власти и не освобождает никого от ответственности перед земными законами.

   – А откуда взялись эти законы, высокопреосвященный?

   – Большей частью они возникли из древних обычаев, из добровольного соглашения между людьми…

   – Здесь… они возникли большей частью по приказу венецианского Сената!

   В реплике Матии звучала неутолимая ненависть к Венеции, лишившей хорватских аристократов былого могущества на берегах Адриатики. И соседи пылкого доктора, сидевшие на скамьях, принялись поносить республику купцов и невежд, однако брань их потонула в общем шуме. Благочестивые сплитские прихожане не привыкли к открытым спорам в храме. Им казалось, что любой разговор в полный голос оскорблял веру. Возбужденный доктор первым почувствовал это и попытался вернуть привычное благоговение:

   – Высокопреосвященный! Вы занимаете кафедру как наместник апостолического папы. Его святейшество – источник власти, единственной, которую мы, католики, признаем.

   – Церковь не есть государство, доктор, это противоречит Христовым законам.

   – Скажите, наместник папы, если исчезнет божья, церковная власть, что произойдет с нашим миром?

   – Евангелие останется общей основой для христианской Европы, – ответил, уже остывая, прелат посреди всеобщего гула. – Для церкви фатально то, что она узурпировала императорскую власть и мистические культы. Святой отец не может оспаривать право человеческое…

   – А право божественное! – раздосадовано воскликнул иезуит. – Священное право! Чем стала бы церковь без божественного права?

   – Духовным сообществом…

   – Которое ширило бы сомнения и усталость… Если распадется святой католический лагерь под эгидой папы кто поведет нас на турецких захватчиков?

   – Непременно вы, доктор, считаете необходимым первым делом упомянуть о турках.

   – Для нас это и есть первое дело. Если бы вы росли как мы здесь, прислушиваясь по ночам к разбою, чинимому совсем рядом, на Солине…

   – А если б вы видели, как развлекаются в курии и при католических дворах, пока вы здесь погибаете на границе, если б вы видели, как там бьются за титулы и имения, пока вы здесь подыхаете в нищете, как там раздувают религиозные распри… Если б вы смогли проникнуть взглядом сквозь эти туманы и мглу, тогда для вас главным стало бы то единственное, что может спасти нас перед лицом неизмеримой опасности.

   Завершив этот поединок, архиепископ продолжал проповедь. Фанатизм Альберти еще настойчивее заставлял его отделять религию от гражданского права. Здесь, на этих перекрестках, где испокон веку смешивались латинская и греческая традиции, язычество древних славян и влияния тюрков, здесь, полагал он, всеобщая терпимость и одинаковый для всех закон были бы единственным залогом спасения.

   Служба окончилась, и Доминис вышел на Перистиль, подобный устремленному куда-то в бесконечном море лунного света кораблю. Мостовая оставалась в тени, но над собором, над разрушенной античной колоннадой и фасадами трехэтажных домов сверкало расплавленное серебро. Совсем рядом над белой колокольней висела луна, затянутая звездной вуалью. Людские горести и заблуждения вызывали улыбку на ее круглом лице. Погруженный в тень дворец казался целым, и чудилось, будто вот-вот появится сам император Диоклетиан. Даже благочестивый доктор Матия, родившийся и всю жизнь проживший в Сплите, не мог отвести взволнованного взгляда от мавзолея и храма Юпитера, освещенных насмешливой языческой луной; зачарованный необычным видом древних святилищ, увенчанных крестами, он испуганно шепнул Доминису:

   – Демоны уловляют верующих в тайниках Диоклетианова дворца. Клянусь вам, высокопреосвященный, демоны! Я слышу их… слышу…

   И в самом деле, какой-то непонятный шум несся из древних переходов и разрушенных залов. Запах тлена, потрескивание, чьи-то шаги – кто знает? Напуганные пришельцы-христиане, незваные гости, повсюду воздвигали католические часовни, ставили статуи своих святых патронов, надеясь предотвратить возвращение древних богов, но тщетно. Языческий мир, излучая таинственную силу, словно возрождался вновь и вновь, особенно в пору полнолуния.

   – Как ужасно, – бормотал доктор Альберти, поспешая за архиепископом, – молитва больше не помогала мне. Демоны окружали меня. И тогда… тогда я начал писать. В самом деле, монсеньор, я начал писать, но не научные трактаты, как вы. По мне, простите, высокочтимый, это дьявольское искушение. Я спасаюсь иначе. Страсти господни и воскресение, да? В этом избавление для каждого из нас, избавление, когда сомнения начинают одолевать… это – борьба с демонами, подстерегающими нас. Вот они слышны наяву, эти голоса из бездны, непонятные, неодолимые. Но я стараюсь вникнуть в их смысл, понять их вид. Я записываю! Записываю… И тогда я одолеваю эти исчадия ада, они подчиняются мне, поверженные во прах! Заветы Спасителя укрепляются во мне. Аллилуйя!

   Торжествуя, он встал перед Доминисом, точно в самом деле избежал погибели. Драма распятия Христа и его воскресение раздули фитилек этой чахоточной жизни. Смерть и преображение! Но если священник во время мессы славил память мученика, то почти обезумевший доктор воспринимал все в первозданной силе, а может быть, даже интенсивнее. В уединении фанатика он будто самого себя приносил в жертву, которая возвышала страстотерпца, несмотря на откровенную насмешку, звучавшую в словах церковника:

   – Воображение у вас, доктор, превосходит реальность.

   – Реальность? – Лицо Матии исказила гримаса омерзения. – Что она значит без фантазии? Горсть земли или изготовление колбас? Я бы сгнил заживо в атом болтливом, скупом, жалком городе, где никогда ничего не происходит…

   – Справедливо! Не будь у человека под рукой какой-нибудь теории о происхождении мира, здесь было бы трудно выдержать.

   – Окружающий мир – это бездорожье. Надо искать внутри себя… Из ощущения печали, даже из предчувствия возникает новый горизонт, начинают звучать голоса. Оберегаемое в глубине сердца, едва осознанное жаждет быть выражено воплем. Я описываю страсти в канун Великой пасхи… Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, преследует меня. И пока я не опишу его…

   Он задохнулся, словно узрев перед собой нечто ужасное; с широко раскрытыми глазами он несколько мгновений оставался устремленным во что-то, пока собеседники, охваченные смятением, не продолжили свой путь по темным улицам.

   Глубоко за полночь звучали молитвы в церквах и монастырях. Архиепископа изумляла эта эпидемия набожности, которую, по всей вероятности, он сам и вызвал. Его просветительские проповеди в соборе оказали совсем иное действие на консервативную общину, чем он ожидал. Никогда прежде священники и монахи столь усердно не служили службу божью, теперь же причты всех этих многочисленных церквей и часовен вокруг собора святого Дуйма точно соперничали в устроении мессы, которую он велел служить без символического превращения вина в кровь и хлеба в тело Спасителя, без перезвона колоколов и облаков ладана. С горечью он был вынужден признаться себе; что интеллектуальные проповеди тоже наскучили прихожанам, коль скоро по-прежнему ничего не происходило. Мысль должна выражать себя в действии: в противном случае, при всеобщем оцепенении, победят заклинатели демонов. Архиепископу начинал мешать его спутник, упоенно внимавший звукам молитвенных песнопений. В поведении доктора Альберти он уже уловил неприязнь аристократии и клира к себе, новому предстоятелю, нарушившему привычное спокойствие города. Религия была здесь неприступной крепостью со своими верными стражами и тайным паролем, где каждое слово звучало ненавистью и жертвенностью.

   Преследуемый песнопениями хора в церкви святого Киприана, архиепископ вместе со своим спутником направился в монастырь бенедиктинок. И оттуда тоже неслись вопля, как будто обители угрожал Люцифер. «Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum», – громко выводило высокое сопрано, после чего следовало многоголосое женское бормотание, всякий раз непременно завершавшееся словами: «in saecula saeculorum, amen», и снова и снова без конца одно и то же: «Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum…» Потом звучал трубный призыв священника-иезуита: «Laudetur Jesus Christus!» И опять все сначала… Можно было сойти с ума! Монотонные повторения били его по голове молотами слепой покорности, неизменной и торжествующей. Что он может противопоставить им в своих трактатах? Молитвы несметное множество раз были возглашены, затвержены и пропеты, они застревали в голове любого, и если даже кто-то допускал ошибку, рядом стоящий в слаженном хоре тут же поправлял. Его спутник в трансе продолжал шептать слова своей мистерии, подобный этим соборным декламаторам, погруженным в экстаз и не желавшим внимать никаким доводам разума, мгновенно, впрочем, вызывавшим яростную ненависть фанатиков. Марк Антоний, прошедший школу иезуитов, знал убийственную силу монотонно повторяемой фразы, за которой у каждого скрывались свои мерзкие дьяволы и легендарные святые, за которой таился свой ад и рай. Мысль одиночки противостояла неприкосновенной коллективной мистике, и в раздумьях об исходе этого поединка его охватывало зловещее предчувствие, подавляемое, точно свинцовой крышкой, гудением молитв.

   – Высокопреосвященный, – заикаясь, говорил доктор Альберти, – как исцеляет это вечернее молебствие, не правда ли? Словно на крыльях взмываешь над грязной и жалкой действительностью в высшую реальность иного, потустороннего бытия. Что нам могут дать факты и рассуждения ученых-интеллектуалов? Ничего, кроме скепсиса и корыстной расчетливости. Знаете, вот эти самые благочестивые дочери господни сквозь турецкий обруч пробирались в осажденный Клис, вопреки всем предостережениям разума доставляя продовольствие защитникам крепости! Некоторые из них погибли в ужасных мучениях, попав в лапы похотливых зверей. Однако опи продолжали идти и идти, каждую ночь, вдохновляемые жертвой, принесенной мессией. Может ли ваша ученость столь же ободрить смертных?

   Нет, отвечал он про себя Матни, не может. В подобных положениях, на этой живущей под постоянной угрозой меча границе, перед лицом неизбежной гибели, ученость не спасала. Горстка людей смогла удержаться на клочке земли лишь благодаря своей фанатической мученической вере, питая врожденное недоверие к любому ученому чужестранцу, который пытался лишить их опоры и оставить беззащитными перед бешеной конницей неприятеля. А что если и это иллюзия, коль скоро разум предсказывает неминуемую гибель?

   – Вы полагаете, высокопреосвященный, – задумчиво продолжал ревностный его прихожанин, – будто радуга не есть мост в небе, но оптическое явление, возникшее благодаря преломлению и отражению лучей света. В вашем объяснении трудно найти какую-либо ошибку, все обоснованно и ясно, даже вынужденно! Но я спрашиваю вас, высокоученейший, куда ведут подобные рассуждения? К исчезновению святости вещей и таинства жизни. После ваших проповедей, простите, мне хочется оплакивать самого себя, именно так!

   – Истину надо принимать такой, какова она есть!

   – Но следует ли… принимать ее внешний облик? Здесь-то и начинаются расхождения. Ваша истина не увлекает меня, я остаюсь к ней равнодушен.

   – Почему же тогда вас так волнуют мои объяснения? – не удержался епископ.

   – Мне ужасно слышать эту вашу философию с амвона наиболее угрожаемой твердыни католицизма, над костями мучеников… Простите, монсеньор, что я столь откровенно выражаю свои сомнения, но вообще я ваш почитатель!

   Доминис не упрекал его, он всегда старался уважать искренность своих противников в дискуссии. И этот усердный переводчик миссалов, бревиара ж прочих церковных книг отличался от своих приятелей каноников, обеспечивших себе благодаря религии постоянный доход, впрочем; как и он сам, их предстоятель; среди них всех этот мистик единственный не торговал верой. Неподдельный ужас доктора Альберти ворвался в его раздумья, сопровождаемый звуками вечерних молитв. Может, и в самом деле следовало бы остаться на кафедре натурфилософии и оттуда вести пальбу по всяческим предубеждениям? Теперь же он сам себя поставил в трудное и противоречивое положение, когда приходилось жонглировать двусмысленными метафорами и делать уступки клерикальной традиции. Да и есть ли здесь вообще какое-нибудь разумное решение?

   – Согласно Аристотелю и Фоме Аквинскому, – не оставлял его в покое ортодоксальный доктор, – все вещи имеют божественное предначертание. Все посюстороннее и произошло из того единственного праисточника. Так понимая суть явлений, мы возвращаемся к божественному промыслу.

   – Уважаемый доктор, – улыбнулся старый противник схоластики, – ваши учителя недостаточно изучали природу и не знали математики.

   – Опять эта ваша наука! Эксперименты и доказательства! Разум там, где нужен дух. Credo, quia absurdum est, как писал Тертуллиан. Да, высокопреосвященный, это истинно, ибо абсурдно. Верю в воскресение, ибо оно невозможно, согласно вашей физике.

   – Но, отбросив поиск и причину, в чем вы найдете достоверность?

   – В себе! В себе! – Голос Альберти срывался уже на грани крика. – Только в одиночестве я вслушиваюсь в то первичное, божественное. Сначала оно шепчет мне, совсем тихо, чуть различимо, а потом начинает звенеть… Вы не верите, монсеньор? С вами никогда так не случалось?

   – Нет!

   – Вы заблудились в исследовании природы. Естество – это дьявол, такой же, как женщина. Человек греховен самим своим рождением. Уже в чреве женщины он отделяется от божественного источника и принимает тело как свой грех и отступничество.

   – Вы не лютеранин, доктор?

   – Я? Помилуй, господи! – заподозренный в ереси Альберти пришел в ужас.

   – Ведь и Лютер проповедовал открытие бога в себе, восходя к Дунсу Скоту, отрицавшему рациональные доказательства существования бога вопреки томистам и официальной католической догматике. По Лютеру, как и по Дунсу Скоту, разум человеческий ненадежен и слеп, как и воля человека; в том и заключается божья милость, что мы открываем разум и правильно направляем себя. Если дьявол примется за нашу волю…

   – Сатана уже принялся, – перешел в яростное наступление оторопелый собеседник.

   – Вот видите, – продолжал насмехаться падуанский теолог, – вы лютеранин. Если дьявол оседлал волю человека, писал Лютер, человек пойдет туда, куда захочет сатана; более того, человек не в силах решить, какому всаднику подставить свою спину – богу или дьяволу. Следовало бы, утверждал Лютер, полностью разрушить существо человека, и тогда он станет трансцендентным, выйдет или изыдет, как вы, доктор, сказали, из состояния своей греховности.

   Доктора Альберти ошеломило открытие, что он говорил нечто подобное словам проклятого отступника. Заставив умолкнуть своего оппонента, архиепископ продолжал прислушиваться к звукам литаний, монотонным, как осенний дождь, который все уравнивал и смывал в хмурой моросящей безликости. Стены монастыря, сложенные из грубо высеченных плит, лишенные каких-либо украшений, своей суровостью и невыразительностью не оставляли никаких шансов на познание волнующей красоты мира. Рядом стоящие здания, столь же угловатые и неяркие, как будто следившие за ним во время его вечерних прогулок пустыми стеклянными глазами, подавляли его. И скорбящий доктор дополнял безнадежную картину своей судорожной тоской:

   – В размышлениях о Тридентском соборе вы подвергли осуждению догмат о непорочном зачатии.

   Этот высказанный слабеющим голосом упрек явился своеобразным контрапунктом в возглашаемой отовсюду славе святой девы.

   – А вы, доктор, как будто записываете каждую мою проповедь, – в голосе Доминиса звучало плохо скрытое раздражение.

   Матия Альберти побледнел еще больше, готовый тут же на месте упасть без сознания, и взволнованно возразил:

   – Поверьте, не в том моя цель! Я честный человек и подлостей до сих пор никому не делал, клянусь господом!

   Доминис удивленно взглянул на своего спутника, который вдруг, как ему показалось, начал покрываться румянцем от прилива дурной крови к желтым щекам, задыхаясь, точно схваченный адскими клещами. Архиепископ бросил свою фразу, не вкладывая в нее никакого тайного смысла, просто им овладела досада, однако ответ доктора застиг его врасплох. Торопливо, коротким addio[33] простился он в этот раз с обиженным человеком, но в течение нескольких последующих ночей возникало перед ним искаженное муками лицо писателя.

   Зато юные семинаристы были в полном восторге от своего великого учителя. Раньше патер Игнаций вдалбливал им в головы нелепые побасенки под видом незыблемых истин; он вещал, закатив глаза, и в голосе его явно звучала угроза: ничтоже сумняшеся повторял он легенды, усыпляя этими сказками незрелые умы. Иезуитская зубрежка преследовала одну вполне практическую цель: предупредить естественный бунт молодежи, подчинить ее себе, чтобы выковать стойких солдат церкви. Уход в непознанное был единственной возможностью спастись от иссушающей мозги дисциплины: в конечном счете результатом иезуитского воспитания стали легионы живых мертвецов, готовых с остервенением, со страстью крестоносцев кинуться на иноверца или ведьму. После этой железной рукой осуществляемой системы воспитания, непременной частью которой была физическая работа на монастырских и личных полях священнослужителей, питомцы иезуита попали в руки к одному из самых беспокойных людей своей эпохи, к человеку, который штурмовал твердыню католической схоластики и великолепно разбирался в направлениях современных научных исследований. Произведенное им впечатление напоминало удар молнии в ствол трухлявого дерева. Словно спала пелена с любознательных глаз, и перед юношами, еще нетвердо стоящими на ногах, раскрылся привольный мир со всеми его таинственными тропинками и перепутьями, мир, уходящий в неведомое. У подножия грозной турецкой крепости на их маленькой и ограбленной родине им открывались далекие горизонты с неведомыми чудесами, неодолимо увлекавшие неопытные души и пленявшие неокрепшие головы. Красноречивый их вождь все постиг и все познал, проникая в суть вещей острым разумом. Однако, показывая радугу на небе, он не воспарял ввысь, но вел их к себе в мастерскую, где в уединении ставил бесконечные опыты с линзами π экранами, наблюдая за лучом света и с гениальной интуицией выводя свои наблюдения в геометрической оптике; идя по его пути, эти исследования вскоре продолжит в Дубровнике Марин Гетальдич.[34] Вспоминая о Платоне и Аристотеле, Доминис рассказывал о яростной дискуссии между. Петришевичем[35] и Беллармином, дискуссии, охватившей почти все области знания, от метафизики Фомы Аквинского до поэзии Данте. В запутанных догматах открывались человеческие противоречия и страсти, рожденные борьбой за утверждение новых авторитетов и отрицание старых. Поле зрения юных пастырей, ограниченное до сих. пор каменной громадой гор и голубой пучиной моря, стало расширяться, перед ними возникли прекрасные города, мраморные дворцы, где беседовали ученые мужи, юноши устремились за своим учителем, разбивая ограждения и избавляясь от пут, упоенно взмывая в беспредельную Вселенную.

   В просторном помещении на нижнем этаже своего дворца, окна которого выходили на Перистиль и высокую колокольню собора святого Дуйма, Доминис устроил аудитории. Десять учеников набралось у него, но особенное внимание его привлекли два послушника, которые во время первой церемонии в соборе отважно защищали свое право учиться. Привыкший к ядовитой атмосфере интриг и двуличия, в их светлых взглядах он видел источник исцеления. Они не сводили с него ласковых, полных любопытства и доверия глаз, точно влюбленные девушки. Угловатый и молчаливый Иван был беззаветно предан ему, и его преданность несколько даже тяготила прелата. Товарищ Ивана, Матей, обладал совсем иным характером. Манеры его были мягкими и сдержанными, точно он воспитывался при каком-нибудь дворе, а не в глухой деревушке. Одухотворенная красота его пленяла даже пресыщенного ценителя, тем более что юношу отличало своеобразное и тонкое восприятие окружающего мира. Постепенно брат Матей стал любимцем архиепископа, получившим доступ в его личные покои. У юного херувима он интуитивно почувствовал свое собственное, свойственное ему уже с юности отвращение к церковному мраку и схоластике. Ободренный вниманием, Матей стал откровеннее высказывать на занятиях одолевавшие его сомнения:

   – Что такое наука о вере? Ведь когда мы исследуем природу пли окружающие нас явления, критерием истины, как вы говорили, учитель, является открытие законов или постоянных взаимосвязей, верно?

   – Верно, a priori ничего нельзя узнать. Надо исследовать.

   – Однако схоластики заранее определяют некие общие понятия, произносят какие-то высокие слова и из них потом выводят следствия, относящиеся к этому миру и нашему бытию.

   – Поэтому, брат Матей, – улыбнулся учитель своему любимцу, – мы и отвергаем схоластику как замкнутую в себе систему, лишенную всякого смысла.

   – Но, учитель, разве основой религии не является вдохновение свыше и слепое его усвоение?

   Говор на скамьях вернул борцов со схоластикой к действительности – ученики не были подготовлены для столь острых дискуссий. Тяжким грузом обременяли их головы теории прежнего их учителя патера Игнация. Постепенно, со временем, убеждал себя Доминис, возникнет и здесь свободная Платонова академия.

   Взволнованными возвращались Иван и Матей под вечер с занятий по логике к себе в монастырь на горе Марьян. Возможность найти истину more geometrico,[36] подобно Евклиду с помощью строгих аксиом, была для них огромным открытием, очевидно противоречившим бездумным ссылкам иезуитов на Писание.

   – Возьмем две предпосылки, – громко рассуждал Матей, – «бог совершенен во всем» и «мир есть творение бога», что отсюда следует? «Мир совершенен». Но так ли это? – Оба семинариста недоверчиво качали головами. Если в мир вписать их Сплит с его округой, вряд ли это можно счесть совершенным, следовательно, творения совершеннейшего существа несовершенны, а в чем же тогда вообще заключается его совершенство?

   Сквозь зеленые кроны деревьев внизу виднелось море. Порывы весеннего ветра утихли перед закатом солнца, но неутомимые волны продолжали безучастно биться в каменное подножие горы. Прозрачный вечерний воздух сохранял свою свежесть. У края голубой пучины плавали два длинных острова, в проливе между ними открывалась необозримая даль. От ближайшего из них, Чиова, шла барка, силуэт которой казался особенно четким в косых лучах солнца. Неяркая красота вечернего пейзажа пьянила юного миловидного монаха, внезапно ощутившего безобразие и убожество своего монашеского одеяния. Что за грубая ткань, насквозь пропитанная потом и пылью! Он сам показался себе мешковатым с этой толстой веревкой вместо пояса, олицетворяющей голод и нищету. О, сколь невыносимы эти патеры с их бичами, обезумевшие, кающиеся, искалеченные нищие на церковных папертях, богомолки, перебирающие четки, бесконечная череда уродов, которая увлекает его за собой; а сумерки так много сулят, трепетные, ароматные, живописные и быстротечные. Ему хотелось уйти в рощу, где ветки и листья вздрагивали от малейшего прикосновения ласкового ветерка, и он неистовее ненавидел свою суровую грязную рясу; и вдруг, не выдержав, он сорвал ее с себя.

   – Не хочу больше… пойду туда… в эту зелень!.. Пусть меня оденет вечерняя заря…

   Иван удивленно смотрел на своего товарища – в одной лишь повязке на девичьей талии, нежноликий и кудрявый, он словно воплощал ангельскую красоту, однако к чувству удивления у Ивана примешивалось ощущение греховности. Обнаженное тело неожиданно стало источником восхитительного волнения, которое строгий аскет пытался подавить.

   – Ты принял постриг, Матей. Никому из нас не дано сбросить эту рясу…

   – А он… архиепископ, – бормотал низвергающийся ангел, – он вышел из ордена… И ему нет дела до этих обетов…

   – Оденься! Быстрей… И исповедуйся учителю в том, что тобой овладело!

   Потрясенные внезапным порывом юноши приближались к знакомому старому зданию, когда громкие вопли вывели их пз раздумья. Полные боли и страдания крики неслись из кельи патера Игнация, но голос принадлежал не ему. Иван и Матей переглянулись, и любопытство победило робость. Взобравшись на спину рослого Ивана, Матей осторожно заглянул в решетчатое окно.

   В полутемной келье оголенный до пояса доктор Альберти наносил себе удары бичом, а патер Игнаций, стоя рядом, сурово смотрел на него, очевидно недовольный тем, что удары недостаточно сильны. И тут хлипкому доктору изменило мужество: широко размахнувшись, он вдруг остановился. Узлы на концах ремней лишь скользнули по коже, но и это вызвало сильную боль, и он кричал, кричал еще до удара, полный ужаса перед своей лютой долей. Вопль перешел в стон, и на искаженном лице появилось выражение мучительного блаженства.

   – Сильнее, сильнее, – побуждал угрюмый иезуит, – ты жалеешь себя, да? Ты обманываешь церковь и бога! Ты полагаешь, их можно обмануть?

   – Грешен, грешен, – рыдал доктор Альберти, – я великий грешник… – В конце концов ему удалось хорошенько хлестнуть себя. Струйки крови брызнули из его груди, и это словно привело строгого иезуита в еще большее исступление.

   – Сильнее, сильнее, – понуждал он страдальца, – ты предаешь своего духовного отца.

   – Не буду больше, не буду, – стонал кающийся доктор, – о господи, прости мне, ничтожному…

   – Что, – заревел Игнаций, – ты не будешь? Ты хотел бы служить церкви божьей своими мистериями? Во имя пустой славы и плеска ладоней публики, никчемный щеголь? Искуплением для тебя, знай, будет твой вторичный грех.

   – Грешен, грешен… – Крупные слезы стекали по лицу доктора, он увидел кровь у себя на груди и, побледнев как смерть, повалился на пол.

   Матей соскочил на землю. Иван с любопытством ожидал объяснений. Не без важности приложив палец к губам, Матей указал на рощу, и приятели скользнули туда, взволнованные нечаянным открытием. Пожалуй, сейчас это было куда запутаннее логической задачи, поставленной им учителем. В том, что кающиеся бичевали себя в келье исповедника-иезуита, не было ничего особенного. Однажды они застали там красавицу монашку, боснийку, которая, сбросив рясу, чуть прикрыв бедра, усердно истязала себя. Монах изумленно смотрел на ее обнаженную грудь и исхлестанный в кровь живот. Поэтому не само покаяние благочестивого автора мистерий было для них загадкой, но восклицания, вырвавшиеся у него при этом самоистязании.

   – Предал он нашего архиепископа, – задумчиво произнес Иван, – и снова его предаст, вот что означают слова – искупление от греха и вторичный грех. Но что за этим скрывается?

   – Это логический circulus vitiosus,[37] – предположил Матей.

   – Никакой тут нет связи с логикой.

   – Вконец запутано! Мне с самого начала казалось подозрительным, что доктор Альберти записывал проповеди учителя. А в особенно щекотливых местах его даже сотрясала дрожь и он совсем погружался в свою тетрадь.

   – Ты думаешь, он о них сообщал? – удивился Иван. – Кому?

   – Пока не знаю.

   – Отцу Игнацию?

   – Патер может сам послушать проповеди. Он предает церковного предстоятеля и будет предавать, следовательно, свои записи он куда-то отсылает и будет впредь отсылать, а отец Игнаций считает это грехом, но все равно подбивает его на предательство, видя здесь и искупление, и вторичный грех…

   – Проклятое противоречие!

   – Дьявольская иезуитская диалектика, как однажды нам сказал учитель, – возразил более проницательный Матей. – Давай договоримся: я буду потихоньку следить за отцом Игнацием, а ты приглядывай за кающимся предателем. И смотри, пока не разберемся, куда ведет эта интрига против нашего учителя, никому ни слова!..

   Матей подверг настоящей осаде дом доктора Альберти. Благочестивый католик мало общался с миром: он редко выходил, еще реже принимал гостей. По временам из его окон доносились тревожные восклицания, молитвы и плач.

   – Пишет свою мистерию, – комментировал зоркий соглядатай, – о страстях господних, которую дворянские дочки будут разыгрывать в канун пасхи.

   А вдохновенный автор в творческом экстазе вновь и вновь переживал сцену осуждения Христа, причем особенно его воображение потрясала речь Понтия Пилата.

   – Я имею право, – неслись изнутри крики, – осудить тебя, Иисус, ибо власть моя выше власти божьей… Да! Да, Доминис, ты поганый Пилат, предавший Спасителя, ты хотел бы наслаждаться властью, данной тебе от бога, но в этом будет для тебя погибель, увы, тебе, богоубийца, на стене я пишу мене, текел, фарес…

   – Вот негодяй, – вздрогнул Матей, – ведь он собирается изобразить в лице Пилата нашего учителя.

   Дальнейшие слова доктора перешли в бессвязное бормотание. В освещенной комнате наверху загремели вериги, скрипнул старый стол, потом на пол упали стулья и раздался бешеный топот, а затем последовали душераздирающие стоны, к разочарованию единственного слушателя, которому так и не удалось пока понять происходящее.

   Надо было действовать иначе. Вместо того чтобы торчать под окном доктора Альберти, Матей решил устроить ловушку у его ближайших друзей. Чаще всего доктор заглядывал к дворянину Якову, где собирались и некоторые члены капитула. Дом дворянина находился поблизости от дворца Диоклетиана, с развалин наблюдать было удобнее, чем на углу оживленной улицы. Волнение охватило пылкого семинариста. Надо установить целиком эти тайные связи независимо от того, какую опасность они в себе таят. Из своего убежища он мог видеть чердачное оконце на крыше дома, за которым наблюдал. Не забраться ли туда? Вечером следующего дня он приступил к осуществлению своего плана. Перебросил от стены на карниз рыбацкие шесты и на руках перебрался к дому, а затем пролез в узкое оконце. Итак, он находился внутри, над комнатами верхнего этажа. Разувшись, он осторожно ступал по могучим балкам, которые неплотно прилегали к стенам и кое-где оставляли довольно большие щели; сквозь них проникал свет и доносились голоса.

   Вечер за вечером тщетно проводил Матей на чердаке, однако ничего примечательного не происходило. Он приладился даже ночевать там между старыми сундуками и мешками миндаля, тем более что в углу возле дымовой трубы висели окорока и колбасы, к которым, испытывая, правда, вначале угрызения совести, он и стал прикладываться, словно оголодавшая церковная крыса. Совершив первый грех, Матей впал в еще большее искушение, обнаружив щель, через которую можно было заглядывать в спальню хозяйской дочери. Выступы кирпича не позволяли, правда, созерцать волнующую панораму во всей ее полноте, но монашек и тут нашелся, расширив искусительное отверстие. Лунный свет озарял распущенные волосы девушки и очертания ее тела. Легкомысленному наблюдателю мучений фанатика-доктора теперь самому пришлось одолевать искушения, познавая силу совершаемого греха. Жертва, которую он приносил учителю, оборачивалась совсем иным…

   Наступившая жара превратила глухой чердак в парную купель, и Матей купался в собственном поту. Ночью беспокойно спавшая девушка сбросила одеяло и расстегнула кружевную рубашку. Терзаемая волнующими снами, она словно предлагала ему себя, соблазнительная и податливая. А возле него не было патера Игнация, чтобы бичом изгнать бесов. В жаркой тьме ворочался он на своем жестком ложе, не имея сил оторвать взгляд от щели в перекрытии. Острые девичьи груди были устремлены прямо на него, точно раскаленные адским пламенем вилы! Он корчился на них, а они глубже проникали в его тело, и временами он терял сознание, словно проваливаясь вниз, и протягивал судорожно сведенные руки к запретному плоду. Точно червь, пригвожденный дьявольскими зубьями к деревянной балке, извивался он, измученный видениями недоступного ему блаженства. Бешеная сила, закипая, одолевала плоть. В истерзанном постом и аскезой теле пробуждалось нечто неведомое, недозволенное и пьянящее, разбуженное невиданной прежде красотой!

   На рассвете девушка, сбросив одежды, умывалась. И эту картину он не в силах был выбросить из головы. Он опоздал на занятия и рассеянно перелистывал запаси предыдущих лекции. То, что он наблюдал в узкую щель, было куда привлекательнее всех тайн теологии. На исписанных страницах возникал ее образ, ее округлые плечи, груди… В каком-то тумане он выскочил на улицу, чтобы увидеть ее вновь и вернуть блаженство. Но дома ее не оказалось. По обыкновению она отправилась в сопровождении тетки в церковь святого Арнира, расположенную возле женского монастыря, где настоятельницей была ее кума. Остановившись у входа, потный, жадно хватая ртом воздух, гоноша вдруг пришел в себя, осознав бесконечную греховность своего поведения. У него не было и не могло быть никаких надежд. В изнеможении стоял он у стены а девушка, пройдя совсем близко от него, с озорством бросила:

   – А ты, брат Матей, совсем возгордился с тех пор, как попал в академики!

   От стыда он не мог поднять на нее глаз и что-либо ответить, впрочем, она сказала все это мимоходом, небрежно, точно обращаясь к своей спутнице. А бы видел себя в своем убежище припавшим к щели и, одолеваемый чувством вины перед нею, еще ниже опустил голову.

   – Оставь в покое божьего человека, Добрица! – строго заметила суровая тетка и потянула за собой шалунью.

   Ее слова глубоко вонзились в сердце монаха. Божий человек! Это начисто зачеркивало его как человека, как мужчину. И внезапная ненависть к монашеской рясе вновь охватила его.

   – Я сам себе человек, – хмуро, но с достоинством ответил он на насмешку.

   – Ого, – удивилась юная красотка. – Уж не хочешь ли ты стать таким, как твой учитель?

   Ее интонация и надменно надутые губки выказывали отношение к архиепископу в их доме. Да, он хотел бы стать таким, как Доминис, свободным и властным, по это казалось невозможным.

   – Запомни, парень, – вмешалась зоркая дуэнья, – в рай попадают через узкие двери.

   – Через щель! – внезапно отрезал охваченный злобой монах. А когда он справился с приступом, подозрительная дуэнья уже увлекла за собой болтушку Добрицу. Недоверчивый отец не выпускал девушку из дому без тетки, не предполагая, что дьявол уже проник в его жилище.

   Время проходило напрасно. Однажды измученный вконец Матей уснул мертвым сном на своем неудобном ложе. А когда расстался с чудными снами и любимая покинула его, в чердачное оконце лился солнечный свет и с улицы доносился шум повседневной утренней суеты. Пути к отступлению были отрезаны. Он угодил в собственную ловушку, в теперь в любую минуту можно было ожидать появления кого-нибудь из домашних.

   Потянулись полные страха часы томительного ожидания. В полдень он услышал голоса внизу, в горнице. Сперва ему ничего не удалось различить, однако постепенно он начал понимать, что речь идет о чем-то чрезвычайно важном. Суть дела заключалась в том, что судьи π Большой совет решили отправить письмо венецианскому дожу с просьбой, чтобы Республика поддержала в курии тяжбу сплитского архиепископа о доходах духовенства.

   – Проклятие, – неистовствовал каноник Петр, – теперь этот Маркантун заберет в свои руки всю общину.

   – О господи, – причитал архидьякон, – епархию и так уже ободрали при Фокони… даже облачений нет порядочных, даже чаши… Да… Алчность Рима на руку Доминису…

   – Несомненно, – вмешался чей-то голос, – влияние Доминиса в городе усилится после этой тяжбы… А как тому помешать?!

   – Трудно, – бормотал каноник Петр, – трудно, трудно…

   – Я-я, – пискнул доктор Альберти, – я разоблачу этого Пилата, да, я это сделаю, пером своим клянусь… Священная канцелярия должна знать о его богохульных проповедях…

   – Тише! – раздался голос хозяина. – Добрица, – приказал он дочери, – принеси-ка нам сверху копченого мяса! Да поскорей!

   Матей еле успел отскочить в сторону – быстрые каблучки уже постукивали по скрипящим ступенькам. Поздно было выпрыгивать в окно, не было времени спрятаться в какой-нибудь сундук, она неминуемо должна была его увидеть. Дрожа всем телом, юноша решил подойти к двери, чтобы встретить ее лицом к лицу, а там будь что будет!

   – Матей! – В первый момент девушка была ошеломлена, однако она не крикнула, чего он больше всего опасался, но с любопытством глядела па него. – Ты… Здесь…

   – Долго рассказывать, – приложив палец к губам, он умолял ее хранить молчание.

   Девушка поняла его просьбу.

   – Я сейчас вернусь, – ответила шепотом юная красотка, – и ты все расскажешь.

   Ласково улыбнувшись, Добрица устремилась вниз. Ее легкие скорые шаги по скрипучим ступенькам звучали для него ударами колокола. Кровь звенела в ушах, расходясь по телу, отравленному сладостным ядом. Кровь стучала в голове, и все вокруг плясало, готовое обрушиться и раздавить его… Хлопнула дверь, а он, лишившись сил, подавленный тоскою, неподвижно стоял на месте. Аромат девичьего тела окружал его. Прелестное юное тело, нежное не знавшее мужчины… Никогда, никогда… Пальцы его сводила судорога…

   Она быстро возвратилась, и Матей пришел в себя. В будничной одежде, с аккуратно причесанной головкой, спокойная и полная любопытства, она вернула неловкого соглядатая к действительности. Он поспешил увлечь девушку в самый дальний угол чердака, чтобы там, вдали от чужих ушей, рассказать о странной причине своего пребывания в ее доме. Но с чего начать? Что сказать ей? Зачем лазил по крышам… Юная красавица наслаждалась его замешательством, а попавший впросак ангел млел и безмолвствовал. Тогда, вспыхнув от смущения, она начала сама:

   – Ты провел ночь здесь, на чердаке, над моей комнатой?

   Молчание было самым красноречивым ответом. Ее лицо стало пунцовым, она поняла, что он видел ее в постели; смутившись, она оправила на коленях юбку, однако, к собственному своему удивлению, не рассердилась.

   – Странно, – прошептала она, – а мне такой сон снился… Будто лежу я в темнице у турок в Клисе, а надо мною некий рыцарь мечом рассекает балки. Боязно мне, как бы они на меня не упали, а с места не могу сдвинуться!

   Протянув вперед дрожащую руку, он коснулся ее плеча. Неведомая сила толкала его на это, блеск ее зрачков ободрял. На мгновение оба замерли, словно пораженные молнией, затем пальцы его судорожно впились в плечо девушки. Он обнял ее сперва слегка, потом сильнее и сильнее, уступая могучей волне, которая подхватила его и понесла. Жар девичьего тела передался ему. На пылающем лице ее и в ослепительно ярких глазах отразился его собственный, мгновенный страх. Оба они боялись этой таинственной, столь запретной минуты, однако всепобеждающий дьявол заставил их позабыть обо всем: юный ангел совершил свой смертный грех…

   Возбужденный после вечерней проповеди, Марк Антоний шел по темному Перистилю. Длинная его аркада и величественный вестибюль жилища Диоклетиана преградили ему путь. Тысячелетние плиты глухо звучали под ногами, он попирал их, подобно императору, но если престарелый повелитель мира искал на этом берегу покоя и примирения со смертью, то он, примас Далмации и Хорватии, гордо вступал в раскрывавшийся перед ним мир. Все силы свои отдавал он этому тесному и набожному городку… Монашество стало для него невыносимой обузой. Влажные взгляды благочестивых слушательниц лишали его покоя, когда он стоял на каменной кафедре. Робкий вздох страсти трепетал на податливых губах. Последуй он до конца, они примут его… Но нет! Опасность мерцала в глубине расширенных зрачков, сверкавших отражениями алтарных свечей. Он выгнал бы их из храма, выскажи они самое сокровенное! Лишь освоившись в этой крепости, он протянет к ним руку. А сейчас не пора сватовства! Нужно преодолеть недоверие рыцарей папы и императора, членов святых братств, благочестивых девиц и пожилых матрон, свято чтящих символ непорочного зачатия. А потом, потом… Взволнованный своими раздумьями, не высказанными в проповеди, он спешил мимо прекрасной колоннады, мимо скрытых мраком домов, мимо колокольни собора. Только бы выбраться из этого забытого богом и людьми городка! Ввысь, в поднебесье! В то время как изобильная Италия щедро предлагала ему себя, эти бедняги в своих древних развалинах строго выдерживали покаянные обеты.

   – Они смотрят на тебя, высокопреосвященный, – смеялся каноник Петр, – как на фреску на стене.

   Оскопить себя, что ли? Или ворваться в женский монастырь, следуя примеру яростного Фокони… Беда! Римскими вечерами он почти позабыл о том, что долгое время был лишен общества красавиц. Выйдя из ордена иезуитов, он впервые почувствовал себя мужчиной. И освобождение от пут закончилось скандалом, который привел его в эту глухую дыру, на турецкую границу. Теперь он вынужден соблюдать пост, чтоб не привести в соблазн сие священное предмостье христианства…

   Монахиня внесла в библиотеку зажженный светильник и молча встала у двери. Шесть ласковых огоньков весело плясали вокруг изящного серебряного стержня, словно дружелюбно приветствуя своего хозяина. Доминису почудилось, будто пламя что-то шепнуло ему, а старый светильник вдруг показался верным добрым другом, которому глухой ночью он поверял сокровенные думы. Прежде всего, однако, нужно услать монашку, стоящую у входа. Уже несколько недель прислуживала ему эта девица, постепенно привлекая его внимание, и за неимением иного общества он стал даже заговаривать с ней. Молодая боснийка поразила его разумностью своих суждений, живостью и общительностью, которые даже суровый монастырский бытие смог подавить.

   – Тяжко тебе в монастыре, послушница?

   – Временами бывает невыносимо… Но мне помогает тогда отец Игнаций.

   – Иезуит? Каким же образом?

   – Он мой исповедник.

   – Он уводит тебя к себе в келью…

   – Не кощунствуй! Он – святой. Он рассказывает мне о жизни святых. И я хочу принести себя в жертву.

   – Принести себя в жертву… а во имя чего?

   – Во имя церкви, во имя спасения.

   – Ты создана женщиной и должна ею быть.

   – А что ожидает женщину в нашей глуши? В этих дымных темных норах? На козьих тропах, в постоянной нужде и сварах… Отец Игнаций открыл мне иной мир, далекий, тот, что существует возле святого престола.

   – Ты хочешь попасть в Рим?

   – Пока я недостойна. Но я могу заслужить это. Я просила отца Игнация назначить мне тяжкое испытание…

   – И он отправил тебя ко мне на службу? – спросил архиепископ, и страшное подозрение зародилось у него в душе.

   – Нет, мать-настоятельница.

   – Маленькая моя послушница! Такие красавицы, как ты, которых провинциальные исповедники посылают в Рим, обыкновенно кончают любовницами кардиналов, причем это в лучшем случае… Меня ты не бойся! Я пришел из того мира, который раем небесным изображал тебе твой исповедник. Однако людям нашего племени там ничего не суждено добиться, кроме разве жалкой службы в наемных отрядах, дворцовых подачек и собачьей смерти под забором.

   – И ты там тоже, высокопреосвященный, оскользнулся?

   – Ты уже слыхала? Разумеется! В этом сплитском болоте громче всего звучит злословие. Римские фарисеи ополчились на меня. И отправили в самую дальнюю епархию. А чтоб я отсюда вовеки не выбрался, посадили на цепь. Пятьсот дукатов в год должен я им выплачивать! Проклятые мошенники! Страху и ненависти их не было меры. Развратники!

   – Тебя возненавидели в Риме? И боялись… а почему?

   – Потому что они глупы, наглы, коварны. Но пусть! Вместе с этим посохом нищего мне достался высокий титул.

   – Примас Далмации и Хорватии!

   – Может быть, он еще не исчез с моей митры. Я попытаюсь обновить духовную власть примаса на развалинах старой Хорватии. Это моя единственная надежда.

   – Я беженка из старых краев. Поведешь ли ты, высокопреосвященный, крестоносцев, чтоб освободить мой родной город Дувно?

   Юная боснийка вдруг предстала ему вестницей из областей, раздумья о которых целиком поглощали его. Долины по ту сторону горного кряжа, находившиеся под властью турок, благодаря этой девушке стали близкими. Необычайно отчетливо он представил себе судьбу христианской райи, а послушница рассказывала о том, как она бежала от турка, который скупал пятнадцатилетних девушек в гарем богатого аги. Францисканцы помогли ей перебраться в Сплит, где она тосковала по зеленым долинам. И Марк Антоний, призванный возглавить крестовый поход, принялся растолковывать боснийской девушке тайны высокой политики. Иезуиты и сторонники Габсбургов, объяснял он, интригуют на этих границах, стремясь где только можно напакостить Венецианской республике, но Рим и Мадрид уклоняются от обещаний поддержать местных жителей в их войне с султаном. И пока на севере и юге христианскую Европу раздирают свары, вряд ли удастся крестовый поход на западе и востоке. Он, архиепископ Сплитский, последний законный хранитель единства страны, будет по-прежнему назначать в Дувно и другие места по ту сторону гор своих викариев и епископов, а курии придется соглашаться, ибо в противном случае это станет рассматриваться как поддержка ею османской политики, направленной на отуречивание христиан. Однако пылкие слова прелата не проникали в сознание девушки, воспитанной в полном повиновении воинствующему ордену и подчинившей свой характер воле наставника, согласно иезуитскому принципу perinde ас si cadaver essent.[38] Холодом повеяло на ученого миротворца, когда он представил себе легионы иезуитов, исполнявших директивы генерала во мраке, накрывавшем Европу; и, надеясь вырвать эту отважную красавицу из когтей ужасного ордена, он попытался рассказать ей о своей юности, о том, как он сам взбунтовался против иезуитской дисциплины.

   – Меня ведь тоже хотели сделать воином святого ордена, вооружив обетами и водрузив мне шлем на голову.

   – И не вышло?

   – Не смогли они справиться с моим нравом в иезуитском конвикте. Меня привлекало все недозволенное: запретные книги, тайные общества, любовь.

   – Помоги мне, святая Урсула!

   – Ты уж сама себе как-нибудь…

   Она испугалась скорее, пожалуй, собственных тайных желаний, чем его откровенности. Взволнованная, она стала еще прекраснее, прелесть ее густых бровей и длинных ресниц оттеняло белоснежное одеяние. Ни жесткое монастырское ложе, ни суровый обет не смогли иссушить ее пышную грудь – красота ее вызревала и в холодной тени. Робкая, полная любопытства девушка молча стояла перед ним, пока наконец не нашла в себе силы высказать то, что давно уже трепетало у нее на губах:

   – Ты не признаешь священные обеты, архиепископ?

   – Тебя это смущает, девица?

   – Очень… Кровь у меня горячая, от матери.

   – Так знай же, обеты и запреты выдуманы для того, чтобы приучить вас, монахинь, к безусловному повиновению. Святой орден требует, чтобы вы стали куклами, послушными воле генерала. А это противоестественно и опасно…

   – Мы клялись на Священном писании.

   – Большинство этих обетов никак не опирается на евангелие. И те, кто высоко стоит в иерархии, вовсе не придают этому значения.

   – Ты говоришь… путы созданы только для нас… тех, кто внизу? А можешь ли ты, высокопреосвященный, освободить меня от этих тесных одежд?

   С женским лукавством она признала его своим духовным наставником, дабы позже, когда грех свершится, он оказался бы один виноват. Наставления искусителя звучали громче, чем погребальный звон колоколов над не нужной никому девственностью. Но, разбив броню сопротивления, просветитель отступил. Слишком просто было воспользоваться девицей, которую в соответствии с обычаем прислал ему монастырь.

   Он отправил ее, немного разочарованную, и задумался о своих научных занятиях. Фра Паоло Сарпи, коллега, с которым у них совпадали мнения и в физике и в церковных делах, в письмах из Венеции уговаривал и торопил его продолжить исследования оптических линз. От него ожидали объяснения принципа действия телескопа, который Галилей демонстрировал по итальянским столицам. Наблюдения за орбитами спутников Юпитера доказывали основательность гелиоцентрической системы Коперника, но именно поэтому схоласты отвергали трубу как внушение дьявола. Марк Антоний, доказавший в Падуе справедливость своей теории линз и возникновения радуги, более других был призван разобраться во всем до конца. Окна его новой резиденции не пропускали достаточно света для опытов, и поэтому… И не только поэтому! Он пробьет стену восьмигранника, воздвигнутого Диоклетианом, пробьет здесь, позади главного алтаря, и расширит базилику новой пристройкой, где в качестве примаса будет председательствовать на соборе далматинских епископов, а в качестве ученого – проводить свои наблюдения. Собор святого Дуйма был забит рухлядью, обветшавшим святительским реквизитом, в нем невозможно дышать под уродливыми нагромождениями верхней галереи. И архиепископ приходил к выводу, что в его диоцезе полностью сохранился дух средневековых обскурантов с их неистовым аскетизмом, бесконечными процессиями кающихся, безумными плакальщицами, языческими суевериями, пьяными оргиями. Он сокрушит все это, он очистит захламленные галереи и переходы, дабы свет и воздух чудесного края проникли в заплесневелые развалины…

   Время шло. Обновитель мира, утопая в своем дубовом кресле, не сводил взгляда с трепетного огонька. В застывших руслах бытия мчались потоки мысли, бурлила круговерть сомнений, мерцали искорки надежды. Все, о чем он думал прежде, замерло, словно оледенев, лишенное какой-либо возможности быть измененным. Измученный мыслитель продолжал сидеть неподвижно, не находя в себе силы подняться. Время уходило, бесполезное, несущее смерть.

VII

   Где искать начало конфликта Доминиса с папством? Будущий исследователь остановится перед грудой жалоб и приговоров, вынесенных в связи с ежегодной выплатой сплитским архиепископом пятисот дукатов его сопернику-итальянцу. Вполне можно подумать, будто именно это стало главным стержнем в жизни еретика. В самом деле, ведь когда итальянца Андреуччи поставили епископом в Трогире, Марк Антоний решил, что тем самым обязательство потеряло силу. Он и прежде не признавал этот чрезвычайный налог, давно вошедший в обычай и подвергшийся осуждению с начала реформации, потому он и не спешил с уплатой навязанной дани, оттягивал ее как только мог, а с момента назначения Андреуччи и вовсе прекратил выплату. Трогирский епископ получал не меньший доход, а кроме того, подчинялся ему как примасу Далмации. Выплата денег суфрагану наносила еще больший урон и без того ущемленному достоинству архиепископа. Доходов Доминиса едва хватало на то, чтобы содержать вновь открытое училище, чтобы начать перестройку тесного собора и тем самым попытаться поднять свой авторитет. Будучи профессором в Падуанской академии, он достаточно ясно понял, каково живется в этом мире человеку, лишенному постоянного и притом крупного дохода. Теперь диоцез обеспечивал ему независимость и какое-то влияние; иначе его замыслы оставались бы пустыми мечтаниями. В надежде освободиться от позорного, грабительского условия Доминис изобрел собственную правовую систему. Жалобу за жалобой отправлял он в Рим, детально разъясняя свою позицию, оспаривая и опровергая решение папской канцелярии. Но чем убедительнее были его аргументы, тем непреклоннее становились римские учреждения. Он проигрывал тяжбу во всех инстанциях. Курия неумолимо требовала, чтобы он продолжал выплачивать деньги более состоятельному Андреуччи, осведомителю Ватикана в венецианской Далмации, и в конце концов наложила секвестр на имения архиепископа.

   – Обоюдное упрямство, – восклицает беспристрастный инквизитор, – к сожалению, столь частая причина споров!.. – Нет, ибо не требует ли объяснения именно это самое упрямство? Что заставляло мудрого дипломата Марка Антония обострять конфликт, ведь иным путем он наверняка добился бы в Риме большего? А что заставляло папу Павла Пятого и выживших из ума кардиналов требовать исполнения абсурдного условия, абсурдного несомненно, поскольку своего любимца они наградили гораздо более богатым диоцезом? Причины лежат глубже, нежели это отражают бумаги. Конфликт начался раньше постыдного декрета папы Климента Восьмого. Иезуиты не могли простить своему талантливому питомцу, что он вышел из их ордена, и непрерывно следили за ним с тех пор, как он добился признания на теологическом факультете в Падуе; консервативной лицемерной курии не по нраву пришлась откровенность и высокая научная репутация далматинца… Оснований для взаимного недоверия находилось достаточно. Удачливый посредник между императором и дожем ожидал в Риме красной кардинальской шляпы, но от него отделались, наградив лишь архиепископской мантией, и отослали к опасной турецкой границе; а чтоб он был тише воды, ниже травы в Сплите, навязали унизительные условия. Не внемля его просьбам и добиваясь покрытия долга с помощью венецианского суда, иерархия таким образом убивала двух зайцев: выплачивала из чужого кармана вознаграждение своему агенту и, что было важнее, лишала средств опасного бунтовщика.

   Трудно оспаривать, раздумывал Скалья, слушая исповедь своего узника, что иезуитские осведомители не уловили то, чем были заняты помыслы Марка Антония. За ним рано стали следить, как, впрочем, и за любым иным учеником с выдающимися способностями или особенным происхождением. На его проповедях всегда было немало людей, шпионивших за ним по приказу Священной канцелярии или самого генерала ордена иезуитов. Они тщательно записывали все, что он говорил и что говорили о нем другие. Подслушивание было основным методом в деятельности святого ордена, однако весьма усердными в этом проявили себя и добровольные помощники, рядовые католики. Когда экс-профессор занял кафедру в соборе святого Дуйма, не кто иной, как доктор Матия Альберти, автор хорватской грамматики и мистерий о страстях господних, следовательно, человек достаточно образованный, в течение многих лет вел запись его высказываний. Сей почтенный дворянин и писатель отправлял свои заметки епископу Андреуччи в Трогир, а тот пересылал их дальше – в папскую канцелярию. Вынюхивая самое сокровенное, грешное с ее точки зрения, церковь укрепляла свою власть над душами и судьбами людей. Черный крестик с самого начала отмечал биографию Доминиса. Лишь поверхностный наблюдатель искал бы ключ его судьбы в груде бумаг связанных со злосчастным финансовым обязательством. Долгая тяжба, по существу, представляла собой лишь двусторонний обмен «любезностями» в предвкушении решающего расчета.

   Семя ереси уроженец острова Раб принес уже в иезуитскую коллегию. Прибыв из края, где и католики и православные в равной мере подвергались насилиям турок юный Доминис возмущался расколом в христианской Европе и сразу восстал против воинствующего и догматического единения церкви, навязанного папским Римом. Взаимная терпимость, существовавшая у него на родине между сторонниками латинских и греческих обрядов, испытанная в стольких грозных столкновениях, могла послужить примером сосуществования религий и в других странах. Интеллектуал, обращенный к изучению Вселенной, не мог больше всерьез воспринимать старые схоластические теории. А лишив волшебного ореола небесную радугу и отточив свой взор с помощью, тончайших оптических инструментов, как мог он принять теперь мистическую науку, твердившую о неприкосновенных таинствах? Он ясно сознавал, что народ обманывают ложными святынями. Он выдел погоню за властью и богатством там, где проповедовались нестяжательство и любовь к ближнему. Часто бывая в Риме и в римских провинциях, он понял, на чем держится папский престол. И когда обозленные кардиналы отправили его в глушь к бастионам турецкой крепости, он продолжал вести тяжбу со своими противниками в Риме. Предшественник Галилея в конструировании телескопа оказался дьявольски прозорливым. Его точка зрения сложилась во время собственных оригинальных исследований. Борьба против мистифицированной схоластики за свободу мысли стала страстью ученого, с которой Священной канцелярии в дальнейшем придется бороться с помощью костра. Доминис созрел на профессорской кафедре, и теперь он не согнется под грузом теорий о папской непогрешимости. И даже облачившись в пастырскую мантию, взяв в руки посох, он оставался гражданином новой эпохи, устремленным к новой науке, к торжеству естественных прав человека.

   «Противоречие заключается в нем самом», – приходил к выводу инквизитор. Тщеславие, желание выдвинуться и страсть к деньгам побудили ученого украсить свою голову митрой. Его вычурный язык был мало понятен мирянам, самое существование которых было поставлено под угрозу и которые ожидали чуда. Как мог он приручить дикое стадо? Какой светильник зажечь в кромешной тьме человеческих душ? Его паства не могла принять закон иначе как в виде святых обрядов, освященных папским авторитетом. «Стоит показать стаду, – думал римский кардинал, следя за нптью рассказа Доминиса, – что закон этот человеческий или дан природой, как тут же воцаряется беззаконие. Еретик возражал: важна истина. Верно… Быть посему! Но твоя научная истина заключается лишь в том, что ты и тебе подобные могут всякий раз утверждать заново, всегда и повсюду. Почему ты тогда приемлешь евангелие, которое давным-давно известно и которое никому по собственной воле не дано пересматривать? Почему ты ставишь себя выше всех прочих прелатов? И если свободное, ничем не ограниченное изучение наук что-либо в тебе и сформировало, то лишь гордыню, высокомерное желание всегда и повсюду быть первым».

   Курия допустила ошибку, размышлял Скалья, отправив Марка Антония в далекую епархию, где он остался один на один со своими безумными мыслями. Кардинал слушал его рассказ и мысленно переносился в безлюдные сумерки у башни перестроенного мавзолея Диоклетиана. Ночь могильной пеленой опускалась с неба, окутывая дерзкого мыслителя. И ощущение неизбывной безнадежности выразилось в мгновенно вспыхнувшем бунте. Даже когда от зимней вьюги закрыты все отдушины, она продолжает завывать и реветь в душе человека с не меньшей силой. Проделки сплитских повес больше не доставляли ему удовольствия, солнечные арабески угасли в мертвых развалинах. Сквозь крыши домов и в узкие улочки врывались легионы бесов; от их злорадного посвиста словно оживал императорский дворец, вздрагивал, дрожал – кругом вой, визг, звон, кто-то кого-то звал. Изредка шаги ночного сторожа или соглядатая звучали диссонансом в этом искусительном кошмаре, или припоздалый гость слабо постукивал кольцом в двери. И это все. Ничего больше не слышно в долгой волчьей ночи. Архиепископ сидит перед трепетным огоньком светильника, погрузившись вместе с ветхим императорским кораблем в пучину тьмы. Время от времени он хватается за перо, точнее, за весло, с помощью которого надеется избежать полного кораблекрушения. В чем заключался источник вдохновения его проповедей его записок? Безусловно, причин было много, и одна из них – неистовство стихии над головой.

   Дремучее захолустье, центр которого лежал в часе езды верхом от турецкого Клиса, не подавило дух протеста. Напротив! Взгляды Доминиса как раз и сложились в систему именно здесь, на развалинах старинного хорватского королевства. Отослав на заброшенную границу, курия тем самым вернула его на родную почву, где гений смог воспарить к звездам. Отношение к нему, нищета, повсеместное невежество, глупость и шпионство, которые он встретил здесь, явились последним толчком. Там, где любой другой сдался бы, Марк Антоний перешел в наступление, имевшее самые далекие последствия. Он разыскал оружие, правда заржавевшее, но все еще годное к употреблению. Этим оружием было право хорватского примаса. Уже самим своим назначением архиепископ Сплитский приобретал украшение к титулу, которому перестали придавать какое-либо значение. Курия и ее слуги в Далмации были ошеломлены, когда сей квазипримас начал на деле осуществлять свою власть. Исключительно трудоспособный и проницательный, он много писал, разрешал споры в соседних диоцезах, оделяя советами тамошних епископов, которые письма его пересылали в Рим, где в свою очередь их читали с изумлением. Примас Далмации и Хорватии… Как при королях хорватских?! Воспоминания страшили. Подозрения Ватикана разрешились гневом на ученого узурпатора по ту сторону Адриатического моря.

   Однако бывший профессор не желал понимать, что его громкий титул – лишь увядший листок минувшего королевского лета. В ответ на предостережение и даже осужден ние со стороны архиепископа управляющий хварской епархией однажды обругал его в самом Сплите. Папа Павел V в очередной раз отверг его жалобу на Андреуччи. Когда Доминис попытался призвать к порядку ватиканского шпиона, который своим наглым и высокомерным поведением вводил в соблазн капитул и верующих в Трогире, тот отвечал ему оскорбительным письмом, уверенный в себе π в своих связях. Папская канцелярия и орден иезуитов очень скоро получили проценты с его прерогатив примаса.

   Укоризнами и выговорами, широко опираясь на доносы, курия недвусмысленно дала ему понять, кому принадлежит власть в церкви. И не только далматинские епископы отвернулись от обновителя, но и сплитский капитул стал сторониться его. Архидьякон собирал каноников на тайные совещания, где принимались решения и замещались вакантные должности и никто не спрашивал мнения архиепископа. Тщетно бушевал он в своем уединении. А когда попытался наказать непослушных, венецианский провидур воспрепятствовал ему своей властью. Мало кто столь ощутимо и столь горько почувствовал нетвердость и шаткость своего положения. Предшественники его развлекались каждый по-своему: кто в Италии, кто на море. Он захотел наполнить каким-либо конкретным содержанием старые титулы, и его мгновенно одернули.

   В непрерывном конфликте с капитулом он нашел поддержку низшего духовенства; но оно не отличалось образованностью и было рассеяно по турецким рубежам. Аристократы и ускоки стремились к новому походу на Клис под знаменами Габсбургов, а он приобрел лишь сочувствие ремесленников и купцов, которые предпочитали жить да и торговать в мире; и это была слабая опора. Под возрастающим давлением Рима богом данными союзниками могли стать именно окрестные епископы, платившие одинаковые с ним налоги и управляемые издалека. Однако едва ли кого-нибудь из этих иностранцев всерьез беспокоил свой истинный престиж. Кардинальская элита в Ватикане презирала их, а они вымещали свои обиды на народе, чей язык даже не понимали. И весь этот униженный, исстрадавшийся мир находился в абсолютном подчинении у святого престола. Достоинство иерарха, достоинство человека… какая тому цена? Мистической силой обладал римский первосвященник. И тот, кто находил поддержку у церкви, сам становился в ряды избранных и всемогущих. А Доминис, с тех пор как на него легла тень папской опалы, в глазах «верных» превращался в восковую фигуру.

   Как избежать смертельной угрозы? Откуда взять жизненные соки для своих видений? Что противопоставить князю церкви и феодалам в красных шляпах? Его собственная позиция определилась; теперь ему необходима помощь христианской Европы, измученной религиозными раздорами. Подобно прочим реформаторам своего времени, он принимал за основу евангелие, но заветы раннего христианства по-разному звучали в осмыслении физика и миротворца, гражданина мира и церковного прелата. В почти уничтоженном наследии предков Марка Антония привлекал родственный ему дух, которым он надеялся пробудить христиан. Пытаясь защититься от всеобщего господства церкви над душами, делами и имуществом верующих, он формулировал принципы децентрализации и равноправия общин, последовательно сокрушал мистические догматы, отделяя светскую власть от церковной; в атом Библия и старинные предания сослужили ему добрую службу. Разве в эпоху раннего христианства не развивались равноправные общины? Не является ли папство позднейшей выдумкой императоров? Разве не ясно сказал Христос, что церкви не принадлежит светская власть? В том-то и заключается существенное отличие Нового завета в сравнении с историей Моисея и девятью заповедями божьими, где человек свою свободу и свои права вручал небесному государю, определяющему все помыслы и дела людские. И когда Доминис с кафедры собора святого Дуйма ссылался на Киприана и общины первых христиан, он прежде всего призывал к миру и равенству, требовал, чтобы церковь занималась преимущественно вопросами морали. Мысль о том, что заветы раннего христианства сохранились, вдохновляла епископа в его сопротивлении папскому абсолютизму. Найдя опору в философии нового времени, но черпая вдохновение из старого морально-этического источника, он устоял на развалинах развалин, устоял в борьбе против своего капитула, чужеземца-суфрагана и святого ордена. И на этом постоянно угрожаемом рубеже вскоре родится книга, знаменующая собой освобождение от вихря свар и раздоров, от мистического раболепия.

   Впервые объявление войны прозвучало с амвона собора святого Дуйма. Подозреваемый в еретических искажениях и лишаемый чести архиепископ защищался наиболее эффективным образом – перед верующими, чтившими Священное писание, опираясь на свидетельства евангелистов и апостолов, он доказывал, что римская схоластика сама искажает христианство. Разумеется, пограничную общину, существовавшую лишь благодаря незыблемой вере и легендам о святых мучениках, нельзя было сравнивать с падуанской аудиторией, где проходили академические дискуссии, поэтому и научные аргументы сейчас уступили место цитатам из Евангелия; точно так же впоследствии построит Доминис свою книгу «О церковном государстве». Творческая мысль ученого и гражданина пронизывает все его труды. Гениальный экспериментатор как бы подбирал метод, с помощью которого он добьется желаемого. Сызмалу соединялись в нем интуиция с жаждой опыта, мысль с действием. Книга для Марка Антония никогда не становилась утешением или компенсацией недостающего реального дела. Словом и делом противостоял он своим противникам и разного рода скептикам. Уже в его сплитских проповедях прозвучали основные мысли, позже получившие полное воплощение в десяти толстых книгах; никогда прежде не испытывал он более сильного желания выйти на арену истории.

   Шансы на возможный решающий поворот возникли, Когда неистовый папа Павел V в 1606 году наложил интердикт на Венецианскую республику, которая, осуществляя свое суверенное право, осудила за уголовное преступление нескольких священнослужителей. Анафема папы, высказанная по адресу правительства католического государства, вновь раздула давний конфликт между церковной и светской властью. Венецианский Сенат во главе с отважным Сарпи защищал суверенитет и право Республики от посягательств наместника божьего на земле, который запретил венецианскому духовенству исполнять свои обязанности до тех пор, пока Сенат не уступит. Пришло время определиться, время, когда храбрецы выходят вперед, а осторожные подаются назад. Обруч, который Рим создавал вокруг Марка Антония, лопнул, и прерогативы примаса обрели наконец реальную силу на длинном побережье старой Хорватии.

   Оплотом католичества в Далмации становится архиепископский дворец. Необычные гости появляются в нем, а горожане, которым ничего пока точно не известно, пребывают в смущении. Библиотека ученого превратилась в боевой штаб. Туда приносили депеши, оттуда посылали депеши, доверительные и важные. После длительного периода удушающей тишины Марк Антоний жадно ожидал подступающего с запада урагана. Он стал как бы осью, центральной точкой, вокруг которой вращались остальные; масштаб решений уносил его в заоблачные высоты. Епископы сохраняли сдержанность: они охотнее предпочли бы выждать в сторонке исход дуэли между Римом и Венецией. Однако исступленный Павел V не позволял: интердикт! Но и повеление дожа категорично: продолжать службы божьи! Какой из двух властей покориться?

   Солнце пало за Каштелами, как бы расплескав раскаленный металл по небесному своду. Огненные блики то здесь, то там мелькают в окнах верхнего этажа на южном фасаде перед Серебряными вратами. Досужие гуляки и часовые встревожено вглядываются в фиолетовый пурпур неба. Словно бы зарево на далеком западе… Не угасает, а становится ярче и ярче, разгораясь. Вот в лучах пламени верхушка высокой белой колокольни святого Дуйма. А в окнах архиепископского дворца, выходящих на потемневший восток, зажглись свечи и подслеповато мигают, пытаясь противостоять полыхающему закату.

   Доминис вышел на балкон над встревоженным Перистилем, озаренным зловещим знамением на небе. Легкие жаждали глотка свежего воздуха с Марьяна, в то время как в душной комнате у него за спиной гости потягивали охлажденное в глубоких подвалах вино, все больше распаляясь от сказанного и выпитого. Со ступеней мавзолея ласково и загадочно улыбался ему египетский сфинкс. Это каменное изваяние вошло в жизнь архиепископа, точно неведомое и прирученное экзотическое животное. Когда ему не с кем было отвести душу, он гладил его, как вот сейчас, ибо тягостным для хозяина стало шумное сборище. Что ты сулишь мне, прорицатель? Жезл примаса? Как в стародавние времена… Королевский титул… Или крушение… Улыбаешься, змий фараонов, манишь своей улыбкой, а когда мы лишаемся головы, продолжаешь улыбаться, исполненный превосходства. Впрочем, ничего нового под лупой не происходит. Каждый визирь хочет стать султаном, каждый кардинал – папой, каждый князь – королем. Умножить собою число претендентов, а?… Добавить свой камешек к тысячелетней пирамиде. Может быть, повезет. Вспомнилась пьяная здравица королю Хорватии, с которой провожали его сюда римские друзья. Король Хорватии, ха, ха, ха/ А может быть, может быть, пьяная болтовня была знамением судьбы. А ты, хитрец, что ты скажешь? Ты мне так же ответишь? Улыбаешься, как улыбался людской суете в течение тысячелетий. Ветры пустыни смывали твою загадочную улыбку, тучи песка заносили тебя, но ты по-прежнему улыбался, а те, чьи алчные устремления к власти ты поддерживал, исчезли без следа в веренице династий.

   Такова слава этого мира…

   Жрецы и цари не создали ничего лучше пирамиды Хеопса. Надо раз и навсегда понять, что власть и насилие чужды устремлениям свободного духа. Попытайся разделить их, властолюбивый примас! Обуздай желание, толкающее тебя к вершинам единоличной власти! Ты, придворный змей, ты улыбаешься на рубеже зеленой долины в Сахары, твоя загадочная усмешка открывает путь завоевателям, но куда, куда?

   Снизу ему махал рукой Иван – все в порядке. К черту, нет никакого порядка. Кругом ужасающая путаница, в которой никто никому не верит. Венецианский флот крейсирует вдоль далматинских берегов. А здесь, по Перистилю, в центре Сплита расхаживают копейщики, подозрительные ко всем, кто не носит их мундира. В миг раскола власть возлагает надежду только на воинскую силу, не отравленную теологической заразой.

   Возле последней колонны аркад Доминис увидел доктора Альберти, который спорил с венецианским офицером. Звонкую итальянскую перепалку дополняла яростная жестикуляция. Фанатик хотел, чтобы щеголеватый воин зарубил себе на носу папский указ, а тот уже начинал раздраженно поглядывать на свой караул. Однако разошлись они благополучно. Подойдя к балкону архиепископа, разволновавшийся доктор крикнул:

   – Что же осталось от нашей автономии, высокопреосвященный? Мы – последняя из всех провинций, подчиненных этим наемникам!..

   У сплитских аристократов были основания возмущаться. В момент, когда государству угрожала опасность, венецианский провидур пренебрег их автономией, авторитетом Большого совета, как будто они никогда прежде не играли никакой роли. И солдаты вовсе перестали обращать внимание на дворянские галуны и шпаги. Очевидно, вся Далмация была равна, считаясь в одинаковой степени потенциально опасной, когда этого требовала военная обстановка.

   Провидур, ожидавший владыку на своем корабле, привез ему важное послание от Паоло Сарни. Архиепископ знал, с чем обращается к нему духовный вождь Сената. Церковные иерархи в светлейшей Республике были полны сомнений, и Марк Антоний мог бы существенно повлиять на их решения; потому-то сам провидур и встал на якорь в заливе, любезнейшим образом поджидая его, в то время как солдаты патрулировали вокруг архиепископского дворца.

   – Tempora mutantur![39] – воскликнул доктор Альберти вместо приветствия, появляясь теперь в дверях балкона.

   – Будь здоров вовеки! – откликнулось несколько менее взбудораженных гостей. Хмельная компания, собравшаяся за трапезой архиепископа, никогда не испытывала особой охоты к переменам, которых, напротив, алкал автор «Страстей Господних».

   – Проклятая провинция, – вторил Доминис своему гостю, – эти мерзкие развалины, где булькают каналы с мочой, всю ночь звенят цикады, а люди храпят в лужах…

   – Сплитская кафедра первая в Далмации… – долетел вдруг до его слуха знакомый голос.

   Вот оно что, теперь, когда приходится брать на себя бремя ответственности, он принимает мою власть, жонглер.

   – …теперь архиепископ тут хозяин, – спешил оторваться от опасного авангарда архидьякон, – и капитулу надлежит исполнять его заповеди.

   Смотри-ка, признает, старая лиса!

   – Ну да, – поддакивал каноник Петр, – наш Маркантун сам по себе решает, слава господу!

   Доминис вернулся в библиотеку, где дым стоял коромыслом. Высказываться откровенно всегда было погибельно, ведь единому богу ведомо, кто окажется победителем завтра… Утвердившись вновь во главе своего большого стола, обычно занятого рукописями, а сейчас уставленного кувшинами с вином, он с отвращением наблюдал, как лицемерили гости. Конечно, они не столько любили святого отца, сколько монетки, которые приплывали к ним после крещений, венчаний, отпеваний, молебнов или панихид, и рвать с Римом им не хотелось. Пусть примас ведет их! Vivat! Такая их покладистость, сетовал про себя прелат, напоминает хлебный мякиш, расползающийся в пальцах;

   – Дьявольское искушение! – завопил доктор Альберти, услыхав, что кто-то заговорил о церковных доходах. – Неужели алчность сокрушит веру?

   За столом архиепископа он представлял аристократию, державшуюся в стороне от конфликта, подобно некоторым другим осмотрительным гражданам. Его наставник патер Игнаций куда-то загадочно исчез, должно быть отправился распространять папские прокламации, запрещенные венецианскими збирами; и вот теперь он один выступал здесь, возбужденно и резко, против корыстолюбивого духовенства:

   – Идя сюда, я спросил воина на Перистиле, знает ли он, что его дож проклят. И слышу в ответ: какое мне дело, я подчиняюсь провидуру. Скажите, пожалуйста, пастыри духовные, чем вы лучше этого наемника?

   – Ну, ну, – успокаивали каноники старого друга, который, однако, не позволил заткнуть себе рот и продолжал с глубокой убежденностью клеймить их за нерешительность:

   – Папа адресовал свое послание каждому католику. Вы не можете прятаться за спины своих предстоятелей, а тем более ссылаться на венецианскую власть, преданную анафеме. Раскольники в Венеции несут угрозу католическому единству. Ваш священный долг, чтимые епископы и каноники, укреплять нашу веру. Того же, кто колеблется или ловчит, постигнет анафема, именем господа!

   – Deus omen avertat![40] – воскликнул кто-то из епископов, напуганный подобной перспективой.

   И тягостная тишина воцарилась в душной комнате. Исполняя свои обязанности, священники забывали об интердикте, воспоминание о нем исчезало где-то глубоко во тьме часовен. И хотя автор мистерий сурово обрушился на них за алчность и отнюдь не христианский эгоизм, призыв к единству католического лагеря тем не менее достиг заплывших жиром ушей.

   – Верно, верно, – бормотал разобиженный каноник Петр, – все мы добрые католики, – а потом вдруг отважился вслух высказать свои сомнения: – Да, только Рим далеко. Положения здесь не понимает. Ладно, пусть мы закроем церковь, но придут ведь другие попы, вот она в чем штука-то!

   – Конечно, конечно, – загомонили сидевшие вокруг стола. – Придут, как пить дать, придут! Те самые, с гор. Кривоверники! Первейший долг законных пастырей оберегать священные обряды. Надо продолжать in majorem Dei gloriam![41]

   Пылкого доктора сразил этот аргумент, и он было умолк, но один из собеседников в злую минуту помянул о корабле, вставшем на якорь в заливе, и тогда доктор Альберти снова воспламенился:

   – Воистину, воистину, говорю вам, Венецианская республика погибнет под папским интердиктом. Разве вы не слышите, барышники, как она трещит по всем швам?

   – Вовсе не обязательно ей погибать, – возразил Петр своему приятелю. – Теперь не времена папы Григория Седьмого, когда таким образом сокрушали правителей. Тут надобно как следует пораскинуть мозгами, мой доктор!

   – Трусы, – неистовствовал доктор Альберти. – Так вы и дальше стали бы покоряться отлученному от церкви правительству?

   – Сенат провозгласил интердикт недействительным и неопасным.

   – Это нарушает суверенитет государства, – вметался в разговор бывший падуанский теолог. – Республика защищает свою державную независимость от посягательств папы.

   – А мы, высокопреосвященный, – бесновался доктор обратив на него воспаленные глаза, – что мы защищаем? Венецианское государство или свое собственное существование? Зачем поддерживать завоевателя, если можно сбросить его? Наше побережье сейчас готово освободиться с благословения папы и с помощью императора! Мы объединимся с хорватскими дворянами на севере, возродим свое отечество…

   Его слова заставили вздрогнуть архиепископа. Автор мистерий выразил его давнюю мечту, вдруг ставшую возможной благодаря нынешним политическим комбинациям.

   – Из пепла проклятой Венеции, – прорицал фанатик, – восстанет исчезнувшее древнее королевство…

   Это не выглядело недостижимым. Мечта могла бы осуществиться, если б все здесь были заодно… Однако пылкий призыв побудил осторожных епископов и не менее лукавых членов капитула подняться из-за стола. Архидьякон оправдывался застарелым ишиасом, не позволявшим ему долго сидеть; Петр невнятно поминал какие-то утренние обязательства. Каждый подозревал в другом шпиона, сложившего чьей-нибудь власти, или этой, что находилась рядом и могла поставить копейщиков у входа, или той, что издалека осыпала проклятиями.

   – Ты здесь – законный владыка, – льстил лукавый архидьякон хозяину.

   – Тебе тут распоряжаться, Маркантун, – прощался другой лис. И оба про себя прикидывали: куда ни кинь, тебе одному расплачиваться.

   Доминис настежь распахнул двойные балконные двери, чтоб поскорее проветрить помещение после своих гостей. Ночь поглотила силуэт собора святого Дуйма. За разрушенной аркадой горел на стене одинокий фонарь, и пьяная песня летела над пустынной площадью. Винные братья! Окошко таверны было единственным оазисом в полном призраков мраке. О, хоть бы в таверну выбраться из этих скорбных развалин!

   Чьи-то осторожные шаги послышались у него за спиной. Он был не один. Пришедший последним гость, доктор Матия Альберта, вновь подавал признаки жизни. Колеблется фанатик, покашливает и скользит к дверям балкона. Мерцающие звезды и свежая прохлада предвещали ураган. Потом сильный порыв ветра донес шум из таверны, и одновременно лица Доминиса коснулось чистое дыхание каменного великана на севере.

   – Первопрестольный! – так необычно обратился к нему лукавый названный гость. – Пришел час, первопрестольник Хорватский! Вы приняли законный титул. В момент гибели проклятой Венеции вы единственный можете напомнить о древнем хорватском праве.

   Примас Далмации и Хорватии – незнакомая до сих пор сила прозвучала в обветшавшем титуле. Да, выпрямился он, у него на руках преемственное право старого королевства; и когда все вокруг рушится, здесь стоит он, суверенный его обладатель. Разве не венецианцы столько раз этим правом пренебрегали? И что, если он останется верен старым связям? Хитростью сейчас можно большего добиться, чем последовательностью. Сжигаемый пламенем страстей, доктор бесшумно подошел к нему сзади.

   – Все местные дворяне соберутся вокруг вас. И святой престол будет к вам милостив… – заговорил он.

   Да, сейчас много можно было бы выторговать у Рима, ослабленого наступлением на католическую республику. И пока две сильные державы истязают друг друга, он собрал бы здесь в единое целое клочки древнего государства. Представитель интересов дворянства и компаньон иезуитов предлагал ему встать во главе заговора.

   – Первопрестольник Хорватский! Наследник примаса короля Томислава![42] Провозглашайте присоединение нашей земли к венгеро-хорватскому королю!

   Однако он-то сам, Доминис, думал вознестись выше. Не примас венгеро-хорватского короля, наследника Габсбургов, но… король Хорватии. Именно это было целью заветных его мечтаний, и вдруг оно высказано, вот так, одним движением губ. Распахнутые в ночь двери зияли перед ним, тьма жадно внимала их разговору. В отсветах фонаря улыбался сфинкс, лежащий у ног святого Дуйма.

   – От мечтаний фараонов, хозяин, остались только пирамиды! Пирамиды на краю пустыни…

   Так проходит мирская слава!

   – Вы готовы поставить меня примасом короля хорватов и венгров, Габсбургов, а здесь вы лишили меня всего.

   Доктор Альберти, снедаемый лихорадкой, прислонился к шкафу с книгами. Его также грызли сомнения. Он пришел со своим предложением к ученому, которого подозревал0 в ереси с самого момента его прибытия сюда. В его глазах Доминис видел себя и Понтием Пилатом и королем Хорватским. Дьявольское искушение для автора «Страстей Господних»! Судорога сводила кости доктора при мысли о том, не напрасно ли он кадит этому государю. А Марк Антоний, решив довести до конца начатый разговор, продолжал:

   – Мои соборные проповеди, доктор, вы доставляли Риму через трогирского епископа Андреуччи.

   Шпион этого не отрицал. На миг ему захотелось исчезнуть, он весь покрылся липким потом, но лишь горько усмехнулся, словно надеясь найти защиту в своей усмешке. Ведь для него это означало одновременно и грех и покаяние, говорило его искаженное лицо. Пылкий освободитель Клиса и хранитель хорватского слова вступил в союз с мерзким чужеземцем, развратником и лихоимцем Андреуччи, против него, своего пастыря, стакнулся с ним самым подлым образом.

   – С-с-священная ка-а-анцелярия – самый ком-м-мпе-тентный судья нашим мнениям. В Конгрегацию инквизиции входят кардиналы, крупные теологи. Сам святой отец… Не обязаны ли мы все свои сомнения выносить на их суд? – позеленев, с трудом смог он выдавить из себя.

   – Вы могли это делать со своими сочинениями, посылать их куда угодно, но вы посылали мои проповеди, и я не знаю, как вы их переиначили.

   – Вы правы, но вы смутили меня, как и многих других благочестивых верующих, своими проповедями. Не было ли это единственным спасительным решением, архиепископ, полностью довериться Священной канцелярии, верховному и непогрешимому суду?

   Нахмурившись, примас без обиняков выразил свое мнение на этот счет. Сплитский дворянин попеременно краснел и бледнел, однако преданность делу церкви побеждала в нем стыд. Горячий защитник авторитета папы в коллегии кардиналов, он готов был отречься от самого себя и в равной мере унизить и погубить любого другого.

   Страшная сила выросла внутри христианства, содрогался Марк Антонии. Церковь овладела имуществом и душами верующих. При полном господстве этой иерархия не было места свободной мысли человека. Как разрушить фараонову пирамиду? Как сделать, чтобы люди жили вольнее, пользуясь большими правами и испытывая большие радости, как раскрыть настежь двери для творчества и научных исследовании?

   – Мгновение катарсиса, – проталкивал слова сквозь судорожно сведенное горло верный слуга церкви. – Только что вы видели здесь сборище масок. Вскоре станет ясно, кто есть кто. Я падаю перед вами на колени, первопрестольный, если я в дьявольском помрачении ума узрел неверный образ. Моя вина! Моя величайшая вина!

   И он упал на колени. С отвращением отвернувшись от распростертого на полу человека, Доминис снова устремил взгляд в ночь. Кто есть кто? Густой мрак затянул все лица. Автор пиесы о страстях господних был готов провалиться сквозь землю, если он, примас, окажется тем, кого он здесь столь преданно ожидал. Медленно рассеивалась перед архиепископом тьма и возникали знакомые черты. А прихвостень шептал, корчась на полу:

   – Я отдаюсь вам вместе с другими сплитскими дворянами, первопрестольиик, если вы провозгласите отделение от проклятой Венеции.

   – Я здесь один, а кругом венецианские наемники и корабли!

   – Так же, как освободители Клиса десять лет назад. Император вас поддержит, и хорватские дворяне примчатся сюда с войском, как встарь. И папское благословение будет с нами! Испанцы придут на кораблях…

   Да, конечно, император поддержал бы его, если б, подобно клисским героям, он развернул знамя венгеро-хорватского короля; испанцы с юга Италии тоже охотно бы сюда приплыли; и Рим бы его благословил, конечно же! Все помазанники божьи могли теперь терзать проклятую республику, а что осталось бы ему, предстоятелю? И что бы вообще уцелело при новом разделе?

   – А кто поручится, доктор, что в конце концов первым здесь не окажется боснийский паша?

   – Освободившись от проклятого союзника османов, мы пойдем на Клис, а оттуда, вместе с хорватскими дворянами…

   – Слишком вы много хотите, слишком много! Или слишком мало… Да, слишком мало вы мне предлагаете.

   Устало смотрел он на Перистиль, обрубленный обвалившейся колоннадой. И вдруг его поразила мысль о том, сколь невелико само по себе это место его «королевской" прогулки. От выхода до противоположной стены пятьдесят шагов, и всегда так, пятьдесят вперед, пятьдесят обратно. Можно сойти с ума в огороженном камнем дворе! Потому он и беснуется тут, подобно этому автору мистерии о страстях господних, играя с призраками минувшего королевства!

   – Поднимитесь, господин Альберти, я не тот, кому вы должны поклоняться.

   – Но кто же вы? Кто? Вы не провозгласите отделение?

   – Это не поможет обновлению нашего края. Венецианская республика ныне защищает принципы гражданского права, с помощью которого единственно можно покончить с политическим и религиозным самовластием Было бы ужасно, если б повсюду духовная и светская власть слились воедино.

   – Вы, наместник папы, – пришел в ужас его недавний поклонник, – хотите отказать в послушании первосвященнику?

   – Я здесь предстоятель. И веления епископа римского не приемлю.

   – Ты равен ему?

   – Завтра я отправляюсь на корабле в Венецию, чтобы стать бок о бок с защитниками человеческого права…

   Ветер наполнял паруса, свистел и играл в снастях над головой. Поддувая с северо-востока, он помогал длинным рядам гребцов под палубой. Ожидался ураган. Большой деревянный челн скрипел, натужно одолевая волны. Удары ветра становились сильнее, и Марк Антоний держался за канат, повернувшись лицом к изжелта-серому Мосору. У подножия каменного исполина, в свете солнечных лучей, создававших контрастную игру теней, притулилась его епархия. В четырехугольнике огромного дворца поднимались башенки разной формы, а над ними высилась белая квадратная колокольня со сдвоенными романскими окнами, сужавшаяся кверху. Опустела резиденция примаса.

   Но он вернется сюда, упрямо повторял Доминис, словно споря с ветром, подгонявшим корабль. Он вернется сюда примасом со всеми неотъемлемыми от его титула правами. Истинным главой церкви целого побережья, с признанными законом обязанностями перед севером страны! Ветер яростно бил его по лицу, трепал канат, за который он цеплялся, но он чувствовал себя равным ему и был полон решимости бороться со всеми фуриями…

   Тихими и теплыми осенними вечерами на площади Святого Марка бурлил возбужденный люд. Устоять под интердиктом или сокрушенно пасть ниц перед гневным Павлом – в этом заключалась тяжелейшая дилемма для отлученных, которые как никогда прежде стремились доказать свою приверженность католичеству. Выстроенный в византийском стиле собор обрушивал на площадь медь всех своих колоколов, извергая из своего чрева бесконечные процессии. Лишив духовенство Республики права служить мессы совершать крещения и венчания, причащать, устраивать крестные ходы и осуществлять прочие церемонии и обряды пришедший в исступление римский первосвященик ожидал взрыва всеобщего отчаяния и затем сокрушенного покаяния, однако он только раздул давно сдерживаемое негодование. На раздраженные послания его, плебейскую брань и яростные угрозы венецианские правоведы отвечали учтивыми рассуждениями и вескими возражениями Сенат, руководимый мудрым богословом Сарпи, старался вести и поддерживать принципиальный спор, в то время как римские поборники веры во главе со святым отцом глубже и глубже утопали в грязи. Интердикт не заставил венецианцев нарушить верность своему правительству, наоборот, они словно состязались друг с другом, стараясь выглядеть лучшими католиками, нежели надменные римляне. То обстоятельство, что столь высокопоставленные прелаты, как примас Хорватский, отвергли папскую грамоту, явилось серьезной поддержкой для Республики.

   Вокруг сплитского архиепископа собирались наиболее убежденные антипаписты, важные чиновники Республики и многие его земляки; в шумных дискуссиях рождались проекты будущих ответных эпистол и грамот.

   Безоблачными ночами площадь Святого Марка, замкнутая с трех сторон бесконечными аркадами Прокураций, а с четвертой открытая Дворцу дожей и морю, ограниченная базиликой с восточным орнаментом, выглядела более величественной, чем когда-либо. Когда Хронос вынуждал народ разойтись по домам, возле Марка Антония оставались самые жаркие спорщики и авторитеты ордена «бодрствующих», и среди них чаще всего его ученик Бартол из Падуи и сплитянин Иероним Вендрамин, настоятель церкви святого Маврикия, самый ревностный автор ответов Сената Риму. В тишине, наступавшей после жарких споров, архиепископ чувствовал себя так, будто он оказался в огромном зале со звездными сводами, где вот-вот начнется дискуссия между ним и папой, и с самого дна его души, униженной и алчущей борьбы, рвалось слово бунта:

   – Борьба против главенства папы ведется сейчас не. только за сохранение самостоятельности независимого государства, это не только конфликт между двумя правительствами, как иные хотят его изобразить. Здесь решается будущее христианской Европы. Именно потому, что мы католики, а не греки или протестанты, мы можем лишить светской власти римский престол, извечный очаг схизмы ересей и войн. Разодранная на клочки, измученная Европа исцелялась бы в христианском согласии, избавилась бы от турецкого нашествия. Мы, что собрались в этом городе отныне целиком взяли на себя бремя истории. И мы должны выдержать его, выдержать вопреки проклятиям, вопреки сомнениям колеблющихся!

   – Выдержим, клянусь своей верой! – уверял Бартол. – С нами все католические государи, кроме Габсбургов, да и народ…

   – Хотя многие государи поддерживают позицию нашего Сената, особенно Генрих Четвертый, – осторожно заметил Пьетро Контарини, – однако никто из них в открытую не станет рвать с Римом. Они готовы столкнуть нас в огонь, чтоб нашими руками добывать для себя определенные выгоды. А народ, дорогой Бартол, лучше оставить в покое!

   Весь вечер прекрасно осведомленный Контарини бросал иронические замечания и сыпал мрачными прорицаниями. И хотя вряд ли можно было усомниться в его преданности Республике, он тем не менее вызвал недовольство радикальной партии. Его уклончивая позиция свидетельствовала о противоречиях в правящей, хранившей пока молчание, верхушке, что встревожило решительно настроенного Марка Антония.

   – Венецианские купцы уже готовы торговать принципами, сеньор Пьетро?

   – Высокопреосвященный, – улыбнулся конфидент Сеньории, – конфликт идет между двумя правительствами, а не между принципами.

   – Дьявольски точно! – выругался Бартол. – Любое правительство прикрывается принципами, которые ему на руку.

   – Поэтому не стоит терять голову из-за принципов, – в той ему продолжал Контарини.

   – Я вижу это, – задумчиво произнес Иероним Вендрамин и сочувственно повернулся к своему другу. – Мы оба из Сплита, Маркантун, и мы выше всех поднимаем здесь знамя венецианской независимости от Рима. Ты обращаешься к богословам, а я составил кучу бумаг для тайного совета, однако члены его, кажется, испугались собственной: храбрости.

   – Не в том дело, – возразил сеньор Пьетро, – заколебались в курии.

   – Я говорю, – не позволил сбить себя настоятель святого Маврикия, – анафемы испугались и Сенат и курия, они боятся, как бы не вмешался народ.

   – А если можно найти разумное соглашение? – Венецианец внимательно изучал своих собеседников и многозначительно повернулся к Доминису. – Сенат должен побеспокоиться о том, чтобы горячие головы не помешали достигнуть соглашения в интересах Республики.

   – Это относится ко мне? – рассерженно бросил прелат.

   – Ни в коем случае, монсеньор! Мы вам все здесь глубоко благодарны, однако наш долг ограничить спор жизненно важными для нашей Республики моментами.

   Отчаянным взглядом ответил Доминис своему другу и земляку. Им вдвоем было не под силу убедить венецианских купцов в своей правоте, ведь, по существу, они сами служили Венеции до тех пор, пока это было выгодно Сеньории. И если Вендрамин, который был постарше, мирился с этим, то в душе далматинского прелата накапливалась злоба на Республику за ее двуличие. То, что ее вожди в это смутное время следовали велениям момента, объяснялось просто-напросто борьбой за престиж одного правительства против другого.

   С ранней весны 1603 года, когда Доминис впервые изложил представителю папы свои претензии на епископат в Дувно, Босния стала подоплекой его политических выступлений. Осторожный Приули присоединил тогда к его диоцезу несколько приходов по ту сторону гор, однако сделать больше ему не позволила курия, да и Венеция воспротивилась, разделяя повсеместные опасения, как бы примас не утвердил свой авторитет в старой Хорватии. Интердикт нарушил прежнее равновесие сил, и Марк Антоний мог теперь снова требовать соблюдения своих прав.

   Доступ во Дворец дожей оставался для него свободным в любое время, хотя в красивых парадных залах и кабинетах для конфиденциальных бесед его встречали уже не так, как в начале конфликта с Римом. Большинство сенаторов старались избегать новых осложнений в начавшихся переговорах, однако находились и такие, кто продолжал принимать его с неизменной сердечностью. Дворец на берегу лагуны тысячами глаз через тысячи своих окон следил за каждым движением Доминиса, в то время как его взор не мог проникнуть дальше наслоений дипломатической мишуры. Никто не желал сказать ему ничего определенного, и все исчезало в лабиринтах таинственной государственной машины. Перед собором святого Марка и на набережной толпились иностранные представители, солдаты, матросы купцы, их разноязыкая речь и пестрые одежды придавали еще большее очарование кружевным зданиям из многоцветного мрамора. В архитектуре огромного Дворца дожей о трех фасадах, замкнутого на четвертой стороне кафедральным собором, сочетались элементы далекого заморского зодчества; благородный мрамор всевозможных оттенков изысканные украшения из золота – творения рук восточных ювелиров – создавали причудливую орнаментику внутреннего и внешнего убранства. Город бурлил, словно охваченный ярмарочной суетой, возбужденный и взбудораженный обилием новостей.

   Сарпи тоже куда-то спешил, когда Доминису удалось его перехватить в промежутке между двумя важными заседаниями. И хотя они были единомышленниками в научных и религиозных вопросах, фра Паоло нахмурился, услыхав о притязаниях далматинского примаса. На его тонком выразительном лице гордый проситель уловил тень подозрения. Правда, Сарпи с прежним радушием усадил его рядом с собою за большой стол, однако Доминис временами вдруг начинал отчетливо видеть в нем иного человека, чей образ возникал после ознакомления с бумагами секретных архивов; прелату на миг стало не по себе при мысли о том, кто же на самом деле сидит рядом с ним. Красноречивые доводы Марка Антония государственный муж умело приглушал, ловко уводя в сторону от сути дела, а на конкретные предложения отвечал уклончиво: «Посмотрим, пока не время, надобно тщательнее изучить…» Искушенный ходатай по делам ускоков, отбивший немало поклонов при европейских дворах, отчетливо понимал, что ему отказывают, однако продолжал словесный поединок с коварным другом, с которым однажды уже скрестил шпаги по поводу вакантной кафедры в Нине, а теперь пытался бороться за сохранение своего престижа и за право своего народа на существование. Поднявшись, он выпрямился во весь свой рост перед тщедушным сервитом.

   – Мне льстили здесь. Мне льстили здесь, пока я защищал праведное дело Венеции, мне льстили…

   – Ты остаешься нашей гордостью, Марк Антоний! – прервал его сердечно фра Паоло. – Мы многого ожидаем еще от тебя, особенно от твоих оптических исследований. Я как физик ничто в сравнении с тобою и Галилеем, это вы создаете новую науку…

   – Оставь в покое науку! Сейчас, когда я в качестве примаса Хорватского защищаю свое право, вы отсылаете меня, подозреваете и даже обвиняете в государственной измене.

   – Ты не прав, пойми!

   – Неблагодарная и своекорыстная Сеньория! Вы породите всеобщую ненависть благодаря своей премудрой дипломатии. Вы боитесь, как бы мы не стали сильнее на далматинском берегу, боитесь, что вместо союзников в борьбе с турками создаете себе врагов…

   – Погоди, погоди, дорогой друг! – пытался остановить его глава венецианского Сената. – Как это ты говоришь: мы и вы? Разве все мы не принадлежим одной Республике?

   – Для вас важна только вот эта ваша столица! А Далмацию вы разорвали на куски, поставив во всех провинциях разных своих провидуров и комендантов.

   – А чего бы ты, примас, хотел? – подозрительно осведомился сенатор. – Чтобы мы, венецианцы, платили налог за право плавать по морю, как во времена хорватских королей?

   – Я хотел бы равенства и восстановления своей власти хорватского примаса.

   – Твоей власти… до каких границ?

   – До тех самых, Паоло, где говорят на моем родном языке.

   – У вас нет своего языка, – задумчиво возразил Сарпи. – И сейчас нет народа с таким именем. Примас Далмации и Хорватии. Эти времена навсегда ушли. И вообще все это сплошное недоразумение в истории. Пусть лучше твои земляки поскорее примут венецианские обычаи и законы!

   – Ты плохо осведомлен, брат Паоло! Я собрал документы, писанные глаголицей во времена хорватских королей. А мои ученики ездили по стране далеко на север от Адриатики, где говорят по-хорватски…

   – По-хорватски! Не обольщайся, Марк Антоний, своим титулом!

   – Итак, ты все отрицаешь, абсолютно все, в то время как в Италии после появления «Государя» Макиавелли вы раздуваете национальную гордость, надеясь освободиться от испанцев во имя дальнейшего объединения. Эта ваша политика под девизом sacro egoismo délia patria[43] вызовет ненависть к вам у других народов, особенно у тех, кто обесправлен и кого вы обираете… Я боюсь, что вскоре вслед за религиозными воинами последуют столь же кровопролитные межнациональные войны.

   Разочарование и растерянность охватили старого гражданина Венецианской республики, которому с универсальных высот своего мировоззрения пришлось опуститься на бесплодную землю, где жил его дядя и кум, бывший свидетелем гибели своих соплеменников, истребляемых и турецкой саблей, и пером дипломатов. В этом заключается судьба носителя пышного титула?! Или просто-напросто он пронес воспоминания о далеком прошлом, сохранив их нетронутыми в иезуитских семинариях? Бог знает… Притязания его имели корни, основу которых не понимали ни он сам, ни другие.

   Предсказания осмотрительных сбылись в точности. И Рим, и Венеция очень скоро словно сами испугались интердикта. А взбунтовавшийся примас после достигнутого между ними соглашения, которым, кстати сказать, гарантировалось прощение всему духовенству, очутился в худшем положении, чем прежде, подвергшись новой опале со стороны курии, окруженный римскими соглядатаями и придавленный выплатами налога Андреуччи. Клещами была стиснута концепция обновления хорватского королевства; нехватка денег лишила движения и мысль об академии. Венецианский лев и римская волчица наложили свои лапы на доходы сплитской общины, а вскоре и страшная эпидемия чумы нагрянула из турецкой Боснии, уничтожая все живое на своем пути.

   Черная смерть отодвинула на третий план позорное возвращение Доминиса из Венеции. Он вернулся вовсе не так, как представлялось ему тогда, на корабле провидура. Епископы избегали своего предстоятеля, которого помиловали, что всегда предвещало близкую опалу; подобным же образом стали вести себя по отношению к нему капитул и Большой совет. А он чуть ли не с радостью встретил чуму, которая разогнала этих суетливых пестрых насекомых, копошившихся вокруг него. В сопровождении неустрашимого Ивана шел он от дома к дому, стараясь поднять дух гибнущей общины и следя за осуществлением хоть каких-нибудь мор. Он выдержал перед лицом черной смерти, в то время как храбрые рыцари спешили поскорее убраться подальше из города; он выстоял вместе с народом, которому некуда было деваться, выстоял именно потому, что был столь унижен и оклеветан.

   И тем не менее ему ничего не простили…

   Вылезшие из своих нор каноники и аристократы еще более люто возненавидели его, уязвленные его мужеством. С чего бы ему, господи, помилуй, посещать больных и убогих?! Опасный умысел таится в этом. Успешнее всех его начинаний действовали сплетни и оговоры. Недруги выжидали случая, чтоб нанести удар по его возросшему авторитету, и вот тогда-ro он и обнаружил перед ними свое самое слабое место.

   Повсюду шептались: он сделал свою боснийку настоятельницей в монастыре святой девы Марии! Эту бесстыдную куртизанку, дважды по ошибке принятую в орден, дважды осквернившую святые таинства! Подлинное исчадие ада возглавит обитель, где воспитываются наши девочки, помоги и помилуй, пресвятая Мадонна!

   На сплетни он бы, пожалуй, не стал обращать внимания, однако к нему обратился Большой совет, который учтиво и достойно, проявляя рыцарственное понимание, просил его ради покоя паствы воздержаться от вызывающего соблазн назначения; священник монастыря запер на ключ в ризнице драгоценности, дабы новая мать-аббатиса не похитила их – о небеса великие, гром небесный порази сей разбойный вертеп!

   Обладай он таким же характером, как его предшественник Фокони, он ответил бы отлучением дворянскому совету и продолжал гнуть свою линию, взимая дань с монастыря и препираясь с непослушным стадом. Только бесстыдство Фокони могло противостоять подобному лицемерию. Старый развратник проклинал общину, опираясь на папскую буллу «In Caena Donini»,[44] и жаловался курии, будто налицо угроза свободе религии. А впечатлительный его преемник замыкался в себе, надеясь обрести равновесие в небесных сферах. И чем более сужалась область его действия, тем выше воспаряла его мысль. Все вокруг рушилось: имение находилось под секвестром, устремление в Боснию не получило поддержки в лабиринтах ватиканских канцелярий, обновление метрополии застряло на изрезанном заливами побережье. Его собственный капитул, епископы-суфраганы, орден иезуитов, венецианский провидур, Рим и Венеция – все, точно сговорившись, раздирали паруса на его корабле, понимая, что именно он, один-одинешенек, способен вывести Далмацию в открытое море эпохи, и опасаясь этого. Все его начинания завершались крахом. А он продолжал оставаться на доступной лютым ветрам вышине. Одиночество и окружавшая пустота рождали мстительную ярость ко всему, в том числе и к самому себе. Что бы он ни предпринимал, все оканчивалось неудачей все вызывало сопротивление, да и он сам оказывался недостаточно ловким. Не было для него точки опоры в этом тесном, охваченном распрями мире. Престол далматинского примаса находился в пустоте, архиепископу не удавалось поддержать свой титул конкретными действиями не только на берегах Адриатики, но и в крохотной, забытой богом и людьми сплитской общине. Он не сумел подчинить себе своевольный соборный капитул и не привлек на свою сторону Большой совет, а старый союзник в Венеции не захотел внять его законным претензиям. Повсюду сопротивление и всегда подлые удары в спину! Воздвигавшиеся веками бастионы были сильнее его, и они постепенно сталкивали его в пучину.

VIII

   Инквизитора взволновал рассказ Доминиса. У него самого прошлое было чистым и однообразным, и поэтому его захватили замыслы бывшего примаса. Правда, события личной жизни Марка Антония сильнее привлекали его, нежели церковные споры. Ведь он должен осудить человека! Истоки взглядов Доминиса казались ему мутными и низменными, но зато с напряженным вниманием слушал Скалья о сближении архиепископа с робкой послушницей, полностью разделяя возмущение жителей Сплита соблазнительным сожительством. Желание понять степень виновности своего собеседника уводило кардинала в неведомые, недоступные пока для него самого пределы, воображение дополняло скудные фактические сведения. Желая точно придерживаться смысла сказанного, он утолял голод аскета возбуждающими видениями, приобщаясь к полной авантюр жизни своего антипода. Медленно пробуждался в нем гнев на распутного прелата, ставшего рабом страстей своего сильного духа и тела. Честолюбие и жадность, да, именно так… К этому чувству инквизитора примешивалось ощущение горечи от собственного воздержания. Он изнурял себя молитвой, постом и даже бичеванием, в то время как бывший пастырь, сидящий сейчас перед ним, ни в чем себе не отказывал. Для Скальи время и пространство растворились в пламени могучей страсти. Женщина, которую кардинал увидел на закате ее молодости, помимо воли увлекала его в разгульные сплитские ночи.

   Скалья слушал жалобы далматинского владыки на продажную, алчную, деспотическую курию и не спеша определял свою собственную позицию. Что бы ни предлагал Марк Антоний Ватикану, о чем бы ни писал, ища поддержки, все отвергалось, нередко без всяких объяснений. Ему отказали в осуществлении неоспоримого права на епархию в Дувно. И хотя он мог сохранить очаги католичества в турецкой Боснии, курия не признала его викария в Дувно и даже пригрозила сплитскому архиепископу отлучением. Хмурый кардинал внимал нескончаемым сетованиям и обвинениям, думая о том, насколько, в сущности, мало сейчас это их обоих касается. К турецкому шайтану это дуваньское поле! В канцелярии дальновидно рассудили, что укрепление власти Доминиса чревато новыми опасностями возможно более пагубными, нежели турецкие отряды в отдаленном будущем. Ведь полчища османов стали своего рода дьявольским наказанием для схизматиков и гордецов на том берегу Адриатики. Турки сокрушили Византию и своей жестокостью упрочили приверженность крестоносцев к папе-освободителю, именно они, завоеватели, на самом деле являются пособниками святого престола… Что нужно Марку Антонию? Тамошние вакансии отданы чужеземцам и прислужникам? Далмация погибает, стамбульский паша отуречивает местное население… Скалья внимал этим боснийским россказням, а распаленная фантазия продолжала увлекать его в постель аббатисы. Эта податливая боснийка – нечто единственно реальное в надуманных бреднях Доминиса. Чужая любовница, которую ему, аскету и схимнику, надлежит освободить от многочисленных одежд улетевшего времени!

   Он ощущал ее всеми нервными окончаниями своего тела, не знавшего близости женщины. Будучи судьей, он был вынужден слушать, вникать в блуд другого, лишенный возможности защищаться. Скалье первому пришлось пройти через пытку инквизиции, и вслед за пылким любовником он приближался к женщине, чье появление смутило его с самого начала. Доминис умолк, не зная, как начать рассказ о своем безумном конкубинате, но спутник его нетерпеливо устремился вперед. Скалья сгорал, буквально сходил с ума во время рассказа соблазнителя. Ужас, внушенный грехом, пока удерживал его на краю чистилища, на самом краю в преддверии проклятого наслаждения. Развратник, укорял он сатанинского прелата, развратник, переступивший запретную черту.

   Тюремщики увели Марка Антония, и перед инквизитором еще более живо встал образ белой монахини. Там, где обвиняемый закончил свой рассказ, для кардинала, охваченного пламенем пробудившегося инстинкта, начиналось неведомое. Соблазнительные видения одолевали его. Он едва удерживался от того, чтобы не призвать преступника обратно и потребовать новых разъяснений, алкая каждый миг наслаждения. О если б грешник хотя бы покаялся! Но обуянный гордыней бунтовщик превращал порок в добродетель. И жил, подчиняясь своим страстям, в то время как он, святой, сгорал на медленном огне и теперь изнемогает от грешных желаний.

   Словно захмелев, не имея сил встать, Скалья сидел, одолеваемый соблазнами, под каменным сводом Палаты правосудия. Свет луны расплавленным металлом лился сквозь железные решетки высокого окна на квадратные плиты пола и бросал слабый отсвет на угрюмые стены. Стихли шаги часовых во дворе, и верхнюю площадку Замка святого Ангела накрыла римская ночь. Полная видений тишина поглощала одинокого полуночника. В лунном сиянии как бы раскрывалась перед ним древняя гробница, возвращая к жизни всех своих узников прошлого и настоящего. Здесь, во тьме, под символом ангельской благодати семью смертными грехами грешили и государи и узники; теперь они явились сюда вампирами, и те, кто умер в железах, и те, кто скончался, сжимая холодеющими пальцами пастырский жезл. Заживо погребенные в каменных мешках под венцом крепости люди мечтали об отмщении, о новых грабежах пли возмездии, о блуде, а тюремщики морили их голодом, мучили и наконец, разрубив на куски их тела, бросали в каналы. Всем существом, каждой своей клеткой чувствовал Скалья силу багровых всполохов, блеск золота и крови, освещавший эту твердыню, одиноко высившуюся под отрубленной головой луны. Держа в руках весы правосудия, он теперь малодушно взвешивал свою выгоду. Замок святого Ангела начал оказывать свое странное влияние на его принципы. Здесь, где малейший бунт подавляли с неслыханной жестокостью, все становилось возможным. Высокие, внушающие ужас стены, ограждавшие грех, вдруг рассыпались в прах перед измученным аскетом. Толстые стены казематов оказались на удивление легко преодолимыми для самых грешных свершений. Живя в мире и тишине, он мог подавлять себя, теперь же, когда он был наедине с самим собой, его подхватил крылатый демон крепости. Скалья пришел в ужас при одной мысли о том, что может выйти отсюда иным, чем был или каким приказывал себе быть. В лихорадочном бреду каземат превращался в покои далекого архиепископского дворца, где, подобно вулкану, взорвалась подавленная страсть. Ничего, кроме распахнутой двери в спальню Доминиса, не различал он, и туда, внутрь этой спальни, устремлялся всем своим изголодавшимся телом…

   – Блудодеи! Они оставили его на пороге своих игрищ. Чтоб он осязал блуд, наблюдая его из клетки своей веры… Как ужасающе пусто под каменными сводами; под сводами величия и вечности. Невыносимо видеть над головой у себя это окаменевшее небо… Последним ли стражем стоит он сейчас перед этим разбойничьим разнузданным обществом? «Святой» – падали ниц перед ним кающиеся. «Дурак» – смеялись в коллегии кардиналов. Да, святой и дурак, если ему суждено выстоять в роли одинокого стража, смотрящего вперед… Девица Фидес с полуопущенными ресницами. Подобная стыдливость предвещает безудержный разврат, слепое послушание ведет в постель. Ждет ли она? Или скрылась, как призрак? От ее дыхания вспыхнула сухая ветвь его воздержания. И вот он корчится в пламени, мысли его обуглились, скамеечка для молитв превратилась в жар. Все ли его желания обуздала железная воля? И надо ли стремиться занимать святой престол, будучи измученным, бессильным, мертвым? Что поддерживает его в жестокой игре: вера в свое избранничество или… соображения собственной выгоды?… Святой или лицемер, вот в чем сомнение. Скорее лицемер. Девица Фидес с послушным блудливым взглядом. Пасть… Но как тогда судить Доминиса, за неприятие каких таинств, коль скоро он сам их отвергает?

   Скалья словно воочию присутствовал при их объятии, когда она на самом деле вдруг возникла в открытой двери, нарушив мысленное его блудодейство. Опьяненный, на грани безумия, он едва смог различить ее в сгустившейся мгле. Темнота колебалась вместе с нею, раскалывалась на куски то совсем рядом, то непостижимо далеко. Он схватил монахиню, прильнувшую по-кошачьи, за мягкую руку, ощущая физическую боль при мгновенном расставании со своей мечтой.

   – Ты растоптала обет? Ты служила ему для телесных утех? Говори! Ты вместе с ним отреклась от веры? – с яростью обманутого любовника накинулся он на прелюбодейку.

   – Он был моим духовным пастырем, – спокойно ответила монахиня.

   – Ты дала обет верности папе и святому ордену. Ему, насильнику, ты не обязана была послушанием.

   – Вы слишком поздно мне это объясняете, монсеньор.

   – Слишком поздно?

   Итак, свершилось то, о чем пока умолчал узник. Монахиня уступила насильнику. В далеком Сплите Скалья видел растерзанную постель, где возлежала обнаженная преступница, руку которой он сейчас здесь стиснул так, что она вскрикнула. Его жадные пальцы переползли с локтя на полное плечо, зарылись в грубую ткань рясы. Мучительным усилием воли аскет обуздывал себя, охваченный желанием вновь осквернить ее в дьявольской постели. Превозмогая себя, он бормотал заученно и невнятно:

   – Святой орден возвысил тебя чистотой…

   – Иезуит послал меня к архиепископу.

   – Иезуит?

   – Патер Игнаций. Иди к нему, побуждал он меня, это твой первый искус.

   – Ложь!

   – Я думала, так должно быть.

   – Должно?

   – Я просила отца Игнация о тяжком искусе…

   – Податливая блудница! – В неистовой ярости он обхватил ее обеими руками, словно вымещая на ней все свои страдания. – Ты пала при первом же искусе. Неужели тебя не удержала кара, которая ожидает преступницу? Ведь тебя замуруют в стену с огрызком сухаря и чашкой воды, проклятую навечно!

   – Этим же мне угрожал иезуит, двадцать лет назад, заставляя стать соглядатаем.

   – Двадцать лет назад?

   И вдруг перед ним разверзлась бесконечная даль. Ведь все произошло немыслимо давно. Скалья словно оказался на носу корабля, уходившего в пучину времени. Но постичь момент осквернения ему не было дано. Недоуменно и растерянно сорвал он тонкую ткань, которая скрывала лицо монахини, носившей на груди золотой крест. Его сморщенная рука коснулась лица увядшей женщины, продолжавшей рассказывать о том, как духовник толкнул ее в объятия примаса, чтобы в нужный момент шантажировать его этим. И вновь молчаливые своды Замка святого Ангела своей тяжестью обрушились на инквизитора. Но теперь под грузом этой каменной реальности вдребезги разлетелись все его фантазии.

   – Мы оба были игрушками в руках у отца Игнация, – продолжала монахиня свою исповедь. – Он знал горячность архиепископа и предвидел, что я не смогу защититься.

   – Грешница, – машинально бормотал кардинал.

   – Иезуит мне тоже твердил о моей греховности. И говорил, будто я всегда буду пребывать в состоянии греха.

   – Если б ты покаялась…

   – На коленях я умоляла его, заливаясь слезами, сломленная, раздавленная…

   – Он мог назначить покаяние, которое бы тебя очистило.

   – Он мне и назначил покаяние, которое непрерывно возвращало меня к изначальному греху. О, иезуитское лукавство! Деяние двусмысленное, точно откуп или вторичное преступление, а он тем самым целиком подчинил меня святому ордену.

   – Я не понимаю тебя.

   – Ты не хочешь понять, монсеньор.

   Он не хотел следовать мыслью за ней, после того как любовники увлекли его в адскую пасть. Тогда, в том далеком угрюмом тумане, начиналось его познание, однако наложница заставляла его встретиться с нею теперь, в этом печальном «потом». За грехом архиепископа и монахини угрожающе стоял святой Ангел со всевидящим оком и карающим мечом. Белая сестра безошибочно угадывала, что кардинал избегает углубляться в тайны этого ангела, хранителя всех тайн и секретов. Взгляд кардинала скользил по источенным временем камням, в этом взгляде светились печаль и желание вернуться в монастырскую келью, может быть навеки утраченную ради принудительного спасения заблудшего искателя истины.

   – Ты повторила свой грех с Марком Антонием?

   – Много раз.

   – Бесстыдница! – вырвалось у аскета при этом признании, которое она дополнила сдержанной улыбкой.

   – По наущению иезуита, прости.

   – Врешь! – крикнул он на двуликую аббатису. – Для вас это было наслаждение.

   – Было.

   – Ты не таишь? – девственник растерялся перед ее откровенностью.

   – Это отяготило мое покаяние, – посетовала наложница еретика.

   – Какое покаяние?

   – Да пойми же ты наконец! – Она тоже повысила голос, сохраняя на лице выражение оскорбленной невинности, – Святой орден приказал мне следить за архиепископом. А как иначе могла я этого добиться?

   Она разбила скорлупу, в которую облек себя проницательный снятой. Он не желал идти дальше того, что лежало на поверхности монашеской добродетели. Лишь в отдельные мгновения взор его проникал глубже, и тогда ужасные предчувствия заставляли его бросаться на деревянную скамеечку для молений. Однако благодаря послушнице святого ордена истина вдруг во весь рост поднялась с мистической почвы, собственно, она всегда стояла перед ним, это он сам прятался от нее, прикрываясь маской благочестивого неведения. Истина о добродетели, истина о грехе, ослепляюще страшная истина о власти церкви! Невероятно, бормотал ou, зная, однако, что все обстояло именно так, как рассказывала женщина, которую сам генерал ордена иезуитов представил в качестве своей шпионки. И как бы это ни противоречило его роли в Замке святого Ангела, сейчас он не смог скрыть отвращения к этому столь совершенному созданию, чьи заслуги церковь отметила золотым знаком.

   – Ты грязно служила ордену…

   – Тот, кто чист, монсеньор, не служит.

   – Ужасно!

   – Что тебя ужасает? – Она грубо открывала ему правду. – В курии все шпионят за всеми, и на тысячу ладов. Да и ты сам без присмотра ли?

   Да, он ничем не отличался от других. И это не казалось ему чудовищным. Его скорее поразила суть такой слежки. Божественное всевидящее око оберегало слабого от падения, однако надзор иезуитов по существу являлся грехом. Церковная иерархия оказывалась подлой, развратной и грязной, но не это само по себе представлялось самым страшным. Много страшнее было то, что извращенность лежала в основе власти святого ордена. Исповеди сплитского архиепископа и приставленной к нему орденом доносительницы являли собой горькое откровение, возмущавшее праведного кардинала. Епископы и каноники, о которых рассказывал Доминис, служили Риму лишь потому, что были непоправимо испорчены. Будь их совесть чиста и будь они преданы интересам своего диоцеза, они неминуемо оказались бы на стороне примаса: теперь же, рассорившись со всеми сословиями из-за постоянных обременительных повинностей, стяжав дурную славу своими пороками, под вечной угрозой лишения сана, они становились послушным инструментом папской политики. Орден шпионил за преступником не для того, чтобы помешать ему совершить преступление. Наоборот! Его грех служил для ордена средством опутать преступника. Потому и придумывались суровые наказания и противоестественные обеты, как объяснял в свое время возмутившийся архиепископ принявшей постриг неофитке. Во тьме Замка святого Ангела надломленному аскету вдруг открылись причины того, почему все глубже погружался в трясину святой престол, вместо того чтобы славить жертву Спасителя; и кардинал содрогнулся от собственной слепоты.

   С самого детства он жил так, будто око Всевышнего лежало на нем. А что, если это было позой, трусостью или безумием? Суровые предписания, обеты бедности, послушания и целомудрия, древние каноны – все было столь невыносимо и безумно, что люди в страхе предпочитали грех. И, сокрушаемые чувством вины, либо замаливали его до конца дней своих, либо навеки оставались испорченными, погрязнув в разврате, верные слуги церкви…

   Терзаемый мучительной двойственностью, Скалья не мог больше выносить присутствия равнодушной, безнравственной аббатисы. Чтобы освободиться от ее взгляда и тяжести каменного свода над головой, он вышел в соседний покой, убранный для отдыха инквизиторов, оттуда перешел в пустынный двор, залитый светом молодой луны. Этот уютный внутренний дворик, Cortile di teatro.[45] Я был расположен внутри трехэтажного дворца на верхней площадке башни, окруженной зубчатым венцом. Здесь, прямо над казематами, где томились узники, папы Лев X и Пив IV устраивали театральные представления. На краю площадки находилось узкое отверстие, сквозь которое в камеры проникал воздух и немного света; через эту отдушину заключенные могли слышать голоса актеров и аплодисменты публики. Теперь одинокому кардиналу казалось, будто он присутствует на полуночном спектакле, поставленном по первой чести «Комедии» Данте. В одной из каменных могил, чей зарешеченный глаз был устремлен на крест святого Ангела, семь лет провел Джордано Бруно, в другой – томился мастер-ювелир и скульптор Бенвенуто Челлини, в третьей – красавица Беатриса Ченчи, в четвертой… В бесконечность уходила вереница истерзанных голодом, измученных, а затем умерщвленных или сожженных заживо людей. Здесь находились каменные ниши, куда бросали узников, и они умирали в них: здесь, в этом камне, были глубокие мешки, куда папские прихлебатели прятали тех, с кем было решено покончить без глума; самыми изощренными пытками славились эти казематы. А над подземельями для экзекуций воздвигли сцену, где при свете факелов под окнами папских покоев разыгрывался извечный фарс. Театральный дворик! Стиснув зубы, удерживал кардинал истерический смех, рвавшийся из перехваченного судорогой горла. Здесь театральные зрелища сопровождались воплями терзаемых жертв и аплодисментами восторга избранных, здесь взрывы смеха перемежались всплесками крови. Папа упивался спектаклями, поставленными в кулисах жуткой яви. И чем бездоннее открывалась пропасть внизу, тем неутолимее наверху оказывалась жажда наслаждения. Взгляд Скальи перешел на другую сторону дворика, где папа Климент VII построил роскошные термы, украшенные фривольными изображениями alla Pompeiana[46] и обогреваемые потоками теплого воздуха; постройка находилась непосредственно над вторым входом в темницы. Противоестественное и чудовищное, все это вместе составляло абсолютную дьявольскую гармонию в архитектуре Замка святого Ангела.

   Сестра Фидес последовала за кардиналом и безмолвно остановилась позади него. Лунный свет, озарявший древние плиты и здания, словно растворял ужас, окутывая дворик серебристой тканью.

   – Тебе приказано и за мною шпионить, как за сплитским архиепископом? – Повернувшись к женщине, Скалья высказал мучившее его предчувствие.

   – Поможет ли тебе мой ответ?

   – Твоя лаконичность внушает страх!

   – Я откровенна с тобой, – шептала честная сестра, – как мне приказал генерал Муций. Но допустим, что твои подозрения уместны? Что тогда?

   – Уходи!

   – Ты избегаешь меня?

   – Как ядовитой змеи. – Кардинал отступал к выходу в другой, симметрично расположенный дворик, откуда вел спуск вниз.

   – Генерал это воспримет как выражение глубокого недоверия. – Ее дыхание он ощущал затылком. – Ты никогда не станешь государственным секретарем.

   – Откуда ты знаешь, что я к этому стремлюсь?

   – Я многое знаю!

   Он предчувствовал это. Распутница явно была сильнее его, поколебленного в своей вере. Она познала все, чего он лишился, одолеваемый монашеской скромностью. Молча смотрел кардинал на венцы замка, озаренные лунным светом, который придавал им необычную легкость. В мерцающей римской ночи ему вдруг захотелось, чтобы окутанная тайной монахиня и впрямь шпионила за ним так же, как она поступила со своим прежним повелителем.

   – А может быть, твой генерал вовсе и не приказывал ничего подобного?

   – Может быть.

   – Как мне узнать правду?

   Она была неуловима, олицетворение некоей неземной белой непознаваемости. Теперь ему уже было трудно представить, что Доминис когда-либо мог ею обладать. Она переносила Скалью на тот, иной, исчезнувший в тумане далекий берег, где ничего не оставалось в памяти. В сдержанной улыбке всепрощающей мадонны крылись все добродетели и грехи мира. И помимо своей воли кардинал Скалья повторил слова обвиняемого:

   – Вероломная Фидес! Твое лицо, расцветшее в монастырской тени, – совершенная маска, настолько совершенная, что она подавляет естественную красоту. Ты лицемерна, Фидес, и все в тебе искусственно, неверно, подло!

   Ее не оскорбляли подобные комплименты, она была слишком уверена в своем торжестве. Кардинал-аскет расставался с иллюзиями, которых сплитская послушница давно лишилась. Не испытывая ни малейшей потребности в оправдании, она спокойно стояла перед ним, а его глаза 'заволакивал туман.

   – Как же иначе смогла бы я выдержать в ордене?

   – Ты создала некий ирреальный образ в этой галерее святых, воителей, епископов, звонарей, прислужников, патеров и мерзавцев. Твой образ с его кажущейся безликостью предвещает преображение, подлинное и глубокое. Этого требует от меня орден?

   Он схватил ее за плечи, озаренную светом молодой луны. Могучая волна страсти захлестнула Замок святого Ангела со всеми его бесчисленными жертвами. Она подхватила и понесла его, несокрушимого кардинала Скалью. И кардинал отдался воле женщины, более опытной и более искушенной, чем он.

   – Добродетель стала препятствием для твоего возвышения в курии, – искусительно шептала белая монахиня.

   – Да! – стонал он, изнемогая. – Ты отворишь мне двери…

   Курия хочет видеть притворщика, подобного ей самой, она надела маску мессианства – суетная, корыстолюбивая, бездушная. Впрочем, иначе папству не устоять. Да, он убедился в этом во время дознания. И еще в одном: он сам, кардинал Скалья, – лжец, лжец, лжец, натянувший личину святого…


   Неподвижно стоявший человек напряженно вглядывался в густую тьму под благоухавшими кронами пиний. В открывавшейся внизу пропасти он едва узнавал место, с содроганием различая контуры знакомого берега. Да, та самая бухта. Берег у подножия Марьяна. Девушка ждала его там, уничтоженная совершенным грехом и его последствиями, но внешне спокойная. Чувство вины, смешанное с осознанием собственного бессилия эту вину искупить, удерживало юношу. Что ей сказать? Он ничего не мог предложить, кроме нищенской сумы и вечного позора. Решать приходилось ей. Не дождавшись парня, прятавшегося наверху, девушка решительно взялась за весла, и лодка пошла от берега. Он знал, что за этим последует. Добрица уходила в бесконечную ночь, лишенную звезд и лунного света. Окаменев, он продолжал вглядываться в темноту. Издали донесся всплеск, что-то тяжелое упало в воду.

   – Добрица! – задрожав, крикнул Матей в ночь. Сломя голову ринулся он вниз и остановился. Поздно. Давно миновала та недобрая ночь, когда девушка доверила любимому печальную тайну. Их свидания в укромных местечках принесли свой плод. Добрица с камнем на шее бросилась в пучину, а он бежал, почти теряя рассудок; и с тех пор бежит через все эти ночи, преследуемый своим малодушным двойником. Да, он не может отрицать, в тот миг, когда он услышал всплеск воды, ему стало легче, да, ему стало легче после приступа невыносимого ужаса. Он сохранил за собой место в академии, сулившее в будущем ученую карьеру. Сильнее первой любви вдохновляли его слова Доминиса, и, едва осознав это, он устремился к далекой цели, испытывая порой мучительную боль и чувствуя себя жалким подлецом…

   Измученный конь распластался на подстилке из хвои. Всадник, к которому вернулось сознание, положил на его теплое брюхо свою смятенную голову, но сон к нему не шел. Тоска не отпускала сердце с того самого момента, как на пути в Рим он услыхал, что архиепископ попал в руки инквизиции. Первым побуждением Матея было вернутьсяьв Венецию, однако он продолжал свой путь в папскую столицу, правда, медленнее и медленнее, каждую минуту готовый повернуть обратно. Но, представив себя снова на площади Святого Марка и побагровев от стыда, он давал шпоры, заставляя коня переходить в галоп. Так длилось это полное муки и колебаний путешествие, а ночи становились тем более кошмарными, чем ближе он подъезжал к Замку святого Ангела. Отречение от учителя, породившее неизбывную глухую боль, воскресило воспоминания о погибшей девушке, и, терзаемый чувством двойной вины, не в силах одолеть жуткие видения, он с трепетом смотрел теперь вниз с опасной крутизны. Полчища угрюмых ночных великанов, бастионы грозных крепостей растворялись в свете утра, умытого сверкающей росой. Пиниевая роща оканчивалась у подножия холма, впереди простиралась пестрая Кампанья. Лесное море было также одним из видений на этой огромной равнине, напоенной благоуханием цветов, испещренной пятнами вспаханных нив, оливковых перелесков, волнующихся под ветром хлебов. О, как прекрасно, вздохнул измученный монах, и как все изуродовано фанатиками! Из фиолетовой дымки выглянула острая колокольня – точно огромный гвоздь пронзил мягкий флорентийский пейзаж. Долину заливал свет, брызнувший поверх горной цепи, и крест на колокольне вспыхнул позолотой первых лучей. Матей не мог оторвать взгляд от горизонта. Выступившая из тумана церковь смяла очарование утра, а потом вдруг тяжкие удары обрушились на голову юноши, сперва тихие, потом более гулкие и грозные: бим-бом, бим-бом, бим-бом. Так они гудели в его голове в Сплите, в Венеции, Лондоне, Риме. Некуда было податься от этого перезвона, ограничивавшего все горизонты, накрывавшего все поселения и все дороги, яростного, торжествующего, губительного перезвона. В полном отчаянии Матей поднял коня и тронулся в неизвестность, не предвещавшую ничего хорошего.

   Дороги, ведущие к Риму, перекрыли папские гвардейцы. Но у тощего францисканца не было ничего, кроме сумы со сменой белья да нескольких книг, поэтому его не задерживали. Войти в город он смог, но сможет ли выйти? Оглушающий шум на улицах окончательно привел в себя покрытого пылью всадника. Жители беззаботной и веселой столицы были, как всегда, полны любопытства и готовы к шутке. Как глупо, что приходится посвящать жизнь искупительному мученичеству, именно глупо, среди этих женщин, который улыбаются, подмигивают, гримасничают, хохочут во все горло, жуя лакомства, именно глупо, глу-по, глу-по…

   Двери отмеченного проклятием дома отпер глуховатый, вконец перепуганный старик привратник; узнав ученика своего хозяина, он прослезился. Господи, дом ограбили монахи, все унесли для дознания, угрожали кнутом, раскаленными адскими клещами, а что вытянешь у толстухи Каты, девчонки только хныкали, их скоро отпустили из канцелярии, прислуга разбежалась кто куда, только он один и остался сторожить, а с ним брат Иван, которого, слава богу, не было в доме, когда пришли за преосвященным, иначе б он наверняка что-нибудь выкинул, так хоть по крайней мере оба они живы и здоровы, сохранил их господь милосердный! Матей отослал старика и прилег в пустой комнате, дожидаясь своего товарища, который отправился с визитами к влиятельным персонам.

   Ученики Доминиса обнялись и расцеловались с чувством непоколебимой преданности, которое объединяет последних защитников обреченной крепости. Они остались вдвоем в покинутом доме, осажденном инквизицией. Знакомые стороной обходили теперь это невысокое ветхое строение с маленьким садиком, точно там поселились прокаженные. Любое проявление сочувствия заклейменному было столь же пагубно, как рукопожатие пораженного лепрой. Иван радовался приезду Матея, испытывая глубокое облегчение.

   – Хорошо, что ты приехал! Хорошо, хорошо, – твердил он, и его слова ошеломили истомленного сомнениями Матея.

   Значит, худо, раз Иван подумал, будто он не вернется. Обида, возникшая при встрече, и неизгладимая память о собственной вине заставили Матея уклониться от дружеских объятий. И вновь ожила у него в душе неприязнь, рожденная прежде в результате стольких ссор и стычек с Иваном. В суете встречи он тем не менее успел различить на лице товарища следы перемен, и это его тоже смутило. Постоянные опасности, среди которых тот находился, видено, ожесточили его.

   – Подлая иезуитская западня! – дрожа от ненависти, рассказывал Иван. – Они схватили учителя в тот момент, когда он стал для них наиболее опасным. Для него, да и для всех нас это страшный удар, но, если мы его выдержим, может наступить решающий перелом. Марк Антоний в Замке святого Ангела, поэтому сейчас перед каждым католиком встает необходимость выбора. Спасение христианства придет оттуда.

   Матей не любил слушать эти упрямые заклинания, которые перенял от Доминиса его самый верный ученик. В любой ситуации они пытались увидеть признаки благотворных перемен, даже теперь, когда железные ворота Замка лишали всякой надежды. Иван уловил на лице друга знакомое выражение неверия и продолжал еще более непреклонно:

   – Здесь, в Риме, многие священники п монахи осуждают усилившиеся гонения и открыто требуют реформ. Курию ненавидят, а группа молодых теологов намерена начать острую дискуссию…

   – Как нам помогут эти дискутирующие теологи?

   – Есть и другие недовольные…

   – Тьфу! – презрительно сплюнул Матей.

   Его малодушие вывело из равновесия и без того озлобленного Ивана, всегда непримиримо и фанатично опровергавшего любые колебания. Однако на сей раз он овладел собой.

   – А как бы, по-твоему, следовало поступить? – подозрительно спросил он своего сомневающегося товарища.

   – Не знаю, – задумчиво протянул тот, – теперь не знаю.

   – А раньше?

   Матей умолк, чтобы вновь не разжигать старый, болезненный для них обоих спор. Ведь он возражал против отъезда Доминиса из Лондона, предвидя, подобно многим рассудительным его сторонникам, как будут развиваться события. Тогда они тоже в два голоса толковали ему о переломе, спасение христианства-де требует вмешательства, глубоко разгневанные на малодушного, который, однако, вслух выражал их собственные тайные опасения.

   Надеясь поднять дух своего товарища, Иван повел его к брату Бернардо, чей маленький и бедный монастырей на окраине Рима служил приютом для недовольных. Снаружи эта старая обитель францисканцев казалась убогой, но внутренний дворик с каменным колодцем и двумя старыми смоквами создавал настроение покоя и умиротворенности. Здесь можно было уединиться, укрыться от навязчивого жестокого мира. Сейчас небольшое общество, собравшееся вокруг старого настоятеля, испытанного друга Доминиса, было занято обсуждением дел в Ватикане. Брат Бернардо представил новичка своим гостям, и разговор продолжался Его вели два клирика, один – худой со слишком крупной для хлипкого тела головой, другой – упитанный и живой с быстрым взглядом исподлобья; остальные – три монаха и один капеллан – внимали им, видимо далеко не во всем соглашаясь, что сразу бросилось в глаза гостю.

   – Церковь опирается на Писание, это неоспоримо, следовательно, возглавлять ее должны те, кто лучше знает священные тексты, в противном случае рушатся все основы… – с юношеским педантизмом возводил воздушные замки тощий философ.

   – …что и происходит на деле, – в тон ему продолжал второй. – В курии утвердились щеголи и невежды, сплетники и охотники за должностями, алчные и наглые. Церковь может возродиться лишь в том случае, если представительная коллегия теологов возвратит ей первоначальное мессианское назначение. Кто из кардиналов после смерти Беллармина продолжает заниматься схоластикой?

   – Они заплыли жиром и ослабели духом, они заняты только своими шляпами, – подхватывал первый. – Несколько дней назад я публично доказал Бандини, что он не знает текстов святого апостола Павла. Он неверно цитировал его Послание. И подобные невежды становятся во главе Священной канцелярии!

   – Старый кардинал, – заметил настоятель, – очень на тебя рассердился.

   – Пусть его, пусть! – самодовольно улыбался тощий хулитель.

   – А нас всех, до тонкостей знающих Аристотеля, Фому Аквинского и Беллармина, – сетовал его собеседник, – держат вдали от святого престола. Чтобы добыть местечко в курии, надо быть глупее самих кардиналов или по крайней мере таковым притвориться. Наглая посредственность повсюду душит смелый дух.

   – Вот поэтому церковь и остается без светоча, – заключил первый, – в то время как повсеместно требуют реформ и пересмотра основ и повсюду распространяется светская образованность. Мы, римские теологи, должны решительно встать в первые ряды, как бы тому ни сопротивлялась эта каста, мы должны это сделать во имя сохранения апостолического престола!

   Матей с отсутствующим видом грыз инжир. Он был голоден, и теологические упражнения лишь усиливали у него в желудке ощущение пустоты. Эти два голубчика тоже свято уверовали, будто богословское образование дает им право на кардинальские шляпы. И теперь бросаются на бастионы, в которых утвердились другие. Тщетное единоборство! Даже если им удастся подняться наверх, что из того? Ни каких перемен не последует. Ревнители богословия уже бывали наверху, но затем они неизменно оказывались повергнутыми. Сдержанность и отчужденность Матея обратили на себя внимание пылких спорщиков, и они не преминули осведомиться о его мнении.

   – Церковь прогнила, я с вами согласен, но предоставьте ей гнить и дальше, ей достаточно самой себя, и она не может встать лицом к новому времени. Мы поступили бы разумнее, если б…

   – Если б что?

   – Что бы ты сам сделал, брат Матей?

   – Я охотнее обратился б к светским делам и занялся наукой. Конечно, если бы это еще было для меня возможно.

   – Но это невозможно, – возразил Иван, – ни для кого! Привлечь церковь на свою сторону – вот главное в наше время. Судьба Марка Антония, попавшего в лапы инквизиции, заставляет каждого христианина сделать выбор. Пора перестать ворчать по углам, надобно перейти к решительному действию, дабы освободить учителя во имя торжества его мысли! Христианский мир может быть избавлен от схизмы, от меча и костра лишь в том случае, если согласится с мыслью Доминиса о лишении папы светской власти и о равенстве церквей!

   Равнодушие было ответом на его пылкий призыв. Да, да, да, вяло шевелили губами присутствующие, обламывая раскаленный наконечник вызова. Добродушный капеллан выразил сочувствие несчастному сплитскому архиепископу, его соболезнующе поддержали и францисканцы. Арест великого поборника единения предвещал повсеместные гонения, которых опасались все здравомыслящие. Железный кулак папы Павла V остался в памяти недобрым воспоминанием. Оба философа молчали, очевидно придерживаясь о случае Доминиса особого мнения, как, впрочем, и обо всем на свете вообще. И лишь после того, как брат Бернардо внес тяжелый глиняный кувшин с вином и пузатый теолог поспешил сделать добрый глоток, они стали оттаивать, зарумянившийся толстяк заметил вскользь, что обвиняемому не хватало метафизического чутья, в ответ на что также порозовевший Иван потребовал разъяснений.

   – Доминис остался естествоиспытателем, – рассуждал пухлый метафизик, – а паука не идет дальше поверхностного, внешнего созерцания явлений. Ученому-физику оказалась недоступна божественная предопределенность всего сущего. Вино у него в сосуде сохранило свой вкус и после брожения. Разумеется, поглощая его и осязая своими органами чувств, он и не мог воспринять ничего иного. Святые обряды и таинства для него – лишь внешние символы и пустые воспоминания о муках Спасителя.

   – В этом – слабое место книги «О церковном государстве», – поддержал худой. – Ум, перегруженный фактами науки, не достиг онтологического уровня, который позволил бы ему познать суть вещей. Соответственно этому и его якобы радикальная критика вообще не достигла ушей столпов папства.

   – Странно, – заметил толстяк, – что он, физик, обратился к вопросам теологии.

   – Он атаковал церковь извне, – распаляясь, вещал тощий философ, – нападал на нее с позиций мирян, с позиций эмпирического знания.

   – Неправда! – взорвался последователь Доминиса. – Кто глубже его знает евангелие? Он доказал, что принципы римской церкви противоречат Священному писанию и христианскому учению.

   – Ересь! – разом воскликнули оба философа.

   Воцарилось мучительное молчание. Стороны, отбросив внешнюю сдержанность, обнаружили свое истинное лицо. Недовольные курией теологи не отрицали, как выяснилось, догмата о первенстве римской церкви, который они впитали, так сказать, с молоком матери. А Иван слишком поздно увидел свою ошибку, умолкнув лишь после подмигиваний Матея. Ситуация не позволяла друзьям полемизировать дальше с этими более или менее терпимо настроенными монахами. Напрасно гостеприимный брат Бернардо угощал их старым вином. Настроение согласия больше не возвращалось, и ученики опального архиепископа, которых обвинили в ереси, ушли огорченными.

   Не возразив ни единым словом обоим философам, Матей весь свой гнев обратил теперь на старого друга-соперника. Пренебрежение к работам Доминиса, брошенное с метафизических высот, укрепило его сомнения. Твердыню церкви невозможно атаковать извне; она должна разложиться изнутри. Доминис хотел опередить время, и поэтому им обоим вместе с ним суждено кончать жизнь узниками Замка святого Ангела.

   – Ты надеешься на помощь этих перипатетиков? – насмешливо спросил Матей, когда ворота обители францисканцев захлопнулись за ними.

   – Найдутся и поумнее, – печально ответил Иван, – среди нищенствующей братии. Я побывал в Риме всюду, где хоть что-нибудь говорят против курии и иезуитов.

   – И ты веришь, будто сможешь поднять обитателей этих нор и освободить учителя?

   Упрямец молчал, поколебленный в своих надеждах. Они шли мимо грязных жалких лачуг, окруженные толпой ребятишек, клянчивших милостыню. Кривые шумные удочки тянулись к центру города. Здесь вымаливали подачки и торговали, ссорились и целовались под оглушительный стук молотков, раздававшийся из мастерских ремесленников. Пробираясь к своему дому, монахи достигли пустынной площади, где находилась Римская коллегия. Это замкнутое четырехугольное здание обращало на себя внимание двумя входами, высокими окнами и большими круглыми часами посередине. На шпиле колокольни торчал простой крест, а под ним триумфально развевался флаг; видение это угрожающе возникло вдруг перед взором усталых монахов.

   – Об эту иезуитскую скалу, – шепнул Матей, – разбился наш парусник. Иначе надо было поворачивать руль – по течению времени.

   Левая дверь на фасаде здания вела во внутренний двор, в правую с верхних этажей спускались воспитанники этого заведения – в длинных сутанах, сосредоточенные и серьезные. И на этот спаянный железной дисциплиной отряд воинов церкви в одиночку ринулся ученый! Мысль гения бросила вызов общепризнанной догме! Исход сражения и не мог быть иным.

   – В другую сторону следовало выворачивать, – повторял Матей, шагая рядом с угрюмым Иваном, – в другую.

   – Куда же, по-твоему?

   – Не стоило снова надевать это монашеское рубище, раз мы отказались от обетов.

   – Ты сам знаешь, учитель просил папу Григория Пятнадцатого освободить нас от присяги ордену. Но пока не было получено его согласие, необходимо…

   – Лицемерие! Да, лицемерие, оно всегда необходимо. С одной стороны, он всячески возносил свою истину, а с другой – вместе с нами играл в детскую игру – прятки. Абсурдно!

   Ивана раздражал малейший упрек в адрес учителя. Он страстно верил в него, находил оправдание любому его поступку, а когда защищать становилось трудно, яростно бросался на критика.

   – Ты уже в Лондоне лицемерил…

   – А Марк Антоний?

   – Это другое дело, Матей.

   – Отчего же другое? Учителю следовало принять кафедру натурфилософии в Кембридже или где-нибудь еще, и мы избежали бы этих мук.

   – Что может сделать церкви, которая господствует во мнении народа и определяет течение событий, группа ученых, разбросанных по белу свету?

   – А что принесет ей весь этот реформаторский пыл?

   В церкви лишь пробудится уснувший дух и усилится сопротивление. Посвятив же себя природе…

   – И торгуя, – оборвал разгневанный собеседник.

   – Ладно, и торгуя, мы бы строили основу новой жизни, откуда святой отец и орден иезуитов будут выброшены, как старая рухлядь.

   – Ты первый отрекаешься, подлый…

   – Дурак!

   Воспитанники Римской коллегии в изумлении останавливались возле них, и вспыхнувшая было ссора утихла. Подлинное безумие кидаться друг на друга перед Римской коллегией, на глазах у противника! Отвернувшись от разгорячившегося друга, Матей взглянул на круглые часы на фасаде белого здания. Их большая стрелка завершалась острым наконечником, маленькая – трезубцем, и обе они бессменно перемещались среди цифр, показывавших неведомое время, которое никуда не двигалось, всегда неизменное и постоянное, какими были дни человеческой жизни, ограниченные кругом Зодиака. Юные иезуиты, корча презрительные гримасы, проходили мимо них, монахов нищенствующего ордена, а некоторые даже не таясь ругали их. Лучше владевший собой Матей потянул за рукав вспыльчивого товарища.

   – Старый привратник говорил мне, будто ты ходишь к важным персонам и просишь у них помощи. Это, пожалуй, помогло бы учителю.

   – Попытался было, – угрюмо ответил Иван, – да знакомые уклоняются, только и слышишь со всех сторон – самому б тебе поскорей унести ноги отсюда. Трусы!

   – А к венецианскому посланнику попасть не удалось?

   – Нет.

   – Архиепископ был подданным Республики, как и мы, и его там весьма чтили. Венеция обязана оказать нам покровительство.

   К послу Венеции им удалось проникнуть легче, чем могло показаться поначалу – ведь роскошный дворец снаружи охранялся солдатами. Францисканцы пользовались солидной репутацией в Республике, а знакомство с Сарпи, на которого они сослались в разговоре с секретарем, послужило отличной рекомендацией, поэтому вскоре их ввели в великолепную гостиную с большими окнами и множеством книг, где находился сеньор Пьетро Контарини. Увидев две неловкие фигуры, растерянно ступавшие по персидскому ковру, дипломат яростно вскочил с кресла:

   – Так это вы, помощники Доминиса! Ловко же вы провели моего секретаря!

   Гнев его казался таким неподдельным, что монахи испугались, как бы их тут же не вышвырнули на улицу, не спустили вниз по мраморной лестнице. Контарини запомнил их по Лондону, где, будучи чрезвычайным послом Республики, посетил однажды Доминиса, надеясь уговорить его не печатать рукопись Сарпи.

   – Сослаться на покойного фра Паоло, у которого ваш хозяин обманом похитил рукопись, хорошенькое дело! Выпустив «Историю Тридентского собора», вы поставили Сарпи в затруднительное положение перед Римом, а вместе с ним и наш Сенат.

   – Позвольте, сударь, – робко возразил Матей, – рукопись была получена не обманом и вышла под псевдонимом «господин Пьеро Соаве Полано»…

   – …за которым любой мог угадать настоящее имя автора, тем более что сам Доминис в посвящении указал, что это сочинение его друга, видной персоны и государственного деятеля католицизма, у которого он силой отобрал рукопись, да, именно отобрал силой, и вот теперь он, Доминис, сей благородный друг, публикует ее под псевдонимом, дабы не навредить своему приятелю, черт побери! Появление «Истории Тридентского собора» чрезвычайно осложнило и без того напряженные отношения между Республикой и Ватиканом. И теперь вы осмеливаетесь являться ко мне на глаза! Фальсификаторы! Жулики! Дьяволы в монашеских одеяниях!

   – Во-первых, – дрожа всем телом, заговорил Иван, ни одно слово в манускрипте Сарпи не изменено, поэтому, господин посол, вам не следовало бы называть нас фальсификаторами; во-вторых, учитель повсюду открыто выступал с проповедью своего учения, даже слишком смело, как вы однажды заметили в Венеции; и в-третьих, еще из Лондона к папе Григорию Пятнадцатому мы обратились с просьбой разрешить нам сбросить монашеские одежды, учитывая наши взгляды. А вообще, ваша милость, мы нигде не преступили обеты целомудрия, бедности и послушания!

   Матей ожидал еще большей вспышки гнева и, возможно, даже пинка в зад. Однако, к его удивлению, Контарини вдруг стих. Раскрыв золотую табакерку, он принялся нюхать возбуждающее зелье, пальцы его с наслаждением сминали в шарик волокна табака. Ему доставляло удовольствие скрестить шпагу с достойным противником, и, лицемерно улыбаясь, он готовился загнать их в угол.

   – Вот что я хочу вам сказать: папа Павел Пятый, да почиет он в бозе, здорово помучил меня из-за вас. Вы только посмотрите, отступники контрабандой проносят памфлеты через венецианскую границу, кричал он на меня, они создали в Венеции общество для распространения проклятых рукописей. Мне пришлось несколько раз торжественно заявить ему, что Республика конфискует все прокламации Доминиса, которые наверняка кто-то из вас доставил из Гейдельберга легкомысленному Бартолу, конфиденту архиепископа. Разве это, монахи, не контрабанда?

   – Если б Республика дозволила свободное распространение…

   – …папа Павел Пятый отправил бы меня из Рима с новым интердиктом, причем в тот самый момент, когда нам угрожали австрийские и испанские Габсбурги, одни – из ускокского Сеня, другие – из Милана. Сам Сарни, друг-приятель вашего архиепископа, рекомендовал Сенату запретить гейдельбергский памфлет.

   – Друг-приятель? – в голосе разъяренного Ивана звучала смертельная ненависть. – Друг-приятель, который тут же позволил уничтожить наше собрание славянских книг, древние мисалы, хроники, уникальные рукописи, чтоб и памяти не осталось о нашем языке! Грабители кромсающие историю!

   Но, к их изумлению, венецианец разразился хохотом. Все-таки он прижал к стене этого монаха, которому не оставалось иного выхода, как разозлиться. Матею даже показалось, будто сеньору Пьетро доставляло особенное удовольствие рассказывать о гневе папы, которого венецианцы ненавидели со времен интердикта; вероятно, поэтому посол вдруг решил проявить великодушие.

   – Я не могу помочь ни вашему учителю, ни вам, – серьезно произнес Контарини. – Прямое вмешательство Венеции в процесс имело бы нежелательные политические последствия. Лучше, чтобы дознание ограничилось чисто теологическими проблемами, где Доминис – непревзойденный мастер и где никто не сможет вывести его на скользкий лед. Впрочем, предупреждаю вас, инквизитор кардинал Скалья пользуется репутацией доброго и праведного христианина, занимающего независимую позицию по отношению ко всем группам в курии. Папа Урбан Восьмой, правда» уступил давлению партии Габсбургов и иезуитов, арестовав сплитского архиепископа, но его намерения в конечном счете могут оказаться совсем иными. Словом, как я сказал, все в руках кардинала Скальи, и – засим желаю счастья!

   С этими словами Контарини трижды дернул за сонетку, и его паж мгновенно отворил двери, любезным жестом приглашая монахов к выходу. Аудиенция была короткой, но, возможно, именно эта последняя минута оказалась самой важной во всем разговоре.

   Секретарь кардинала Скальи назначил им прием. Монсеньор только что переселился из предместья Рима в один из конфискованных дворцов, который папа Урбан VIII предоставил своему инквизитору и который находился неподалеку от виллы Боргезе, изъятой у богатых Ченчи, каковых блаженнопочивший предшественник нынешнего понтифика приказал умертвить в Замке святого Ангела самым примитивным способом – дубинами и удушением. – Ограбление и убийство, – бормотал Иван, разглядывая металлические решетки дворца, – откровенный разбой, свидетельство которому вопиет к самому небу.

   Пусть выскажется, не препятствовал ему более осторожный спутник, будет спокойнее перед кардиналом.

   Мысли Матея после бессонной ночи затягивала туманная пелена. И всякий раз возникало одно и то же жуткое видение: медленно выступает, приближаясь к нему, длинная процессия монахов-доминиканцев, впереди пешие – в черных плащах поверх белых ряс, с высоко поднятыми распятиями в руках, затем с достоинством следуют члены святой инквизиции верхом на торжественно убранных лошадях, а он сам, Матей, недвижимо лежит в покоях Доминиса и не может шевельнуть даже пальцем. Да, легкомысленно было оставаться в заклейменном несчастьем доме, и доброжелатели в один голос предостерегали их, однако неподатливый его товарищ и слушать не хотел о переселении.

   Дворец, в котором с недавних пор обитал кардинал и который они теперь искали, стоял на опушке обширной пиниевой рощи, тянувшейся от древних стен вдоль бере Тибра, по мягким склонам римских холмов, мимо прелестных долин и ручьев. Летний зной не успел еще осушить земной влаги, и светлая зелень разнообразных оттенков и красок – от травы цвета смарагда до густой темной хвои – ласкала глаз, освежая грудь изнемогающего юноши своим дыханием.

   – Вопиет к самому небу, – повторял он слова Ивана, – повсюду распущенность!

   Он – аскет, следующий по стопам своего апостола, – везде видел разбой; и теперь здесь в Риме они, все трое, осуждены на погибель, вместо того чтобы наслаждаться жизнью в каком-нибудь из. этих дворцов, также взятом у кого-то другого, но они бессильны остановить извечные грабежи и убийства, а ведь всегда важно быть на стороне тех, в чьих руках право вершить суд. Вид кардинальского дворца не придал мужества посетителям. За металлическими решетками двойного ряда окон таилась аристократическая подозрительность. Фасад был выложен угрюмым камнем, окаймленным по кромке бордюром из плиток различной длины. Обширный и глубокий сводчатый подъезд, словно обрубленный каменными балками, был открыт, и в глубине его виднелся небольшой внутренний дворик. Оробев, монахи остановились поодаль, и в это мгновение мимо них прогромыхала карета, старая, разболтанная колымага, вряд ли подходящая для кардинала; такими экипажами, громоздкими и вместительными, обычно пользовались офицеры папской стражи.

   – Секретарь нам устроил ловушку, – испуганно шепнул Матей побледневшему другу. – Глупо самим совать голову в петлю.

   – Надо идти, – превозмогая себя, произнес Иван, – надо, надо…

   – До каких пор надо? Это конец. Мы служили ему, неосмотрительному и неосторожному, достаточно долго, служили где и как могли, не щадя сил. Пора подумать о себе.

   – И покинуть учителя?

   Иван был безжалостен к колеблющемуся товарищу, усматривая предательство в его раздумьях. Брань и стремительная контратака – таков был единственный способ, с помощью которого он подавлял собственные нерешительность и тоску, не позволяя ни себе, ни другим ни малейшей слабости. И теперь, не имея сил опровергнуть доводы разума, он нарочито подчеркивал свою непреклонность:

   – Я пойду один, если тебе боязно, купец!

   И он направился к каменному подъезду, где скрылась зловещая карета, не оглядываясь более на своего спутника. Высоко подняв голову, в длинной рясе, опоясанной веревкой, он напоминал мученика, входившего некогда во дворец Понтия Пилата. Бели б он продолжал браниться и оскорблять, Матей отплатил бы ему той же монетой… Этот полный самоотрешения и обреченности поступок Ивана настолько глубоко поразил юношу, что и он последовал в пасть льва за безжалостным своим вожатым вопреки резонам и опасениям.

   Внутри здание ремонтировалось – комнаты должны были соответствовать вкусам нового владельца. Повсюду сновали, громко переговариваясь, мастера; перемазанные красками, в фартуках всех цветов радуги, они наперебой стучали молотками, гремели многообразным своим инструментом. Покрытые патиной веков потемневшие перила каменной лестницы очищали от грязи, на маршах водружали фривольные статуи. На площадке первого этажа несколько живописцев завершали огромную фреску, изображавшую танец Саломеи. Увидев эту суету, Матей несколько успокоился – значит, идем не к суровому аскету, – но спутника ого поразило огромное изображение, для которого библейский мотив послужил лишь поводом представить обнаженное женское тело и разгул исступленного пиршества. Царевна иудейская показалась им как будто знакомой, и, должно быть, поэтому оба монаха застыли на миг, подавленные смутной догадкой! Овальное, смуглое лицо с угольками глаз, плотно сжатые губы, чуть вздернутый нос… И тут, к вящему изумлению своему, они увидели, что сверху навстречу им спускается по лестнице сама Саломея – сестра Фидес! Благодаря таланту художника они узнали ее даже спустя восемь лет после тою, как расстались. Да, это она позировала живописцу, обнаженная, с острыми грудями и похожими на древние амфоры бедрами, которые когда-то, тщетно пытаясь проникнуть сквозь грубую ткань рясы, робко ласкали голодные взгляды юношей. Теперь она предстала перед ними во всей своей наготе, изображенная кистью мастера, плоть ее чуть прикрывала прозрачная, зыбкая ткань; и приобретенный мужской опыт невольно сравнивал укрытое суровой одеждой от взора людского тело реальной женщины с возникшим на стене чудесным видением.

   – Монсеньор спит, – сообщила она с неизменной холодностью, точно вовсе не узнала их или, наоборот, будто они лишь вчера расстались.

   В ту далекую пору она тоже почти не замечала Матея, простого крестьянского парня, ученика премудрого прелата и с затаенной антипатией относилась к другому, аскету-семинаристу, который и сейчас продолжал обжигать ее укоризненными взорами. Что ты тут делаешь, монашка? Вновь ты попалась нам, столь неожиданно, во дворце инквизитора… Впрочем, тон, каким она произнесла свои слова, говорил о многом… а еще более того – нагая танцовщица на фреске! Ее быстрый взгляд ящерицей скользнул мимо Матея, и он только теперь понял, что он означал. Каким же ты был глупцом, клянясь в безграничной верности самодовольному архиепископу!

   – Вам придется подождать внизу, братья, – она отсылала их обратно, – пока маэстро не кончит сеанс.

   А щеголеватый мастер томным движением тонкой руки отсылал всех прочь, и толпа ремесленников и подмастерьев, повинуясь его жесту, мгновенно расползлась по зданию. Значит, здесь аббатиса будет позировать художнику. Матей проклял свою вонючую нищенскую рясу, на которую с нескрываемым отвращением взглянула белоснежная метресса. И этой уродливой одеждой он обязан Доминису, ведь был момент, когда, сбросив ее, красавчик далматинец почти превратился в лондонского джентльмена. Вот тогда бы ему повстречаться с этой монахиней… В обличье нищенствующего бродяги у него нет никаких шансов на ее благосклонность, напрасно и пытаться!

   – Сестра Фидес, – начал Иван, крепясь изо всех сил, – если ты хозяйничаешь и здесь, как бывало во дворце архиепископа…

   – Ступай вниз, монах! – прикрикнула женщина на дерзкого гостя.

   – Сударыня, – Матей пытался предупредить скандал, – мы пришли не ради воспоминаний. Однако если б ты захотела нас выслушать…

   – У тебя будет возможность высказаться, ощипанный Адонис!

   Прочь! Прочь… Он не успел даже вникнуть в смысл сказанного ею, как слуги уже столкнули их вниз по лестнице, и сестра Фидес осталась наедине с галантным кавалером.

   Во дворе их ожидал другой сюрприз. Возле той рассыпавшейся кареты, вызвавшей их подозрения, возились патер Игнаций и каноник Петр – оба они почти не изменились с тех пор. В растерянности все оцепенело смотрели друг на друга; первым пришел в себя тощий иезуит – он пригласил пришельцев воздать хвалу Иисусу, на что францисканцы отвечали традиционным «во веки веков!», а патер уверенно закончил: «Аминь!» Довольно бодрый еще каноник оскорбленно проворчал, что его-де уравняли с бродягами, выставив из покоев монсеньора на конюшню, где воняет мочой и навозом. Видимо, следствию удалось установить связь между враждующими сплитянами, которых секретарь кардинала собрал в столь необычном месте, а может, это было делом рук смиренной сестры Фидес… Раздосадованный не менее каноника патер внимательно осматривал бывших своих питомцев, неопрятных и обносившихся.

   – Блудный сын – самый дорогой гость, говорится в Писании, коль скоро он возвратился домой, осознав свои заблуждения. Люцифер увлек вас от дома вашего на чужбину, где вам не выпало ни злата, ни почестей… – удовлетворенно подвел он итог своим наблюдениям.

   – Во-первых, – резко оборвал его Иван, – это не есть наш дом, но именно разблудная чужбина…

   – Фу, какое зловоние, – вертел носом далматинский виноградарь, – нажравшиеся кобылицы пускают такие ветры…

   Патер Игнаций тоже зажимал тонкие ноздри, но, будучи более хладнокровным, удерживался от брани; повернув голову к окнам первого этажа, он искал взглядом свою бывшую послушницу. Преисполненные молитвенного трепета и одолеваемые ничуть не ослабевшей с годами ненавистью к' Доминису, они паломниками пришли в Рим, куда эта блудница попала прежде них и теперь для каких-то своих целей собрала всех вместе на конюшне.

   Из каретного сарая выкатилась запряженная четверкой горячих лошадей легкая закрытая коляска и остановилась у подъезда. Невольные свидетели с изумлением и завистью рассматривали дивных коней, нетерпеливо бивших сверкающими подковами по плиткам двора. На сиденье рядом с кучером взобрался паж с позолоченной шпагой у пояса, чуть погодя спустилась и сама хозяйка.

   – Сестра Фидес… хе, хе, мы ведь старые знакомцы, не обессудь! – не выдержал задетый за живое каноник Петр с деланным дружелюбием.

   Монахиня, уже поставив ногу в белой туфельке на подножку кареты, едва повернула голову в сторону неловкого толстяка. Кровь бросилась в лицо вспыльчивому далматинцу, однако он пытался продолжать в том же полном почтительности тоне.

   – Ты сердишься, за то что наш капитул высказался против твоего назначения настоятельницей к святой Марии? Знаешь… это дворянский совет тебя не пожелал… но я, знаешь…

   – Знаю, – небрежно бросила женщина.

   – Этот прокуратор, посланный Большим советом…

   – …запер драгоценности мадонны, – не без удовольствия подсказала ему монахиня, – чтоб новая настоятельница их не украла.

   – Да покарает господь бог сих клеветников! – растерянно произнес старый священник.

   – Господь бог… – улыбнулась отвергнутая настоятельница, – ты хочешь, чтоб мне заплатило небо, старый сквалыга?

   – Я очень сожалею об этом, сударыня, – продолжал лукавый каноник, надеясь попасть ей в тон.

   – Сестра Фидес, мы молитвенно радуемся твоему возвышению здесь… – подошел иезуит.

   – Да, святой отец. – Женщина надменно подняла голову, по-прежнему не снимая ноги с подножки великолепной кареты. – Да, именно возвышению!

   Конечно, рассуждал про себя Матей, она так и осталась жалкой провинциалкой, желающей покуражиться над своими прежними хозяевами. Даже в круговороте ослепительной папской столицы все ее помыслы были связаны с далеким приморским городом. И теперь она мстила тем, кто над ней тогда издевался. Откровеннее других был потрясен иезуит, вынужденный смотреть на нее снизу вверх и созерцать у нее на груди золотой орден «Pro Ecclesia et Pontifice!».[47] Однако, подобно своему спутнику, он пытался сохранить должное приличие:

   – Вспомни, сестра Фидес, ведь это мы воспитали тебя…

   – И ты напоминаешь мне об этом, патер?

   Ненависть исказила лицо белой монахини, но лишь на короткий миг, чтобы тут же исчезнуть под маской холодного презрения. И это красноречиво сказало о том, каковы были истинные чувства, которые она сейчас испытывала. Иезуит истязал ее, сам истязаемый жестоким обетом и подлой ревностью. И женщина ни о чем не забыла и ничего не простила:

   – Да, вы неплохо подготовили меня к жизни в Риме, лицемеры, шпионы, воры! Пошел, пошел…

   Осанистый кучер на высоком облучке щелкнул кнутом, выписав при атом в воздухе восьмерку и задев по щеке навязчивого пришельца. Вороные рванули, и изящная карета устремилась вперед. Униженные и отвергнутые сановные мужи прятали глаза друг от друга. Побагровевший каноник задыхался, судорожно проглатывая обиду, а потом отвел душу по-своему:

   – Потаскуха архиепископская! Разбойница окаянная! Она б и мадонну обчистила, кабы не замки да засовы…

   Брань, однако, не ослабила горечи оскорбления, и, охваченный яростью, он направился к молчаливым очевидцам происшедшего. Натер Игнаций подавленно следовал за ним, ощупывая рассеченную щеку, точно не доверяя своим пальцам.

   – Ну, вот и вы на исходе своего позорного пути! – обратился к ним Иван, когда они подошли ближе.

   – Заткнись, дерьмо собачье! – заревел каноник. – Это вы выставили нас на посмешище, отступники! И ваш примас поганый, чтоб его сгноили у святого Ангела!

   – Он хотел возродить былое величие родины, а вы его предали! Предали чужеземцам…

   – Архиепископ сам бежал на чужбину, – вмешался патер Игнаций.

   – Да, бежал! – поддержал каноник. – А мы остались… Беглец… выродок! Бродячая собака!

   – И вы его упрекаете, – едва смог выговорить Иван, – и вы еще толкуете о том, почему он бежал?

   Бледный, с налитыми кровью глазами, он стоял лицом к лицу со своими сплитскими недругами. Матей сделал было шаг вперед, чтоб помешать ему броситься на них, но отступил. Он почувствовал себя бесконечно слабым перед этим олицетворением нечеловеческой фанатической ненависти. У него не было больше сил вторгаться в извечный конфликт между сирыми и власть имущими. В рваной и грязной рясе, лохматый и небритый, Иван и впрямь выглядел бродягой, раскормленный каноник с красной лентой вокруг брюха сумел найти точное слово. Бродячая собака! Как же иначе объяснить отъезд Доминиса из Сплита, если он сам, Иван, этому противился? Гнусный поп попал в самое чувствительное место.

   Иван замер, потом стремглав вскочил на облучок стоящей рядом кареты, выхватил из чехла кнут и, спрыгнув на землю, кинулся к канонику.

   – Хлыстом вас гнать из дворца Пилата, тебя, Иуда, продавший учителя Ватикану, и тебя, иезуитский соглядатай!

   Он замахнулся на каноника Петра, который, тряся брюхом и путаясь в длинной сутане, пытался перехватить кнутовище. Размахивая руками и крича, подбежали кучер и патер Игнаций. Из дома выскочила многочисленная челядь; работники, подмастерья – все сплелось в один безумный клубок. И вдруг в окне верхнего этажа появилась фигура в кружевной ночной рубашке.

   – Вышвырнуть вон эту сплитскую скотину! Во-о-он… – крикнул взбешенный кардинал, ибо это был он собственной персоной.

   Вне себя вернулся Скалья в растерзанную после ночных услад постель и долго еще сквозь тяжкую дрему, заливавшую веки, слышал вопли, удары, стоны, ржание лошадей; потом все стихло.

X

   Мучительный кошмар душил человека, раскинувшегося на широкой постели под брокатным балдахином. Он то погружался в тину жутких видений, утопая в мутных глубинах, то выныривал, судорожно хватаясь за воздух, и галлюцинации не оставляли его. Приходя в сознание, он видел перед собой галерею, соединявшую Ватикан и Замок святого Ангела. Взметнувшийся на аркадах мост связывал сон и явь, роскошное ложе под парчовой тканью вдруг становилось каменной скамьей в темнице у Тибра. Цепляясь за деревянное изголовье кровати, изнемогая от раскалывающей голову боли, человек пытался всползти куда-то вверх по смятым подушкам и никак не мог выбраться на берег забвения. По тайному переходу метались фигуры каких-то людей. Железные двери на противоположном его конце были разбиты, и все узники замка, нынешние и прежние, живые и мертвые, разом вышли на свободу. Длинная процессия растянулась по мосту, и впереди всех шагал бородатый гигант с раскрытой книгой в руках. Корчась на своем ложе, человек пытался приподняться, но тщетно! Невыносимая тяжесть свинцом наполняла его члены. А великан подступал все ближе и становился все громаднее. Он был ясно различим среди расплывающихся и одинаковых лиц. Да, это он! Марк Антоний…

   Страшный мост видений обрушился. Задыхаясь, мокрый от пота, словно только что извлеченный из трясины, Скалья смотрел во тьму огромной спальни. Еще одна жуткая ночь! Как странно, что именно его, судью, преследуют кошмары, которые должны отягощать совесть заблудших верующих. Видения приходили все чаще и становились все более мучительными с тех пор, как он переселился сюда из монастырской кельи. Громадный дворец словно был заселен ночными призраками. И то, что днем удавалось подавить и оттолкнуть, ночью беспрепятственно врывалось в спальню. Разум скептика многое мог выдержать, но от этого шквала не было защиты. Фантомы появлялись вопреки папским канонам непогрешимости, окутанные облаком печали, неся с собой мучительное ощущение вины. В этих ночных встречах Скалья узнавал себя настоящего, каким он был воистину, вовсе не желавший судить сплитского реформатора, по людская подлость раскрывала перед ним бездну низостей и опасностей.

   Он ворочался с боку на бок, безуспешно стараясь стряхнуть лоскутья видений; потом измученный поднялся с постели и подошел к распахнутому окну. Повсюду стояла тьма. Низкие облака, словно прессом, сдавили воздух, и было невыносимо душно и знойно. Раскаленная дневным солнцем котловина заполняла ночь своими испарениями, и легкие разрывались от недостатка свежего воздуха. В многообразии ароматов Скалья различал благоухание экзотических растений под окном, однако все подавлял запах его собственного, покрытого потом тела. Длинная кружевная рубашка прилипала к коже, точно одеяния сгинувших призраков, которые тем не менее словно продолжали прикасаться к нему, клейкие, потные, вонючие. Вид уснувшего сада не избавил его от ощущения гадливости. Духота мокрой тряпкой накрывала блуждающие мысли. И собственная мертвенно-белая плоть ужаснула его. А квадрат постели на массивных колонках, придавленный брокатным балдахином, показался ему катафалком, лечь на который снова у него не хватало сил. Обнаженный, необъяснимый ужас вновь и вновь заставлял его погружаться в полную угрозы тьму окружающих событий.

   Пожар религиозных войн разгорался, и возрастала напряженность в отношениях между папой и генералом ордена иезуитов. Императору Фердинанду II удалось нанести удар остаткам гуситов при Белой Горе, однако сопротивление протестантов усиливалось по всей сожженной Германии до самой Фландрии и Балтийского моря. Обнищавший император вынужден был опираться лишь на воинское умение Валленштейна, но действия этого великого воителя папа Урбан VIII назвал обыкновенным разбоем, согласно информации Муция. Обстановку осложнял приход к власти кардинала Ришелье в качестве первого министра Франции, однако пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что английский престолонаследник, потерпев фиаско в Мадриде, пытался породниться с французским королевским домом. Католический лагерь был встревожен, повсюду ожидали, судя по сведениям генерала, непременного вмешательства Рима, а первосвященник все это изволил называть лишь соперничеством между борющимися за власть династиями.

   Кто сильнее: папа или патер Муций? Первый носит на голове тиару. Зато другой держит в руках железную организацию иезуитов. «Первейший слуга» настолько приблизился к апостолическому престолу, что чуть ли не лишал понтифика пастырского посоха. Иезуиты густой сетью опутали все правоверные католические дворы, епископаты, армии и, помимо того, овладели тайнами человеческих душ. Следует признать, что многие предсказания генерала сбываются, а решения осуществляются, и это делает его незаменимым при умножающихся повсеместно сумятице и безвластии. Орден иезуитов стал главной силой, которая приводит в движение католический мир, причем это заметно повсюду, начиная от учебных заведений и кончая политикой европейских держав. Солдаты и вельможи с колыбели до самой кончины полностью подчинены своим исповедникам-иезуитам. Некто в сером непременно стоит у тронов королей и возле святого престола. И хотя железный орден клялся в абсолютной преданности папе и церкви, а патер Муций неоднократно на это ссылался, Маффео Барберини все мучительнее ощущал превосходство генерала. Импульсивный и умный, жаждавший единоличной власти, папа не желал становиться игрушкой в руках другого и ловко противостоял планам иезуитов и Габсбургов. Слишком уж усердствовали вокруг апостолического престола его собственные слуги, ревностные рыцари католицизма, пылкие проповедники слова господня, рьяные искоренители ересей, дабы он мог оставаться спокойным и не желать им втайне поражения или по крайней мере чувствительных ударов в столкновении с не менее опасным простестантизмом. Вчера вечером, после аудиенции Скалье, всезнающий иезуит сумел привести Урбана VIII в состояние такого раздражения, что тот чуть не выложил свои истинные планы.

   Итак, по-вашему, патер Муций, императору следует назначить Валленштейна генералиссимусом? Этот онемеченный чех, разоривший гуситскую Богемию, изгнавший курфюрста Фридриха, опустошивший лютеранские города, должен возглавить католическое войско? Да ведь это вызов для любого христианина. Сей опекаемый вами гениальный стратег есть самый большой разбойник, который когда-либо вышел из иезуитской семинарии. То, что он творит в Чехии, Моравии, Венгрии, Германии, Фландрии, это не война и не борьба за веру. Приходские священники, епископы, нунции сообщают об ужасах, которые превосходят злодеяния султана Сулеймана. Воспитанник иезуитов превратил борьбу за утверждение подлинной веры в неслыханный грабеж. Позарившись на чье-либо имущество, он не долго думая провозглашает этого человека гуситом или лютеранином, а зарится сей поименованный генералиссимус на всю Европу. Его отряды хватают, насилуют, сжигают и убивают людей на огромном пространстве от Карпат до Атлантического океана; там, где промчатся его апокалипсические всадники, остаются бездомные и голодные толпы, новые подданные Его Высочества герцога Смерти. Да поистине гениально изобретение ревностнейшего католического величества: война питается войною! Крестьяне и горожане, у которых ты сжег дома, изнасиловал жен, зарезал скот, разграбил имущество, должны пойти за твоим черным знаменем, герр фон Валленштейн! Сей сатана своими действиями оттолкнет от святого престола самые верные провинции. На восточных границах и так уже устанавливают контакты с турками, видя в них меньшее зло. Венгерские гайдуки, патер Муций? Венецианское лицемерие? А теперь и Ришелье поставил под угрозу мост, соединяющий сторонников Габсбургов на юге и севере…

   В ночной тишине как бы отдавалось эхо вечернего разговора, но тяжкая духота заглушала все звуки. В неподвижном воздухе, насыщенном теплыми испарениями, рождались молнии. На мрачном горизонте клубились тучи, суля непогоду. Хоть бы раскололось, в конце концов, это небо! Мокрый от пота, недовольный всем и вся, Скалья пытался сейчас определить свою собственную позицию в борьбе между папой и генералом. Выведенный из равновесия Барберини слишком много сказал коварному иезуиту, и один бог знает, не скачет ли уже скорый гонец сквозь спарную ночь к его габсбургским союзникам. И подумать только, в то время как Его Величество император Священной Римской империи Фердинанд до победного конца ведет войну с протестантами, святой отец вчуже молится о поражении и тех и других!

   Кто кого одолеет? Если б точнее определить силу каждого из них, стало бы легче. Папа теперь пресекает любые попытки Муция управлять помимо него самого, опираясь на сеть шпионов, кардиналов и дипломатов, однако множество иезуитских злоязычников торопятся разнести по Риму и его окрестностям слух о том, будто подозрительный флорентиец сбывает иностранцам наследие святого Петра. Обе стороны стоят накануне окончательного взаимного расчета, именно в этом свете предстал теперь перед Скальей процесс против Марка Антония. В какую сторону повернуть следствие – в угоду генералу или пойте туда, куда подталкивает Маффео?

   Недобрые вестники скакали под угрюмым небосклоном Скалья вслушивался в смутную далекую грозу. Что-то глухо громыхнуло в черном небе, и дуновение свежего ветерка коснулось его кожи. Должно быть, в горах шел дождь, и потому здесь все так напряглось в ожидании ливня. Обнаженные нервы ждали, когда расколется мрачный небосвод. Тоска с небывалой до тех пор сплой овладела кардиналом, душила и сокрушала его. Не было больше мочи оставаться в мертвом дворце. Судорожным движением он коснулся сонетки, вызывая пажа.

   – Карету! И мирской костюм!

   Золотой канделябр жадно лизнул воздух жаркими язычками, точно стремясь осушить озеро тьмы над собою. И кардинал ожил, надеясь избавиться от окружавшей его черной оболочки удушливой неизвестности. Процесс против сплитского отступника прежде всего ведет он, Скалья. Он не собирается вставать ни на чью сторону, он ни с кем не заключит союз, ни с кем не порвет отношений. Он должен выйти из Замка святого Ангела, обретя новую силу. Гром грянул над холмами Рима, и первая молния озарила высокие стволы деревьев и крыши, но лишь на миг. Подобно молнии, он, Скалья, должен сверкнуть над хмурым городом. И в этом ему поможет испанский граф, вскормленный под крылышком мадридской инквизиции, который наверняка больше других знает об архиепископе.

   Первые капли дождя разлетались в прах на каменных статуях Бахусова сада, за ними, шурша по широким листьям редкостных растений, легко скользнули другие. Сонные и захмелевшие гости воспрянули в ожидании грозы, словно надеясь найти облегчение. Скалья вел игру до полуночи, однако и после этого настроение у него оставалось мрачным, как небо над головой, откуда наконец хлынул дождь. Громовые раскаты и шорох дождевых струй сливались в однообразный плотный шум, становившийся сильнее и сильнее. Наконец-то, прошептал приобщившийся к Бахусу неофит, наконец-то ливень! Ему захотелось, чтобы звонкая струя ударила прямо в пего, раздробив его плоть, как комочек земли; и ручейки грязной воды тогда б потекли сквозь его тело. Он словно чувствовал, как они размывают все внутри, стремительные, проворные и азартные. Ох, эта грязь… И граф Гондомар тоже показался Скалье размытым этим потоком, который заглушил все его свидетельства о венецианском шпионе Доминисе.

   – Как вы можете, граф, – шепнул словно про себя инквизитор, – так ненавидеть этого человека? Ведь вы довели его до темницы…

   – Он первым возненавидел меня, – запальчиво парировал испанский посланник.

   – Он вам ничего не сделал.

   – Он посмеялся надо мной весьма оскорбительным образом.

   – Шутка!

   – Он хотел подавить меня своим остроумием.

   – При английском дворе?

   – Да, именно так. После долгих церемоний мне удалось добиться, чтобы ничтожный и вздорный король стал считать меня другом наряду со своим фаворитом Джорджем Вилльерсом, которого он назвал герцогом Бэкингемским. Мне удалось убедить Иакова и его любимчика в том, что принцу Чарльзу необходимо жениться на нашей инфанте. Брак между Стюартами и испанскими Габсбургами поначалу был задуман во имя того, чтобы ликвидировать соперничество между Испанией и Великобританией на море и ослабить английскую поддержку Венеции и Савойе в конфликте по поводу нашей, испанской Ломбардии. В общем, Иаков, или, как его прежде звали, Джеймс, который патологически боялся войны и не терпел близ себя солдат, получил еще одно основание для этого, когда вспыхнула вражда между императором и его зятем Фридрихом, кандидатурой палатинцев… И вот тут-то в дворцовую интригу вмешался этот Сплитянин, как его прозвали, со своей идеей примирения христиан. Естественно, увенчайся успехом его замысел, это нанесло бы ущерб Габсбургам и укрепило позиции Франции и Венеции. Моя миссия в Уайт-холле тогда оказалась бы завершенной, а в Мадриде меня ожидал бы пенсион!

   Дьявольски опасная игра! Блестящее положение Гондомара, а возможно, и сама его жизнь висели на волоске, который чуть было не оборвал другой королевский советник. Из плотной тьмы над садом Бахуса низвергались потоки воды, оживлявшие недвижимые деревья и античные статуи; и казалось, будто змеи расползлись по саду. Ливень усиливался с каждой минутой, и в его шуме Скалья едва разбирал бормотание графа:

   – Однако не здесь причина… моей ненависти. Я встречался со многими людьми иных взглядов, и сам изменял свои суждения соответственно обстоятельствам. Вот, например, Пьетро Контарини! Во всем, кроме дипломатических дел, мы прекрасно находим общий язык. Однако Доминис выступил в Уайт-холле точно пророк, возвещающий миру новую Библию. Иаков, смолоду помешанный на теологических трактатах, был в восторге от своего гостя и они вдвоем обсуждали дела, точно нас, остальных, не существовало. Это было оскорбительно! И однако я одержал верх при дворе!

   – Одной причиной больше, чтобы…

   – …простить, монсеньор? Ха-ха-ха…

   Он деланно засмеялся, подавляя желание оскорбить инквизитора, который отверг его свидетельство. Стервятник, между тем думал Скалья, ты завлек соперника в Рим и хочешь растерзать его здесь с помощью моих когтей, ибо подобная экзекуция якобы недостойна твоего сана.

   – Прощают мертвым и слабым, – граф Гондомар уловил тень на лице собеседника и поспешил загладить бестактную выходку. – Доминис по-прежнему опасен, особенно с тех пор, как за ним встала его книга… Посреди всеобщей неразберихи и кровопролития он представляет известную точку опоры для других. Одному господу ведомо, не начнется ли в Европе очередная междоусобица, когда смятенные души станут искать спасения в некоем Новом завете.

   – И вы полагаете, граф, что таким Новым заветом может стать книга Доминиса «О церковном государстве»?

   – Я не хочу исключать ни малейшей возможности. Меня потрясло, как отнеслись ученые к появлению его книги. И он сам, автор, уверовал, будто становится огромной силой. Залп из типографий Лондона, Гейдельберга и Праги, фейерверк из нескольких тысяч экземпляров, и мир завоеван. Смешно! Однако было неприятно наблюдать, как студенты, теологи, ученые и даже простые горожане вдохновляются его сочинением. К счастью, другой архиепископ, примас англиканской церкви, был задет успехом Сплитянина, а король в конце концов обиделся, что кто-то, кроме него, может стать авторитетом в теологии, таким образом, нам всем сообща удалось оттеснить Марка Антония… Я с лихвой отплатил ему за все шуточки, когда курия потребовала установить с ним контакт. Тайная переписка между ним и папой Григорием Пятнадцатым проходила через мои руки. Вот их письма я и показал Иакову! Подло, да, монсеньор? А может быть, в этом заключался особый умысел, двойная игра, где каждый показывал карты и той и другой стороне? Ведь это продолжается и здесь. Мы дали в руки Барберини козырь. Теперь он может вести свою игру так, как ему выгоднее. Первый вариант: Доминис – венецианский шпион. В этом случае папа удовлетворил бы нас, испанцев, но привел в ярость Республику и прочих смутьянов, желающих объединения Италии. Второй вариант: Доминис осужден как еретик. Это не дало бы преимущества ни одной из сторон и сохранило существующее положение вещей. Третий вариант: Доминис прибыл в Рим как представитель английского короля. Это дает папе Урбану Восьмому исключительные шансы против всех его соперников…

   Он внезапно оборвал свои откровенные рассуждения, хотя присутствие инквизитора ничуть его не смущало. Да, угрюмо подумал Скалья, меня никто не принимает всерьез. Марионетка – только чья, папы или генерала? И вот теперь этот мадридский интриган…

   – Вы упускаете из виду, сиятельный граф, еще один вариант: я ведь могу и освободить вашего старого партнера, – обиженный кардинал не преминул в свою очередь пустить стрелу.

   – Ничуть, дорогой друг. Я только опасаюсь последствий такого решения лично для вас в Риме! Чтоб освободить одного, вам придется швырнуть в Замок святого Ангела многих других… Впрочем, Доминис сам портит эту комбинацию, защищая тезисы своего «Государства». Вы готовы исключить его книгу из Индекса? Или принять его проект перестройки церкви и государства? И тогда любой писака получит право вмешиваться в наши дела? Я презираю подобных мудрецов, у которых нет более благородного способа прославить свое ничтожное имя…

   – Поэтому вы так ненавидите Марка Антония?

   – Опять вы за свое…

   На мгновение оба умолкли. Смысл ночной беседы, сопровождаемой шумом дождя и отдаленными раскатами грома, растворялся в невысказанных намеках, смутных подозрениях и горьких раздумьях. Один человек оскорблял другого, неизменно испытывая разочарование в напрасных поисках щекочущих нервы развлечений. И все конфликты и сложности растворялись в шорохах дождевых струй, которые, точно некая вселенская клепсидра, упрямо показывали никому не нужное время. Тщетно преследовал испанский граф своей дружбой римского инквизитора в надежде узнать от него о тайных намерениях папы (которых Урбан VIII и сам не знал, но не хотел в том признаваться); то же, что Скалья услыхал от графа Гондомара, лишь увеличивало смятение кардинала.

   Хляби небесные разверзлись, ливень не утихал, разгоняя облака дыма и скопления зловонных испарений, он захлестывал внутрь, брызгая на припозднившихся посетителей. Ненависть мадридского аристократа не ослабевала. Подумать только, обнаглевший писатель пытался сокрушить целиком тот кодекс чести, который возвысил его; дона Диего Сармиенто де Акунья, графа ди Гондомар… Но ведь нападение было предпринято и на римского кардинала, на всю систему застывших и канонизированных ценностей. Ведь, откровенно говоря, Скалья мог бы испытывать те же чувства, что и этот взвинченный аристократ, ведь они оба… что за мысль? Противостоя писателю и ученому, оказаться в одной компании с этим посланником дьявола?

   Граф Гондомар аккуратно вскрывал письмо, только что переданное ему безмолвным слугой. Лицо его стало серьезным, когда он увидел печать отправителя. Патер Муций? У всех на лицах невольно возникало одинаковое выражение, едва они вступали в контакт с генералом ордена иезуитов. Встав, граф многозначительно произнес:

   – Сегодня ночью папа неожиданно отправился в Замок святого Ангела. Он ищет вас, монсеньор. Как видите, служба информации у генерала поставлена превосходно. До свидания в крепости!

   Теплые струйки дождя сбегали по легкой одежде кардинала, расположившегося на плетеном канапе. После длительного и тяжкого зноя ливень принес облегчение. Между стволами деревьев, в кустарнике, виднелись статуй античных богов и богинь, нимф и сатиров, людей и животных – некоторые из них стояли одиноко, другие были изображены в минуту любви. Взгляд Скальп задержался на Леде, которая словно чудесным образом ожила в полутьме, принимая окаменевшего любовника. Монах целиком отдался дождю, полный гадливого ощущения, что и этому ливню, увы, не омыть его. Вода стекала ему с головы на шею, за шиворот, насквозь промочила белую афинскую тунику, которую он надел при выходе в Бахусов сад. Промокший до костей, он тосковал по прежним своим купаниям в быстрых горных речках после службы божьей под открытым небом. В трех шагах от него в грязи изнемогало от наслаждения некое бесформенное существо о двух овинах, и эта уродливая мерзкая композиция как бы дополняла каменное изображение Леды. Скалья брезгливо съежился, словно сам окунулся в грязь. Струи дождя, стекавшие по шелестевшим веткам деревьев, не омыли его. Вовеки не обрести ему чистоту прежних благочестивых упований. Длившиеся много месяцев услады с развратной аббатисой в конце концов привели его в это болото. Нет, отныне ему не очиститься, напрасны все небесные ливни…

   Многочисленная папская стража цепью растянулась вдоль внешних стен и по деревянному мосту до самой башни Замка святого Ангела, вползая внутрь ее, и по длинному Александрову переходу достигала верхнего дворца. Позднему посетителю почудилось, будто железные ворота могут навсегда сомкнуться за ним, п он пришел в ужас – опасаясь ловушки, он сам распорядился увеличить охрану. И вот Урбан VIII остановился на спиральной лестнице между переходом и верхней террасой, перед одиночной камерой Доминиса. Факелы в руках нежного, как девица, пажа осветили металлическую решетку в глухой стене и окованную железом дверцу. Безмолвный доминиканец медленно поворачивал ключ в замке. Должно быть, его одолевали сомнения, вправе ли он делать это без приказания своего непосредственного начальника, хотя святой отец и стоит над всеми. Поздний гость выражал недовольство заминкой, причину которой угадывал. Повсюду давали ему понять, что, помимо него, властвуют таинственные ордена и конгрегации. Когда наконец тюремщик в черном плаще поверх белой мантии отворил дверцу, папа нетерпеливо отослал своих спутников, всех, кроме пажа, освещавшего вход в темную камеру.

   Почти в беспамятстве слушал узник, как шумная процессия поднималась по длинному Александрову переходу. Топот усиливался, и в монотонном гудении голосов уже различались отдельные восклицания. Свет упал на решетку камеры, возникли очертания копий, блеснули мечи. Солдаты в полном вооружении проходили мимо его клетки, точно он превратился в какого-то опасного зверя. Безумце! Безумие, чего только не выдумывают враги веры… Ему захотелось завыть в приступе безысходного отчаяния, но припадок быстро прошел. Одолеваемый сном, Доминис догадывался, что визит предназначен ему; шел некто поважнее Скальи, коль скоро его сопровождала пышная свита.

   В каменной норе явь перемежалась со сном, и теперь Марк Антоний старался рассмотреть стоявшего в дверях посетителя, словно и тот был порождением лихорадочной фантазии. Сколько раз он мысленно видел понтифика в этой каменной берлоге! О чем они только не говорили! К его удивлению, на сей раз пришелец не исчез в туманной мгле, как бывало обычно. И миловидный мальчик с факелом в руке у дверей придавал видению ощутимость реальности. Но в самом ли деле это он, папа… Да, это я, это я, звенело в каменной пещере. Да, это он, папа, на расстоянии вытянутой руки, увы, бессильной! Нечеловеческим напряжением воли Доминис заставлял повиноваться вялые мышцы, корчась от боли в сведенных, изуродованных суставах. Ладони упирались в пол перед вышитыми золотом туфлями. Наконец он пал к ногам повелителя Рима.

   – Ты много навредил церкви, – начал Урбан VIII, стоя над распростертым на полу стариком. – Сейчас тебе предоставляется последняя возможность в какой-то степени исправить содеянное.

   Звуки его голоса возвращали Доминиса к действительности. Намек на снисхождение, предвестие бог знает какого покаяния – мысль об этом вытеснила прочие чувства. Непреклонность его стала ослабевать в течение этого лишенного солнца лета, вскоре исчезнут жалкие остатки человеческих воспоминаний.

   – Ты хочешь моего покаяния? – униженно ответил он своему тюремщику.

   – Я хочу твоего полного признания.

   – Я рассказал Скалье все…

   – Нет, я требую от тебя значительно больше. Твое признание, ты сам понимаешь, должно исправить зло, которое здесь зародилось…

   Он не хотел понимать, чего требовал от него тот, другой, не мог понять. Смысл сказанного растворился во мраке каменных сводов. Берберини освободил туфлю из пальцев ползавшего на камнях человека и продолжал своим обычным тоном:

   – Марк Антоний! Поговорим откровенно, как два искушенных политика. Инквизиция сумеет достаточно много обнаружить в твоих сочинениях, чтобы осудить тебя за ересь. А дальше… ты сам знаешь! Твоя единственная защита в том, чтобы прикрыться актом отречения, который ты исполнишь по выходе отсюда. Обещай исполнить назначенное покаяние.

   – И меня выпустят?

   – Это зависит от многого. Во всяком случае, процесс будет повернут в более благоприятное для тебя русло.

   – Значит, ты не освободишь меня, даже если я сдамся?

   – Прежде нужно кое-что уладить.

   – Положить конец твоему соперничеству с генералом?

   – Продолжай угадывать! Впрочем, в этом месте ты надежно укрыт от шпаги или яда. Твои патроны, те, с кем ты договаривался о возвращении из Лондона в Рим, хотят убрать тебя любой ценой.

   – Сам папа Григорий Пятнадцатый пригласил меня сюда.

   – Вы вместе учились или жили?

   Да, Доминис поверил своему однокашнику Алессандро Людовизи, который в начале 1621 года унаследовал папский престол от его недруга папы Павла V. Однако новый первосвященник обнаружил совсем иные качества. Он немедленно поддержал поход императора Фердинанда II па протестантскую Германию и совместно с баварцами и испанцами ограбил Гейдельберг с его чудесным дворцом и драгоценной библиотекой. В этом книгохранилище Марк Антоний работал над дополнениями к своей рукописи. Опьяненный грабежами и пламенем костров, на которых горели еретики, Григорий XV все больше погружался в мистику, не проявляя интереса к занятиям своего прежнего товарища.

   – Следовательно, – спешил Урбан VIII, – коллега Алессандро и генерал Муций при твоем посредничестве хотели установить контакт с английским двором?

   Подтверждать это было опасно. Чего на самом деле добивались Алессандро и кардинал Меллини, приглашая Доминиса вернуться, понять до конца было трудно в стремительном круговороте событии. Когда же Марк Антоний вернулся, больной папа был целиком поглощен канонизацией непорочного зачатия девы Марии и, находясь под сильным влиянием консерваторов, с большим трудом согласился назначить Доминису пятьсот дукатов в год, причем, по иронии судьбы, как раз из доходов трогирского епископа!

   – Тебе сулили здесь сундуки с деньгами? – злобно спрашивал Урбан VIII, немедленно, кстати, и лишивший его даже этих скромных доходов.

   – Я приехал в Рим, руководствуясь прежде всего собственными побуждениями.

   – Ты – отступник, хулитель Рима?

   – Несмотря на гнев, которым полна моя книга, я не порвал с римской церковью и не отрекся от нашей общей веры.

   – Веры? Не говори мне об этом!

   – Истина…

   – Ты сам написал, и с полным основанием, что верой лишь маскируют стремление к власти и богатству.

   – Я не стремился к власти. За моими словами скрывались никакие тайные намерения. Я жаждал примирения между церквами…

   – Примирения, – неистовая злоба звучала в словах Берберини, – за счет папского престола?

   Марк Антоний с трудом поднялся с пола, на котором до тех пор продолжал униженно лежать. Начатый разговор касался его достоинства. Так выходило всегда, сколь бы сокрушенно он ни собирался себя вести. Выпрямившись во весь рост, статью и мыслью превосходил он хозяина Замка святого Ангела, который сейчас казался ему маленьким и доступным, и это пробудило в нем надежду, что они смогут поладить.

   – Святейший папа Урбан Восьмой! Я, как и многие другие, принял твое избрание, уповая, что наступит перелом в римской церкви. Ты станешь величайшим из пап, если пожертвуешь некоторыми своими прерогативами, как князь церкви, и тем самым избавишь общество от раздоров и смуты.

   – Я склонялся к новейшим течениям. Но теперь, когда я занимаю апостолический престол, мне прежде необходимо увидеть политические силы, стоящие за новыми веяниями.

   – Будет лучше, если эти новые веяния ты примешь как главное. Благодаря расцвету науки и утверждению человеческих прав становится невозможной прежняя мистика, прежняя светская власть.

   – Ты меня учишь?

   Приподнявшись на цыпочки, Маффео Барберини гневно выставил вперед свою французскую бородку. Раздраженное восклицание выдало в нем ничтожество, уверовавшее в собственную непогрешимость, и это привело в ярость старого гуманиста. Доминис впервые испытал личную ненависть к Барберини, когда тот, едва вступив на престол, лишил его скромной пенсии, которую его предшественник назначил Марку Антонию. Тогда бывший сплитский архиепископ повсюду бранил коварного понтифика, теперь его одолевало искушение за все с ним расквитаться здесь, на этом месте.

   – Ты лишаешь меня средств и бросаешь в тюрьму, в то время как все ждали, что, избранный голосами умеренных, ты примешь мою концепцию. Ты бросаешь меня в темницу, надеясь кинуть подачку консерваторам. Ты бросаешь меня в темницу, делая вид, будто тем самым хочешь усилить свою позицию…

   – Ты меня судишь?

   – Поразмысли! Если ты уступишь теперь воинствующей курии, где ты остановишься? После меня ты будешь вынужден отдать инквизиции и других, прежде всего Галилея…

   – О нет, Галилей не такой, как ты, он не столь деятелен. Он – покорный слуга церкви и не вмешивается в религиозные споры. Его единственное желание, чтобы науки мирно развивались под моим покровительством.

   – Чтоб они развивались в бастионах догматов?

   – Научные открытия могут быть полезны, но они не должны претендовать на познание абсолютной истины, которую храним мы, наместники Спасителя.

   – Если и другие ученые, подобно Галилею, примирятся с этим…

   – Я им порекомендую сделать это во имя их же блага!

   – Это может оказаться фатальным, папа Урбан Восьмой! С одной стороны, будут накапливаться открытия полезные и опасные. С другой – сохранится власть мистиков, невежд, лихоимцев. Ты не видишь последствий? Еще есть время их предупредить, всемогущий. Отвори ворота новым веяниям! И стань на пути фанатичным орденам, распусти конгрегацию кардиналов!

   – Это и есть твое «Церковное государство»! – нахмурившись, Барберини внимал словам писателя, проникшего в его самые заветные мысли. – Но это значит вызвать всех фурий!

   – Да кто яке они, эти римские кардиналы? Родственники бывших пап, приспешники Габсбургов, шпионы иезуитов, взяточники, развратники, неучи, погрязшие в интригах. А коль скоро им нет дела до духовных занятий, церковью управляет ватиканская канцелярия.

   – Конгрегация кардиналов и ватиканская канцелярия представляют здесь подлинную силу.

   – И так будет, святой отец, до тех пор пока ты не возвратишь прежние права синоду епископов.

   – Чтобы каждый из них тянул в свою сторону? Чтобы, как было прежде, епископский синод узурпировал мою власть?

   – Ты встанешь выше, Урбан Восьмой, если сам сойдешь на одну ступеньку.

   – На твой уровень, сплитский архиепископ? – взорвался вдруг Барберини. – Хватит!

   Марк Антоний онемел от этой вспышки гнева. Прежние настроения завладели его сердцем, и он на мгновение позабыл, где находится. Ничтожный фигляр лицедействовал перед ним в бликах факела. Какую бы терпимость ни проповедовал прежде Маффео Барберини, став Урбаном VIII и возложив на голову тиару, он на все взирал с высоты своего божественного величия, и сейчас бородатый гигант бросал ему оскорбительный вызов.

   – Замок святого Ангела не избавил тебя от высокомерия. Ты кичиться своей ученостью, раздраженный нашей верховной властью. А сам хотел бы стать наибольшим…

   – Во всех моих сочинениях…

   – Подлец!

   – Я ссылался на древнее равенство…

   – Ты клеветал на меня…

   – Никогда, святой отец!

   – А твое письмо герцогу Колонна? И архиепископу Кентерберийскому? Те самые письма, где ты высказывался в пользу юного Барберини?

   – Клянусь тебе…

   – Ты навязывал мне этого Бьянкиного ублюдка, подобно прочим негодяям. Ты чернил меня при европейских дворах!

   – Сие соответствует истине! – подтвердил генерал ордена иезуитов патер Муций, появляясь из-за спины пажа, который в полной растерянности не осмелился преградить ему путь. – Преступление Доминиса заключается прежде всего в том, что он поносил тебя, святой отец, в своих еретических сочинениях.

   Барберини вздрогнул, словно застигнутый за неблаговидным делом, но быстро овладел собой, хотя его охватила еще большая ярость. Черт возьми, он не может сделать ни шага, чтоб у него за спиной не возникла эта тень, которая услужливо подсовывала ему свои сведения обо всем. Он непрерывно находится под надзором иезуитов; стоило ему только сделать шаг в сторону, как об этом тут же сообщили другому хозяину Замка святого Ангела. Первосвященник уловил нотку сарказма в обращении к нему патера Муция. Подумать только, ему навязывают Бьянкиного ублюдка! Юное чудовище спекулирует на сане Его Святейшества. Под яростным взглядом папы иезуит опустил долу опухшие и покрасневшие от постоянных кутежей глаза. О, иезуитское лицемерие! Однако он, папа, тоже собирает улики против генерала святого ордена, в один прекрасный день он представит их, может быть, даже конгрегации членов ордена, если Муций не опередит его, подсунув яд, палач Иисусов!

   – Книги Доминиса читают по всем нашем епархиям, – сообщил всеведущий монах. – Он расшатывает святой престол, подобно Уиклифу, Яну Гусу, Кальвину и Лютеру.

   Теперь Марку Антонию стало не по себе на пьедестале реформаторов, куда водрузил его Муций и где по его собственным прежним мерилам ему давно было место. И все-таки, хоть он сам и не переставал считать себя равным им, теперь они не являлись для него достойной компанией.

   – Моя книга, – пытался он вмешаться в разговор, – выше и протестантскою сепаратизма, и иезуитской узости.

   Но папа отвернулся к верному слуге святого престола:

   – Вот так, он расшатывает, а вы, стоило ему появиться здесь, освобождаете его…

   – По приказу твоего предшественника…

   – …которым вы сами управляли!

   Генерал умолк, с трудом подавляя гнев. Чем ожесточеннее нападал он на обвиняемого, тем более уязвимой становилась его собственная позиция. Лукавый флорентиец, очевидно, стремится скомпрометировать своих габсбургско-иезуитских противников или принудить их к капитуляции. Во мраке Замка святого Ангела трудно было проникнуть в опасные намерения Барберини. Неожиданное появление иезуита прервало спор между папой и его узником. Но Доминис, предположив, что папа ищет причину его возвращения в дипломатических сплетнях, громко произнес:

   – Я хотел быть посредником между римской и англиканской церквами.

   – Следовательно, – поймал его иезуит, – ты считаешь англиканскую церковь правоверной?

   – Да, истинно христианской!

   – Ересь! – торжествующе воскликнул патер Муций, поворачиваясь к папе. – Ересь! Дальнейшее дознание нелишне.

   – Ты не волен отделить церковь от светской власти, – холодно возразил Барберини. – Король – глава церкви англиканской, папа – князь церкви римской. Для того чтобы посредничать между ними, тебе надобно было иметь полномочия короля или курии. Иначе кому ты принесешь пользу?

   Узник закусил губу. Любой способ защиты таил в себе новые опасности. Отрицая, что он чей-либо шпион, он тем самым попадал в ловушку. Ведь, если выяснится, что за ним нет никакой определенной силы, ветер попросту унесет его, как увядший листок. Возможность сопротивления как раз и давали смутные догадки, окутавшие его возвращение.

   – Следовало бы подождать с дознанием, пока не придет кардинал Скалья, – сказал иезуит.

   Тем самым автократу снова напомнили о необходимости строго соблюдать процедуру. Однажды подписанный им документ, отданное распоряжение становились законом которому впоследствии он и сам должен был подчиняться! Благодаря этому знатоки протокола, этикета и всех прочих правил, Муций и государственный секретарь, постоянно создавали такую ситуацию, при которой папе оставалось все меньше свободы для принятия собственных решений. Перенося на чиновников исполнение своих распоряжений или осуществление постановлений конклава, он тем самым постепенно утрачивал абсолютную власть. Руководимый неведомо кем, аппарат управлял папством от имени папы и вместо него, нередко вопреки его желаниям, и это временами вызывало у него необузданную ярость.

   – Допрашивали прислугу бывшего архиепископа? – Урбан VIII попытался нащупать слабое звено в сложной системе иезуитов.

   – Еще бы! – не без удивления ответил патер. – Глупый, однако, народ! Ничего важного сообщить они не могли. Но у нас в руках два монаха, сопровождавшие архиепископа из Сплита в Англию.

   – Они сознались?

   – Ждут… – Великий инквизитор был застигнут врасплох.

   – Ждут? Ловко, – папа поспешил воспользоваться недосмотром своего главного надзирателя, – а чего? Последнего причастия? Немедленно привести!

   Комиссарий Священной канцелярии прибыл, когда неожиданный ночной посетитель уже поднимался на верхнюю террасу Замка святого Ангела; разъяренный доминиканец приказал не оставлять больше закоренелого еретика в покоях для подследственных, но немедленно перевести его наверх, в настоящую тюрьму, причем тут же, в присутствии папы. Монахи и охранники поволокли Доминиса выше, туда, где до тех пор ему не доводилось бывать. В мощеном дворике, мокром и скользком после недавнего дождя, царила непроницаемая тьма. Шум шагов и отрывистые голоса доносились откуда-то снизу, из подвалов под зубчатым венцом крепости, где находилась Палата пыток; однако Доминиса повели в другую сторону, откуда из-под помпейских терм папы Климента VII вел ход к камерам узников.

   Итак, думал полуослепший старец, обливаясь холодным потом, он попал именно туда, куда всю жизнь боялся попасть. Вплоть до самых последних ступенек в каменный мешок он надеялся, что тюремщики сжалятся. Это были надежды, которыми присущий человеку инстинкт пытался защищаться от возможности быть погребенным заживо.

   – В камеру Джордано Бруно! – донесся сверху голос комиссария, и немилосердные стражи толкнули Доминиса дальше. Еле держась на ногах, он ковылял по тесной и кривой галерее, пока они не достигли места, которое сохранило память о несчастном поэте вселенной. Двери здесь, собственно, уже не было. Безмолвные доминиканцы заставили своего узника опуститься на колени и на четвереньках вползти через узкое отверстие в новое жилище; железная заслонка захлопнулась. Он оказался в каменной могиле, куда не было доступа надежде.

   Должно быть, галерея тянулась дальше, в подвал для пыток, поскольку оттуда неслись крики и вопли. Горько пожалел Доминис о своей прежней конуре, где он мог хотя бы слышать шаги солдат и монахов-доминиканцев на спиральной лесенке. Теперь к одиночеству присоединится еще одна пытка, самая ужасная, – близость страшного подвала. В дробном перестуке деревянных сандалий доминиканцев он различил легкие шаги еще двоих людей, шедших босыми. Должно быть, ученики ею были на исходе своих сил, когда их сунули в одну из соседних нор. В каменных нишах огромного мавзолея заживо гнили закованные в железо люди, которым не было доступа даже в тесный закоулок, где инквизиторы вели дознание; если же случалось, что ослепших узников выводили на трепетный свет, то это означало только, что своей мертвеющей рукой они привели сюда кого-то еще. Бремя вины придавило старого учителя. Проповедь истины в эту эпоху – гибельное занятие. Восторг и жажда познания увлекли юных монахов из их тесного ущелья в подножиях Мосора, где они мирно прожили б свой век, пусть даже в нищете, если б случайно янычары не посадили их на кол как папских шпионов. Он же с абсолютной надежностью доставил своих учеников в самые нижние круги Дантова ада; и если оглянуться на прошлое, то окажется, что его извилистая тропинка никуда вовсе и не могла привести. Но он-то должен был это понимать с самого начала, прежде чем стал учить. Редко удавалось истине победить зло, обычно она приносила погибель своему защитнику. Отворив ученикам двери в храм запретной науки, он привел их к краю пропасти, по которому близорукие и довольствующиеся малым проходили удачно, а они пошатнулись. Не наступила еще пора выплакать в глухой тишине весь свой ужас, возможно, подобная минута никогда не наступит. Следовало раньше, как, впрочем, и теперь, молча пасть ниц перед всемогущими негодяями, но и это может оказаться недостаточным. Сызмалу внушали ему наставники, как надо читать молитвы, заучивать изречения апостолов и восхвалять римского первосвященника. И хотя питомец иезуитов сопротивлялся тому, что считал пасилием, но то была испытанная мудрость поколений, лишь постигнув которую можно было вступать в жизнь. А что он дал своим ученикам? Иллюзию, которая в конце концов вдребезги разбилась о каменные стены.

   Крики становились все более громкими и невыносимыми. Теперь Доминис узнал голос. О господи милосердный, ведь это кричал Иван. Слышно было, как натужно скрипел ворот. Голос его ученика, искаженный нечеловеческой болью, по-прежнему самый милый, призывал учителя: «Dorainis salvator!»[48] Как жутко он выкрикивает в лицо своим мучителям: «Dominis salvator!» Юноша умирает с ого именем на устах, а он, его наставник, корчится на полу, немощный и отчаявшийся…

XI

   Возбужденный комиссарий рассказал подоспевшему Скалье о нечаянном визите папы. О чем тот беседовал с Марком Антонием, осталось тайной, однако всем бросилась в глаза необыкновенная гневливость Маффео Барберини, который после этого свидания пожелал лично присутствовать на строгом дознании учеников еретика в Палате пыток. В Театральном дворике под ногами расползались лужицы, было сумеречно, по хмурому небу бежали низкие облака. Отовсюду неслись крики и стоны. Суета в крепости продолжалась и после визита первосвященника. Утомленные допросами в Палате пыток доминиканцы вылезали из подвала, а невыспавшегося инквизитора комиссарий. Священной канцелярии повел в противоположную сторону, к двери под помпейскими термами, где находились камеры для самых закоренелых преступников.

   С отвращением шел кардинал из Бахусова сада в Замок святого Ангела. Пусто было в душе у него, и пусто было вокруг. Эту пустоту напоминанием о пережитых муках нарушило появление обвиняемого. Впервые встречались они в низком и мрачном пыточном застенке под Театральным двориком. В одном углу этого подвала стояло деревянное колесо, в другом – скамья с испанскими сапогами, в третьем – находился выложенный кирпичом очаг, повсюду лежали какие-то тиски, сверла, бичи, гвозди, разной формы сосуды неведомого назначения. Возле самого входа зияла ниша, куда привязывали человека, чтобы пытать его по способу древних китайцев равномерно падающими на голову каплями воды. Посредине заваленного отвратительным инструментом помещения стояло красивое климентинское кресло. Паж, которым в первую очередь обзавелся бывший аскет, принес из салона Климента ренессансный подсвечник и поставил его на доску костодробилки. Трепетные язычки пламени, медленно утопая в восковых чашах, уступали дождливому утру, блеклый свет которого проникал из коридора. Обессиленный кардинал, успевший накинуть роскошный пурпурный плащ, не смотрел на обвиняемого. Дознание его больше не волновало. Он достиг того предела, за которым все становилось обыденным и бессмысленным. Его утомленный взгляд отдыхал лишь на изящных изгибах подсвечника, который удерживали, слившись в объятии, позолоченные фигуры Адониса и Афродиты. Красота этой группы была совершенной, гармоничные пропорции и строгие формы изумительно соответствовали друг другу. Смысл жизни был утрачен навеки, и обрести его вновь было невозможно, поэтому пассивному созерцателю оставалось теперь лишь наслаждаться прелестными изображениями, удивительным образом ожившими в нежнейших переливах утреннего света.

   – Понимаю, – нарушил обвиняемый тягостное молчание.

   Инквизитор был настолько поглощен созерцанием чудесных фигур, что не сразу осознал, что именно понимает этот человек, и, лишь когда тот с мучительным стоном повторил это слово, пришел в себя.

   – Понимаешь? Что?

   – Невозможно настаивать на всех своих тезисах.

   – Ты готов от чего-то отказаться?

   – Да.

   – Как на тонущем корабле?

   – Да. – Потерпевший кораблекрушение не противоречил своему допросчику.

   – Наиболее опасно для тебя все, что ты писал о папе.

   – Я отказываюсь от этого, – обреченно махнул рукой Марк Антоний.

   – Отказываешься?

   – Отказываюсь.

   – Прямо с палубы в море?

   С самого начала подводил Скалья старого упрямца к этому акту, но, когда он состоялся, испугался сам. Человек у него на глазах обратился в прах, увлекая в бездну вместе с собой и его, своего судью. День за днем, неделю за неделей вырастал перед ним облик еретика. И ничтожный инквизитор жил его величием. Гнушаясь по временам своим занятием, он тем не менее понимал, что дознание создавало ему некоторый ореол; и эта внезапно обретенная значительность сказывалась в изменившемся отношении к нему окружающих. Он стал персоной грата, тайным советником, охранителем догматов, которому надлежит осудить самого мудрого противника Рима. Знакомые смиренно обходили его, опасаясь задеть, горожане на улицах снимали шапки, женщины склонялись к его ногам. Скалья предчувствовал, что он будет обладать этим могуществом ровно столько времени, сколько будет находиться у него под дознанием еретик, и затягивал следствие к неудовольствию и папы, и генерала. И чем настойчивее подгоняли его Барберини и Муций, тем сильнее не желал он закапчивать процесс, тем меньше хотелось ему лишиться залога своей новой силы. Нет, нет, сперва нужно укрепить собственные позиции в курии! Он жаждет угодий, гарантий, наград, дарственных, прежде я ем сыграет свою роль. И вот то, чего он опасался, случилось: титан сломлен и вместе с собою увлекает в бездну своего инквизитора. Пытаясь удержать реформатора от падения, Скалья принялся потихоньку раздувать пепел, надеясь оживить в сердце Доминиса ненависть к их общему тирану:

   – Следовательно, папа не монарх и не насильник, он не грабил твоих общин, он не разбойник, не развратник, не… не… Можешь ли ты написать иную книгу «О церковном государстве»?

   – Попытаюсь… – сокрушенно пообещал кающийся.

   – С прежним вдохновением, с прежней логической остротой ума?

   – С большим опытом.

   – Ты познал папу Урбана Восьмого, как и я. Ты знаешь, что он властолюбив, надменен, предан телесным наслаждениям, словом, он таков, каковы были папы до него и какими они будут после него, ибо святой престол в своем чреве носит подобных ублюдков, и это неизбежно, если следовать твоим выводам.

   – Мои прежние выводы были основаны на недостаточных предпосылках.

   – На недостаточных предпосылках? И ты понял это лишь теперь, в темнице?

   – Нечто сломилось во мне еще раньше, при дворе Иакова, поверь. До своего отъезда в протестантские земля я видел лишь одну сторону, и притом только из одного, сплитского угла.

   – А вдали римский паноптикум предстал перед тобой в увеличении?

   – Сомнения стали точить меня, едва я попал в Англию. Печатая там сплитскую рукопись, я просил папу не бросать сразу в огонь мою книгу, но дозволить…

   – …дозволить распространение твоих книг? Тех самых, где ты провозглашаешь папство вырождением христианства? И призываешь епископов к бунту против святого престола? Мне кажется, что большего фарисея церковь еще не вскармливала.

   – Я искренне хотел, – Доминис пытался убедить Скалью в своей откровенности, – добиться, чтобы конклав рассмотрел мои тезисы и принял те, что направлены па благо церкви.

   В душе инквизитор должен был признать, что Доминис больше взывал к католической церкви, нежели к англиканской или к немецким реформистам, хотя и немедленно попал в «Index libioram prohibitorum»[49] и был торжественно проклят святой конгрегацией. Отлученный вероотступник, однако, не порывал в Лондоне связи с родиной, и инквизиции пришлось основательно поломать голову над тем, как перехватить все его послания, памфлеты, книги и письма.

   Это сокрушило отступника: проповедовать при легкомысленных европейских дворах и на ярмарках! Во время долгих путешествий ему пришлось сражаться с самым подлым противником, подстерегавшим за каждым углом, – с собственными сомнениями. Он не мог уже остановиться. Только вперед, всегда вперед, вот до этой самой башни, где, как предсказывал комиссарий Священной канцелярии, любой признает свои заблуждения. А сейчас, возвратившись назад, он заклинал:

   – Меня привело в ужас единовластие королей, как некогда и пап, и я иначе взглянул на существо взаимоотношений между духовной и светской властью, что доказывается в моих последних дополнениях к книге «О церковном государстве»…

   – Только и дела, – кардинал досадовал одновременно и на папу, и на его противника, – только и дела у Берберини, что задумываться над твоими теологическими дополнениями. Твои писания задели его как мужчину. Архиепископ Кентерберийский распространяет по Европе копия письма, где ты защищаешь папского ублюдка. Этого Маффео не простит тебе до конца дней своих.

   – Мне налгали…

   – Налгал тебе юный Барберини или нет, вовсе безразлично. Что бы там ни было, ты раструбил по всему свету о связи папы с Бьянкой Болонской. А трогать фавориток государей, Марк Антоний, опаснее, чем заниматься теологическими рассуждениями.

   – Меня судят за эту сплетню?

   – Господи, помилуй, он не может из-за этого осудить тебя. Но к его удовольствию, ты являешься воплощением всяческих ересей.

   – Ты назначен произвести дознание.

   – Ну и что же?

   – Следовательно, не низкая месть руководит им. Он хочет по справедливости разобраться в моем деле.

   Падший ангел горько усмехнулся наивной попытке своей жертвы вновь вознести его на прежний пьедестал. У него в душе не было больше трепета перед мессианской жертвой. Вкус грязи был отвратителен, но воспарить в неземные высоты оп более не мог. Познание совершилось, и после похмелья разом опустели сосуды с кровью мучеников. Он не желал больше тратить понапрасну мгновения быстро летящей жизни даже в роли глашатая вечной правды.

   – Разве справедливо, что нас обоих бросили в эту крепость, чтобы обсуждать истины вероучения? Почитай он хоть каплю человеческий разум, он подыскал бы для подобных занятий какой-нибудь монастырь или школу.

   – Здесь тоже своего рода монастырь.

   Слишком поздно вечный скиталец стал осторожным и хитрым. Судорога отвращения перехватила горло Скалье, когда бывший свободолюбец принялся оправдывать своего тюремщика. Беспристрастный, нелицеприятный святой отец! Замок святого Ангела медленно и надежно лишал человека чувства собственного достоинства. Всякое искреннее слово между еретиком и его судьей было искажено лицемерием. Но кардинал не хотел отдавать автократу честь унижения Доминиса.

   – Верно, здесь тоже своего рода монастырь. И нигде столь усердно не молятся во спасение грешников. В этих мрачных кельях извлекают истину раскаленными клещами с помощью колеса и испанских сапог. Ты и теперь утверждаешь, что святой отец справедлив?

   – Он протянул мне соломинку спасения.

   – За которую ты будешь держаться, стуча зубами?

   И в самом деле, нижняя челюсть Доминиса дрожала, и он не мог подавить этой дрожи; воспаленный взгляд видел в признании единственную возможность избавления посреди подхватившего его бешеного потока. Скалью ожесточила эта новая подлость – решать вынуждали его, а пана оставался добрым и всепрощающим. Значит, Доминис надеется выйти отсюда, и его нужно избавить от этих иллюзий.

   – Так просто, подобно Галилею, тебе не освободиться из Замка святого Ангела. И любому будущему читателю твоих сочинений не однажды придется краснеть за их подлого, подкупленного, развратного автора.

   – Скалья!

   – Ты хотел бы отречься сейчас от своих тезисов и притом сохранить чистой душу? Папа и Священная канцелярия повелели мне судить человека, человека как такового пойми!

   – Что, кроме моих трактатов, можно мне приписать?

   – А чего человеку нельзя приписать? К чему ты только не стремился, наглый примас? Слушай, тебя обвиняют в том, что ты хотел воссоединить римскую церковь с англиканской и стать ее первосвященником под эгидой Иакова Стюарта. Новый папа похвалялся, будто раскрыл заговор между лютеранами и кое-кем из католпков, а твои обширные связи и обильная корреспонденция делают это вполне вероятным…

   Высказав это заведомо облыжное обвинение и заметив растерянность Доминиса, инквизитор вдруг сам уверовал в его основательность. Воистину не было пределов дерзости этого бунтовщика. Но не оказался ли он мудрее всех пап и королей? Обновить христианство, возвысить его на римских развалинах – такое было по плечу лишь гению; отчего же не использовать в подобных целях даже скудоумного короля? И выдумка чванного Барберини, лукаво желающего предстать в роли спасителя перед омертвелым Римом, в конечном счете могла соответствовать железной логике его противника. А то, что сейчас Доминис старается казаться меньше макового зернышка, лишь раскрывает его подлинную сущность. Пусть это и были мимолетные мечтания, не имевшие политических последствий, – для дознания пригодится. Осторожный папа, удерживающий своих стрелков вдали от полей религиозных битв, стремится превратить соперника во врага католицизма вообще, и не исключено, что именно здесь таится самая глубокая истина независимо от вымышленных аргументов обвинения.

   – Патер комиссарий допросил твоих слуг, родных, знакомых, учеников. Ты верил когда-нибудь в людскую дружбу? В железные ворота Замка ей нет доступа. Или она здесь долго не выдерживает. Я избавился от опасных иллюзий, слушая твоих близких. Брат Матей, твой бывший семинарист, показал, будто ты тайно, будучи сплитским архиепископом, установил связь с Чарльтоном, английским посланником в Венецианской республике. По указанию извне ты приступил к своему сочинению против Рима.

   – И это показал мой Матей? – Доминис был ошеломлен.

   – Именно это сделал он после того, как переломали кости твоему другому ученику. Здесь все признаются во всем! Впрочем, и у лжи – недолгий век. В предисловии к своей книге ты утверждаешь, будто она создавалась в течение двенадцати лет, следовательно, ты начал ее, когда занял сплитскую кафедру. Невежды! Насильники, опьяненные своим всемогуществом! Они не потрудились даже похитрее составить обвинение. Итак, твой любимец сокрушенно признал, что еще до своего бегства вы поступили на шпионскую службу к английскому королю.

   – Шпионскую службу?

   – Я предъявлю тебе протокол дознания.

   Доминис пошатнулся, точно ноги больше не держали его. Обвинения в ереси было достаточно для его согбенной спины, и вновь предъявленное обвинение его совсем доконало. Словно сквозь вату, слышал он голос инквизитора. Читатели его книг будут гнушаться им, подкупленным, грязным шпионом! Инквизиция не удовлетворилась, осудив его за теологические ереси. Вероотступник во всем должен выглядеть самым низким и самым подлым, сплошное олицетворение человеческого коварства!

   – Ведомо ли папе, что это признание вынужденное? – обессиленный, разом лишившийся мужества, пытался он удержаться за краешек папской мантии.

   – Знай же, – тон инквизитора был ледяным и лишал последней опоры, – сам Барберини пеняет мне и гневается за то, что я тяну, он лично приказал подвергнуть пытке твоих учеников и близких. Распятый первым, Иван кричал ему с колеса: «Папа – антихрист! Доминис – спаситель!» Его мученическая смерть привела в чувство Матея, который выложил все, что от него хотели услышать.

   Нет, с этим раскаявшийся грешник не мог смириться. Обрадованный инквизитор уловил, как в душе его постепенно рождается протест. Охваченный ужасом старый учитель, словно воочию, видел перед собой круглую металлическую крышку в центре Палаты пыток, которая прикрывала канал, куда мучители сбрасывали тела умерших или ненужных им более людей. И тело брата Ивана сбросили вниз, в погребальные лабиринты мавзолея, а затем его останки поглотил Тибр.

   – Людоеды! – хриплый вопль вырвался из груди Доминиса, охваченного лютой ненавистью к палачам.

   – Да, – с наслаждением согласился Скалья, – они, упоенные властью, не нуждаются ни в человечности, ни в правдивости. Им и так все поверят. Что из того, что выдумка глупа? Признание станет для жертвы еще худшим унижением, а принятие верующими – еще большим выражением преданности. И это остается у нас последним шансом при жизни.

   – Ложь, – прохрипел старик, – ложь…

   – Коль скоро мы пока не являемся негодяями, – продолжал кардинал свою исповедь, – то, во всяком случае, таковыми начнем себя чувствовать. И это есть начало нашего поражения, в то время как мерзавцы наверняка будут властвовать.

   – Негодяи!

   – А отец этих лживых, грешных, грязных ублюдков…

   – Папа! – вырвалось у старика. – Антихрист!

   – Понимаешь?

   Вздрогнув, Доминис оцепенело посмотрел на мгновенно изменившееся лицо Скальи, который с нескрываемым, внушавшим ужас торжеством повторял:

   – Понимаешь! Разумеется! Кто же еще столь глубоко Познал папство, как не ты.

   И обвиняемый, словно вдруг лишившись одежды, нагим предстал перед своим загадочным обвинителем. Тому, кто судил, было дозволено говорить все что угодно перед тем, кого судили. Лицемерное отвращение Скальи к тирании побудило обвиняемого добровольно покинуть последний бастион своей обороны. Он одиноко стоял, лишенный защитника, в ужасном зале суда, где погиб Иван, славя его, спасителя. Но теперь он нашел в себе силу взглянуть туда, куда до сих пор боялся повернуть голову. Там в темном углу его ожидало колесо, на котором сжимали и вытягивали кости. На опущенных рычагах виднелись свежие пятна крови. И каменный пол был окроплен кровью мучеников.

   Шумная занавесь дождя открыла щели темницы, и неверный желтоватый свет проник в помещение, как бы стирая следы ночных мучений. Сплитский архиепископ опустился на колени возле пятен крови и замер.

   – Скалья, – произнес он после долгой паузы, – прими мое покаяние!

   – Принять твое отречение, – возразил угрюмо кардинал, – столь неискреннее? Я стал бы сообщником в обмане.

   – Я чистосердечно решил сделать это, когда ты бросил мне вызов…

   – У тебя это сорвалось с губ, долго лелеемое.

   – Вырвалось помимо воли! – пытался убедить его Марк Антоний.

   – Нет!

   Доминис с ужасом смотрел на своего допросчика, который месяцами побуждал его к раскаянию и отказался принять это раскаяние в минуту полного крушения. Он погибал во мраке своей норы, но и его судья также изменился за это время. Лицо кардинала утратило благочестивое выражение, исчезли и сдержанные манеры аскета. Еще две недели назад Доминис удивился, увидев роскошную мантию Скальи, какие носили прочие щеголи-кардиналы, изумился он и миловидному пажу, который сейчас ожидал хозяина на лестнице, однако более всего его поразила та брезгливая угрюмость, которая неизменно сопутствует плотскому разврату. И он заметил, что приблизительно в это же время перестала появляться в крепости сестра Фидес: главная свидетельница сыграла свою роль или продолжала ее играть в другом месте. Проницательный и ревнивый старый любовник, находясь даже в аду, не упустил мелких деталей, свидетельствовавших о сближении между опытной монашкой и стыдливым аскетом. В то утро, две недели назад, смущенный инквизитор словно отражал ее свет; у него едва нашлись силы войти в камеру. Одной неполной фазы луны хватило, чтобы на лице у «святого" Скальи появилась циничная усмешка. У Доминиса и его судьи было достаточно оснований возненавидеть друг друга, но еще больше – друг друга простить. Каждый из них уничтожал личность другого в пытке, которой предал их обоих папа. Каждый из них жалел о себе, о том, каким он был прежде, осознав, что дальше так существовать невозможно, и каждый старался видеть другого в его прежней личине, как бы защищая тем самым себя самого.

   – Двенадцать долгих лет ты вынашивал в сплитской глуши свою книгу о церковном государстве, – говорил Скалья. – Ты отрицал примат папы, глумился над конклавом кардиналов, уничтожал конгрегации, а зачем? Чтоб восстановить равенство епископов и общин, чтоб прежний синод епископов ограничил власть папы и кардиналов в Риме. Никто из всех сторонников Реформации столь продуманно и остро не ставил подобной альтернативы перед панством. Апостолический престол или твоя добровольная община – вот как стоял вопрос!

   – Ты хочешь погубить меня, Скалья, – бормотал Доминис.

   – Ты сам подрываешь свою позицию.

   – На чем я теперь стою…

   – Ты последовательно отбрасывал принципы иезуитов, чтоб жить в соответствии…

   – Жить? – со стоном повторил Доминис – Жить? Ты хочешь отрезать мне последний путь? Я прозрел все твои происки.

   – Ты прозрел? – Ненависть к зоркому наблюдателю вспыхнула в душе застигнутого врасплох инквизитора.

   – День ото дня ты постепенно преображаешься. Ты вошел в Замок святого Ангела твердой походкой, в простой сутане с ангельской добротой во взоре. А каким ты выйдешь отсюда?

   – Ты меня допрашиваешь?

   – Священная канцелярия пас обоих заключила сюда, чтобы мы ловили друг друга. Страшно следить за чужими мыслями. И если ты еще не негодяй, как ты говоришь, то уже начинаешь таковым себя чувствовать. Это начало перемены.

   А может быть, маска святого с самого начала была ловушкой, мелькнуло в воспаленном мозгу старика. Он вошел к нему в доверие, чтобы схватить в миг отчаянной ярости, и теперь держит волчьей хваткой. Циничная усмешка, презрительно отвисшая губа, крадущиеся шаги, взгляд, как у ястреба, – все в нем выдает охотника, поймавшего добычу. Он играл с ним, а теперь в преддверии конца наставляет его в любви к истине.

   – Ты уличен в лицемерии, архиепископ.

   – Твои проблемы не во мне, а у меня здесь нет иных.

   – Как же поверить тебе? Помнишь поговорку: виновен однажды, виновен и дважды?

   Скалья мучил Доминиса не за то, чем он был, но стремился заставить его признаться в том, чем он не был. А коль скоро удалось уличить его в одной лжи, то он вовсе лишал его возможности защищаться, дабы тот окончательно не запутался. Истерзанный, с сорванной маской раскаяния, Доминис принимал личину, которая, как считал соперник, якобы в соответствии с истиной отвечала его подлинной сути.

   – Коль скоро ты умеешь притворяться так, как ты притворился сейчас, делая вид, будто сокрушенно раскаиваешься, то чем еще ты не можешь прикинуться?

   Шпион короля Иакова, грязный наемник, претендент на папскую тиару, организатор заговора против апостолического престола, разрушитель католической церкви и еще многое, многое другое – пусть, раз отрицание некоторых догматов для них слишком мелкое преступление. Он и так ничего больше собой не представляет.

   – Дайте мне любую личину, какая вам нравится! Я все приемлю. Мое подлинное «я» исчезло в этой гробнице, где не зажигают свечей в память о мертвых, но где лживых мертвецов сжигают и распинают во славу и честь господню! А если меня больше не существует, то как же могу я запретить показывать куклу на церковных ярмарках?… Это поможет тебе?

   – Оклеветать тебя? – удивился Скалья.

   – Чтобы ты не чувствовал себя, как ты говоришь…

   – Негодяем? Разумеется, – нахмурившись, подтвердил кардинал, – нам помогло бы, если б им оказался один из нас двоих.

   Напрасно он облаял его, сидя на своей цепи. Подлинный Святитель вошел в Замок святого Ангела, и он страждет, сталкиваясь при выходе с негодяем. То, что борьба не кончилась, оставляло надежду узнику.

   Желтое утро после ночного дождя бесшумно вползало под каменные своды, сопровождаемое топотом сапог, звоном шпор и перекличкой караульных на стенах. Будничная, обыкновенная суета, полная веры в грядущий день, вытесняла ночные кошмары, и озаренный светом жизни обвиняемый ободрял своего судью.

   – Ты сам знаешь, Скалья, что мы оба не негодяи. Выдержи, постарайся, чтоб мы вышли отсюда целыми, насколько это возможно! Ты невиновен.

   Утомленный инквизитор, взяв подсвечник, медленно дошел к лестнице. Ему всего было достаточно в эту ночь. Ему хотелось упасть на свою постель под балдахином и утопить во сне все муки и все страдания. Выжить можно было лишь благодаря силе инстинктов, наслаждаясь красотой. В поисках источника возбуждения он поднес к лицу нагретый подсвечник. Потушить жаркие язычки! Кожа начинает пылать от них, а светлей не становится… Потушить! Снова потопить стыд во тьме?… Задув один за другим дрожащие огоньки свечей, он встал у выхода и повернулся к узнику, провожавшему его тяжелым взглядом.

   – Ты все чувствуешь. Сестра Фидес теперь мне прислуживает, как прежде прислуживала тебе.

   – Блудница! – в душе старика вспыхнули угольки ревности.

   – Сущая! Теперь ты видишь, каковы плоды твоего просветительства? Лишь большая подлость и разврат.

   – Она предала меня… изуродованная иезуитом-наставником.

   – Ты лишил ее опоры. Твоя книга «О церковном государстве» была твоей единственной любовницей. Созданию и печатанию этой книги ты принес в жертву все, в том числе и эту монахиню. Зачем? Зачем ты это затеял?

   Так он сразил старого архиепископа. Тот учил белую монахиню любить свободу, а патер Игнаций – шпионству и в результате возникла сущая блудница, как назвал ее последний любовник. Ему было омерзительно видеть ее на гнусной службе, но наедине с собой, во мраке он все время слышал ее слова: а как пережить иначе? Самое скверное заключалось в том, что и он не находил теперь ответа. Инквизитор продолжал стоять у выхода.

   – В твоих рассуждениях одно неясно мне: что побудило тебя пожертвовать благоденствием в Англии и примчаться сюда, скажи, виндзорский декан, убежденный противник папы? Восемь лет назад ты бежал, сплитский архиепископ, едва Священная канцелярия начала свое первое расследование. Это очевидное противоречие придает некоторую достоверность показаниям свидетелей, помимо иных привходящих обстоятельств. Объясни! Почему ты вернулся в проклятое папское государство? Можешь ля ты сам себе это объяснить? Подумай как следует, поройся в своей памяти, прежде чем… О, как все это противоречиво, запутанно, па грани безумия…

XII

   В каменной норе не было ни дверей, ни окон, в ней невозможно было представить себе ни звездное небо, ни гостя на пороге. По-собачьи приходилось выползать из нее по узкому лазу в зыбкое облако человеческих воспоминаний. Узник напрягал силы, стараясь поймать ускользающее мгновение и представить его подозрительному инквизитору в качестве надежного доказательства. Впрочем, это уже не был он, истязаемый в этом месте, куда с неопровержимой реальностью привела его curriculum vitae.[50] Все его сомнения и фатальные решения имели силу и убедительность далеко отсюда, в перестраиваемом поколениями дворце Диоклетиана, память о котором начала распадаться в заплесневелой пещере, где сейчас он сам себя с трудом узнавал. Однако именно тот полузабытый отрезок времени становился фокусом, где концентрировался смысл его существования, и он упрямо изучал следы, ворошил прошлое беглеца из церковного государства. Не так давно это было, но приходилось преодолевать толщу каменной горы, навалившейся на воспоминания. Он вгрызался в нее, углубляясь и достигая того самого легкомысленного кавалера, от которого охотнее всего бы теперь сам отрекся, вынужденный его защищать из последних жизненных сил. И вот в каменной утробе Замка святого Ангела зачата некая новая личность со своими собственными побуждениями и поступками. Он ли это? Он ли то был, обвиняемый ныне? Кто сможет с точностью сказать? Время замело все тропы. Остается лишь угадывать след.

   Снова сомнения и сожаления о неиспользованных возможностях сокрушали мятежный дух, как и прежде, до того как был сделан фатальный шаг. Когда после сеньской катастрофы он высадился здесь, перед ним также простиралась неоглядная пустынная равнина. У ее узкого рубежа он чувствовал себя связанным по рукам и ногам, как и сейчас, безумец! Что бы он ни затевал, все натыкалось на духовные и физические препоны. Коренные жители его общины и перебежчики, озабоченные лишь тем, как бы самим уцелеть в ускоряющемся движении к гибели, отвергали все, что долетало к ним издалека. Их горизонты закрыла крепость на мосорском перевале, и на узенькой тропинке к столь же опасному морю сосредоточились все их помыслы. Не приемля обновления, далекая епархия упоенно наслаждалась легендой о римском папе и апостолическом императоре, когда вдруг в ее жизнь ворвался племянник клисского героя со своими поисками смысла жизни.

   И чем ближе подходил нынешний узник к образу того далекого иерарха в Сплите, тем больше он срастался с ним хотя следовало сохранять осторожную дистанцию. Вряд ли тот, другой, мог поступить иначе, одолеваемый своими тогдашними идеями и заботой о престиже, безжалостно загнанный в теснину. Обнаруженный в развалинах императорских палат образ богоборца по-прежнему продолжал излучать титаническую силу, даже рождаясь заново в этой мрачной огромной гробнице. И отблески минувшего согревали его и поддерживали, но лишь на мгновение, пока он снова не падал на свое жесткое и холодное ложе. Там, где некогда он черпал необъятную силу, теперь зияли железные ворота Замка святого Ангела. Где-нибудь в ином месте его ярость рассеялась бы, но в тесном сплитском котле она бурлила с невиданной силой.

   Никто столь глубоко и полно не познал жизнь этой пограничной провинции, как бывший падуанский профессор. Он был готов идти до конца с остатками своего народа. Во время ужасного мора, когда венецианские провидуры, каноники и дворяне разбежались кто куда, он остался в охваченном чумою городе, среди умирающих, один противостоя смерти. И тем не менее, тем не менее… Они не приняли его и не позволили ему говорить от их имени. Толпе голодающих, прокаженных, беглецов и крестьян не было дела до дискуссий между католической схоластикой и реформацией, между папской и светской властью, их мучили турки, сидевшие в Клисе, одолевали неурожаи, грабежи, подати и налоги. Находить здесь, на турецкой границе, избавление от этих зол в какой-то новой концепции церкви и власти было, конечно, очень возвышенно, но столь же и опасно. В пределах кругозора, открывавшегося с колокольни святого Дуйма, ровно столько, не дальше, видел и понимал городок, стиснутый стенами Диоклетиана. Доминис не сумел найти спутников, с которыми смог бы подняться к затянутым тучами европейским горизонтам, где рождались грозы. Ему не с кем было перекинуться словом у себя в резиденции, он был обречен на самое мучительное одиночество благодаря своему сильному и острому уму.

   Если б хоть в пьянстве нашел отдушину человек, окруженный алчными канониками, придурковатыми дворянами, ободранными бедняками и бормочущими молитвы бабами! Всякий его призыв неминуемо разбивался вдребезги об окаменевшую глупость и заученные литании. Со своими проектами он попал в заброшенный лабиринт, где метались летучие мыши и выли лютые ветры, где любое слово пророчества отзывалось по ночам хохотом шакалов. Он влетел туда и постоянно натыкался лбом на преграды в узких кривых переходах, которые никуда не вели. Приходилось блуждать на одном месте, окруженном плотной стеной глупости. В трещинах и норах античных развалин здешний люд собирался вместе лишь для того, чтобы посмеяться друг над другом, вдосталь почесать языком и вволю посвинствовать. Вислое брюхо капитула и нищенский посох францисканцев, изысканные пиршества в особняках аристократов и перепрелая бурда в городских трущобах, меч апостольского рыцаря и петля на шею бродяге – таковы были крайние точки, между которыми вращались интересы и помыслы обитателей сплитской общины. Проповедник в кафедральном соборе стяжал всеобщую ненависть тем, что возвестил об оскорбительных для людей их типа жизненных принципах. Человекообразная флора развалин хотела оставаться такой, какова она есть, с содроганием внимая грохоту обрушивающихся рядом глыб и камней.

   Тяжкая, липкая, удушливая провинциальная жизнь обволокла Доминиса со всеми его постулатами. Все, что он задумывал, уходило в трясину. Ил в глубине не двигался, пребывая в состоянии вечного покоя. Любое проявление жизни вскоре начинало загнивать, увеличивая слой тины. Некуда было взлетать, кроме как в толщу смрада и гниения. Дворяне по субботам собирались вокруг хмельной чаши, братства ежегодно отмечали кубком вина праздники своих патронов, между ними имелись различия, однако то была разница внутри единого целого. Игра духа никого но привлекала, а если и задевала, то лишь нескольких причастных к искусству слова людей да купца Капогроссо, впрочем, и тех в незначительной степени. Доминис рассказывал об изучении церковных проблем или о дискуссиях с Галилеем, а они оторопело пялили на него глаза. Подвергавшиеся постоянной угрозе уничтожения жители приграничья никак не могли взять в толк, что жизнь их зависит и от неведомой еретической учености. Разум здесь ровным счетом не представлял никакой цены. Тот, кто однажды отведал из сосуда Минервы, вынужден был бежать отсюда как проклятый. Решив организовать училище, Доминис намеревался положить конец многовековым скитаниям ученых агасферов; но порывы бури сломили его. Кроме горсточки ученых и друзей, ему никого не удалось заинтересовать своей идеей. В конце концов он изнемог, открытый всем ветрам у подножия турецкой крепости; он изнемог и под тяжестью своего титула.

   Однако, несмотря па разочарования и обиды, могучий дух вступил в единоборство с папством на пространствах где уже не было места отступлению или перемирию. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он занял сплитскую кафедру, а там едва пустили корни его идеи. Начатую схватку нельзя было разрешить на далматинском берегу. Он хотел сокрушить своего противника в центре его обороны и на европейских полях сражений. И только одно оружие дала ему Диоклетианова глушь, которое он мог использовать в столкновении с могучей империей: перо писателя. В нем он обрел опору, подобно тому как опускающийся на дно жизни человек находит забвение в вине или разврате.

   Оказавшись за письменным столом, поглощенный тяжбой с ватиканской канцелярией, он захотел изложить на бумаге существо оппозиционных движений своего времени. Бесконечные дискуссии в Падуе, Брешии, Риме, споры с друзьями и столкновения с иезуитскими подголосками ожидали своего эпилога. Страстный полемист и в сплитском уединении продолжал дело, начатое на католическом западе и протестантском севере. Однако вскоре беспокойный ум разбил скорлупу созревания. Стереотипная фраза, оборванная посредине или перед самым концом, увлекала его в неведомые пределы. Какой-нибудь стилистический оборот, свежая метафора или ассоциация рождали нечто необыкновенное. В этом заключалось чудо написанного слова, которое умножало самое себя в бесчисленных вариациях и фантастических проекциях. Усталая рука едва успевала отметить и записать их, как уже новые мосты протягивались к берегам, которые не давали передышки путнику, если б он ступил на них. Нигде нельзя было остановиться, ничто не было окончательным. Одолеваемый кошмарами, укладывался в постель Доминис и вставал, как ему казалось, чтобы завершить начатое; и опять продолжалась спешка. Гонимый писатель вдруг оказывался там, куда вовсе не собирался идти и где вдруг чувствовал себя оторванным от всех, одиноко противостоящим системе абсолютной власти. То, что некогда сверкало в случайных высказываниях, риторических проповедях, доверительных беседах, схоластических силлогизмах и непродуманных ругательствах, вырастало в нечто громадное, неудержимое и неутаимое. Освобожденное копье, омытое черной кровью дракона, оказывалось храбрее самого рыцаря, державшего его в руках. Там, где он готов был остановиться, непокорное слово само бросалось вперед. Он устремлялся следом за ним по девственно белой целине, едва успевая в ужасе оглянуться вокруг. Все меньше указателей попадалось на этом пути. Впереди простиралась дорога, по которой надлежало идти одному. Он достиг последних границ познания и замер, оказавшись лицом к лицу с созданным им самим миром. Одинокий автор и церковное государство противостояли друг другу, точно два заклятых врага, которым предстояло победить или умереть.

   Реформация, восставшая против гегемонии и пороков Рима, сама запуталась в подобных прежним мистических догмах и противоречиях феодалов. И хотя после устрашающих иезуитско-габсбургских походов наступило затишье, все предвещало новые схватки, куда более ужасные, чем недавние, врезавшиеся в память поколений войны. Повсюду готовили армии наемников, европейские дворы заключали между собой всевозможные союзы, а в качество прелюдии к пушечным залпам по вражеским укреплениям громыхали памфлеты. Теологи папы и католических величеств, как и протестантских курфюрстов и князей, с другой стороны, пером доказывали свое священное право на то, чтобы грабить и сжигать иноверцев, и подобные письменные доказательства приобретали вес в ту эпоху post Christum,[51] когда власть опиралась на Священное писание. Предтечами волнений были два новых Иоанна Крестителя – Джон Уиклиф и Ян Гус. Первый из них, doctor evangelicus,[52] переводя Библию спустя тринадцать веков на язык простонародья, пришел к очевидному выводу, что многое в римской церкви противоречит учению Христа; несмотря на то что собор в Констанце предал огню его прах, а пепел развеяли по ветру, из памяти вынужденных свидетелей не удалось вытравить его слова. Тот же собор в 1415 году живьем отправил па костер Яна Гуса, отрицавшего за этим собором право суда и не признававшего папской юрисдикции; и вот теперь, через два столетия после яростных походов против гуситов, дух мученика пылает сильнее, чем когда бы то ни было. Вдохновленное возвращением к Библии движение Лютера пошло на уступки немецкому феодализму, извиняя жестокое подавление им крестьянских восстаний. Мартин Лютер принимал идею о врожденной греховности человека, оправдывая его извечное угнетение и страдания, он убил в подданных феодалов волю к свободе, определив тем самым дальнейшее печальное развитие германской истории. Швейцарские реформисты Кальвин и Цвингли стремились к теократии и с такой же фанатичностью, как католическая инквизиция в Мадриде, зажигали костры в Женеве. Еретики, ведьмы, скептики, все сомневавшиеся в Троице, смеявшиеся над идеей непорочного зачатия Богородицы, отрицатели божественной предопределенности и первородного греха, астрологи и алхимики, колдуны и богохульники – все они пылающими факелами суеверия предшествовали разгоравшемуся военному пожару.

   Марк Антоний в своей пограничной епархии все сильнее ощущал этот раскол. Он находился достаточно далеко, чтобы позволить себе не вставать на чью-либо сторону, достаточно далеко, чтобы самому определить собственную позицию, которая осложнялась благодаря продолжавшемуся бегству людей из старой богомильской Боснии и православной Сербии. Смешение народов различных верований и традиций рождало трудности, особенно там, где церкви стали символами национальной борьбы против иноземного ига. Но как бы это ни казалось выгодным в данных обстоятельствах, примас в Сплите не захотел поддерживать католический унитаризм в его безусловной форме, последовательно проповедуя принцип сосуществования всех религий. Противостоя единовластному и хищному Риму, он мечтал о европейском единении на основе обновленного раннего христианства и земельного права. Первоначальные апостольские общины выродились в нейтралистское государство с коронованным папой как светским князем, конклавом кардиналов, всемогущими канцеляриями и эгоизмом столицы. Во имя всеобщего примирения подобное церковное государство необходимо было сейчас разрушить! Во-первых, следовало с корнем вырвать догмат о верховенстве папы, для которого не было никаких оснований в евангелии, и признать равноправными все церкви, как древние патриархии, так и новые, протестантские; кроме того, во избежание чьего-либо самовластия синоду равных и непосредственно избранных епископов надлежало отныне совместно обсуждать дела, соблюдая должное уважение к традиционным различиям. Иные теологические толкования и пустившие корни обряды не должны рождать взаимное недоверие и злобу, не говоря уж о проклятиях, в чем, к сожалению, не было недостатка сейчас, когда римская курия повсеместно навязывала одну догму якобы во имя достижения мира и единства христиан, на деле же для укрепления своей ничем не ограниченной власти и насилия…

   И Марк Антоний, примас Далмации и Хорватии, пишет в глубокой ночи пограничной провинции, пишет завещание своего умирающего времени, пишет с вдохновением творца новой harmoniae mundi.[53] Иногда чьи-то шаги, словно в удивлении, замирают по ту сторону венецианских окон, на которых танцует отражение свечи. Кому пишет этот отшельник? Потоки ветра мчатся вниз по крутизне горных массивов, наталкиваясь на древние разваляны, прежде чем разлететься в стороны над поверхностью волнующейся морской пучины. Невидимые воздушные массы стучат по обветшалым кровлям, сотрясают расшатанные балки, продувают насквозь астматические расщелины, забираются под скрипящие двери и в окна. Все трепещет, все в напряжении, дворец полон воя и чьих-то стонов, обитатели города молчат или бормочут что-то, одолеваемые ночными кошмарами. В промежутках между ударами ветра раздаются шаги запоздалых прохожих, и ночной соглядатай крадется к подозрительному огоньку. Развалины спят, погруженные в тысячелетние воспоминания, посреди всеобщей ломки и гибели, а Доминис вслушивается в звуки далекого урагана и пытается укрепить свой дом. Папа и генерал ордена иезуитов превратили церковь в грязное орудие личного деспотизма. Лютер предал реформацию германским князьям; император Священной Римской империи и король хорватов и венгров готовится нагрянуть с войском на гуситские Богемию и Моравию, вместо того чтобы попытаться загнать османов обратно в Азию. Полумесяц немедленно скрылся бы за европейским горизонтом, если б христианский мир обрел согласие. Ни папистам, ни протестантам не удалось найти ключ к миру – его держала рука неведомого писателя, заброшенного к турецкой границе. Сплитский отшельник создавал книгу о новом обществе с пророческой убежденностью в том, что именно ему в конечном счете суждено решить судьбу своего народа. Иначе не вырваться из тисков между святым престолом и подступающими варварами, лишь изредка предпринимая контратаки, которые дают передышку. Все, о чем он годами безуспешно спорил с курией, предстояло вынести на международный форум. Восстановление н собирание растерзанных, опустошенных и отчужденных земель могло быть достигнуто только с помощью действий на европейском фронте.

   И в то время как иезуитские соглядатаи сообщали об отступлении и растерянности строптивого предстоятеля, на самом деле он начинал решающую беспощадную битву. Ничто уже не могло остановить его пылкую душу, даже смутное, неосознанное предчувствие того, что он один против тьмы. Что толку, если справа и слева ему светят костры еретиков? Прометеев огонь его размышлений сжег ограждения и укрытия. Конструкция железной логики закалилась в пламени исследований. Каждый тезис, взятый в отдельности и когда-то пугавший его, теперь, обретя систему, представлял собой неприступную твердыню. Архиепископ упивался вновь найденным могуществом, забывая, что свое детище защищает лишь оп один.

   Не слишком ли он щекотал гусиным перышком всесильного противника? Христос вел за собою двенадцать апостолов и парод, который жаждал прихода мессии, а ведь он – совсем один, здесь, на остатках Хорватского королевства, окруженный спасающимися от турок беглецами, венецианскими наемниками, папскими крестоносцами. Горстка семинаристов и свободомыслящих горожан ровным счетом ничего не значила в глазах Европы. Начинать поход отсюда, с далматинского побережья, означало обрекать себя на верную гибель. Ему приходилось таиться от членов своей общины, восхвалявших папу-освободителя, – они не питали доверия к турецко-венецианским комбинациям архиепископа, его попыткам церковных реформ, к его учености. Водрузи он над этой землей знамя своего государства, вороны тучами слетятся к нему. Здесь не на что и не на кого было надеяться. Он должен организовать свой лагерь па европейских полях. Его войско поднимет книга. Самый верный его оплот в борьбе – будущие, далекие пока читатели. Печатное слово отомкнет ему железные ворота городов, и тогда со своим авангардом, во главе обретенных союзников он выступит в путь. Ибо, если не эта надежда» что же еще оставалось ему на развалинах императорского дворца в ожидании смерти?

   Наверху ударили колокола, оглушающе-нагло, устрашающе-торжественно. Годами, изо дня в день, слышал он эти звуки у себя над головой, они возвещали об утренних и вечерних службах, акафистах в честь девы Марии, понтификальиых мессах, пасхе и панихидах; он слышал их, почти не замечая. Но сейчас, на исходе дня, они стали звучать иначе, в голосе освященной меди таилась глухая угроза. Однако внимание писателя увлекла мысль о подступающем неприятеле. Классически четкие фразы еще стекали на белую бумагу с кончика вздрагивающего пера, хотя становились все более отрывистыми, перемежаясь расползающимися кляксами. Он досадовал па помеху, нарушившую нормальное кровообращение в сосудах раздумий. Теперь он переставал быть господином своего слова, нахлынувший поток увлекал его за собой вместе с бесчисленным множеством подземных ручейков. Минуты покоя, когда он мог взять в руки гусиное перо, были недолгими. Напряженная мысль папского вассала разрешалась сердитым посланием и несла его дальше, туда, где фатальное столкновение было неминуемым. Изменчивая община спешила к пристани встречать враждебный ему корабль, а он в одиночестве продолжал исповедоваться пачке листков.

   К скрипу пера примешивался шорох грубой рясы. Сестра Фидес скользила по комнате, зажигая толстые свечи; они вспыхивали кроваво-красными огоньками и распространяли запах горелого сала. Всплески колеблющихся язычков пламени небрежно расшвыривали слова по глянцевитой белизне. Он любил работать в полутьме: мерцающая интуиция легче вспыхивала ярким озарением; пятна неровного света выводили его из себя. Он моргал, пытаясь избавиться от навязчивых светлячков, однако женщина тоже мешала ему, сперва шорохами и покашливанием, потом бормотанием и, наконец, повелительными возгласами.

   – Марк! Марк! Надо приготовиться к приему. Папский посланец идет с пристани…

   Проклятие! Он опередил его, иезуитский шпион, а так хотелось закончить. Теперь не успеть. Досаду увеличивало кудахтанье этой женщины, вечно экзальтированной л полной куриной мудрости; она непрестанно упрекала его: «Ты водишь и водишь пером по бумаге, словно тебе оттуда кардинальская шляпа выйдет, а на самом-то деле не миновать тебе синяков. О чем еще можно сказать после Священного писания, папских булл, постановлений церковных соборов, рекомендаций генерала?» Он не желал отвечать ей, да, не желал, этой глупой гусыне, стакнувшейся со всей сворой против него, пусть себе кружит и гудит, как голодная муха над пустой тарелкой, ей печем будет поживиться среди его бумаг. Всякий раз она неизменно увлекала его в постель, но с годами ему стала надоедать эта обезьянья игра; подлинное наслаждение он получал, лишь взяв в руки перо, обмакнутое в чашу невысказанного. А белая монахиня тем временем хлопотливо водружала митру на его упрямую голову и набрасывала церемониальную мантию, вытканную золотыми нитями.

   – Ух, какое ты брюхо отрастил за столом. Много полезнее было бы осмотреть архиепископские маслиновые сады, виноградники, поля… На этой твоей ниве не будет благословения Священной канцелярии, – недовольно ворчала она.

   – А? – вздрогнул писатель.

   – A! – насмешливо повторила она.

   – Что кудахчешь?

   – Ощиплют тебя за это твое перышко.

   – Много ты понимаешь, гусыня!

   – Non sine aliqua democratiae admixtione ecclesiam ipsam gubernare, et consequenter…

   – Ты знаешь латынь? – Он был ошеломлен.

   – …et consequenter, – продолжала она с вызовом. – Petri primatum, seu papatum, ostendo cum evangelio et Christi institutione plurimum pugnare.[54]

   – Моя фраза… – Он был потрясен. Растерянно принялся искать в груде бумаг то место, которое цитировала монахиня. Да, где-то в самом начале, в первой книге. – Моя фраза… – повторял он точно обкраденный.

   – Твоя! – подтвердила Фидес. – Можешь не искать.

   И вдруг она предстала перед ним совсем в ином свете, в иной роли, превосходя его и заставляя ломать голову над тем, чего он не понимал. Вовсе не знакомая женщина! Ее лицо, которое он столько раз целовал, таило теперь угрозу. В течение двенадцати лет он как мужчина убеждался, что она всецело принадлежит ему, и вдруг при первом же столкновении эта убежденность разбилась вдребезги. Тщетно старался он восстановить образ той женщины. Смуглые овальные щеки, ямочка на подбородке, алые губы сердечком, взгляд с поволокой, гладкий лоб под белым платком, да, да, все прежнее, и тем не менее возникла таинственная, опасная незнакомка.

   – Наизусть заучиваешь, что я пишу? – подозрительно спросил он.

   – Кое-что, – ответила она загадочно, почти шутливо, – особенно те места, где ты папу упоминаешь.

   – Ты с ума сошла!

   – Mens tua insana est,[55] как ты выводишь в своем невозмутимом уединении.

   – Обезьяна, зачем ты болтаешь?

   – Чтоб похвастать своей ученостью.

   – Перед кем?

   – Угадай!

   – Перед иезуитами?

   Ее смех в равной мере мог означать и «да» и «нет». Совсем чужим показалось ему это лицо, искаженное гримасой. Долгими зимними ночами он учил любовницу разнообразным забавам, пока она не превзошла его в искусстве любви. В конце концов ее невероятные выдумки стали пугать его, как напугало сейчас нечаянное открытие.

   – Ты декламируешь перед отцом Игнацием?

   – Что ты рот раскрыл? Или ты не собираешься это печатать? А простая предварительная информация не принесет никакого вреда.

   – Фидес, – он пытался вернуться в круг прежних измерений, – что мне думать о тебе?

   – То, что думаешь.

   Он опустил голову. Она читала самые сокровенные его мысли, и к его ужасу подозрения подтверждались. Однако он поспешил отогнать их. Это было бы слишком гнусно. И то, что она вынуждала его делать самые худшие предположения, парадоксальным образом ее защищало. В течение многих лет покорная служанка, она проявляла свою гордыню в неожиданных укусах и капризах, оставаясь для него загадкой. Маленькая чертовка! Она изучала его, закутавшись в непроницаемую мантию, и сейчас вместо того, чтобы спрашивать, он вынужден был оправдываться:

   – Я тебе беспредельно доверял.

   Она насмешливо улыбнулась, и от ее усмешки вспыхнул долго сдерживаемый гнев. Но опять-таки он не в силах был понять, видит она в этом ложь или ей попросту нет дела до его чувств. И то и другое его глубоко задело. Однако прежде, чем он успел решить, какое из двух оскорблений обиднее, Фидес заговорила, и в голосе ее звучала теперь тоска:

   – За всем этим, Марк, скрывалось твое властолюбие, беззаботность, невероятная легкость мысли, мужское самомнение, а я была лишена собственной воли, постоянно помня и сокрушаясь о нашем грехе…

   – Какая чушь! – он яростно прервал ее. – Я взял тебя как свою жену.

   – Как? Как что?

   Это «как» свидетельствовало против него. В католическом государстве, на турецкой границе было невозможно поступить, подобно Мартину Лютеру, и обвенчаться с аббатисой, совершив двойной разрыв с римскими канонами.

   – Ты же знаешь, таинства для меня никогда много не значили, – сумел он найти единственное оправдание.

   – Для тебя – нет, а меня, вероотступницу, они обвиняла…

   И вновь она так запутала его, что можно было предполагать самое худшее. Как ни пытались они скрываться от нескромных взоров, их долгая связь не могла оставаться тайной для вольных и невольных соглядатаев. И если архиепископа осмеливались задевать лишь изредка, обиняками, то ей всякий раз приходилось просить особого разрешения на выход из монастыря в тех случаях, когда во дворце не было необходимости в ее услугах. Но кто мог запретить им предаваться любви? Ведь они не совершали ничего, что не было бы обычным в быту тогдашней церковной иерархии.

   – Я был твоим владыкой, твоим духовным пастырем.

   – Чепуха, – она презрительно отвергала его наивный лепет. – Ты знал, кому я была обязана послушанием.

   – Своему святому ордену?

   – Единственной власти над всеми нами.

   Недвусмысленный и твердый ответ не позволял сомневаться. Даже лежа с ним, она прежде всего подчинялась вездесущему ордену. Доминису казалось, что он здесь полновластный хозяин, а на самом деле у него не было даже крупицы власти, чтобы защитить свою любовницу, нарушавшую обет целомудрия. И коль скоро патер Игнаций позволял ей, значит, это служило интересам канцелярии генерала. Гадюка, забравшаяся к нему в постель, вдруг зашипела после неожиданного толчка. Он почувствовал глубокий укус, и яд растекался по жилам, разрушая хрупкие клетки доверия. Прежние предчувствия стали теперь горькой истиной, олицетворенной в образе белой монахини. Он был отравлен и сломлен всеобъемлющей властью иезуитов над ними.

   – Проклятый орден! – оп задыхался в бессильной злобе. – Ты уготовила мне постель Далилы. И когда я погружался в самые сокровенные сны, ухо Священной канцелярии приникало к моей груди, не так ли, моя любовь?

   – Я любила тебя, Марк, – возразила женщина, – все это долгое время, все двенадцать лет.

   – Любила и бегала в иезуитскую исповедальню?

   – Именно тогда – больше всего, несмотря на то что порой меня переполняла ненависть к тебе. Тебе было удобно в своем архиепископском кресле. Ты вел себя как мой повелитель, и ты знал, что грех отдает меня целиком в руки охотников за ведьмами. Достаточно было одного жеста отца Игнация, и мне пришел бы конец, а ты бы молча взирал со стороны.

   – Нет…

   – Порой мне хотелось проверить тебя огнем. Может быть, это и предстоит нам. Пошел тринадцатый год нашей жизни.

   – Нашей жизни? – растерянно повторил он, и гнев его угас. – Ни один миг больше не могу я считать своим. Церковное государство полностью подчинило нас себе.

   – Станешь ли ты все отрицать? Скажешь ли, будто не было у нас своих, сладких часов, когда забывалось обо всем?

   – Если ты выдерживала…

   И вновь он умолк, охваченный прежними недоумениями. Стоило ей чуть-чуть оттаять, как у него не хватало сил даже завершить свое обвинение. Окутанная тайной красавица одним-единственным словом гасила его подозрения, вызванные ею же самой. Ее поступки всегда оставались для него непонятными, и наверное, разумнее было бы вообще не подвергать их анализу. Однако всякий раз он сникал, поддавшись слабости дряхлого мужа, который, даже убедившись в обмане, принимает ласки молодой любовницы.

   – Старый ревнивец! – она обняла его за плечи. – На этом столе прочитала я твою латинскую фразу…

   – Кто бы тебя мог прочитать? – безрадостно вздохнул он.

   – Неужели ты до сих пор меня не узнал?

   И, чувствуя на себе ее тонкие, гибкие пальцы, теперь он мог лишь вспоминать, какой бывала она во время чистых их свиданий, прерываемых его отъездами в Рим и Венецию. Давно, в самом начале, когда принявшая постриг девица подвергалась тяжелейшему искушению, он до безумия упивался ее чарующей молодостью; однако всерьез задумываться над ее двусмысленными замечаниями он стал много позже. Теперь же, обессиленный, он вел борьбу за то, чтобы удержать ее при себе. О если б начало было иным! Он взял бы ее, как брал других женщин в своем путешествии по жизни, и скоро б оставил, однако получилось так, что эта авантюра на исходе его дней превратилась в вечную якорную стоянку в пустынном порту у пирса ледяной старости. Он попытался представить себе невинную послушницу, какой та была на пороге службы в архиепископском дворце, однако искушенная аббатиса, стоявшая сейчас рядом, отогнала бледное видение – робкой, неловкой, потрясенной своей горькой долей монашки, которая вступала в жизнь, бушевавшую за монастырскими стенами, теперь не существовало.

   – Тогда ты была другой!

   – Тогда?

   – Да, доверчивой и прекрасной. К несчастью, наше время так противоречиво, что мы с каждым днем все больше и больше запутываемся сами в себе.

   – Ты отступил первым!

   Да, с тех пор как благодаря своему маленькому парусу он выплыл па безмерную глубину, он отошел ото всех. Увеличивалось расстояние, отделявшее его от священных стен, а тучи надвигались, и близилась буря. Один, с дрожащей свечкой в руках пробирался он, окутанный черным облаком, откуда сверкали молнии и громыхали раскаты грома. Даже самые мелкие враги на таком расстоянии утратили человеческий облик – оставались лишь злобные инфернальные силы. Молчание было здесь единственным спутником. Необходимо во что бы то ни стало избежать столкновения, выдержать до того момента, когда стая крылатых вестников взлетит с носа его корабля. Тогда никто не сможет ничего с ним поделать; его слово запишут на скрижалях истории.

   – Судя по некоторым признакам, Фидес, Священная канцелярия знает о том, что я готовлю.

   – И ты удивлен? – Ее дыхание коснулось его шеи. – Ты таинственно запираешься в своей библиотеке и любому, кто подвернется под руку, нашептываешь, что начиняешь порохом бочку и это вдребезги разнесет Рим.

   – Ты смеешься?

   – Епископ из Бара обвинил тебя перед канцелярией генерала. И князь Ториани…

   – Откуда ты знаешь?

   – Слышала от иезуита. Для чего, как ты думаешь, едет к тебе панский легат?

   Он подозревал, что могло послужить причиной визита, и теперь сестра Фидес, каким-то образом посвященная в закулисную сторону событий, это подтверждала. Ее связи с иезуитами были неясными и подозрительными, да и все вокруг было взбаламучено и опасно. Молча смотрел он на ее руки, которые она сплела у него на груди. Словно две белые змейки, извиваясь, они всползали вверх в поисках сердца. Слишком поздно, избавиться от них нельзя. Аромат зрелой женской красоты уже отравил его. Усталым взглядом следил он за ее обнаженными руками. Они были гибкими и прекрасными, с узкими запястьями, длинными пальцами, крепкими суставами; буйную плоть скрывало монашеское одеяние. Женщина склонилась над ним, и он вспыхнул от прикосновения ее упругих грудей и ее обжигающего дыхания. Могучие порывы страсти утихали в его теле, однако он не имел сил покинуть эту женщину, испытывая все более возрастающий ужас при мысли о том, что погружается в бездну старости. Боязнь смерти оказывалась сильнее любовных инстинктов, от нее удавалось избавиться лишь в жарких объятиях Фидес, но это продолжалось недолго, и страх вновь овладевал им с удвоенной силой. Такова старческая любовь. Он познал это прежде времени, не умея больше отвечать на ласки неистовой женщины, желание которой возрастало в то время, как он миновал зенит. Дороги жизни уводили их в разные стороны, и разрыв грозил быть болезненным и тяжелым, потому что оба они были искренне привязаны друг к другу. Ее руки в страхе обхватили его плечи:

   – Радуйся, что святой орден позволяет нам жить в грехе. Я для них представляю ценность лишь до тех пор, нока нужен им ты. Если ты погибнешь…

   Да, она погибла бы наверняка. Так же крепко, как он за нее, она держалась за него. Жуткими были пути греховного наслаждения. Но они могли жить в грехе, исполненные раскаяния, ожидая наказания или милости от святого ордена. Своими жаркими руками Фидес душила его:

   – Заклинаю тебя, Марк, сожги рукопись прежде, чем инквизиция постучит в двери. Конгрегация веры ни за что не пропустит ее. Уничтожь обвинение против самого себя!

   – Двенадцать лет молчания говорят на этих страницах. Я стиснул зубы в ответ на папские послания, я перестал замечать преступления святого ордена, глупость императора…

   – Да, милый, ты взялся за гусиное копьецо, которым можешь поранить лишь самого себя. Умоляю тебя, брось в огонь этот мешок брани!

   – Если я это сделаю, я утрачу последние нравственные основы всех своих выступлений.

   – В этих твоих основах содержится…

   Она прикусила губу. И в этой ее зловещей недоговоренности он увидел нож наемного убийцы или костер инквизитора и почувствовал себя абсолютно безоружным. Произойдет самое страшное, если от него избавятся прежде, чем его завещание обретет реальную силу. Горячие пальцы женщины сомкнулись вокруг его шеи. Да, он мог бы повиснуть на каком-нибудь дереве у дороги. Папа в свое время послал с ножами двух наемных убийц к Паоло Сарпи в Венецию, и они ранили его, куда успешнее они выполнили б свое поручение в этой глуши.

   – Твои иезуиты мне уже угрожают?

   – Они шептались в моем присутствии, и лица у них были очень недобрые.

   – Шептались о чем?

   – Святой орден хранит наследие апостола Петра. Если некто провозгласит себя незваным апостолом…

   – Что с ним будет?

   – Господи, ты сам знаешь, как кончают апостолы. Один – на кресте, другому – нож в спину, третьему поднесут чашу с ядом.

   – Как моему другу в Венеции – нож из-за угла. Это слишком обычно, лучше чарку отравленного вина.

   – Ты хочешь, чтоб меня заставили это сделать?

   И опять он вздрогнул от ее признания. Смертным холодом вдруг повеяло от ее рук. Она была мертвецом, которым управляла чужая, не ведавшая милосердия воля. Она жила любовью, эротикой, а ее белую плоть уже тронуло разложение, от нее пахло могильными хризантемами, ее тело близилось к своему полному распаду. Только что она до боли сжала его горло, бог знает, не протянет ли она ему в один прекрасный вечер сосуд с ядом. Может, это будет ее последним искуплением. Он посмотрел в окно – ночь поглощала высокую белую колокольню. Самое печальное, что он по может расстаться с этой женщиной. Церковное государство сызмала взяло их обоих за руку и постепенно привела к тому, чем они стали теперь.

   – Зачем, – всхлипывала монахиня, – зачем ты начал писать обвинение против нас? Зачем?

   Шум голосов и приближающиеся шаги вывели примаса из невеселых размышлении, и он взглянул на открытую, восточную сторону Перистиля. От Серебряных врат двигалась пестрая группа каноников, низшего духовенства и монахов. Вот они достигли подножия чудесных античных колонн, крохотные, суетливые, навязчивые, точно ожившие привидения, вышедшие на белый свет из закоулков императорского дворца. Взгляд архиепископа задержался на египетском сфинксе у входа в кафедральный собор – словно ожидая от пего какой-то помощи или пророчества, затем Доминис наклонил голову навстречу шуму, ударившему в его двери. Это была делегация капитула и низшего клира, встречавшая папского посланца, которого архиепископ ожидал у себя во дворце. Круглые, гладко выбритые или бородатые, морщинистые, заплывшие жиром или тощие лица пылали восторгом после встречи с высоким гостем. Теперь Доминису были противны эти изъявления верноподданничества, хотя когда-то и он был подавлен сиянием папы, дожа и императора. За то время, что Доминис прожил в Сплите, несмотря на все его усилия, капитул не переменился. Каноники старели, с годами становясь еще более алчными и злобными, они стакнулись с незыблемо консервативными аристократами, а деревенских попов немало полегло от турецких преследований и чумы. Среди тех, кто встречал сегодня папского представителя, архиепископ увидел отца Игнация, хмурого и угрюмого по обыкновению.

   – Многоученейший Маркантун, недобрые вести, – с деланным сочувствием спешил сообщить пузатый каноник Петр, – твои проповеди достигли ушей Рима, и толкуют, будто ты это даже написал, дабы возгласить о своих теориях всему свету…

   Уже то, как они ввалились к нему и, не чинясь, поспешили высказать все, что было на уме, красноречиво говорило, что папский легат, не медля, едва сойдя в корабля, нанес ему удар. Тощий Игнаций торжествовал: подозрительному проповеднику придется отправиться в Рим для расследования, и, заранее зная исход, он спешил покончить с Марком Антонием:

   – Твое учение здесь было чуждо всем. Никто из далматинских епископов, сплитских каноников и благочестивых прихожан не пристал к тебе, кроме нескольких купцов, одичавших попов да всем известных дурней. Ты стремился утвердить здесь науку из чужих стран, ты желал, наместник папы, ослабить незыблемую веру в этом предмостье Рима, ты вносил беспокойство и раскол в нашу среду, позабыв о том, что мы являемся самым выдвинутым вперед отрядом католичества…

   Но если архиепископ примирился с тем, что проигрывал бой среди иерархии, то автор неизданной книги в нем возмутился. Никогда еще его сочинение не казалось ему столь тесно связанным корнями с этой почвой, каким виделось сейчас при появлении римских эмиссаров. Полный достоинства, он встал из-за своего письменного стола, на котором лежал манускрипт, и счел нужным возразить коварному иезуиту и неверным священникам:

   – Это чуждое, как вы утверждаете, учение выросло здесь, на вашем островке. Я пытался бороться против ваших привычек и ваших раздоров, я хотел открыть вам европейские горизонты, ибо там, и только там, в конечном счете могла быть достигнута победа над иноземными, дикими завоевателями, над нищетой и невежеством. Не я ли говорил вам е равноправности общин, о примирении церквей, о человеческом праве и свободе…

   – Ты выступал, – взволнованно прервал отец Игнаций, – против римских догматов, которые единственно оберегают нас от погибели.

   – Ты, Игнаций, как и я, детище этих руин, и ты сразу учуял, что лишь я, примас Хорватский, своим авторитетом и своими знаниями могу обновить прежнее целое. Сейчас ты подкапываешься под меня, разрушаешь мои планы, побуждаешь капитул и епископов к непослушанию…

   – Я служил делу католической всеобщности, которая возвышает нас, архиепископ, над твоими местническими интересами…

   – Возвышает папский престол, а тебя низводит на уровень провинциала иезуитского ордена. Мои проповеди в храме святого Дуйма, мои писания в этой сплитской глуши предназначались вам и всем прочим, дабы возвратить на аемлю христианский мир и веру в наступление перемен. Что бы я ни делал, вы поносили меня; что бы я ни начинал, вы предавали меня. Ты сам, провинциал иезуитов, натравливал общину и епископов Далмации на меня, вы, каноники, жаловались на меня Риму, а вы, деревенские попы, клявшиеся в верности, продолжали пребывать в невежестве и дикости.

   Слова архиепископа ошеломили собравшихся. В этот момент каждый из них понял, что и он виноват в падении своего предстоятеля. А каноник Петр, самый твердый духом, смущенно начал оправдываться, что-де капитул защищал старинное право, за ним и попы-оборванцы принялись умолять о прощении – ведь он истинный глава их, предстоятель до самой смерти, примас Хорватский!

   – От гордого титула осталось лишь горькое воспоминание, – печально возразил Марк Антоний. – А теперь ступайте! Ступайте!..

   Тяжкий запах немытых тел остался после них, или это только показалось утратившему покой прелату. Неподвижный воздух наполняли испарения нечистой плоти и грязных одеяний. Он задыхался.

   – Смердит сей твердокаменный диоцез, – с отвращением вздохнул он, – смердит, не имея сил подняться над своими развалинами.

   Его попытки проложить дорогу идеалам Возрождения были заранее осуждены на провал. На разбитых, опустошенных, вросших в землю руинах, над которыми реяли стяги папы, венецианского льва или габсбургского кесаря, пышным цветом распускались мелкий сепаратизм и всеобщее низкопоклонство. Замкнуться в себе или присоединиться к одной из крупных держав – в этом состояла дилемма для них, подхваченных мировым вихрем, дилемма, исключавшая духовное объединение. Воспоминания о независимом хорватском государстве были подобны тоненькой, чуть заметной струйке дыма, поднимавшейся над разбитой вдребезги хрупкой мечтой. На ее останках торжествовала католическая церковь, пока более или менее цельная, но слепо подчиненная Риму, который сокрушил все начинания примаса, законного наследника королевства Томислава. Носить титул, а фактически быть тем, чем он был, означало принять на себя бремя полной ответственности за все, осознавая совершенное свое бессилие… Заплывшие жиром каноники, вырождающиеся аристократы, фанатики-иезуиты, пастыри, оторвавшиеся и от своей паствы, и от окружающего мира, – все это, вместе взятое, было донельзя глупым, грязным, холопским. А народ… Крестьяне, впряженные в свои орала вместо скотины, ограбленные ремесленники, беглецы, спасающиеся от турецкого меча, изуродованные солдаты-наемники, нищие с протянутой рукой, погорельцы и прокаженные собирались перед амвоном, и он толковал им об извращениях императорско-папской церкви, о конклаве кардиналов, узурпировавшем права епископского синода, об универсальном духе, о тех вещах, которые им, голодным и забытым, казались блажью сытого господина. Эта толпа будет лизать башмаки любому, кто бросит ей милостыню. Достаточно им было увидеть у представителя Рима на пристали золотой крест и кошель с деньгами, как община возопила «осанна», причем самыми горластыми оказались те, кто усерднее других поддакивал архиепископу, когда тот обличал разбойников и угнетателей.

   Звучали громкие возгласы в честь папского посланца отправившегося помолиться святому Киприану, которого так часто номинал Марк Антоний. Возглашали многие лета генералу иезуитского ордена, стражу католического единства. Доминис, грустный, стоял у окна с двумя своими учениками, различая голоса знакомых.

   – Глупцы, – не выдержал Иван, – славят тех, кто лишает их родины и даже имени.

   Быстро забывающая, нищая и угнетенная толпа могла слепо подчиниться любым повелениям церковных владык· теперь иезуиты поднимали ее против реформатора. Доминис уловил потаенную угрозу себе в чрезмерных восхвалениях папе и Обществу Иисуса. Уже одно то, что его имя и титул ни разу не выкликнули, даже подойдя к самым его окнам, было достаточно зловещим. С триумфом двигался посланец папы по столице митрополии, а предстоятель ее, исполненный отчаяния, укрывался за стенами своей резиденции. Такова в этих краях судьба человека, который хочет думать по-своему, – ему суждено оставаться одиноким. Восторг, испытываемый толпой, непременно сопутствовал тиранам, которые были столь же непостоянными, невежественными и деспотичными, как сама толпа. Проповеди Доминиса в соборе лишь мобилизовали воинствующую глупость. И вот сегодня все вышли на улицу с изображениями своих патронов, гербами, девизами, символами я значками, дабы выразить преданность римской церкви, единственному надежному защитнику от турецкого полумесяца, который угрожающе торчал па башнях древнего Клиса; вполне понятно, что действия примаса в глазах местных жителей были темными и опасными.

   Торжественно вступал во дворец папский легат, оставив в галерее вооруженную охрану. Серая сутана подчеркивала его высокий рост и худобу. Единственным украшением на выпяченной по-военному груди был золотой крест. Невозмутимый м бесстрастный вестник иезуитов олицетворял таинственный и страшный орден, подчинявший себе тело и душу человека.

   Они стояли лицом к лицу, испытывая любопытство людей, которые много слышали друг о друге, но которым до сих пор ее довелось встретиться. Охрана перекрыла вход, восторженно ревущая толпа окружила дворец, однако теперь посреди всеобщего шума можно было различить отдельные возгласы в честь примаса Далмации и Хорватии. Выходит, горожане π сельские попы не совсем покинули его; наверняка среди них были Капогроссо и Дивьян. В торжественном облачении, с символами своего достоинства встречал архиепископ и примас гостя из Рима, словно позабыв на время о своем пошатнувшемся престиже. Да, единственное, что они приняли целиком на этой гайдукской границе, это умирать с высоко поднятой головой. Молча смотрел Доминис на всемогущего иезуита, по воле своего ордена прибывшего с полномочиями папы. Его солдатские манеры несколько смягчались лицемерной предупредительностью, характерной для церковных иерархов. В трепетном мерцании свечей каменными казались но только его челюсти, но и изборожденные глубокими морщинами лоб и щеки, он походил на восставший из могилы скелет, облаченный в сутану. И голос его, нарушивший мучительную тишину, отдавался гулко, словно в пустоте огромного склепа.

   – Марк Антоний! Я преодолел густые, полные опасностей леса, переплыл бушующее море. Неужели самыми трудными для меня окажутся семь этих шагов, от человека к человеку? Ты глыбою вознесся над бездонными далматинскими ущельями. Запомни! Церковь воздвигнута не на склоне добродетели, но на грехах людских. Нет ничего меж нами, брат, через что оказалось бы невозможным переступить.

   – Там, где стою я, ровное поле, открытое всякому.

   – Вспомни, Спаситель не придет лишь к надменному праведнику.

   – Я – грешен.

   – Брат, я несу тебе благословение святого отца.

   – За благословение, – поклонился архиепископ, – благодарю его.

   – Святейший посылает тебе свой отеческий поцелуй.

   Монах подошел к Доминису и сухими губами коснулся обеих его щек. При этом ритуальном поцелуе оба они чуть-чуть покраснели, не сумев скрыть взаимного отвращения. Сколь бы ни был человек лукав и как бы ни владел собой подлинные чувства скрыть не всегда удается. Между ними стояла стена, по обе стороны которой каждый играл свою роль. Вместо того чтобы вернуть поцелуй, Доминис лицемерно произнес:

   – В Риме вместо меня, недостойного, поцелуи его святой перстень.

   – Ты сам будешь иметь эту честь, – возразил легат с таким выражением на лице, точно он сообщал самую благую весть. – Радуйся! Мне велено пригласить тебя в Рим…

   – В Рим?!

   – …где и подобает пребывать твоей учености. Мы не позабыли о твоих талантах. Твой светлый разум не должен угаснуть в этой провинции.

   Тринадцать лет назад они швырнули его в глушь турецкому шайтану в зубы, а теперь вдруг надумали при звать в Ватикан. Папский нунций в Венеции засыпал Доминиса повелениями и посулами, он не отзывался, и вот канцелярия послала сюда полномочного посланца папы Павла V с отеческим поцелуем, не предвещавшим ничего доброго. Какой-нибудь хитрой уловкой надобно было ликвидировать угрозу.

   – Здесь в тишине я могу заниматься своими исследованиями.

   – Без поддержки папы, святого ордена, Римской коллегии?

   – Мои сочинения до сих пор не встречали вашего одобрения.

   – Что ты говоришь? – изумился иезуит. – Разве не мы доверяли тебе важнейшие кафедры? Самые светлые головы должны собраться вокруг святого престола, ибо оттуда исходит благодать на мир верующих. Святейшего папу Павла Пятого весьма интересуют твои суждения, и он охотно бы их выслушал…

   – После того как он обязал меня выплачивать деньги Андреуччи? Оспорил мои прерогативы примаса? Посылал мне укоры и даже грозил отлучением?

   – Пусть не приводят тебя в отчаяние решения канцелярии. Брат мой, я возвращаю тебе милость генерала.

   Патер преуменьшал значение действий папы, должно быть оттого, что не мог их вовсе отрицать, а может быть, он и в самом деле не придавал им никакого веса. Доминис слыхал о соперничестве между различными ведомствами и конгрегациями Ватикана, однако он прекрасно понимал и то, что в их политике по отношению к провинциям различия не играют роли, и, кроме того, он был не настолько простодушен, чтобы доверять милости, которой жаловал его генерал ордена. Архиепископ явно отвергал великодушие покровителя, и легат, нахмурившись, продолжал:

   – Ты не достаточно искусен, чтобы нести пастырский посох. Более этой мантии тебе подошла бы мантия ректора…

   – Да, – согласился Доминис, – чтобы управляли вы…

   – Мы оберегаем святой престол, – строго поправил монах. – Твой разум проложил бы тебе дорогу.

   – Куда? В чулан за кафедрой? Никогда не было полного доверия к нам, ученым. И это распространилось на меня, когда я был поставлен епископом и примасом этих развалин.

   – Прежде чем требовать полного доверия, спроси себя, Марк Антоний, полностью ли ты доверился святому отцу и ордену. Не утаил ли ты что-либо для себя? Ибо это явилось началом твоего отчуждения. Тайная мысль внутри тебя вырастала в ощущение провинности. А исповедайся ты вовремя нам, тебе стало бы легче, брат мой. Святой орден должен знать обо всех раздумьях, предчувствиях, сомнениях, полный милости к исповедующимся…

   Сурового пастыря охватило вдохновение, и он даже преобразился, возвещая смутьяну милость Спасителя. Глубокие морщины у него на лице разгладились, губы увлажнились, бегающие глаза засияли отеческой добротой. Мягкий баритон вдохновенно пытался сокрушить броню давнего воспитанника иезуитов, и, противостоя ему, разум Доминиса искал фактов:

   – Святой престол настаивает на незыблемости некоторых догматов…

   – Жизнь следует посвятить истине. Папа желает обсудить новые научные теории.

   – Во-первых, нужна свобода…

   – Мы предоставим вам, мыслителям, столько свободы, сколько считает необходимым церковь, дабы обеспечить развитие прогресса. Разумеется, здесь, у вас, нужна воинская дисциплина, и мы не можем согласиться с существованием в этом предмостье христианства отдельной академии. Однако если б ты знал, как откровенно спорят в Риме, при полной терпимости нашего святого ордена! Сам кардинал Беллармин желал бы обменяться с тобой мнениями, Беллармин, которого ты знаешь по Римской коллегии как человека весьма широких взглядов…

   – …как человека весьма ортодоксального, – в душе Доминиса проснулся падуанский теолог, – который давно выступает против меня, противника его схоластики.

   – Беллармин, в согласии с генералом ордена, искал встречи с учеными, и наверняка дискуссия между вами была бы весьма полезной, ибо могла бы внести ясность в некоторые родственные проблемы…

   – Господь знает, – кольнул Доминис велеречивого гостя, – не почтил ли бы своим присутствием нашу беседу генеральный комиссарий Священной канцелярии!

   – Ей-богу, – улыбнулся иезуит, – доминиканцы обвинили бы тебя, подобно твоему коллеге Галилею, в противоречии Священному писанию, но, как тебе известно, наш орден весьма сочувствует новейшему образу мыслей, и ми всячески стремимся· утвердить новые методы в наших училищах.

   Доминис осторожно промолчал, не приемля оправданий иезуита, – орден действительно проявлял больше внимания к новой науке по сравнению с крайне консервативными доминиканцами, что, правда, диктовалось прежде всего лукавством, желанием вовремя притупить острие новых научных открытий; поэтому в конечном счете иезуиты приносили больше вреда, чем черно-белые псы церкви, с пеной у рта защищавшие догматику Фомы Аквинского. Легат покусывал губу, досадуя на себя за неосмотрительность. Не обладая широким образованием и будучи весьма подозрительным к новоявленным «мудрецам», он попал впросак теперь перед сплитским ученым, определив Беллармина как «проявляющего терпимость» собеседника в дискуссиях между церковью и наукой. Заброшенный в глушь прелат, должно быть, из писем знал о событиях, происходивших в столице, и, вероятно, следовало бы посвятить его в некоторые малоизвестные дела. Галилей ошибался, слишком полагаясь на либерально настроенного кардинала Маффео Барберини, который в лихую минуту предал бы ближайшего друга, памятуя только о своих интересах, поэтому иезуит благосклонно советовал любому автору стоять на стороне тех, кто воистину нечто значит, в противном случае будет очень трудно избежать Индекса запрещенных книг. Но внезапно вспыхнувшие подозрения заставили его вдруг прервать свои рекомендации.

   – Почему, однако, вы, естествоиспытатели, так забегаете вперед? – с детской непосредственностью осведомился он у молчаливого хозяина.

   – Стоит человеку хоть единожды познать творческий восторг исследования, – задумчиво ответил ученый, – и он не сможет оставить мир в его прежнем состоянии.

   Подобное объяснение не могло удовлетворить искушенного инквизитора; надев маску отеческого всепрощения, он продолжал с напускной пылкостью и сочувствием:

   – Сомнения знакомы каждому верующему. Они начинают одолевать, едва остаешься в одиночестве. Я знаю, что многое под куполом Ватикана приводит в соблазн христиан. Но стоит появиться малейшей трещинке сомнений, и тогда одиночество сокрушит тебя, особенно в такой глуши. Лишь исповедь может принести исцеление и сверх того даровать благодать. Церковь проявит понимание кающегося. Раскаявшийся грешник милее святому ордену. Лишь одному вовеки не суждено искупить своей вины – надменному праведнику! Корабли церкви плавают в столь высоких сферах, что экипажу это порой становится не под силу. Хотя, отведя душу в разгуле, преступившие закон возвращаются в лоно церкви с еще большим усердием. Иначе я не может масса людская служить святому престолу. Откройся, брат, поведай, что смутило тебя. Если ты умолчишь, осевшее на душе станет для тебя неизбывной мукой.

   Взгляд его, словно ястреб, хищно кружил над письменным столом, где лежала стопа исписанных страниц; не выдержав, иезуит сделал шаг вперед. Доминис усмехнулся. Это были копии просьб и жалоб, которые он посылал в Римскую канцелярию, сетуя по поводу выплат Андреуччи, по поводу своих оспариваемых прав, по поводу невозможности принять под свою руку Дувно, ропща на секвестр, наложенный на его доходы, жалуясь на козни иезуитов, на грабежи, отлучения, испорченность нравов среди епископов, сообщая о различных преступлениях, случившихся за время его предстояния в этой епархии, где все исчадия ада правили свой шабаш. Взяв несколько листков, хозяин удовлетворил любопытство гостя.

   – Когда я жаловался на невыносимые налоги, несправедливость курии, двуличие монахов…

   – Ты не был услышан?

   – Я был предупрежден!

   – И отвергнутый, отдался своему перу?

   Да, он взялся за него, как за весло подхваченной бурей лодки, надеясь с его помощью добраться до берега, где высились старинные города, существовали большие учебные заведения, выступали свободные умы; но в этом Доминис не желал признаваться навязчивому исповеднику. Легат разочарованно отошел от стола, на поверхности которого он заметил лист с печатью папской канцелярии, однако разгоревшийся охотничий инстинкт не позволял ему оставаться обманутым, и он решил, не таясь, ударить по лицемерному сочинителю:

   – Твой дух легко мог бы свернуть здесь, в одиночестве, на неверную дорогу. Самое подходящее для тебя время присоединиться к философам в Римской коллегии.

   Болтуны и начетчики, стервятники на апостольской наследии, вызубрившие Фому Аквинского, высокопарные схоласты, выкладывавшие свои трактаты из камешков Священного писания и «Метафизики» Аристотеля, советники Священной канцелярии, вечные спутники инквизиции и палачей, думал Марк Антоний. Присоединиться к ним, как предлагал генерал, означало утратить всякую связь с живой человеческой мыслью и новой наукой. Схоластический туман наряду с пушками и тюрьмами надену но оберегал папские действа; попугаи от богословия стремились перекричать разум. Этот и подобный Рим не принял бы автора книги «О церковном государстве».

   – Сейчас я не смог бы, – Доминис отклонял опасное предложение, – последовать твоему совету.

   – Не смог бы, – иезуит разыгрывал изумление, – когда святой отец призывает тебя?

   – Пусть он меня простит! Мне трудно пускаться в путь. Я должен покончить со своими делами.

   – Со своей книгой?

   Наконец-то посланец папы выдал истинную цель своего приезда. Мысли о книге, которую писал Доминис, не покидали его. Он не сводил волчьего взгляда с автора, дабы вовремя отрезать ему путь к отступлению.

   – И моя тяжба о выплате пока не решена, – Доминис пытался отвлечь его россказнями о переписке с папской канцелярией.

   – Да где же она должна найти окончательное решение, как не в курии? Мы все склонны решить дело в твою пользу.

   – И вернуть выплаченные деньги?

   – Уповай, брат, на милость святого отца! И прихвати с собой свою рукопись! С нашей помощью ты допишешь ее в Риме, и тогда мы, соборные, восславим господа!

   Автору было достаточно ясно, чем бы это обернулось, но больше лавировать он не мог. Святой орден располагал неплохой информацией.

   – Я писал нечто в связи с тяжбой против этого негодяя Андреуччи… – Он надеялся внушить гостю, будто речь идет о ничтожном споре.

   – Покажи!

   – Если мне суждено когда-либо ее закончить, я отправлю книгу цензору Священной канцелярии!

   – Напечатанную?

   – Где же мне печатать ее без вашего одобрения?

   Иезуита это также беспокоило, поскольку он не был абсолютно уверен в невозможности такого исхода. Запретные тексты иной раз ускользали от проверки, и, когда какой-нибудь особенно ревностный кардинал приходил в ужас, сочинение уже было распродано. Вообще читательская публика обладала особым нюхом на запрещенные книги. Так, например, «Homo novus», привезенную из Лондона, передавали из рук в руки, и римскому суду пришлось пригрозить смертной казнью, дабы предупредить шествие «Нового человека» среди верующих католиков. Такой заметный писатель, как Марк Антоний де Доминис, без труда мог найти издателя в Венеции или даже вовсе вне досягаемости папской цензуры, причем не исключено также, что он сам подумывал о создании в Сплите не только академии, но и типографии. Как бы там ни было, сейчас папскому легату показалось подозрительным упорное нежелание прелата отправиться в Рим.

   – Ты хотел бы остаться здесь, брат мой?

   – Я хотел бы без помех завершить начатое.

   – Без помех, будучи пастырем бунтующего стада?

   – Ты дважды повторил, отец, что я не создан для этого места. Возможно, и в самом деле так.

   – Ты живешь в предмостье нашей церкви. В качестве первого слуги Рима тебе надлежало и надлежит укреплять веру и любовь к ее главе.

   На этом и заканчивались все дискуссии Доминиса с курией: ему надлежало быть слугой, обязанным исполнять поручения церкви, он же проявил себя упрямым и неблагодарным. Мантия, которую он принял от Рима, тяготила его, а воздух вокруг был застойным, как в смрадном болоте. Ему хотелось разорвать торжественные одежды, разломать пастырский посох, растоптать сверкающую митру, но он овладел собой. Чтобы хоть на секунду избавиться от своего страшного противника, он подошел к окну. Толпившийся под окнами люд рассеялся, и на Перистиле остались лишь две небольшие кучки, одна вокруг отца Игнация, другая вокруг Дивьяиа и Капогроссо; и те и другие, очевидно, старались избежать потасовки. Прислуга архиепископа, осмелев, вытеснила вооруженных спутников легата из галереи. Удар, который первым, как обычно, нанес иезуит, приняла на себя и смягчила изменчивая, непостоянная толпа. И может быть, в этот самый напряженный момент кто-нибудь да вспоминал, что их примас был единственным, кто ободрял их, когда чума и голод разогнали из города дворян и членов капитула. Люди, видимо, заметили его в неверном свете окна, раздалось несколько возгласов в его честь. Ну вот, а он жаловался на свою общину. Был у него в городе и приверженцы, носившие в золотых медальонах на груди его изображение. Тьма обволакивала раненные временем колонны Перистиля, и величественное каменное сооружение, казалось, восстало во всей своей прежней красоте; царственная гармония придала мужества павшему духом вассалу церкви. Какую бы он ни занимал ступеньку у подножия святого престола, любой папский посланец может попирать его. Надо окончательно выбраться из пропасти, где каждый служил другому ступенькой а все вместе они были опорой римскому престолу. В свое время он восторженно принял обязательство служить интересам вышестоящих; от этого обета верности следовало теперь себя избавить.

   – Я не желаю больше быть первым слугой.

   – Что ты говоришь! – Тощий легат был потрясен. – Ты не хочешь служить папе?

   – Я покину кафедру.

   – Ты отказываешься?

   – Я так решил прежде, до твоего прибытия.

   – Ты решил? – переспросил иезуит, и голос его был полон изумления и ненависти. – Ты сам решил?

   – Я возвращаю папе облачение.

   – Ты сам возвращаешь?!

   – Я ухожу.

   – Куда же?

   Исчезло напускное доброжелательство монаха. Лицо находившегося перед Доминисом человека теперь откровенно выражало бушевавшие в его груди чувства; и он сжимал кулаки, обуреваемый страстным желанием броситься на архиепископа и задушить его, отступника, собственными руками. Разыгрываемая комедия братства во Христе оказалась обманом, который не выдержал первой же проверки. Нижняя губа монаха отвисла, открывая острые зубы, словно устремленные к глотке противника. А глаза! В них Доминис увидел свое отражение таким изуродованным, каким исподволь рисовали его кисти шпионов в секретном отделении ордена. Святое братство возненавидело его, и пламя ненависти полыхало теперь в расширенных зрачках иезуита.

   – Куда? – Судорога свела его члены, не оставляя Доминису какой-либо надежды па спасение. – Куда? Все принадлежит церкви. Даже рубашка на теле твоем не твоя.

   Охваченный слепой яростью, он дернул архиепископа за мантию и стал ее срывать. Этот патер-фанатик скорее принял бы притворство и упрямство другого, но слово «прощайте» из уст отступника оказалось ему не по силам; для него неприемлема была сама мысль, что находящийся под опекой церкви может куда-то уйти по собственной воле. Ведь святой орден и курия привыкли передвигать, точно пешки, и бросать в тюрьмы папских вассалов и слуг, по, чтобы кто-нибудь уходил сам… такого не случалось, и в этом он усматривал почти личное оскорбление.

   – У тебя нет ничего своего. Домик на берегу ты построил на епископские дукаты. За каждую кроху хлеба, за каждый сосуд вина, за свое ложе благодари святой орден! Ты не можешь уйти из церкви никуда и никогда, запомни! Но ты можешь быть лишен всего и отлучен! – вне себя продолжал он кричать, не выпуская Доминиса.

   – Этим мне уже грозил святой отец.

   Спокойный ответ привел в чувство разъяренного монаха; выпустив из пальцев ткань, он растерянно отступил. Опять злоба заставила его высказать то, что следовало тщательно скрывать под маской доброжелательства. Его вздорный, деспотический нрав еще не настолько свыкся с иезуитской изощренностью, которая вернее вела к цели. Он поспешно пытался натянуть на оскаленную волчью пасть маску любезности и, только что пригрозив хозяину отлучением, как ни в чем не бывало сладким голосом теперь обратился к нему:

   – Я приехал, чтоб спасти тебя от анафемы, брат мой. Твои мысли о реформе обсудят в Римской коллегии, в курии и у нас в Священной канцелярии. То, что выдержит проверку, станет достоянием верующих. Утром я ожидаю тебя в порту. Мир людям доброй воли!

   – Подожди немного, – попытался удержать его архиепископ.

   – Когда призывает понтифик, – наставительно заметил иезуит, – обыкновенно поспешают выразить свои чувства и отбывают с первым же кораблем.

   Серый гость направился к двери без принятого приветствия, лишь после которого по протоколу уход считался возможным. Дремлющая стража вскинулась в полутемном коридоре, а, услыхав звон оружия, на площади провозгласили славу папе и его посланцу. Сквозь толпу, готовые ко всему, пробрались ученики Доминиса. Опоясанный толстой веревкой Иван волочил за собой длинный меч а своего менее храброго товарища, Матея. Стоя на пороге, архиепископ еще раз попытался заставить своего непримиримого гостя внять его просьбе:

   – Я прошу твою милость передать папе Павлу Пятому…

   Иезуит, уже окруженный своими бряцающими оружием спутниками, резко обернулся и дважды произнес твердым голосом, в котором, однако, не было ни угрозы, ни приказа, но само неумолимое веление судьбы:

   – Ты приедешь. Ты сам приедешь!

   Отец Игнаций и доктор Альберти со своими сторонниками ожидали на Перистиле выхода легата. Восторг доктора достиг апогея, и его возвышенное настроение передалось окружавшим юношам. Щеголеватые дворянчики выхватывали из позолоченных ножен шпаги и призывали к крестовому походу на османов. Приезд посланца папы подействовал как призыв к бунту, тем более что иезуитские эмиссары из Дубровника подготавливали восстание в Герцеговине к вящему неудовольствию Венецианской республики. Не зная о происходившем в покоях архиепископа, аристократы подогревали воинственные настроения, несмотря на предостережения более осмотрительных и настроенных в пользу Венеции горожан, а когда иезуит появился в дверях, древний императорский двор огласили безудержные вопли пылких воинов:

   – В бой против турок! На Клис! На освобождение христианских земель! Долой венецианских прихвостней!

   – Они знают о твоей книге, – нарушил Иван горестные размышления учителя. – И хотят увезти тебя в Рим, передать Священной канцелярии!

   – Как ты поступишь? – испуганно спрашивал Матей.

   Что ему оставалось, кроме побега, коль скоро он решил не сжигать свою рукопись? Еще совсем недавно он старался избежать и того и другого решения, надеясь уединиться в маленьком домике на поросшем лесом берегу и отдаться любимому делу. Он предлагал свою отставку безжалостной курии при условии, разумеется, что по обычаю диоцез изберет ему преемника. Если уж оставлять другому пораженную чумой и обремененную долгами кафедру, то пусть хоть Рим не навязывает опять какого-нибудь своего Андреуччи – как случилось в Трогире, – чужеземца, лишенного чувства меры и чувства сострадания. Однако папский посланец отнял у него последнюю надежду. Отступать в церковном государстве было некуда! Все принадлежит церкви: и твоя рубашка, и дом в лесу, и ты сам…

   Немногочисленные сторонники архиепископа последовали за шумной толпой на площадь святого Ловро. В опустевшем дворце остались лишь три монаха, подавленные своим одиночеством. Жалким, обезображенным и обезглавленным миром правили фанатики, устраивавшие для простолюдинов пышные процессии, праздники и облавы. Паук-крестовик, подлый и кровожадный, все вокруг оплетал своей иезуитской паутиной. А людское стадо ревело от восторга, видя, как папский легат целовал девочек, наряженных в белоснежные платья, сулил им грядущие благодати и возносил молитвы об их спасении; эти люди, выстроившиеся шпалерами и восторженно радовавшиеся любому посулу, не обладали памятью. На поляне в пламени костров готовили мясо. За куском жареной баранины обряженные в пестрые тряпки голодные позабудут, ради чего вступил в конфликт с римской курией их примас. Впрочем, им его бунт ничего не принес; а после чумы и принудительных выплат он и сам превратился в такого же бедняка, как они. Развалины давнего королевства обрушивались на безумных его обновителей, и обитатели этих развалин, упоенно крича, приплясывали вокруг тех, кто их обирал и грабил.

XIII

   Еще в рукописи его книга «О церковном государстве» навлекла на себя немилость. Приказ Священной канцелярии прибыть Марку Антонию вместе с нею в Рим встревожил не только автора, но всколыхнул и всю благочестивую общину у подножия турецкой крепости. В слухах да в подметных листках, распространяемых по округе, сплитского архиепископа изображали вольнодумным грешником, который целых двенадцать лет проповедует против единственно спасительных догматов римской церкви, причем именно здесь, в славном предмостье христианства, где всем надлежит объединиться вокруг священного апостольского знамени. К перечню грехов архиепископа, помимо неверия и еретичества, добавляли не менее ядовитую сплетню о его блуде, радуясь, что вовремя удалось помешать ему назначить настоятельницей монастыря святой девы Марии разгульную и развратную боснийку.

   Лист, прибитый на церковных дверях и потихоньку пущенный по рукам, вверг в дьявольское искушение души верующих, приученных повиноваться и владыке, и капитулу, и монахам. Непонятным образом все эти церковные авторитеты вдруг оказались в смертельной ссоре между собой. Растерянно бродившие по улицам с озабоченными лицами и с видом таинственной осведомленности каноники склонялись в пользу подлой бумаги; доминиканцы же, обычно объединявшиеся с не столь многочисленными, но куда более влиятельными иезуитами, деловито шныряли во тьме. Снова подняли голову недруги Доминиса среди дворян, выкликая угрозы палачу ускоков и венецианскому шпиону, в то время как благочестивые горожане смущенно и растерянно вспоминали вызывающие соблазн проповеди. И хотя предъявленное обвинение не было подписано, каждый находил в нем что-то близкое истине, независимо от того, соглашался он или не соглашался с бранью по адресу ниспровергателя католической твердыни, богоубийцы Пилата, осквернителя священных таинств и отрицателя святых догматов. Замешательство в затхлой общине было полное, причем именно тогда, когда предстоятель ее собирался праздновать свой давний, наконец-то осуществившийся замысел – открытие новой пристройки к восточной степе тесного собора.

   Не менее других были растерянны Капогроссо и Матей, поджидавшие сейчас архиепископа на Перистиле. Любимец Доминиса, пробежавший вдоль всего длинного берега до самого Каштелы-Сучурца, задыхаясь, выкладывал новости о повсеместном распространении заговора; взволнованный купец дополнял его рассказ сведениями из своих источников:

   – Самые воинственные в капитуле и среди дворян давно жаждут избавиться от тебя, Маркантун, и поставить кого-нибудь из семейства Альберти, как им того хотелось. А раз у тебя с Римом конфликт дошел почти до разрыва, они считают, что подходящий момент наступил.

   – Несомненно, это дело рук доктора Альберти, – воскликнул Матей. – Сразу можно узнать его стиль по мистическому пафосу, ссылкам на Пилата и пересказу архиепископских проповедей.

   – Что станешь делать, Маркантун? – спрашивал Капогроссо своего друга, задумчиво стоявшего на ступеньках собора святого Дуйма.

   – Что стану делать? Авторы этих листков прячутся за анонимом, и в то же время всем известно, кто стоит позади них. Против наветов, клеветы и оговоров у меня лишь одна защита: моя кафедра. С амвона я нанесу удар по иезуитскому заговору. – Примас был глубоко оскорблен.

   Он вступил в кафедральный собор, размышляя, как ответить анонимным заговорщикам. Самое скверное заключалось в том, что этот мирок, закосневший в невежестве под постоянной угрозой турецкого кинжала, не созрел, чтобы выслушать правду. Однако архиепископ не станет умалчивать о своем споре с римским престолом, напротив, он подчеркнет, что не он исказил Христово учение, а они сами, те, кто стоит за подлой прокламацией! И он пригвоздит их к позорному столбу, как они хотели поступить с ним. Да, он подумывал о выходе из церкви, но теперь – ни за что! Мысль о том, чтобы после долгих лет взаимных обвинений дать открытый бой, вдохновила прелата; не глядя по сторонам, он устремился к кафедре. Но храм был пуст. На скамьях для капитула и для епископов не было ни одного человека. Столь же безлюдны были скамьи дворянства; лишь одна-две робкие фигуры бродили в огромном здании. Он сам оказался в западне… Это было хуже побиения камнями. Против анонимных инсинуаций и бойкота не было защиты. Пыл Доминиса угас. Ошеломленно смотрел он на притвор, освещенный солнцем, проникавшим сквозь высокие окна. У задней стены высилось кресло примаса, вдоль боковых – по обе стороны в два ряда – находились скамьи для клира, правая их часть представляла собой чудесный образец резьбы по дереву, шедевр мастера XIII века. В этой пристройке архиепископ предполагал созывать собор, как бывало при королях хорватских, здесь он намеревался заново провозгласить свое старинное право. Но кругом царило безмолвие, незанятое кресло примаса противостояло пустынным скамьям для дворян; не было и никогда не бывать разговору между предстоятелем и ею советниками. Далматинские епископы предали его точно так же, как себялюбивый, никого не подпускавший близко капитул. Подавленно и сокрушенно прощался Доминис со своим воображаемым королевством, осужденный на одинокие поиски в заоблачной вышине. Уродливые леса, поддерживавшие верхние галереи, были наконец разобраны, и мавзолей римского императора вновь предстал в первозданной красоте, чистый и просторный, готовый к торжественному приему нового гостя; однако нынешний архиепископ в своей пышной мантии не соответствовал более его чудесному убранству. Высокие своды, опиравшиеся на могучие античные колонны, усиливали ощущение пустоты и потерянности. Безлюдный собор словно раскрыл на одинокого проповедника свою пасть, в которой зубьями торчали каменные статуи святых и пылали в полутьме огненные языки витражей. Эта пасть кусала и заглатывала его во время бесчисленных утренних месс, торжественных служб, иллюминированных вечерних бдений, и вот теперь она выплевывает его, как обглоданную кость.

   – Сплитский антипапа!

   Доминис удивленно повернул голову к дворянским скамьям, где в пустом ряду стоял доктор Матия Альберти. Он сгорбился, словно не имея сил выпрямить спину, вогнутый куда-то внутрь самого себя. После стольких лет собачьего молчания наконец-то он выкрикнул свои слова, торжествуя и вместе с тем пугаясь собственного поступка. Голос его дрожал от напряжения.

   – Сплитский антипапа! Ты хотел обрушить столпы власти Рима, ты хотел оплот христианства превратить в храм своего еретичества. Ты хотел возвысить трон над алтарем. А чего ты добился? Твое лживое учение разоблачено! Твой блуд открыт! Твоя церковь пуста!

   Анонимный автор и распространитель ядовитых листков не выдержал и теперь бросал свои обвинения в лицо обвиняемому, сгибаясь и трепеща, изнемогая от гнета тяжкой, напряженной тишины. Но усталого человека, стоявшего на кафедре, не смела буря его злобы; скорее в растерянности, нежели во гневе, перебирал он в памяти причины их вражды, зародившейся в самом начале.

   – Я противостоял римскому самовластию, верно, но почему ты отсюда выводишь, доктор, будто я хотел навязать вам себя как папу? Если некто воспротивится насилию, значит ли, что он сам должен быть насильником?

   – Насильник ты непревзойденный! Ты посягнул на права капитула, ты посягнул на права дворянского совета, ты угрожал святым орденам, ты сокрушал все, что оберегало хорватские стены перед турками!

   – Я носил митру хорватскую, вспомни, доктор! Митру растерзанного государства… Если б вы желали его обновления, вы присоединились бы ко мне. Но вы заботились лишь о своих привилегиях и бенефициях в отличие от ремесленников и крестьян.

   – Ты возмущал лицемерного горожанина, ты возмущал нищенствующего попа, ты возмущал скудоумного крестьянина, а во имя чего? Что сотворили взбунтовавшиеся крестьяне в Северной Хорватии? Со своим вождем Матией Губецем[56] они разрушили замки и разбили крепости, после того как цвет дворянства во главе с Николой Зриньским[57] погиб под Сигетом. И там и здесь чужеземец-завоеватель мог использовать в своих целях этот сброд! Ты пришел сюда как чужеземец, желая разорить древний порядок и навязать свою волю…

   Жалкий отпрыск славного сплитского семейства Альберти кричал с пустых дворянских скамей в безлюдном соборе, бросая вызов архиепископу. Одиночка, сейчас он представлял здесь свое спесивое дворянское сословие, защищавшее подвергшийся угрозе порядок. Верно, не мог не призвать Доминис, он остался чужд всем группировка» осаждаемой врагами общины. Каждая из них имела свои святыни и свои знаки отличия, недоступная для тех, кто не состоял ее членом. Отрицавший эти препоны и перегородки свободный ум неминуемо оказывался изолированным. Зажженные свечи в центральном алтаре как бы несли караул перед притвором, где темнел королевский трон. Так завершалось его правление, по существу даже не начавшись! Пространство позади колеблющихся свечей напоминало мертвецкую, отравляя легкие вонью свежей известки. Что здесь останется? Он попытался было убедить в чем-то своего сжигаемого лихорадочным пламенем могильщика.

   – Каждый из вас прикрывается интересами своих единомышленников, неспособный услышать, что я говорю…

   – Я слышал тебя, – перебил ревностный посетитель всех его проповедей, – я думал о каждом твоем слове. И тогда меня озарило… Ты – Понтий Пилат, прокуратор венецианских завоевателей! Так ты начал в Сене, так ты продолжал здесь, Пилат!

   – Значит, ты меня поместил, безумец, в свою мистерию. А если б ты попытался понять мои намерения…

   – Я раскусил тебя!

   – Да, но только не меня, а созданный тобой призрак. Я хотел, чтоб вы узрели более широкие горизонты…

   – И позабыли о своем, о том, что находится здесь? Этого ты хотел, премудрый Люцифер!

   Произнося имя дьявола, доктор Альберти вздрогнул. Злоба завела его в такую даль, где до сих пор он еще не бывал. Растерянно смотрел он на архиепископа, стоявшего в торжественном облачении на кафедре у толстой колонны мавзолея, в окружении постыдных символов слепой веры. Брань вывела Доминиса из равновесия. Вспомнились многолетние оскорбления, а долго томившееся слово рвалось наружу. Обидчик вместо того, чтобы просить прощения, дрожа всем телом, оправдывался:

   – Когда папа проклял Республику, ты всех науськивал на святой престол. И позже, когда Сенат стал на колени, ты продолжал бунтовать… Чего тебе здесь надо? Чего? Папа Павел Пятый запретил тебе появляться в церкви.

   – Тут я предстоятель!

   – Возвещено, – таинственно понизил голос обезумевший доктор, – в церковь войдет в мантии епископской антихрист…

   Неистовый фанатик корчился на дубовом сиденье, точно в самом деле узрел антихриста. И после яростного своего нападения сник, потрясенный видением, которое сам вызвал. Ясного признака, как отличить врага от недруга, не было. Вечное подозрение поддерживало веру. Окруженный алтарями мучеников в пустом храме архиепископ содрогнулся при этой мысли. Антихрист? Как его узнать? Все, что он начинал и задумывал, все отпугивало верующие души. Неведомый дух говорил его устами, дух, происхождения которого он не знал. Сам Люцифер?

   – Антихрист, возвещено, – бормотал почти лишившийся сил доктор, – водрузит вместо божества плоть и утвердит власть светскую. Ты заставлял своих учеников изучать материю, наслаждаться обнаженной плотью, ты защищал закон Республики. А куда ведет этот твой путь?

   Расширенные безумием зрачки видели адскую цель, которая от Доминиса, исследователя, ученого, оставалась скрытой. Что мог он противопоставить убежденности доктора, кроме своих сомнений? Глухое чувство вины давно мучило прелата; теперь ему бросили в лицо – антихрист… А исходивший ужасом борец против дьяволов, трепеща, продолжал:

   – Ты предал святого отца, который посадил тебя здесь, ты прокладывал путь безбожникам и тиранам…

   Наконец доктору Альберти удалось поразить в самое сердце своего недруга, и ненависть ответила на вызов ненависти. И тот и другой годами оспаривали в противнике собственные сомнения сперва осмотрительно и учтиво, чтобы теперь отбросить всякие околичности. Их спор звучал в полутемном соборе богохульственно и искусительно, словно два демона столкнулись в обители окаменевших христианских мучеников, озаренные дрожащим сиянием алтарных свечей. Одинокие фигуры молящихся, подобно каменным изваяниям святых в нишах, замерли в закоулках огромного здания, безмолвно присутствуя при бесовской схватке.

   Марк Антоний поднял руку, сгоняя минутное оцепенение, и все, что здесь произошло, показалось ему чудовищным фарсом. Слишком жалко и ничтожно! Растерянно оглядевшись по сторонам, он медленно спустился со своей кафедры, спустился навсегда.

   На пустынном Перистиле у аркад Диоклетиана стояла группа дворян. Бросая откровенный вызов, они не поздоровались с ним. Приглушенный возглас: «Венецианский шпион!» – раздался у него за спиной, и еще более слабый: «Продал ускоков!», но и то и другое сказано было настолько тихо, что он не мог обернуться и призвать обидчиков к ответу. Ему наносили удар в спину с безопасного расстояния, так, чтобы он не мог защищаться. Это новое оскорбление, на которое нельзя было ответить, вызвало в памяти другие обиды, и боль острыми челюстями схватила сердце. Цветочную пыльцу его миротворческих насаждений пиратские ветры разносили по всему берегу, чтобы здесь она принесла ядовитый плод. Обе его попытки возглавить свое стадо окончились одинаково: и оттуда, ив Сеня, и отсюда, из Сплита, изгоняет его жалкая узость фанатиков. Безумный доктор точно определил причины его неудач: под мантией, дарованной папой, бунтарь не смог распрямиться во весь рост.

   Отвергнутый паствой епископ удалился в свою библиотеку, где с молчаливым сочувствием его окружили друзья. С гор верхом примчался постаревший Дивьян, едва услыхав о прокламациях, направленных против пастыря.

   – Проклятые иезуиты! А капитул и дворяне? – ручался он. – Но надо лишь выдержать первый удар, и тогда они сами пойдут на попятную, римские прихлебатели!

   – Горожане помнят, – говорил Капогроссо павшему духом прелату, – что ты был с ними в самую тяжкую пору, когда свирепствовал мор. Минует ослепление, и они снова будут тебя слушать.

   – Да, – ободрял Иван, – надо выдержать, чтобы разрушить подлый союз иезуитов и капитула.

   Однако у непринятого проповедника, изгнанного с кафедры, созрело иное решение, и он высказал его:

   – Несчастная глухая провинция! У подножия турецкого Клиса утвердилась ты, сломленная Римом. Я же пойду в Венецию вместе со своими учениками. Там я продолжу борьбу против папства, и победа там станет победой здесь!

   – Ура! – радостно воскликнул Матей, всегда жаждавший легкой жизни. – Уезжаем в Венецию!

   – Не спеши, Маркантун! – предостерегал осмотрительный купец. – Там под тебя тоже подкапывались. В конце концов и венецианцы вспомнят, они ведь обвинили тебя в государственной измене, будто ты продал императорскому двору планы Приморья и Крайны, рассчитывая переселить туда ускоков.

   – Бессмыслица! – миловидный монашек легким движением руки справлялся с любыми затруднениями. – Как же иначе мог высокопреосвященный вести переговоры между обоими правительствами?

   В отличие от своего товарища, на которого лицемерный Сплит давил тяжким кошмаром, Иван возражал против отъезда. Если они здесь оказались одиноки, что им делать на чужбине? Преданный загорец попытался суровой откровенностью побудить примаса отказаться от своего решения:

   – Вспомни, учитель, что заявил Лютер перед собором! «Здесь я стою и не могу иначе».

   – За мной нет германских князей, – возразил Марк Антоний, – нет рейхстага, нет даже народа с общепризнанным именем. Здесь самая мысль уже является предвестником бед. Я поеду в Венецию со своей рукописью.

   – Ты завещан новому миру, – радовался нетерпеливый Матей, – который уже существует в твоих сочинениях.

   – Ты надеешься опубликовать там свою книгу? – серьезно спросил Капогроссо.

   – Лицемерная Венеция такой же нага противник, как и папский Рим, – напомнил Иван. – На западе торжествует идея великих монархий и объединенных государств. Твои же общины, учитель, напротив, имеют у славян глубокие корни. Много близкого в этих наших коммунах с далекими русскими общинами, они основаны на стихийном, совместном бытовании людей, на уважении к каждому своему члену. Взгляни, здесь собраны коллекции книг на многих славянских языках и наречиях. Даже Общество Иисуса в Риме посылает сюда свои бревиары на словинском языке! Неужели мы, самые ученые здесь люди, уступим? Это было бы непростительно… Пора построить в Сплите или поблизости от него типографию и писаным словом противостоять нашествию иезуитов. Когда ты закончишь, учитель, свое сочинение, ты напечатаешь его здесь, на нашем языке!

   Давние замыслы Доминиса все еще вдохновляли его молодого и горячего сторонника, в то время как сам архиепископ во многом уже с ними расстался. Перестройка собора святого Дуйма, предпринятая, вероятно, совершенно напрасно, поглотила все его сбережения, и теперь он с трудом мог бы собрать нужную для строительства типографии сумму. А кроме того, что сказали бы на это Венеция и Рим…

   – Такая книга? Для кого? Ха, ха, ха… – залился смехом второй его ученик. – Для безграмотных дворян? Для замшелых каноников? Или для этих колбасников, башмачников, бродяг… Сумасшествие!.. Будь благоразумен, Иван! – уже всерьез продолжал Матей. – Неужели ты не видишь, какая это страшная глушь? Дворяне мечом и виселицами оберегают свои привилегии, капитул пожирает свои бенефиции, отгородившись ото всех, городские цехи никого не принимают со стороны; все здесь мелкое, убогое, жалкое! Кто согласится с новой истиной? Здесь не нужны ученые люди!

   – На селе народ тверже городских, – возразил непоколебимый загорец, – там дальше видят. В селах я находил единомышленников и по Неретве, и за Савой…

   На коне и пешком прошел он эти долгие и опасные пути, заходя далеко к северу в поисках редких книг для библиотеки архиепископа. Непримиримость Доминиса поддерживала дух неутомимого его последователя, в то время как сам прелат уже стремился к покою, уединившись в своем кабинете. Здесь и там Иван оставлял своих сообщников, запоминал адреса, множа число друзей Доминиса, сам не зная зачем.

   – Болтовня! Болтовня! – повторял Матей. – Книга, созданная у нас, для большого мира не существует. Отдай ее, мудрейший, туда, где тебя увенчают славой.

   Постаревшему путешественнику не хотелось покидать насиженные места. На исходе жизни пускаться в далекие, неведомые края? Он надеялся, что под сенью мирта сможет снять урожай с нивы посеянных знаний и отдохнуть с чашей вина в руке рядом с женой. Наступила пора когда уже не привлекали открытия – в душе и мозгу столько всего накопилось, что необходимо было осмыслить додумать до конца. И вот теперь именно это, невысказанное, толкает в путь: его книга! Вопль, вырвавшийся из уст после долгих лет молчания, жалкого молчания панского вассала, был сильнее хворей, усталости, естественного желания отдохнуть, он заставляет забыть об осторожности. Пусть все, идущие по стопам мессии, услышат правду о церковном государстве!

   Монахи поспешно упаковывали в сундуки рукописи и книги. Особую ценность представляла коллекция манускриптов на славянских языках, которую Доминис собирал годами и в которой были редчайшие экземпляры. Необычный красивый шрифт на переплетах уносил его думы· в те огромные, неведомые земли к северу от пояса гор куда он стремился в начале жизни, однако мечты его растоптали копыта турецких коней, заглушили вопли крестоносцев. Сгущающиеся тучи закрывали пути-дороги епископа. Он не различал больше, что находится перед ним, но оставаться на месте означало отречься от самого себя. Насколько легче было виттенбергскому реформатору, который мог гордо поднять голову перед порталом своего собора! А здесь, за спиной сплитского бунтовщика, капитул и дворяне вели переговоры с Римом, набожные горожане робели. Тяжелая грозовая туча окутала Доминиса; свинцом залило ноги путешественника. Как достигнуть надежного берега через океан тьмы? Сквозь шорох старых бумаг, которые перебирали его ученики, опечаленный пастырь слышал далекие голоса своей паствы, окружившей костры, где жарилось мясо, в его ушах звучали приветственные вопли в честь генерала иезуитов, и опять его охватывал страх перед подлыми прокламациями. Нет, здесь ему нельзя оставаться, здесь ему не выдержать!..

   Густые облака закрыли горизонт. Ветер слабел, и парусник, на котором уплывал далматинский примас, медленно скользил в угрюмую неизвестность. По временам начинался дождь. Капогроссо, сидя на носу, встревоженно смотрел вперед. Опасная погода! Плотный туман поглощал звуки. Матросы напрасно натягивали паруса, большой посередине и два дополнительных на носу и на корме, в надежде заставить деревянную махину двигаться побыстрее. Капогроссо указывал, где подтянуть, где отпустить снасти, стремясь поскорее миновать опасный пролив – в непогоду венецианские корабли не слишком усердно охраняли проход.

   Хмурый, дождливый рассвет, словно задушенный низкими облаками, соответствовал настроению Доминиса. Не радовали и озаренные солнцем берега и острова. Лучше вовсе ничего не видеть. Ведь столько красоты в этих пейзажах, которые он навсегда покидает! Он чувствовал себя собственником бесконечных пестрых виноградников, каменных склонов берега, прихотливо разбросанных на морской пучине островов. Нигде не была природа столь щедрой и любвеобильной, как в этом его королевстве. Но люди отравили ему наслаждение. И вот теперь его провожает долгое бесконечное стенание.

   Погребальный плач вполне соответствовал…

   Он решил в последний раз посетить родной дом и кладбище предков. Городок на холмах между двумя лощинами всегда был местом паломничества. Здесь зародилась его любовь к огромному миру, и вот после мрачных разочарований возвращался он к живописному, поросшему лесом, благоухающему берегу Раба.

   Судно!

   Капогроссо бросился вниз, и сигнал тревоги мгновенно вызвал команду из недр корабля на палубу. Все взволнованно кинулись к борту, куда указывал купец, кто-то крикнул, что слева еще одно судно.

   Ускоки! Вот оно – то, чего так опасался невооруженный купец! Две лодки вынырнули из серой мглы, гребцы сильными взмахами гнали их к тихоходному кораблю. Ни ветра, чтоб ускользнуть, ни пушек, чтоб сразить нападающих. В лодках сидело человек по двадцать.

   – Сдавайтесь! Сдавайтесь!

   Марк Антоний спустился к себе в каюту. Любая попытка защититься только озлобила бы пиратов. А пока купец будет пытаться поладить с ними, им лучше его не видеть. Защищенный своими ящиками, он вслушивался в неистовый шум за дверью, и ужас охватывал бывшего сеньского епископа. Что, если они ворвутся сюда и узнают его? Какая память о нем сохранилась у них спустя столько лет? Он без особой радости перебирал события своей первой миссии, которая привела к кровопролитию. Теперь ускокские топоры разрубили кору забвения! И вновь ожила полоса жизни, ожило все неоконченное и неразъясненное ожило со своими неизбывными тревогами. Нападающие были детьми и родственниками людей, убитых всего полтора десятилетия назад, с молоком матери впитали они ненависть к убийцам. Разве играет теперь какую-нибудь роль тот факт, что они сами уложили полковника Рабатту? Жажда мести не стихала в их душах, как не утихало море у подножия грозного массива Велебит.

   – Ваш корабль венецианский, – говорил на палубе капитан ускоков, не слушая купца, старавшегося его разубедить.

   – Ясное дело, венецианский… – поддержали его товарищи, тем временем тоже поднявшиеся на палубу замершего парусника. Все обстояло очень просто: чтобы ограбить со спокойной совестью, надо было объявить судно собственностью венецианцев.

   – Проклятая Венеция, союзница султана, завоевательница Приморья, – объяснял суровый капитан, – находится в состоянии войны с венгеро-хорватским королем. Мы заберем то, что ты, предатель, хотел увезти в Венецию!

   – Ясное дело, заберем, – поддержали горластые воины, – добыча ратная, как полагается на войне!

   Капогроссо умолк, его матросов вовсе не было ни слышно, ни видно. Пусть забирают, только б никого не прикончили или не взяли в рабство. Пираты проворно очищали трюм, сбрасывая немногие мешки и сундуки в свои лодки, плясавшие на волнах и стучавшие в борта. Наконец угрожающий топот приблизился к центральной каюте.

   – Сюда вы не войдете! – крикнул Иван, закрывая собой двери.

   – Прочь, монах! – отстранил его предводитель под крики одобрения товарищей. – Убирайся! Займись, парень, своими четками и не лезь в мужские дела! Видать, тут венецианский прислужник прячет ящики с золотом. Пошел.

   Доминис встал с сундука, где лежало его имущество, и направился к двери, опасаясь за своего решительного ученика больше, чем за себя. Разочарованные небогатой добычей, извлеченной из трюмов, ускоки толпились перед каютой, стремясь поскорее покончить с делом и опасаясь появления венецианских кораблей.

   – Разве вы христиане? – крикнул Иван. – Грех останавливать мирный торговый корабль. Назад, пираты!

   Угрожающие возгласы были ответом на его слова. Однако нападать на монаха, говорившего на их родном языке, они пока не решались.

   – Хватит, – торопил кто-то сзади. – Венецианцы подойти могут, убери монаха от двери! Да-а-а-вай…

   – Что внутри? – услышал Доминис голос капитана.

   – Там нет сокровищ, хозяин, – спокойнее ответил Иван. – Отступитесь, люди, если в бога веруете.

   – Мы – воины христианского венгеро-хорватского короля, – важно внушал капитан. – Наш король ведет войну с коварной Венецией…

   – Этот король, – поправил его строгий спутник Доминиса, – есть прежде всего австрийский кесарь, который так же не хочет освобождения хорватских земель, как π Венеция с Римом.

   – Смотри-ка! – изумленно воскликнул капитан. – Не иначе, ты – посланник нового хорватского короля?!

   Хохот заглушил его слова. В тот момент, когда император вступил в войну с Венецианской республикой, якобы защищая именно этих пиратов, опасно было смеяться над венгеро-хорватским королем, и это, должно быть, понял даже непреклонный Иван, сразу прикусив язык. А тем временем кому-то удалось нажать на ручку незапертой двери, и она мгновенно распахнулась. Увидев за нею высокого епископа, толпа разом стихла и чуть подалась назад, но один из ускоков постарше громко воскликнул:

   – Епископ! Де Доминис! Венецианский палач…

   Грозное молчание, вызванное его появлением и глыбой придавившее плечи бывшего сеньского епископа, сменилось яростным воплем. Взаимное потрясение было огромным. Доминис никого не узнавал в толпе, но по искаженным лицам видел, какие воспоминания остались о нем у этих людей. Привидение! Призрак, выросший из рассказов предков… Буря гневных восклицаний и брани обрушилась на архиепископа, передние угрожающе подступали к нему. Ужас, но еще сильнее незаслуженные оскорбления побудили его попытаться оправдать себя, избавить от гнусных подозрений, которые они теперь высказывали ему в лицо, собираясь учинить расправу.

   – Вы меня называете венецианским шпионом и палачом, тогда почему венецианцы обвинили меня в государственной измене? Потому, что я хотел мира между вами!

   – Ты уговорил нас заключить перемирие, – возразил старый ускок, перекрывая всеобщий шум, – чтоб венецианцам было легче нас перебить!

   – В Сене вас вешал полковник эрцгерцога и кесаря, которого вы называете хорватским королем. Я хотел вернуть вас к земле, к земледельческим занятиям…

   – Ты хотел переселить нас…

   – А что вам оставалось делать на ваших камнях, в крепости? Я хотел, чтобы вы ружьем и топором защищали нашу старую границу от турок, а мотыгой и плугом добывали хлеб свой насущный…

   Объяснения епископа потонули в яростных криках. Предатель! Их, героев, запрячь в плуг? Превратить в крестьян… Ненависть, передававшаяся от очага к очагу, вспыхнула пламенем наконец-то настигшей предателя мести. Марк Антоний отступил на шаг перед искаженными лицами, горящими взорами, полными угрозы жестами, кто-то толкнул его, он упал на сундук, в ужасе прикрыв голову рукой, и все померкло у него в глазах.

XIV

   Ограбленный парусник миновал островок Святого Георгия, и взору измученных путников открылась волшебная панорама. По воле свободной, ничем не ограниченной фантазии строителей на низком берегу воздвигся сказочный город, причудливо сочетающий самые разные архитектурные формы и стили. Как никогда прежде, это прекрасное творение рук человеческих поразило сплитских беглецов. Пираты лишили своего бывшего епископа его скромных сбережений, и лишь благодаря капризу судьбы ему удалось сохранить жизнь. Униженный, нищий, глубоко оскорбленный побоями, Марк Антоний в сопровождении двух своих учеников достиг повелительницы Адриатики.

   Юный Матей видел в Венеции спасение от убожества и разложения, царивших во дворце Диоклетиана. Огромный город, вознесшийся на песчаных отмелях, пленил воображение молодого монаха, у которого не хватало сил постоянно находиться в состоянии боевой готовности, слышать звон мечей, выносить аскетическую строгость и пуританизм провинциальных нравов.

   Жилище священника Вендрамина, старого друга и соратника Марка Антония, стояло в том месте, где площадь Святого Марка подходит к Большому каналу. От Дворца дожей и собора святого Марка до церкви святого Маврикия, настоятелем которой был Вендрамин, бесконечной чередой красовались дома самой разной архитектуры, воплотившие в себе элементы зодчества флорентийского ренессанса и средневековой Византии; мавританское кружево сочеталось с изяществом французских замков и безыскусной простотой деревенских построек побережья Истрин; все это возникало перед изумленным взором пришельцев в самых неожиданных и свободных комбинациях. Окрашенные в яркие цвета, прихотливо убранные фасады высились вдоль многочисленных то широких, то узких каналов, словно замирая на миг перед ажурными мостами. Вряд ли где-нибудь еще можно было увидеть столь прекрасные окна и балконы! Безукоризненный, веками формировавшийся вкус определял движение руки мастера зоркий глаз которого максимально использовал ограниченное пространство. Двойные и тройные ажурные арки, рожденные чудесной игрой фантазии своды в обрамлении затейливого каменного кружева, цветные стекла витражей, скрывавшие от нескромного взора обитателей домов, все это сверкало под солнечными лучами или в трепетном свете фонарей, живя самостоятельной неповторимой жизнью. Прихотливые арабески и замысловатые украшения, воплощение капризов прелестных дам, удивительная игра бесконечных оттенков благородного камни увлекала в неведомое, суля сказочное наслаждение. Проплывая в гондоле под нависающими над самой водой балконами, чужеземец ловил шаловливые взгляды из-за парчовых занавесей, порой навстречу ему из глубины темных покоев устремлялся пламенный взор, словно бы отражавший сияние огромных золотых люстр, которые освещали убранство редкостной красоты. Богатство и наслаждение наполняли атмосферу. И казалось, что все это невозможно, немыслимо на обыкновенной твердой земле, которую попирали обычные утомленные повседневностью люди! Неслыханные приключения начинались со случайных встреч, и ночные маски, сидя на высоких носах своих лодок, устремлялись к добыче.

   Мимолетный взгляд, брошенный из окна, очаровал и прекрасного молодого монаха, измученного долгим поддержанием. Конечно, такого нельзя было избежать в этом веселом городе, исполненном истомы и блаженства. Взор пылкой прелестницы сразил Матея у пристани английского посольства в тот самый момент, когда он вез письмо Доминису. Запыхавшийся от быстрой гребли, охваченный невыразимым восторгом, он привязывал гондолу к столбику, тихо напевая услышанную где-то арию.

   – Ла-ла-ла, – отозвался в унисон женский голос, – ла-ла-ла…

   Матей поднял голову. Из ажурной лоджии ему улыбалась самая настоящая венецианка, какую можно было увидеть разве что в чертогах богатого иностранца. Cэp Генри Уоттон часто обменивался письмами со сплитским архиепископом, и волнующие разговор взглядов, которые становились все более долгими и красноречивыми, завершился наконец ночной встречей. В объятиях опытной и темпераментной красотки созрел Адонис, столь робко начинавший на сплитском чердаке.

   Душевное равновесие аскетичного Ивана также было нарушено, но по другой причине. Сверкающая, ослепительная, кипящая жизнью Венеция усилила в его сердце тоску по родине. Каждый проведенный здесь день казался ему потерянным. Все, о чем рассказывал после увлекательных прогулок упоенный Матей, ему хотелось перенести на свою пребывавшую в нищете родную землю. Венецию он воспринимал не как определенный жизненный идеал, но лишь как олицетворение тех перемен, которые следовало осуществить на противоположном скалистом берегу Адриатического моря. Настойчиво и часто напоминал он хорватскому примасу о ждущих его на родине неотложных делах, уговаривая вернуться.

   Архиепископ писал письма своему непокорному капитулу, Большому совету и общине. На бумагу переносил он непроизнесенную в кафедральном соборе проповедь, охваченный гневом, полный обиды, разочарований, всякий раз заново переживая жгучее чувство унижения, с каким он поднимался на кафедру в тот злосчастный день. Латынь не позволяла ему высказать полностью то, что лежало на сердце, да и дальность расстояния способствовала смирению бесов. Трезвый анализ положения неизменно побеждал в нем полемический ныл, и тогда его пером водила черная тоска. Почему? Почему, спрашивал он своих прихожан, почему он стал им так ненавистен? Он не видел за собой вины, а предъявленные ему обвинения считался облыжными и не имеющими под собой оснований Не его вина, что другие исказили католическую веру; он же опирался на Священное писание и христианские заповеди. Его бич хлестал лишь по движимой мерзким эгоизмом и властолюбием римской курии, которая отвергала его праведные· требования. Вместо того чтобы попытаться понять, его слова извращали, на него клеветали.

   Архиепископ твердо решил не возвращаться на кафедру. Венеция, где еще помнили о том, как вместе с Сарпи и Вендрамином он возглавил сопротивление Риму, предоставляла ему убежище; падуанская коллегия приглашала его занять прежнюю профессорскую кафедру; свободомыслящие люди, видные иностранцы окружали непреклонного примаса. Купеческая республика при всем своем надменном консерватизме и католической ограниченности дорожила традициями религиозной терпимости, поощряя живой обмен мнениями, и сплитский беглец чувствовал себя там свободно. Его, павшего жертвой папского деспотизма, устраивала конституция республики, не позволявшая никому, какими бы заслугами он ни обладал, узурпировать власть. Выборность правительства – в этом заключался последний завет, с каким обращался к своей общине ее бывший пастырь. Однако, найдя приют в ослепительной столице, окруженный старыми друзьями и преданными учениками, он не мог позабыть о нанесенных ему на родине оскорблениях; глухая боль возникала внезапно, порой среди самых оживленных занятий. Устремленный в будущее писатель пытался справиться с собой, переступить через пережитые страдания. Он, которого изгнали невежды, поучал своих обидчиков, как надо защищать древнее право, самим выбирать предстоятеля и других руководителей общины. Только бы Рим не навязал им кого-нибудь из своих прихлебателей! Пусть ему, Доминису, дозволят предложить преемника и наследника, далматинца, человека разумного и честного, но ни в коем случае не сплитянина, которому вряд ли удалось бы сохранить беспристрастие в раздираемом спорами городке…

   – Сажает своего племянника, – шепнул Матей Ивану, переписывая письмо. – Очень любит высокопреосвященный своих племянников да племянниц… Уж не детки ли они ему? Вот, например, художник Пончун[58] в Венеции! Чужого он не стал бы так баловать… – Влюбчивый монашек не без удовольствия. разоблачал учителя, на что его товарищ, свято хранивший целибат, отвечал хмурым молчанием.

   В тот вечер застольную беседу, где самыми частыми и самыми громогласными бывали Бартол и Пончун, нарушил приход фра Паоло Сарпи. Старые друзья уединились в большом зале, который Вендрамин уступил своему гостю под библиотеку.

   Вот, смотри, напоминал Марк Антоний венецианскому политику о разговоре, имевшем место десять лет назад, полные шкафы миссалов, хроник и прочих сочинений на славянском языке! Однако брат Паоло был целиком поглощен собственной рукописью. Не без внутреннего трепета и колебаний он принес ее на суд маститому физику и теологу и теперь ожидал его суждения. Держа в руках объемистый трактат, Доминис не скупился на похвалы. «История Тридентского собора», составленная по выступлениям венецианцев на этом собрании иерархов, с тонким исчерпывающим анализом являла собой, по мнению архиепископа, синтез государственной мудрости и эрудиции самого Сарпи. Доминис был искренно обрадован этим и от всего сердца горячо поздравлял своего давнего соратника в борьбе против иезуитов.

   – Это подлинный шедевр! Ты должен это опубликовать, Паоло. Твоя «История» потрясет мир!

   Однако создатель шедевра молчал, утопая в глубоком кресле. Его лицо постепенно заливала бледность.

   – Не могу я, не могу… – смущенно бормотал он в ответ на восторги своего друга.

   – Не можешь? – изумился Доминис. – Ты, Паоло Сарпи, не можешь?

   – Если б я был только Паоло Сарпи! – вздохнул первый советник Республики.

   – Кому же, как не Республике, опубликование результатов твоих исследований может принести большую пользу? Тридентский собор, как ты сам пишешь, представлял собой подло задуманное и бессовестно осуществленное нападение Рима на независимые католические страны, его решения изобиловали гнусными инсинуациями, лживыми постановлениями и по сути своей еретическими отлучениями, что воплотилось в булле «In Caena Domini», согласно твоим выводам, лишь во имя укрепления папской власти над всей христианской Европой. И сейчас, когда папа Павел Пятый продолжает наступление, выдвинув вперед иезуитов, твоя «История» актуальнее, чем когда бы то ни было. Паоло, давай начнем бой, как в славном тысяча шестьсот шестом году… но теперь у нас завершенные книги! Два трактата, твой и мой, в состоянии нанести смертельный удар насквозь прогнившей курии!

   Однако сей ратный клич не вдохновил соавтора антиримской энциклики. С выражением словно бы испуга на лице Сарпи смотрел сейчас на собственную рукопись. Высокий его лоб бороздили глубокие, выражавшие тяжкую озабоченность морщины. Весь его вулканический темперамент вылился на этих белых страницах, дабы он, вознесенный на пьедестал творца венецианской политики, еще более холодным и расчетливым выступал в своих практических действиях. Государственный деятель возобладал в нем над писателем, когда после долгого, тягостного молчания он решился ответить старому другу:

   – Нет, теперь не время! Испанский наместник в Милане собирает огромное войско, по всей видимости, против нас, а его родственник в Вене снова спускает с цепи своих морских псов, ускоков. Я не могу позволить себе ни единого жеста, который явился бы вызовом папе. Следует подождать с печатанием моей книги…

   – До каких пор? Свободную мысль всегда будут угнетать политические интриги. Необходимо рисковать.

   – Это было бы легкомыслием, по крайней мере с моей стороны…

   – Легкомыслием?! Отдать преимущество истине над суетой момента, над сиюминутностью?

   – Чего ты добился, Марк Антоний, со своей истиной У себя в Сплите? Тебя оклеветали и вышвырнули. Не надо забегать вперед.

   – Там покуда не все созрело, – возразил задетый за живое прелат.

   – А здесь, среди этих ростовщиков и богомольцев, ты считаешь, созрело? Я пользуюсь у них почетом только потому, что защищаю прежде всего выгоды Республики. Иначе они изгнали бы меня, как это сделали твои прихожане. Я полагаю, что наилучшим образом можно служить своему народу, исподволь и осторожно изменяя его веру и взгляды.

   – · А твоя книга, сокрушительная и жестокая?

   Длинными худыми руками Сарпи схватил манускрипт со стола, точно опасаясь, что собеседник вдруг отнимет его. Страницы тревожно зашелестели, словно предчувствуя приближение пламени. С нежностью положил на колени фра Паоло свое незаконнорожденное дитя, которому пока не пришло время увидеть свет. Доминис не без злорадства следил за напуганным автором.

   – Этого я и ожидал от тебя, Паоло! – насмешливо бросил он.

   – Следовательно, ты признаешь мои аргументы?

   Самолюбие Сарпи было уязвлено, он не мог дозволить другому предсказывать его собственные поступки. Лицо его стало еще напряженнее. Не могло быть более сомнений в твердости его решения. Мыслитель, стоявший у власти, был готов растоптать собственную мысль. И если сплитский беглец уповал на силу неких всеобщих принципов, то государственный деятель следил за взаимодействием сил, озабоченный лишь тем, чтобы не нарушить их равновесие. Обиженный откровенностью бунтовщика, Сарпи без обиняков определял свою позицию:

   – Знай, Марк Антоний, я не только не стану печатать свою рукопись, но, к сожалению, буду вынужден, дорогой друг, воспрепятствовать публикации и твоего сочинения…

   – Ты изгоняешь меня, Паоло?

   – Ничуть! – смутился собеседник. – Напротив! Именно я, знай это, вместе с Сенатом отверг требование римской инквизиции выдать тебя Ватикану!

   Беглый вассал папы вдруг почувствовал себя окруженным со всех сторон. И это убежище оказалось вовсе не таким надежным, каким до сих пор ему представлялось. При всех своих симпатиях к венецианцам он не верил им, как и его знакомцы, сеньские ускоки, которых он некогда вел к перемирию, завершившемуся для них петлей. Сарпи, должно быть, заметил скользнувшую по его лицу тень подозрения, ибо принялся многословно убеждать, будто Республика высоко ценит заслуги Доминиса и никогда не выдаст его Священной канцелярии. Сенат не колеблясь отверг требование папского нунция, который приводил неубедительные резоны, противоречившие принципам государственной самостоятельности Венеции. Доминису теперь надлежало ничем не отягощать и без того напряженные отношения между Сеньорией и курией – последняя наверняка повторит свою ноту, предъявляя новые, более суровые обвинения. Лев святого Марка чтит его заслуги? А ведь они не очень-то спешили назначить архиепископу пенсию, когда папская канцелярия лишила его доходов с диоцеза в Сплите. Не отягощать, просят они, напряженные отношения Венеции с Римом? Его пребывание здесь само по себе является большим из возможных осложнений – для сторонников компромисса. Напрасно первый богослов Дворца дожей убеждал Доминиса, будто Сенат никогда не выдаст его Риму; уже в самом начале, когда речь шла о политическом убежище, архиепископа охватило удручающее ощущение, что его присутствие в Республике святого Марка нежелательно. Никто не любит ближнего, который подвергается гонениям, а эти фарисействующие христиане очень скоро предъявят ему любое, мало-мальски правдоподобное обвинение, дабы, подобно Понтию Пилату, умыть руки. Разве не они совсем недавно обвинили его в государственной измене? И о чем это толковал фра Паоло, упоминая венецианских ростовщиков и богомольцев, которые готовы избавиться и от него самого? Любезность друга показалась Доминису фальшивой: под маской христианской сердечности таился осмотрительный государственный муж.

   – Сэр Генри Уоттон и его капеллан Уильям поддерживают с тобой связь? – осведомился Сарпи.

   – Вы шпионите за мной, Паоло?

   – Разумеется! Такая персона… Разве посол Чарльтон не уговаривал тебя переехать в Англию? Ты знаешь, твои контакты очень взволновали дипломатов. Верно ли, будто тебя приглашает сам Иаков Стюарт?

   – Верно!

   – А ты?

   – Я предпочел бы остаться в Венеции или Падуе, на моей второй родине.

   – Отлично, отлично, – одобрительно кивал венецианец. – Понимаешь, ты еще не успел попасть в Уайт-холл а местные политики уже делают далеко идущие выводы. Может быть, оттого встревоженная курия так настаивает на твоей выдаче. Здесь твоим связям также придают особую важность, поскольку Венеция со всех сторон окружена владениями Габсбургов, а избавить от этого нас может лишь союз с английским королем. Как бы там ни было, Республика надеется па тебя, на своего старого эмиссара…

   – Ты словно бы хотел…

   – Ни в коем случае! Ты остаешься здесь, милый. Но об одном я должен тебя предупредить: из Рпма сообщили, они пойдут на все, чтобы помешать публикации твоей книги. Раз им не удалось заполучить тебя, они подошлют наемных убийц, как в свое время ко мне, помнишь?

   Сарпи встал. Он сказал слишком много для государственного деятеля, хотя истинная цель его визита осталась неясной. Конечно, это был акт вежливости – ведь он лично информировал прелата о требовании папы и ответном решении Сената; конечно, это было непринужденное, дружеское предостережение опасаться наемных убийц, но… но… переписывать свою рукопись для издания фра Паоло явно спешить не станет. Он опять положил ее на стол перед своим первым читателем, как всякий автор, не до конца удовлетворенный высказанным одобрением.

   – Если она тебе нужна, Марк Антоний…

   – Я ее прочитал, – последовал сухой ответ.

   Государственный муж и писатель страдал вдвойне: он был вынужден наступить самому себе на горло и не мог вынести презрения, которое более отважный и более последовательный его собеседник не счел нужным скрывать. Эта кипа шелестящих листочков была открытой рапой упрямого и самолюбивого политика. Во всех его тщательно взвешенных декларациях и мудрых юридических рассуждениях билось подавляемое живое слово. Умное лицо Сарпи становилось печальным и жалким, напоминая актерскую маску, которую нельзя сбросить даже тогда, когда роль наскучила. Противоестественное раздвоение жестоко искажало его натуру, одна ипостась которой обитала во дворце Республики, а другая уже томилась в крепостном каземате. И, глядя на свое внебрачное дитя, государственный муж с грустью вздохнул:

   – Эх, мое милое чадо, доведется ли мне увидеть, как ты идешь под венец, сияя девственной белизной! Слишком я стар, пожалуй, мне не дождаться!

   – Будь спокоен, – ядовито утешил его Доминис, – дождешься!

   Однако злорадство быстро сменилось страхом. Не попал ли он в ловушку, соглашаясь на издание опасной рукописи? Ведь фра Паоло явно рассчитывает на его бегство в Лондон, от искушенного политика можно всего ожидать… Дьявол в монашеской рясе! Ловко подсунул свою книжищу, пока он, настоящий дурень, терзал себя раздумьями, как бы ее похитить!

   Нет, дольше здесь нельзя оставаться. Чадо, плод, зревший в течение двенадцати долгих лет, вопиял о типографии, которая должна была вынести его на свет божий, сделать доступным интеллекту. Преследуемый инквизицией писатель был не чета фра Паоло Сарпи, воспитанному в духе монашеской жертвенности и покорности интересам Сеньории. Он, Доминис, обретет своего, назначенного судьбой читателя, хотя бы для этого ему пришлось обойти весь земной шар! Конечно, на этом пути неоднократно придется платить пошлину; ради истины, в конечном счете, можно пойти на все. Не важно, кто напечатает книгу, важно, что ее напечатают… Вихрь оторвал его от родной земли, заставив порвать с прежними привязанностями. Он отправился вслед за своей книгой, которая уже принадлежала грядущим, пока очень далеким читателям. Ничто не может остановить автора, который однажды познал запах типографской краски. Путь Доминису преграждали пограничные караулы; вдоль бесконечных дорог и в долине Рейна его сторожили испанские крепости; повсюду орудовали вражеские отряды и разбойничьи шайки. Верона, Брешия, Гейдельберг, Кёльн, Голландия, Лондон… если ему суждено туда добраться под личиной дубровницкого купца. Придется пройти через многие испытания, прежде чем он сможет достигнуть цели в качестве одного из спутников британского вельможи Уоттона!

   Тьма неизвестности накрывает длинную извилистую линию, отражавшую его маршрут от адриатических лагун к Атлантике, по опасным дорогам, через тщательно охраняемые переправы больших рек, в грохочущих экипажах и на утлых суденышках. Ночлеги проходили беспокойно – в ожидании внезапного нападения, восход солнца был для безоружного единственной защитой. Что бы произошло, если б папские всадники или испанцы, зорко оберегавшие укрепления на Рейне, узнали его в дубровницком купце? Мгновенно он оказался бы в лапах Священной канцелярии! Но если бы даже он счастливо миновал все препоны, в Уайт-холле его ожидали только королевские посуды. Самое мучительное – зависеть от чьей-либо милости. Черные тучи, чреватые смертельной угрозой, закрыли все переходы через Альпы. Песчаные дюны оказывались зыбкими, и не было твердой опоры, чтобы поставить ногу. Один на один со своими тревожными мыслями, которые, перенесенные на бумагу, образовали вокруг него пустоту, писатель изнемогал под ледяными ветрами, бушевавшими в разоренном мире.

   В чем вышедшему позже путнику искать причины мужества Доминиса? Прежде всего в полном отрицании им существующего порядка вещей, а затем – в наивысшей слиянности его с порождениями собственной фантазии. Однако само по себе отрицание не могло еще дать силы, как не могла ее дать и фантазия; где-то посередине между дерзким вызовом прошлому и смутным видением будущего рождалось истинное мужество. Грядущий исследователь невольно замер перед светлой дугой, которая, занявшись в далекой стране, разлилась по всему горизонту многоцветным спектром. Далее следовать за отступником было опасно. И все-таки необходимо. Да, необходимо. В этом заключалась судьба Доминиса. Станет ли он, как кардинал Скалья, homo duplex,[59] подобно другим кардиналам или подобно фра Паоло? Одно – это ты, каким ты сам себя видишь, и совсем другое – твоя личина в процессии иерархов… Или, проследовав по пути апостата до конца, утвердится в своей позиции?

   Давние, не хоженные прежде, покрытые тьмою забвения пространства раскрывались перед измученным инквизитором. Не юным ли клириком ступил он на границы папства? И затем встретил своего ересиарха. Отголоски их бесед замирали вдали, да и неразличимо больше то место, где их пути разделились. Может быть, это произошло на севере испанской Ломбардии? Или в швейцарских Альпах? Что из того… Близок был тот фатальный рубеж, с которого путник еще мог повернуть обратно.

   – Стой! – заклинает отступника оробевший его спутник. – Остановись! Здесь, на этом рубеже, следует продумать каждое свое движение. Пока ты не совершил рокового шага. Но когда ты минуешь перевал, тебе не будет возвращения…

   Преступление, покуда не совершенное, – самое серьезное, слово, покуда не произнесенное, – самое громкое. Кто дошел до границы, должен перешагнуть ее, несмотря ни на что!

   Людям не дано пойти так далеко, как тебе хотелось бы их увлечь. Ты один уйдешь в чужую страну, один, заклейменный, и чума отлучения опустошит место твоего прежнего пребывания. Твоих друзей поместят в карантин, самаритянам отрубят руки, которыми они протягивали тебе хлеб, колеблющиеся утвердятся в своих проклятиях тебе, равнодушных вынудят тебя осудить! А твою книгу не будут читать!

   Каждая ее буква горит во мгле, а ее автор – факел на границе света и тьмы…

   Да, факел, но факел зловещий, которым зажигают костры!

   Пусть! Пусть, если только так можно возвестить о себе.

   О чем возвестить, безумный автор? О своей книге? Никогда! Священная канцелярия отправит на костры рожденные твоей фантазией чудовища, слуг дьявола, которые пугают людей. Лишь с церковного амвона можешь ты возвестить о чем-то, лишь внутри самой церкви ты можешь нечто поправить в ней, но отнюдь не отлученным от нее, отнюдь не с печатью изгнания на челе. И поэтому, беглец, оглянись и пойди со мною назад, как терпеливый послушник! Ты будешь спасен, когда в твоем взгляде угаснут видения. Вернись, отступник, в круг всеми признанных явлений! Вернись…

   Но Marcus Antonius de Dominis arhiepiscopus Spalatinus уже находился в Гейдельберге и повсюду возвещал о себе. Повсюду suae profectionis consilium exponit![60] Собственно, его путевая тетрадь, изданная в старом лютеранском городе, не объясняла причин ухода, она была началом обдуманного наступления на Рим. Стук печатной машины заставил учащенно биться сердце писателя.

   – Наконец, – шептал он, упоенный сладостным чувством, – наконец! – Наконец он получил в руки оружие, которым до сих пор свободно располагали его противники, вдалбливавшие всем в головы папские буллы. Наконец на пучине лжи и мистических чудес появится белый парус истины. Многолетний отшельник чувствовал себя так точно своей плотью он сливался с бескрайним пространством, множась со своим умножаемым словом. Противостоя Ватикану, он был преисполнен экстаза, с каким одержимые штурмуют твердыни своих мечтаний. Вот он, первый удар, восторженно внимал Доминис стуку печатного стана, вскоре последует другой, третий, до тех пор пока твердыня не падет! Есть оружие, обладая которым человеческий дух может вступить в борьбу с всеобъемлющей глупостью, есть, есть…

XV

   Завывания ветра и языки пламени в камине пробуждали после рассказов Ивана эхо далеких ужасов. Объехав Германию и Чехию с только что напечатанной книгой «О церковном государстве», он вернулся к Марку Антонию в Виндзорский замок. Первые четыре части этого сочинения вышли в Лондоне и были повторно отпечатаны в старинном Гейдельберге год спустя, в злосчастном 1618 году, когда разразился долго назревавший конфликт между императором и протестантской унией. Прием, оказанный его философскому трактату в канун религиозных войн, взволновал автора. Письма ученых-латинистов изобиловали похвалами. Однако книга с трудом проникала внутрь бастионов папства. Доминис надеялся, что более или менее свободомыслящие представители католического духовенства, противостоявшие ордену иезуитов и отвергавшие постановления Тридентского собора, примут его сочинение. Однако трактат подвергся цензуре теологических факультетов в Париже и Кёльне, Сорбонна составила даже подробный список еретических положений в книге; автора не взял под защиту я Падуанский университет, членом которого он состоял. Ему запретили въезд в папские земли. По настоянию папы Павла V Венецианская республика изымала отныне все издания, на которых стояло его имя. Паоло Сарпи показал себя трусом. Еще один довод в пользу того, чтобы познакомить общественность с «Историей Тридентского собора»! Пусть теперь Сарпи поежится, пусть Сенат оправдывается перед курией, пусть беглеца упрекают в похищении рукописи – хочешь ты этого или нет, фра Паоло, ты вместе со мною выступил против папства, как и в 1606 году!

   Гейдельбергское издание вскоре перевели на чешский язык, сообщал далее неутомимый Иван, и оно воодушевило гуситскую Прагу. А какой это чудесный город! Гармоничнее и образованнее, нежели Венеция, Вена, Лондон; в его прекрасных барочных дворцах, в его величественных зданиях находится место для множества различных обществ. Богемия, которая как святыню хранила заветы Яна Гуса и стремилась избегать у себя конфликтов между папистами и протестантами, наверняка могла бы принять Доминиса, если бы ее самое не топтали сейчас бешеные кони. Правление палатинского избранника Фридриха, на голову которого чешские гуситы возложили корону, продолжалось менее одной зимы. Изгнав его из Градчан, императорское войско пушками и виселицами утверждало права Фердинанда II. Черным днем 8 ноября 1620 года на Белой Горе гуситы потерпели поражение, и с тех пор грабежи и пожары опустошали эту славянскую страну…

   Война распространялась быстрее, чем его призыв к миру. И вот уже баварцы, с одной стороны, испанцы – с другой, приближаются к Гейдельбергу, резиденции Фридриха. Мысленным взором Доминис вновь видел чудесный замок курфюрста, старинный университет, библиотеку с уникальными манускриптами, типографию, где он напечатал свой первый памфлет. Теперь княгине Елизавете, профессорам, горожанам, которые так тепло принимали его тогда, угрожала гибель. Писателя охватило ощущение, будто он опаздывает. Опаздывает во всем. О, если б чуть раньше, до того, как заговорили пушки, он напечатал свою книгу! А может быть, этой шедшей от глубины души и вызревавшей двенадцать лет проповеди понадобится еще долго ждать, пока Европа не придет в себя, охваченная безумной религиозной распрей?…

   Большой камин был расположен посередине залы прямо напротив рабочего стола Доминиса. Однако тепла не хватало, и архиепископа постоянно бил озноб. Солнце никогда не заглядывало в это огромное помещение, одно-единственное окно которого заслоняла башня Виндзорского замка. С вымощенного двора доносились твердая поступь солдат и стук копыт. И лошадей, и солдат появилось здесь слишком много с тех пор, как Иаков I приехал охотиться. Над серыми стенами замка нависало грязно-серое небо. Насквозь промерзшему уроженцу юга казалось, будто он утопает в жидкой студеной грязи. Он дрожал всем телом, видимо подавленный и потрясенный рассказами Ивана. Предоставленная ему резиденция в два этажа, бок о бок с капеллой святого Георгия, казалась уютной и надежной, когда он четко представлял себе те далекие, разоренные и обращенные в прах и пепел края. Доминис работал и принимал посетителей в большой, прекрасно убранной зале, пол которой устилали турецкие ковры, а вдоль стен выстроились заполненные книгами шкафы. Главным украшением ее служил огромный камин. По-своему красив был и вид, открывавшийся на башню, и верхний двор замка, где находились королевские покои.

   – Нам нужны деньги, архиепископ, – закончил Иван свой рассказ. – Твоя книга, написанная по-латыни, не выйдет за стены университетов, монастырей и королевских дворцов. Лютер, обладавший меньшей ученостью, чем ты, поднял на ноги Германию, опубликовав протест на языке своего народа. Нам нужны деньги, чтобы печатать твои сочинения на немецком, итальянском, чешском, хорватском языках.

   – Откуда у нас взяться деньгам? Король не так щедр, как в первые годы, когда вышли «Церковное государство» и «История» Сарпи. Ему и его епископам тогда было выгодно поносить папу, но стоило нам коснуться более общих вещей, как все отступились. Я получил Deanery of Windsor and Mastership of Savoy[61] вместе с толпой искателей и нищих. И стоило мне попытаться от них избавиться, как эта свора клерикалов и ростовщиков выразила лицемерное изумление, теперь они повсюду трубят, будто я скупец. И сам король одернул меня: «Вы тут чужеземец, и потому оставьте все таким, каким вы его нашли».

   – Да, мы – иностранцы, мы никогда не усвоим ни их язык, ни их обычаи, – согласился Иван с явным удовольствием, которое не укрылось от взгляда учителя. – Тебя пригласили сюда и приняли по-княжески. Члены университетских коллегий Кембриджа и Оксфорда спешили представиться тебе, точно ты сам был университетом, как заметил не без зависти архиепископ Эббот. Однако они не дали тебе, высокопреосвященный, даже епископской кафедры.

   – Мне объяснили, что это противоречит традиции. У них не может стать епископом человек, который по рождению не является англичанином. А виндзорские деканы издавна пользовались привилегией быть советниками короля во внешних делах.

   – Какой смысл проповедовать здесь всеобщие принципы? Сам рассуди, они прежде всего британцы и всякому, кто родился в другом месте и не умеет выговаривать их «r» или «th», нет доступа к высшим должностям. Собери денег и поднимай паруса, высокопреосвященный!

   – Англия не та страна, где чужеземцу деньги дают Даром. Меня и без того упрекают в алчности и тщеславии. Началось с почестей, а теперь вокруг возникает пустыня. Мы не знаем их языка, а они испытывают слишком мало интереса к нашим проблемам…

   Загорец, слепо веровавший в гений Доминиса, понимал обиду своего примаса. После встречи, оказанной ему в Вестминстере королем, архиепископ ожидал соответствующих почестей и влиятельной должности. И поначалу пэры и епископы наперебой соперничали друг с другом в любезности и щедрости, надеясь пленить чужеземца, прибывшего из ренессансной Италии. Однако примас англиканской церкви архиепископ Кентерберийский, заботам которого Иаков поручил видного гостя, вознегодовал раньше других. Его спокойствие было нарушено. Его задевало, что слишком много народа посещает Доминиса, превратившего Ламбетский дворец в свой двор, где, по итальянскому обычаю, с утра до вечера беседовали и пировали. Его обижало, что Сплитянину, как здесь окрестили Доминиса, оказывалось больше внимания, чем ему, первой после короля персоне в иерархии англиканской церкви. Эббот был провозвестником неизбежного разочарования, которое следует после неуемных восторгов. Гость в свою очередь допустил роковую ошибку, не сообразив вовремя, что в здешних краях необходимо хвалить все и вся, а пуще всего кадить божественному теократу. В угрюмой Шотландии родилось неистовое увлечение Иакова Стюарта теологическими дискуссиями. Автор книги «О церковном государстве» не обладал философической иронией лорда-канцлера Бэкона и не мог по любому поводу восторгаться высказываниями короля. Еще в Шотландии Иаков с пылом и вдохновением принялся сочинять свою «Демонологию», и сей всепоглощающий интерес к чертям и ведьмам у него ничуть не уменьшился, когда он занял английский престол. А Марк Антоний прежде всего был физиком, ученым, для которого самое понятие науки о демонах равнялось затмению разума. Он не последовал примеру придворных, использовавших в своих интересах чудачества короля. Фрэнсис Бэкон умел льстить. Инсценированный процесс против группы католиков, которые якобы собирались взорвать парламент вместе с королем,[62] еще больше напугал монарха. Выросший в атмосфере прелюбодеяний и убийств шотландский принц с молоком матери впитал ужас перед потусторонними силами, а поскольку сейчас он обладал абсолютной властью и никто, не мог ему противоречить, страсть его приобрела подлинно демонические масштабы. Повсюду – в уличном происшествии, в случайной стычке, в выступлениях парламентской оппозиции – усматривал он вмешательство нечистой силы. Дворяне бесстыдно льстили суверену или путали его нелепыми выдумками, дабы сохранить его благосклонность; подобная игра пришлась не по нраву Сплитянину. И как следствие этого королевские милости к ученому наперснику постепенно стали истощаться.

   Сопровождаемый молчаливым учеником декан Виндзорский спустился в замкнутый дворик между своими покоями и церковью. Вымощенный плитками двор, окруженный каменной балюстрадой и украшенной затейливым орнаментом стенкой, напомнил ему далматинские монастыри. Да, все здесь красивое, но холодное, бездушное, не согретое солнечным лучом. И если на Адриатике в летней тени можно было найти приятную свежесть, то здесь отовсюду веяло сыростью, все выглядело пустынным и необжитым. Не лишенная вкуса π изящества капелла святого Георгия целиком заполняла собою узкий прямоугольник двора. Взгляд Доминиса, заглянувшего в боковую дверь, упал на скамьи, двумя рядами стоявшие вдоль обеих стен капеллы. Вырезанные из мореного дуба, они представляли собой шедевр старинного прикладного искусства. До сих пор, занятый своими мыслями и погруженный в себя, он не удосужился как следует осмотреть их, насладиться их красотой, которая лишь сейчас нечаянно открылась его взору. Совершенная гармония линий и непринужденная игра воображения художника поразили его. Да, в этом таилось нечто… И тут он вспомнил о пристройке в соборе святого Дуйма.

   Отослав за чем-то Ивана, он поднялся в верхний двор. Старого епископа начинало тяготить постоянное присутствие преданного ученика. Оно напоминало о том, что было утрачено в родных краях и чего он не добился здесь. Ничто нельзя было вернуть. Его верный, испытанный спутник не переставал мечтать о возвращении на родину, однако это представлялось невозможным. Обвыкнув и оценив обстановку при английском дворе и в церкви, Доминис понял, насколько тщетны его надежды на какую-либо выгодную должность. Появление долгожданной книги не принесло столь желаемой славы и влияния. Теперь он стал наконец понимать, как получилось, что Томас Мор, без всяких помех издав свою «Утопию», лишился головы только потому, что отклонил приглашение короля Генриха VIII. Одержимый мыслью об очередном браке сей сумасбродный властелин начисто порвал о римской церковью, а теперь он, Сплитянин, вдруг приезжает сюда с какими-то своими планами объединения церквей. Воистину нелепа «Утопия» Мора, как, впрочем, забавно и его собственное сочинение «О церковном государстве»; оба трактата ровным счетом ничего не значили на небосклоне этого острова. Здесь вообще невысоко ставили книгу Куда важнее было то, о чем шептались при дворе или в Ламбетском дворце. Кстати сказать, граф Гондомар уже успел намекнуть королю, будто в душе Доминис остался римо-католиком.

   Рассвело вполне в английском духе. Совсем немного света прибавилось к рассеянной мгле. Стылое утро внутри крепостных стен по обыкновению казалось еще более грязно-серым и студеным. Присутствие короля в замке внесло движение и суматоху. Конюхи и егеря суетились в нетерпеливом ожидании королевского выхода. Иногда вдруг все звуки перекрывал дробный стук копыт – куда-то спешил очередной гонец.

   Виндзорский замок стоял на невысоком холме над Темзой. Изобильная рыбой река для всех английских королей, начиная с Вильгельма Завоевателя, служила лучшим средством связи с Лондоном, и Марку Антонию также нередко доводилось пользоваться лодкой, чтобы сэкономить время и поскорее попасть домой. Высокие стены из серо-белого камня опоясывали узкий двор, как бы сдавленный посередине так, что с птичьего полета замок напоминал чуть приоткрытый рот. Центром нижнего двора являлась капелла Георгия, обращенная порталом к конюшне, что несколько нарушало молитвенное настроение; в верхнем дворе возле самой стены находились королевские покои. Особую красоту замку придавали стройные башни, возвышавшиеся вдоль стен и охранявшие многочисленные широкие въездные ворота. Давно уже миновала угроза внезапного нападения или вражеской осады, и замок теперь служил местом королевского отдыха и охоты, хотя гарнизон находился в нем по-прежнему.

   Обойдя башню Генриха, Марк Антоний вошел в квадратный дворик, где толпились пажи и слуги, с предусмотрительным недружелюбием изолированные от челяди Диего Гондомара.

   Вот исчадие ада, мысленно выругался Доминис, испанец вконец задурил голову королю этим нелепым сватовством. Выходит, что после того, как Иаков недвусмысленно высказался в парламенте против экспансии Габсбургов, он собственными руками устраивает пышную охоту в честь мадридского посла, якобы укрепляя связи, долженствующие спасти его зятя курфюрста Фридриха, а ему самому принести солидное приданое. Этот мистик и поклонник нечистой силы слеп ко всему, что происходит вокруг. Требуя у парламента денег для осуществления военной экспедиции на континент, он одновременно отдает в руки дворцовых склочников и интриганов своего лорда-канцлера, который, как утверждает молва, брал взятки до вынесения приговора, а не после, как приличествует по английским законам. Несчастный Фрэнсис Бэкон! Всецело погруженный в свой философский труд «Новый органон», он по рассеянности принял из рук некой леди шелковый кошель с золотыми монетами и затем сокрушенно признался в этом перед кипящими негодованием парламентскими скамьями, упомянув еще о каких-то незначительных суммах. Ох, эти пресвитериане! Лицемеры и жулики, с какой легкостью отправили они Бэкона в Тауэр, точно сами являли образец целомудрия и стойкости.

   Холодная мгла стояла в каменных коридорах и покоях, когда он вошел во дворец. Иаков Стюарт уже оживленно болтал с не уступавшим ему в говорливости испанским послом, окруженный толпой священнослужителей и вельмож, среди которых беззаботностью и элегантностью выделялся юный Джордж Вилльерс, герцог Бэкингемский. Граф Гондомар, выражая недовольство Мадрида, протестовал, во-первых, против английского отряда, двигавшегося на помощь осажденному Гейдельбергу, и, во-вторых, против маневров британского флота, который снова появился в Средиземном море, перекрыв жизненно важные для Испании пути в ее итальянские владения. В ответ на это лорд-канцлер напомнил об армии Спинолы, выступившей из испанских Нидерландов. Иаков был связан обещанием защитить своего зятя курфюрста Фридриха, хотя перед тем возражал, чтобы тот принял чешскую корону в нарушение более древних прав Фердинанда II. Высланный королем Иаковом отряд явно не обладал достаточной силой для того, чтобы воспрепятствовать испанцам и баварцам, но королю не хотелось переправлять через Канал большую армию и всерьез ввязываться в дорогостоящий и опасный конфликт; Мадрид со своей стороны стремился избежать повторной дуэли с превосходящим английским флотом, поэтому взаимные жалобы и упреки завершались заверениями в искренности и отсутствии иных умыслов, что вызывало ропот недовольных епископов и пэров, вынудивших короля устроить демонстрацию британской мощи в Европе. Иаков был глубоко убежден, что ключ ко всему – в руках Мадрида, и ухватился за идею, подсказанную хитрым дипломатом, не обращая внимания на негодование и тревогу своего двора, церкви и парламента.

   Герцог Бэкингемский, очередной королевский фаворит, был единственным человеком, который приходил в восторг от намерения принца Карла жениться на испанской инфанте или по крайней мере в угоду старому Иакову делал вид, будто в восторге. Стройный и по-женски миловидный, юный Джордж явился весьма существенной поддержкой для слабеющего короля, и Стюарт ничего не желал предпринимать без совета своего дорогого mignon'a.[63] Рядом с герцогом король выглядел еще более старым, маленьким и безобразным. Он обладал дефектом речи и при разговоре брызгал слюной, точно непрерывно что-то жевал. Нос у него был кривой, щеки впалые, в редкой бородке застревали крошки. По нелепой прихоти он никогда не мылся и не купался, и даже всемогущим духам было не под силу заглушить запахи его изобильно потевшего тела. Воистину вряд ли mignon испытывал особую благодарность к архиепископу Кентерберийскому, представившему его старому монарху.

   Пьетро Контарини увлек виндзорского декана в укромный уголок, где они могли без помех излить друг другу досаду на интриги Гондомара. Многое разделяло старых венецианских знакомцев, а более всего скандал, разразившийся после того, как Доминис опубликовал «Историю Тридентского собора» фра Паоло Сарпи. Однако пути их странным образом перекрещивались, вот и сейчас они встретились в Лондоне, надеясь привлечь английского короля к союзу против иезуитов и европейских Габсбургов.

   Этот интриган и сводник, ворчал венецианский посланник, обольщает Иакова баснями. Иезуитский Мадрид, вы слышите, архиепископ, станет посредником в поисках мужа для его дочери Елизаветы, будет искать вождя протестантского союза, посредничать, дабы ускорить свадьбу инфанты Марии Анны… Да, это более чем слепота, это воистину бесовское наваждение.

   – Я перечисляю факты, – шипел Контарини, – неопровержимо доказываю, что Габсбурги сговорились между собой. Кроме того, Британия и Испания – извечные и естественные соперники на морях и в заокеанских территориях, а вы, сир, постоянно находитесь в состоянии открытой или тайной войны с империей, где не заходит солнце, следовательно, победа Габсбургов означает изоляцию Острова и закат Британской империи. Я разъясняю ему политическую ситуацию, дорогой архиепископ, а он мне в ответ заявляет, будто все это наилучшим образом могут уладить между собой сами короли. Извечная вражда, религиозный фанатизм, сословные предрассудки, национальные интересы, завоеванные свободы, политические устремления и противоречия – все это абсолютные пустяки в сравнении с магической силой обручального кольца, которое связало бы династии Габсбургов и Стюартов. Да, этот король, которого считают божественным, воистину в родстве с нечистой силой… Кстати, уважаемый Марк Антонии, не попытаться ли вам озарить светом эту тьму?

   – Моим советам здесь больше не внемлют…

   – Да, я слышал, декан, как дон Диего шепнул королю, будто вы лицемер. Однако мужайтесь! Сын католички Марии, которую погубила Елизавета, втайне стремится к примирению с римской церковью. Вы для него подобны благословению божьему, именно вы, идеолог сопротивления верховной власти пап и сторонник единства всех христиан на более широких основах.

   – Когда я пытался убедить короля выступить против испанцев, занявших Италию, вы немедленно и резко вмешались…

   – Позвольте, монсеньор, мы старались избежать огласки. О подобных делах договариваются в четырех стенах, где нет ушей. Кроме того, предпосылка, будто папа Павел Пятый присоединится к врагам Габсбургов, полностью исключалась. Распространение подобных слухов лишь затруднило бы завязавшиеся контакты между Республикой и Ватиканом, тем более что вы издали здесь книгу Сарпи под таким прозрачным псевдонимом и с весьма недвусмысленным предисловием… простите!..

   – Мой замысел давал возможность осуществить давление на курию и привлечь колеблющихся. Странно, сударь, но вы осуждаете старого Иакова за то, что он предпринимает тайные действия вопреки всеобщим настроениям, а мне вы подставили ножку именно тогда, когда мои планы стали приносить плоды. В том, что я теперь бессилен, и ваша заслуга, сеньор Пьетро, заслуга лицемерной Сеньории!

   Горечь наболевшего сердца звучала в словах хорватского примаса. Да, Сеньория ловко использовала сан и влияние архиепископа, повсеместно чтимого теолога, в своем конфликте с папистами и мгновенно отреклась от Доминиса, едва он стал представлять собой угрозу венецианской политике компромиссов. Мужи Сеньории предали его в конфликте с ускоками, обманули, когда зашла речь о восстановлении диоцеза, покинули в споре со Священной канцелярией, отреклись от осуществления идеи веротерпимости; и после этой цепи предательств они вновь апеллируют к его верности – льстивые, когда нужно кого-либо использовать в своих целях, и мгновенно обо всем забывающие, когда дело сделано.

   – Вы помните, сударь, – печально продолжал сплитский беглец, – на площади Святого Марка я предупреждал вас, что последовательность в осуществлении определенных принципов есть самая успешная политика и на длительный срок.

   – Помилуйте, – венецианский вельможа оскорбленно выпрямился, – я всегда служил интересам Светлейшей Республики!

   – А я разным хозяевам?! – теперь был оскорблен Доминис.

   Контарини промолчал, сделав вид, что наблюдает за королем и лукавым испанским графом, и это умолчание, прикрытое веером учтивости, было достаточно красноречивым. Едва затянувшиеся раны Доминиса открылись. Кровь предков закипела от нанесенной обиды. Ох, эти спесивые слуги, у которых неизменный хозяин! Ведь то, в чем верные вассалы одного государя, одной державы, одной церкви усматривают склонность к служению многим хозяевам, на деле является свидетельством самой твердой последовательности!

   – С тех пор как я стал думать собственной головой, сударь, во всех своих путешествиях и при всех дворах я служил лишь одной идее…

   – А мы все служили осуществлению этой вашей идеи, не так ли?

   Находчивость дипломата мгновенно обратила в прах неприступную крепость аргументов Доминиса. Его идея, смотри-ка. Ха, ха, ха… Это было всего лишь облако, в которое он прятал голову. Проповедовать истину представителям держав, самовлюбленным аристократам, лицемерным епископам, впавшему в детство коронованному старцу! Да ведь это равнялось попытке криком остановить ураган, налетевший на землю. По-королевски принятый в Уайтхолле, он обманывал себя надеждой, будто сможет вложить свою идею достижения мира в уста теократического государя, однако, охваченный экстазом преобразователя, вдруг увидел, что сажал-то он на месте, где ведьмы правили свой шабаш. Пытаться подсунуть, протащить мыслишку во время охоты или трапезы его величества было равносильно предательству любой мысли вообще, хуже того, это было предательством тех многих безымянных людей, которых его теории избавляли от неминуемой Голгофы.

   Испанский посол вручил королю миниатюрное изображение инфанты и пустился в разглагольствования о живописи, умело пряча в клубах витиеватых речений свой подлинный умысел.

   – Истинно мадридская школа! Ничуть не уступает брабантским живописцам. Правда, мы ждем своего мастера, равного Рубенсу. И он грядет. Я видел «Поклонение волхвов» некоего юноши по имени Веласкес, уверяю вас, Ваше Величество, в один прекрасный день он станет первой кистью Европы.

   – Ваша инфанта, – прервал его Георг Эббот, – может вступить в брак лишь с разрешения святого отца в Риме.

   Очевидное нежелание архиепископа Кеятерберийского взглянуть на подарок и особенно ирония, с какой он произнес слова «святой отец», вызвали одобрение у хмурых пресвитерианцев, однако они слишком боялись короля, чтобы это обнаружить. Тем не менее очаровательное личико Марии Анны, видимо, заинтересовало Карла, и Эббот поспешил отобрать у него портрет.

   – Его Величество не желает оказаться в нелепом положении папского вассала.

   Иаков поперхнулся слюной, услышав столь откровенный вызов. Дерзкий примас выразил опасения иерархии англиканской церкви, в то время как доктор Уилльямс,[64] епископ Линкольншира, мудро промолчал, готовый потакать любому королевскому капризу. Георг Эббот, как и парламент, хотел, чтобы принц Уэльский женился на одной из протестантских принцесс. Брызгая слюной на храброго обидчика, маленький и безобразный Иаков Стюарт поспешил восстановить свой авторитет:

   – В моих жилах течет кровь царей Израиля. Наше родство со Спасителем не может быть отрицаемо римским епископом. Короли – наместники бога на земле и сами богоподобны…

   Зная его болтливость, охотники уже начали опасаться, как бы не пришлось им удовольствоваться «домашней охотой». Травля принадлежала к числу любимых забав короля, но с еще пущей страстностью отдавался он теологическим рассуждениям. Всякий раз, открывая заседания нового парламента, он внушал собравшимся дворянам и купцам, сколь велики прерогативы его божественной власти. Несомненно, он видел себя иным и оценивал себя по-иному, чем выглядел в глазах двора и народа, привыкших к молчаливому и сдержанному величию Тюдоров. Речь короля, вещал Иаков парламенту, подобна львиному рыку. А на самом деле небольшой человечек захлебывался слюной, сопел, приподнимался на цыпочки, стараясь казаться внушительнее и выше, чем он есть. Таким был он и сейчас, распаленный спором с римским первосвященником. «Дурень, – выругался про себя Марк Антоний, – покидать своих верных союзников, чтоб обрести якобы поборника мира в Мадриде. А может быть, он, дорогой гость, ошибся? Потупив взгляды и склонив голову, приходится внимать королевским откровениям и восхищаться! Громче! Боголюбезно, изумительно, аки лев! Неужели стоило уподобляться бесстыдным и алчным стервятникам, окружающим трон?»

   – Сей испанский стрекотун очаровал старичка, – вполголоса комментировал Контарини. – Ведь это по его наговору отправили на плаху сэра Уолтера Рэли.[65] Представьте себе, король даже предлаал вздернуть английского удальца на одной из площадей Мадрида, на потеху испанцам, вы понимаете, монсеньор, он абсолютно пренебрегает достоинством британцев и их интересами!

   – Мне кажется, я начинаю понимать другое: сколь опасно сервировать идеи во время королевской трапезы! А ведь я хотел примирить умеренных католиков с англиканской церковью.

   – Вы слышите, король здесь более божествен, чем сам папа. И равного себе он видит лишь в Филиппе Габсбурге. А боги всегда могут между собою поладить за счет простых смертных, не так ли? Берегитесь, монсеньор! Гондомар не простит вам той шутки.

   Между тем архиепископ Эббот без обиняков спросил испанца: перейдет ли инфанта после свадьбы в англиканскую церковь?

   – Ни в коем случае! – последовал столь же недвусмысленный ответ.

   – Следовательно, вы уповаете, что принц Карл станет католиком?

   Втайне Гондомар рассчитывал именно на такой поворот событий, ведь это привело бы к немедленному изменению обстановки и в Англии и на континенте, однако сейчас он изо всех сил постарался не выдать своих замыслов суровому англиканцу. Между тем в отличие от примаса доктор Уилльямс, епископ Линкольншира, полагал, что проблема будет решена, если принц и его невеста сохранят каждый свою религию. Смешанный брак? А дети? Готовы ли габсбургские принцессы рожать сыновей-протестантов? Своим нелицеприятным вопросом Эббот поставил собеседников в тяжкое положение: Препятствия возникали с обеих сторон. Однако Иаков не обращал па них внимания. С тех пор как Гондомар недвусмысленно дал попять, что сватовство Карла к испанской инфанте избавит Англию от военных осложнений и принесет королевской семье баснословное приданое, он не расставался с этой идеей. Он стремился любой ценой избежать военного вмешательства, а это было для него чуждо и абсолютно неприемлемо. Лишенный политического кругозора и опыта, он был занят только делами, происходившими в его непосредственном окружении, все остальное, даже случавшееся в предместьях Лондона, его совершенно не трогало.

   И этот младенец, думал Доминис, этот изуродованный младенец сидит на троне великой империи!

   Между тем изворотливый Гондомар ловко противопоставил прямолинейности архиепископа Кентерберийского очевидное пренебрежение к конфессиональным различиям и поддержал мысль Иакова о том, что можно всего добиться с помощью прямых переговоров между государями. И, начав вовлекать Сплитянина в свою игру, энергично и громогласно продолжал:

   – Высокопреосвященный де Доминис может авторитетно засвидетельствовать, сколь велико влияние философии на развитие обстоятельств! Извольте! Мы говорили о том, сударь, сдвинула ли ваша книга «О церковном государстве» хоть один пограничный камень в Европе?

   – Кто прочитал эту книгу? – автор не скрывал своего огорчения. – Горсточка лютеран да цензоры Священной канцелярии.

   – А чего вы ожидали? – Гондомар цинично шел напролом. – Что ваше сочинение будут цитировать, как Библию? Ведь патриархи выбрали момент, когда рушилась Великая Римская империя. А здешних господ нынче больше интересуют монополии, цены на виргинский табак, расширение торговли «Ост-Индской компании»…

   Откровенная насмешка вызвала максимально допустимое в королевских покоях возмущение присутствовавших лордов. Сын божий свидетель, что на Острове никогда не торговали, как случалось на континенте, предметами религиозного культа, где папа вовсю продавал церковные должности и индульгенции. Это инсинуация, они вовсе не предпочитают торговые книги молитвеннику! Воспользовавшись тем, что в парламенте как раз шли дебаты о монополиях, лорд-хранитель печати упрекнул посла во вмешательстве во внутренние дела государства, а тем самым в подрыве устоев державы. Да и короля рассердила очевидная наглость Гондомара, который в открытую дразнил придворных.

   – Достаточно того, граф, что я сам читал сочинение «О церковном государстве», я и мои епископы, – вмешался он в дискуссию.

   – Ну, если так… – многозначительно заметил испанец.

   – Если так? · – Эббот даже не сразу закрыл рот, а вслед за ним вспыхнул и доктор Уилльямс, епископ Линкольншира. Какова дерзость! Однако посол самым невинным образом предупредил их гнев:

   – Если так, что я никоим образом не подвергаю сомнению, то вы должны определить свое отношение уже к первой главе первой книги, где римская церковь названа монархией, а папа – монархом.

   Теперь архиепископ Эббот молчал. Пуританин-фанатик, он подозрительно относился к любым еретическим движениям на континенте и сумел убедить короля, что в основе их нередко – восстания горожан и недовольных крестьян: с самого начала не лежала у него душа к этому чужеземцу и к его книге.

   – Папа – монарх? – смутился епископ Уилльямс.

   – Правда, не наследственный, – уточнил Гондомар. – Впрочем, ведь вы сами читали. Я, будучи лицом светским, не сумел себе уяснить, похвала это или осуждение.

   – Но ведь это так просто! – воскликнул король с азартом заядлого спорщика. – Коль скоро папство – монархия, то сие похвально, но ежели отсутствует наследственное право, то она угасает и, следовательно, гибнет.

   – Это соответствует вашей интерпретации, автор? – Гондомар с улыбкой повернулся к Марку Антонию.

   Само по себе было дерзостью после заявления короля искать объяснений у смутившегося автора, ожидавшего, что августейший теолог сам поведет беседу. Однако Иаков тоже растерялся, причем настолько, что стал подмигивать архиепископу, как бы прося подтвердить его слова. Взоры присутствовавших обратились к Доминису, и он внезапно оказался перед необходимостью разъяснить свое отношение к королевской власти, которую здесь, в Лондоне, успел возненавидеть всей душой.

   – Формулируя эту свою мысль, я не предвидел, что услышу подобное толкование из уст Его Величества, – · уклоняясь от прямого ответа, произнес он.

   – Весьма двусмысленно! – воскликнул Гондомар и, обращаясь вновь к Иакову, продолжал: – Но ведь унаследование престола существует и в папстве.

   – Но оно – не подлинное, не по крови.

   – По крови Спасителя, Ваше Величество, – изогнулся в поклоне учтивый испанец. – Впрочем, господин де Доминис может лучше растолковать вам сущность церковной иерархии. Он долго служил папе, не правда ли, монсеньор?

   Многоопытный дипломат пытался углубить антипатии к своему давнему противнику, разрушителю иезуитско-габсбургских планов, который оказался в роли пассивного наблюдателя, видя, как мадридский интриган подрывает его положение при дворе и ставит под угрозу многолетние начинания. По какой-то дьявольской логике протестантскому государю был больше по душе союз с самым консервативным крылом в католическом лагере, нежели с либеральными силами. Вновь очутившись в тупике, как случилось тогда в Сплите, архиепископ готов был буквально кусать, безжалостно грызть самого себя.

   – Причина моей службы папам заключается в том, что я родился в рабстве. Λ службу королю я избрал добровольно.

   – Bene, – одобрил Иаков, а вслед за ним и епископ Уилльямс, новый фактотум короля, поспешил воскликнуть:

   – Bene vale, decane Vindesorii!

   – Bene vixit qui bene latuit,[66] – Гондомар говорил на отменной латыни, резко отличавшейся от косноязычной, с неправильными ударениями речи англиканского епископа.

   – В чем дело, граф? – раздраженно спросил король, ревниво следивший за тем, чтобы при дворе избегали намеков.

   – Сэр, – не без высокомерия поклонился мадридский посол, – мне кажется, из-под мантии виндзорского декана торчит хвост республиканского льва.

   И вновь придворные обратили свои взоры на Доминиса, в которого бесстыдный испанец теперь выстрелил строкой из Овидия, намекая на его службу Венеции. Доминис намеревался остаться в стороне, огорченный стремительны развитием внезапной брачной интриги, однако мадридский сводник упорно делал его центром всеобщего внимания, понимая, как невыгодна для него такая позиция. Он вынужден был защищаться, не столько ради себя, сколько ради своих сторонников, ожидавших от него этого.

   – Мой король! – Он обращался прямо к кривоногому монарху. – Я никогда не скрывал своего убеждения в том что сближение Великобритании с Венецией и Францией помогло бы избавить Европу от религиозных войн. С тех пор как я здесь, Ваше Величество, я содействовал примирению англиканской церкви с католической. Просвещенные христиане повсюду ныне убеждаются в необходимости взаимного согласия…

   – Позвольте, декан, – недовольно прервал Иаков, – мы здесь ведем беседу с представителем мадридского двора…

   – Габсбургский дом с иезуитской исповедальней, – Доминис в свою очередь повысил голос, – это ли мост от Лондона на континент? – Гул одобрения последовал за его словами.

   – Да! – Плюгавый карлик старался перекричать своих придворных.

   – После суждения короля, – поспешил подольститься епископ Уилльямс, – было бы изменой полагать иначе.

   Доминис умолк, в молчании пребывал и раздосадованный Эббот, оттесненный доктором Уилльямсом от августейшего повелителя. Теперь уже было бесполезно отговаривать упрямого старика от задуманной свадьбы, сулившей ему спокойствие и поток золота из Америки. Упорствуя, Доминис поставил бы под угрозу дальнейшее свое пребывание в этой стране, где, в конце концов, несмотря на все его отвращение, ему жилось вполне сносно. А тем временем, пока Эббот перешептывался с недовольными лордами, сценой завладел щеголеватый герцог Бэкингемский. Сей легкомысленный юноша пропел гимн мудрости королю, завершив свою речь латинской цитатой, вполне в духе его легковесной храбрости. Коль скоро все другое оказывается безуспешным, остается ultima ratio regis.[67]

   – Да, да, именно так, мой герцог, – воскликнул повеселевший король. – Остаются пушки! Итак, сеньор дон Диего ежели мадридский двор искренне желает длительного союза с нашим домом, то я обсужу эту возможность с наследником престола.

   Король удалился, π разъяренные пуритане, воспользовавшись его уходом, затеяли жаркую перебранку с коварным испанским посланником о случившемся недавно оскоплении. По глубочайшему убеждению англичан, католические монахи согрешили против божественного промысла да и против законов государства и естества, употребляя созданные природой органы только для освобождения от мочи, а благочестивые евангелисты лишь понесли следуемое за то наказание. Впрочем, все это были детские шалости в сравнении с выдумками герцога Валленштейна, истинного Вельзевула в облике человеческом, который поджаривал на вертелах гуситов и лютеран, приказывая вонзать копья в лона их жен, после того как несчастные женщины подвергались надругательству. Тезис о том, что противная сторона творила то же самое или даже похуже, оправдывал любое собственное действие, и соответственно этой логике отмщения борьба могла продолжаться до полного взаимного истребления.

   Доминис рассеянно внимал неистовым спорщикам, сидя в кожаном кресле у камина, который только и мог еще согревать его застывшие члены. Пять лет тщетно стремился он привыкнуть к холодному и туманному Острову. Люди здесь казались ему ограниченными π хмурыми, полная противоположность широким и великодушным венецианцам. Купцы и ремесленники, заседавшие в парламенте, были религиозными и национальными фанатиками, подобно большинству лордов, и как бы ни ссорились они между собой, дебатируя о праве на привилегии π прибыли, которое небогатый Иаков сделал источником своих доходов, в главном они оставались единодушны: они не верили, что на континенте существуют силы, способные объединиться. Развитие «Ост-Индской компании» и заокеанских колонии куда больше волновало воображение британцев, нежели все европейские споры и альянсы, вместе взятые. Да и англиканская церковь, привыкнув к независимости, принимала лишь одну сторону концепции Доминиса, ту, что носила ярко выраженный антиримский характер, оставаясь при этом инертной к проблемам всеобщего единства. Реформа Унклифа, как и Лютера, разбивала на куски величественное здание средневековых верований, питаемая все более очевидной тенденцией к национальному сепаратизму и усилению единоличной власти монарха. Жизнь при английском дворе должна была неминуемо разочаровать противника церковного государства, который лишал власти церковь, дабы отдать ее в руки земных владык. Теперь он воочию убеждался, что Иаков Стюарт был таким же обожествляемым и абсолютным повелителем, как и римский напа. Приобретал ли папа светскую власть или король получал церковную, на деле различия оказывались ничтожными. Марк Антоний слишком рано выступил со своей проповедью против пирамиды власти со святым отцом на вершине, церковь и ее иерархия полностью овладели человеком, его имуществом, его творчеством, его душой; однако и светская власть была столь же догматической, насильственной, апеллирующей к идее таинства. Его книга «О церковном государстве», теперь он с ужасом начинал это осознавать, по существу означала отрицание и проклятие любой власти. Автору подобного сочинения не было места под солнцем. Состоять в приживалах у английского короля было ничуть не почетнее, чем служить римской церкви в Сплите. Напротив, в Далмации, пожалуй, сохранялось больше чистоты и изначальной цельности, да и окаменевшие сакральные церемонии, пожалуй, сильнее ограничивали римского первосвященника, чем британские традиции – болтливого и упрямого Стюарта.

   Между тем к Доминису приблизился граф Гондомар; застигнутый врасплох, ничего не замечающий вокруг, архиепископ растерянно смотрел па пестро одетого испанского дипломата, на его пышные штаны в полоску, подхваченные под коленями подвязками и продолжавшиеся полосатыми же трико. На плетеном ремешке у пояса висел турецкий ятаган в золотых ножнах, которым он наверняка никогда не пользовался, нанося губительные раны своим ядовитым языком. На расшитом кружевами камзоле сверкали высшие ордена Ватикана, испанской и английской корон. Посланник учтиво поклонился.

   – Надеюсь, вы не поняли меня превратно, монсеньор? – В тоне Гондомара как будто звучало желание оправдаться.

   – Вы были слишком резки, – ответил равнодушно Марк Антонин. – Вы пытаетесь оклеветать меня при дворе.

   – Боже упаси! – воскликнул испанец, точно защищаясь от удара сабли. – Я во многом полагаюсь на ваше посредничество.

   – Мое посредничество?

   – Разве вы не пользуетесь особой милостью английского суверена? И разве вас не почитают в курии?

   – Да, мое имя стоит первым в Индексе.

   – Вы слишком поглощены теологическими проблемами.

   – Нет, не слишком.

   – Не слишком?

   Ловкого графа, казалось, обрадовало это открытие. Лицо его словно озарилось восторгом от того, что он видел перед собой не яростного фанатика, но протрезвевшего скептика, с которым можно вести дипломатический поединок. Дабы полнее убедиться в своей догадке, он осведомился с наигранным пониманием:

   – Не правда ли, высокопреосвященный, чем дальше мы находимся от отечества, тем дороже становится оно нам?

   – Особенно при этом дворе, – вырвалось у Доминиса, но он тут же поправился, – при этом тумане.

   – Нигде не увидишь такого голубого неба, как на нашей Адриатике, хотя бы наверху находился и сам святой отец.

   – Это верно! С тех пор как я переправился через Канал, мне ни разу не удалось отогреться.

   – Я тоже промерз до костей в этих склепах.

   Уроженцы солнечного юга нашли общий язык под угрюмым и холодным северным небосводом. Проклятая влага! Она пропитывает одежду. Она сопутствует нам в постели. И даже любовницы здесь, сетовал мадридский кавалер, подобны холодным компрессам.

   – Увидеть бы еще раз наше солнце, прежде чем нас сокрушат эти камни, – вздыхал сплитский беглец.

   – Да, возвращайтесь, архиепископ, – поймал его на слове испанец, – в солнечный Рим!

   – Вы шутите, дон Диего!

   – Ничуть!

   Поединок завязался, и угрюмое настроение Доминиса стало рассеиваться. Испанский щеголь сделался вдруг серьезным, суждения его как бы приобретали материальную весомость, точно он выступал теперь глашатаем некой таинственной силы. Исчезла свойственная ему легкость в движениях и словах, мгновенно и неожиданно он превратился в дальновидного и целеустремленного дельна. Неподвижное и спокойное выражение лица графа, его проницательный взгляд убеждали собеседника в том, что слова свои он тщательно взвешивал. Но вернуться в Рим, после всего? Непостижимо!

   – Поймите, святой престол уполномочил меня всячески содействовать вашему возвращению…

   – После моего бегства, приказа об аресте на границе, после торжественного приема в Вестминстере…

   – Архиепископ, вы отправились в путь, чтобы поглубже изучить движение реформации…

   – Вовсе не для этого, – смятенно бормотал ученый, – просто я…

   – Будьте дипломатом, прошу вас! В этом качестве вы скорее добьетесь своего. Новый папа, ваш старый товарищ, был бы вам благодарен, если б нашлась причина как-то оправдать ваш отъезд, чтобы не смущать низший клир.

   Неожиданно установившиеся контакты между английским двором и габсбургским Мадридом почти лишали всякого смысла миссию Доминиса, а теперь вдруг возникала ослепительная возможность стать посредником между папой и королем в деле примирения враждующих церквей. В качестве автора книги «О церковном государстве», как точно отметил, посмеявшись над ним, Гондомар, он не сдвинул ни одного пограничного камня в Европе. Послания апостолов творили чудеса во времена распада Римской империи; при нынешнем положении вещей они могли лишь кружить наподобие голубей возле неприступных каменных башен, открытые стрелам придворных охотников. То, чего не удалось осуществить с помощью книги, могло быть достигнуто посредством договора между папой и королем. Стать дипломатом, как подсказывает представитель курии? Может быть, в роли посредника он сумеет найти выход из окружающей его изоляции. Королю Иакову крайне необходимо согласие папы на брак инфанты Марии Анны, так пусть этого добивается он, Доминис! Да, король Иаков желает оказать поддержку попавшему в переплет зятю, так, так, король Иаков нуждается в религиозном мире. Так, так, все это он, Доминис, достаточно аргументировано сможет изложить перед папой Георгием XV и конклавом, исполненный святого христианского усердия. Если с этой точки зрения взглянуть на его пребывание при английском дворе, то окажется, что он непрерывно действовал в качестве беспристрастного миротворца. И, окинув мысленным взором прошлое, он смог ответить испанскому посланнику:

   – Воистину, я никогда не порывал с католической церковью.

   – Тем более, – оживленно поддакнул граф, – вы и здесь продолжали служить церкви, по-своему…

   – Может быть, наиболее полезным образом…

   – Увенчайте же теперь эту службу! Сближение папы и короля, ликвидация последствий раскола, длительный мир – это стало бы блестящим деянием, о чем, впрочем, и идет речь в десяти книгах вашего сочинения.

   В самом деле, таков был его девиз. Он всегда желал воплотить абстрактные теории в конкретных политических акциях. Два с половиной десятилетия назад состоялась его дипломатическая миссия к императору, дожу и папе, затем все свои надежды он возложил на далеких, незнакомых читателей, чтобы теперь, разочаровавшись, вернуться к более результативной роли посредника в переговорах между правительствами. Посланец папы был, очевидно, взволнован его колебаниями и раздумьями, однако выглядело это как-то слишком нарочито, и в душе Доминиса ожили подозрения. Граф суетился, хватал его за пуговицы и пряжки, улыбался, заманивая глубже в ловушку.

   – Император Фердинанд – фанатичный крестоносец, свихнувшийся на этой почве еще в иезуитской школе. Если Мадрид поддержит его походы против еретиков, то это ввергнет Европу в пучину кровавых бедствий. Единственное спасение – в соглашении между Испанией и Англией о прекращении религиозных войн. Без лишней скромности, вдвоем мы сумеем воспрепятствовать самой страшной катастрофе в истории христианства, сумеем сообща!

   – Если бы в курии поняли… – безнадежно вздохнул гонимый отступник.

   – Я уполномочен сообщить, что в Риме вам будут выплачивать двенадцать тысяч скудо ежегодно, помимо обычных доходов с вашего нового, более крупного диоцеза. Вам предлагают кафедру в Салерно, высокопреосвященный, а также красную шляпу. Неплохо, да? Когда вы окончательно решите, мы договоримся о путешествии. Положитесь на меня, дорогой монсеньор! А сейчас я спешу на королевскую охоту. Охота за инфантой! До свидания, будущий кардинал! Надеюсь, английские джентльмены не станут стрелять мне в спину!

   Болтливый кавалер сгинул, точно провалился в адское пекло, но слова его упали на вспаханную ниву, мысль о возвращении часто посещала Марка Антония, раз возникнув, она уже не. оставляла его. Мимолетные настроения как бы обрели плоть, сконцентрировались, сгустились, питаемые тоской по родине. Находиться в Англии, когда Иаков кокетничает с иезуитским Мадридом, означало смириться со своей политической, моральной и даже физической гибелью. В создавшемся положении, в круговороте династических комбинаций и пуританских конфликтов обратный путь в Рим казался Доминису меньшим злом и был для него, вероятно, последней возможностью уцелеть. И король, и римская курия хотят использовать его, но он достаточно искушен, чтобы в этой их игре не утратить свою собственную первоначальную цель. Умеренный католический центр возмущен злодеяниями императорских полководцев, но, с другой стороны, и бюргеры – сторонники реформации стремятся поскорее вернуться к своим мирным занятиям. Копыта бешеной конницы безжалостно топчут поля Европы, повсюду дым пепелищ, повешенные на деревьях, запустение и нищета. Пылают чешские села, горит Мангейм, в огне древние оплоты культуры, а воспитанники иезуитов, граф Тилли и Валленштейн, соперничают между собой в грабежах и убийствах. Разгул религиозного фанатизма породил банды озверевших разбойников, вот он – эпилог церковного раскола. Посреди повсеместного уничтожения пророк миротворческого единства не мог оставаться безучастным. Он должен сказать свое слово, он должен найти тот единственный путь, который выведет раздираемый противоречиями мир тиранов на стезю спокойствия. Взывая к Священному писанию, уповая на милость государей, пользуясь поддержкой веротерпимых бюргеров, он будет латать изодранную ткань и накинет белую тунику на изувеченное тело Европы…

   Необходимость выбора – оставаться в Лондоне или возвратиться в Рим – сломила его внешне как будто обретенную умиротворенность, с установившимися привычками, которые, подобно уютному дормезу, приближали его к смертному часу. Оставшиеся годы жизни он собирался посвятить изучению таинственной силы притяжения, с помощью которой уроженец Задара Грисогоно[68] объяснял приливы и отливы; об этой силе смутно догадывался его земляк с соседнего острова Црес Франьо Петришевич, выделяя ее особо среди прочих, пока непонятных, явлений Вселенной. Трезвые и практичные англичане выказывали больше интереса к его научным работам, чем к теологии, где король и епископы считались непогрешимыми авторитетами.

   Распространение новой науки шло быстрее, чем борьба со схоластическими и евангелистскими догматами и менее угрожало неприятностями. И вот теперь, когда хорватский примас и дипломат уже примирился с тем, что окончит свои дни в тиши кабинета, мадридский интриган разворошил его честолюбивые мечты. Тихий Виндзорский замок снова заполнили образы родины. Да, выходило, что его отъезд из родного края ничего не решил и ни к чему не привел. Пять лет убеждал он себя, что солнечные берега навсегда потеряны для него, и вот по первому зову он выскакивает из своего укромного уголка. Научные трактаты и хитроумно сконструированные приборы не удерживали его здесь; предвкушаемое вторжение в космос не состоялось. Давление, многие годы ощущаемое изнутри, прорвалось в страдальческом вопле об утраченной родине.

   Он шел вдоль стены Виндзорского замка и смотрел на Темзу. Холм, на котором стоял замок, окружали угрюмые леса. Мерцающая река устремлялась вдаль, спеша к морю. Мысли его уносились к теплым заливам, где благоухали сосны и лимонные деревья. Там его ждала дочь… Он знал ее лишь по рассказам, в которых она так походила на свою мать. Теперь, когда пришла старость, ему до боли хотелось отдаться неге и заботам своих детей. Одиночество в неприступных суровых камнях становилось все более невыносимым.

   С грустью провожал он вдаль тихие воды Темзы. Прошло столько лет, а голоса с того далекого берега доносятся сильнее колоколов святого Георгия, заглушая звуки охотничьих рогов Иакова Стюарта и его присных. Работая над книгой, он готовил себя к казни, к отлучению, ссылке, пусть к пожизненному заточению. Однако принимать почести английского двора в качестве бунтовщика оказалось куда более жестоким испытанием! Нет, он предпочитает рискнуть, даже имея в виду встречу с Замком святого Ангела… Он вернется. Что ему еще терять, кроме последних иллюзий, кувшина тошнотворного эля и милостивой улыбки короля? То, что в Сплите наполняло гордостью сердце, здесь заставляло Доминиса краснеть; понурив голову, точно преступник, он спешил отойти в сторону, когда вслух начинали хвалить его книгу. Он вернется. Слишком высокой ценой заплатил он своему августейшему издателю. Его призыв не проник за железные ворота церковного государства. Надо начинать по-другому, без гордого вызова, неспешно и неслышно; надо взмыть в высоту на крыльях архангелов.

XVI

   Темза остановилась. Наступило время прилива, и река вспенилась и помутнела. Округлые и бесформенные волны ее, резко отличавшиеся видом своим от морских, никуда больше не стремились. Каждая из них, словно ничем не связанная с окружающей водной стихией, вздымалась кверху и вновь опадала на том же месте. И если на морской берег волны набегали чередой, разбиваясь о камни, то река стояла как бы в растерянности. И цвет ее был странным, напоминая некую субстанцию голубовато-зелено-желтого цвета.

   – Все здесь перемешалось, все выродилось, даже не поймешь, то ли море, то ли река, – ворчал Марк Антоний, шагая по Вестминстерскому мосту. Никогда еще Британия не казалась ему столь вероломной и подлой, как сейчас. Взгляд его остановился на величественном здании с тремя длинными рядами окон. Ламбетский дворец был первым его убежищем на английской земле и, по всей вероятности, последним. Он больше не надеялся на великодушие английских епископов, как шесть лет назад, когда король поселил его в резиденции архиепископа Кентерберийского. Как часто его тогда посещали и одаривали! Тихий монастырь вдруг превратился в оживленное подворье, и это восстановило против него серьезного и надменного архиепископа Эббота. Давняя обида явилась зародышем гнева, обрушившегося теперь на ни в чем не повинного гостя. Чего только ему не приписали! Что он корыстолюбив должно быть, потому, что не удовлетворялся скудной королевской милостыней. Что он тщеславен – должно быть, потому, что считал себя ровней им. Что он двуличен – грех заключался в непонимании того, что он иностранец, которому надлежит благодарить своих хозяев и восхищаться их образом жизни.

   Морская стихия побеждала, однако встревоженная река продолжала сопротивляться. Да, следовало завершить свою теорию суточной пульсации моря, вместо того чтобы препираться с упрямыми англиканцами. Университеты этого изолированного от мира острова открывали двери для его исследований. Здесь знали о падуанском оптике. И с интересом внимали его теории о силе притяжения, которая является причиной возникновения приливов и отливов. Геометрия прямого луча и сила притяжения были теми принципами, на которых можно обосновать новую натурфилософию… Проклятие! Именно теперь ему должно отвечать перед судом епископов, кто есть наместник божий на земле: король или папа? В первых четырех книгах, напечатанных здесь, он уже сделал уступку в пользу короля; этого показалось мало; издателя для остальных книг пришлось искать в других местах. Даже теперь, когда религиозные раздоры угрожали существованию всех, англиканцы не принимали его воззрений… Мимо промчалась карета лондонского епископа. Он даже не остановился, не пригласил Доминиса сесть. Значит, дела обстоят скверно. Что же его ожидает? Темница? Нет! Нет!.. Ведь его не арестовали. Однако это обстоятельство не придало ему бодрости, равно как и, впрочем, убеждение в собственной правоте. Чем ближе подходил он к Ламбетскому дворцу, тем сильнее сжимала неведомая боль его сердце. Он шел пешком, дабы подчеркнуть свою скромность, непритязательность, даже униженность; заметят, оценят ли это судьи? Спустившись с моста, он направился вдоль берега, бросая тревожные взгляды на противоположную сторону реки, где высился парламент. Длинный фасад с четырехугольниками окон и вертикалями колонн, украшенный прелестными башенками, сейчас оставил его равнодушным, ему уже не было дела до этой полной достоинства неповторимой архитектуры.

   Сумасшедший дом! Эти лендлорды и процентщики поглощены своими мелкими расчетами, а ведь пора наконец им понять, что происходит на континенте. Скоро, очень скоро, вдосталь побесновавшись, Иаков распустит Палату общин, довольный по уши самим собой и своей «львиной лапой».

   Поздним зимним утром Ламбетский дворец выглядел еще более угрюмо. Угрюмость эта исходила не столько от потемневшего камня и кирпича, сколько от монастырской отчужденности здания. Дворец как бы отталкивал от себя. Придя ранее назначенного часа, Доминис бродил по берегу под окнами резиденции архиепископа Кентерберийского. Пусть его увидят и пригласят! Однако в окнах не показалось ни одного лица, из-за ограды не донеслось ни звука. Внимание всех, видимо, сосредоточилось на Главном зале, где собирались иерархи. Это сводчатое помещение в готическом стиле со стрельчатыми окнами и белыми опорными столбами между арками тянулось от каменной трехэтажной пристройки к двуглавой башне темно-красного кирпича. Здание грубого белого камня перестраивалось в течение столетий, точно так же возводились и башни. Несмотря на различия в стилях и многочисленные безвкусные добавления, вся группа строений сохраняла некое строгое единство и производила внушительное впечатление. Часовню увенчивала башенка с крестом, рядом развевался штандарт архиепископа Кентерберийского. Окна первого этажа и башен были забраны простыми металлическими решетками, короче говоря, Ламбетский дворец выглядел довольно скромно. Всячески подчеркиваемый пуританизм англиканской церкви нашел наиболее яркое воплощение в резиденции ее примаса и вполне соответствовал характеру самого Эббота.

   Иерархам двух враждующих церквей суждено было вступить в конфликт между собой. Георг Эббот, истовый и убежденный пуританин, лицо которого неизменно сохраняло суровое и серьезное выражение, был не из тех людей, которые стали бы слишком угождать своему гостю. Пиршества, на которые не скупился Доминис, поначалу вызывали у него гнев – до тех пор, пока в конце концов чужеземец не подыскал себе другое жилье вместе со своей беспокойной дружиной. Различия в образе жизни отражали и коренные теологические противоречия между ними. Будучи человеком незыблемых консервативных убеждений, Эббот в отношении далекой и непонятной ему Европы со всеми ее сложными перипетиями придерживался принципа: чья власть, того и религия; поэтому любой бунтовщик или еретик по ту сторону пролива был для него столь же подозрителен, как и Доминис.

   Уважая монарха, давшего ему приют, Доминис в течение пяти лет умалчивал о своих тревогах, и вот сегодня он выступит открыто. Им не избежать нелицеприятного разговора. Сплитянину нечего скрывать. Его карты на столе. Ход принадлежит архиепископу Кентерберийскому.

   Темза странным образом всколыхнулась, прежде чем обратиться вспять: не море и не река. Мутная вода наступала из Канала, как бы смывая желтовато-зеленую краску реки. Несколько кораблей стояло на якорях, парусник покрупнее швартовался у самого здания Парламента. Отсюда, издали, Парламент со своими ровными очертаниями и аккуратными башнями, в правильном чередовании стекла в желтого камня, казался еще более величественным. Позади него выглядывали две тупые башни Вестминстерского аббатства. Теперь, в минуту прощания, когда Доминис твердо решил покинуть Британию, душу его всецело подчинила красота этого старинного квартала. Сколько здесь несокрушимого достоинства… Взгляд его рассеянно скользил по мутным волнам реки. Одна за другой они катились навстречу ему; столь же мутной виделась ему и собственная судьба. Река вдруг представилась неким маятником неведомого таинственного мира. Непознанная пока сила притяжения Луны и океана, похожая на магнит, управляла ее суточным пульсированием, уподобляясь часовому механизму. Не разумнее ли заняться изучением этого явления, чем отдать себя на растерзание фанатикам? Пусть он благополучно пройдет через англиканский суд, жизнь рано или поздно приведет его в руки римской инквизиции; все идет к тому.

   Он пытался угадать, какое обвинение ему предъявят, когда герольд пригласил его в замок. Ужас вдруг охватил его. Большие, тяжелого дуба двустворчатые ворота в стене между мрачными башнями, перекрытые угрюмым сводом, поглотили его. Войти можно свободно, но выйдешь ли? Справа оставался храм святой девы Марии, как бы робко жавшийся к резиденции епископа. Было тесно и по-тюремному угрюмо. Знакомым коридором Доминис направился к Главному залу – там собралась назначенная королем комиссия, которой надлежало заслушать его объяснения.

   За длинным и широким столом расположилось двенадцать епископов и деканов во главе с Георгом Эбботом, примасом, архиепископом Кентерберийским. Непроницаемое выражение лица его не допускало мысли о каком-либо понимании. Холод стиснул сердце Сплитянина, когда он увидел эти ледяные глаза. Остальные его знакомые, кое-кто считался даже приятелем, вели себя так, словно никогда прежде не встречали Доминиса, не сиживали с ним за совместной трапезой. Король Иаков поставил во главе собрания самого убежденного противника брака с испанской принцессой, должно быть желая отвести от себя подозрения, будто по его высочайшей воле отправляется Доминис в Рим, дабы испросить благословение папы на брак. Любой ценой успокоить волнующийся сброд! Ведь повсюду толкуют, что далматинский епископ хочет обратить в католичество набожных последователей Уиклифа. Гнусный римский шпион, подлый предатель… что за чушь! Георг Эббот зачитал королевский декрет. О, лицемерный монарх! Вместо того чтобы предоставить гостю охрану от лондонского плебса, король поносит его, называя неблагодарным безбожником за то, что он, Доминис, настаивает на возвращении в Рим, а теперь его отдают на суд епископов, одно неосторожное заявление, и Сплитянин может угодить в Тауэр. Не вмешивайте в свои дела короля, предостерегает его доктор Уилльямс, и счастливого вам пути! И этот негодяй и беззастенчивый льстец наследует после Бэкона должность лорда-канцлера. О, гнездо ехидн и аспидов! Они презирают и опасаются друг друга, а их суверен, Иаков Стюарт, ведет себя как капризный мальчишка. Вот почему никто из них толком не знает отведенной ему роли в этой придворной игре; всемогущий и нелепый случай может привести к неожиданному концу. Между тем архиепископ Кентерберийский оглашал эпистолу под названием «О религиозном мире», которую Марк Антоний 16 января 1622 года направил королю. Настроенные агрессивно епископы хмурились при чтении этого призыва к единству. Объединить англиканскую церковь с римской? И затем, по всей видимости, обратить в католичество Великобританию?… Та часть послания, где свой отъезд он объяснял личными мотивами, встретила большее понимание. Суровый климат разрушал его и без того подорванное здоровье; на родине он мог бы пользоваться негой племянников и племянниц. Сие означает, как водится у итальянцев, прокомментировал Эббот без ехидства и даже, пожалуй, доброжелательно, епископских детей. Другие также проявили сочувствие к отцу, желающему остаток дней своих провести в кругу сыновей и дочерей, которых, однако, он я своими детьми-то назвать не смел.

   – …и подписано – архиепископ Сплитский, – закончил примас. – Верно ли это, декан Виндзорский?

   – По обычаю, – сдержанно ответил Доминис, – употребляется наивысший титул.

   – А декан Виндзорский оказался для вас слишком низок и ничего не стоил?

   – Я – архиепископ и примас…

   – …примас неведомой страны, – иронически заметил лондонский епископ.

   – Эта неведомая страна была королевством еще до того, как… – Доминис умолк, судьи за столом зашумели, а епископ Лондонский закончил его мысль:

   – …Великобритания стала им? Вы не признаете, милостивый государь, что ветвь Стюартов восходит к царям Израиля?

   Глупо было бы признавать генеалогию, которую даже англиканские иерархи считали королевской выдумкой. Коварный вопрос не встретил одобрения даже у Георга Эббота. Повелительным жестом он прервал готовую вспыхнуть дискуссию:

   – Обращаясь к королю, вы использовали титул, дарованный вам римским папой. Это оскорбление Его Величества!.. Вез ведома нашего государя вы вступили в переписку с папой… Это государственная измена!

   Государственная измена? Значит, Тауэр? Архиепископ говорил о переписке Марка Антония и курии, которая шла через графа Гондомара и в которой папа Григорий XV и кардинал Меллино требовали, чтобы беглец раскаялся в содеянном, обещая ему свою наибольшую милость. Теперь эти письма испанский посол предъявил Иакову I, кто знает, зачем? Чтобы окончательно погубить острого на язык прелата, или, может быть, они сообща разработали план, как использовать в своих целях друга юности нового папы? Все варианты вполне соответствовали характеру крохобора Иакова Стюарта. А он, Доминис, ни в коем случае не смел ссылаться на какую-либо договоренность π осторожно старался отвести от себя обвинение в государственной измене:

   – Я полагал поначалу, что это некая уловка графа Гондомара. И потому возвращал ему письма. Ибо, как вы знаете, я человек, умеющий ценить шутку. Однако, убедившись, что письма на самом деле идут от папы Григория Пятнадцатого и кардинала Меллино, я сообщил о них Его Величеству. Тому доказательство – мое письмо, лежащее перед вами.

   – Хитроумный ответ, – пробормотал декан Винчестерский. Гул голосов волной прокатился по залу. Некоторых объяснение удовлетворило, другие озлобились еще больше. Эббот, предпочитавший точность, требовал определенного ответа: «да» или «пет»; в обоих случаях руки у него оказывались развязанными. Непоколебимый пуританин последовательно проводил британскую политику; однако и Доминис не согласился стать ни изменником, ни лжецом. Истина, та самая истина, которой требовал праведный суд, утопала в круговерти придворных сплетен. Охваченный гневом примас Английский повысил голос на примаса Далматинского:

   – Лицемер! Ваше восточное лицемерие – ваш грех! Сперва вы изменили римскому папе, сущему антихристу на земле, дабы пожинать плоды щедрых милостей короля Английского и его церкви. А затем, декан Виндзорский, вы изменяете нам, чтобы сделать очередной шаг наверх в римской иерархии…

   – Вы напрасно упрекаете меня, высокопреосвященный, в лицемерии. Для меня религия едина – независимо от того, где нахожусь я сам.

   – В Риме вы будете поносить англиканскую церковь так же, как здесь вы бранили папу Павла Пятого и кардиналов…

   – Этого не опасайтесь!

   – Мы не опасаемся…

   Так вот что их более всего встревожило: он обнаружит перед всем божьим светом тщательно скрываемую мерзость этого двора. Причуды вздорного короля, инсценированные процессы против католиков, вражда епископов, взяточничество среди пэров, воровство, невежество… О, многое остается неведомым в жизни этой страны. Ее герметическая изолированность в значительной мере способствовала утверждению доброй репутации англичан, а теперь вдруг Остров покидает столь красноречивый очевидец! Если они позволят ему переправиться через Канал, как им защититься от его страшного языка? Марк Антоний понимал их тревогу, поэтому торжественно произнес:

   – Я твердо буду стоять на своем и даже под угрозой сурового наказания заявлю перед папой и собранием кардиналов, что англиканская церковь есть истинная и верна учению Христову.

   – Кто вам поверит? – посреди всеобщего шума воскликнул архиепископ Кентерберийский. – Кто вам поверит, что перед папой и инквизицией вы станете защищать протестантов?!

   Да, никто из присутствующих не верил ему. Ведь это нарушало все представления, какие сложились у них о лукавом чужеземце. Приговор был вынесен до его появления и его клятв. Что бы он здесь ни сказал, это ничего не изменит. Георг Эббот от имени коллегии огласил приговор: первое – Марк Антоний де Доминис лишается отныне чести носить титул декана Виндзорского и попечителя Савоя; второе – не позднее чем через двадцать дней он должен покинуть Великобританию.

   Марк Антоний был потрясен: он же сам обращался к ним с просьбой отпустить его на родину. Теперь они обесчестили его в глазах паствы, чтобы лишить людей всякого доверия к его проповедям, изгнали, чтобы сделать невозможным любое его посредничество. Английский примас нанес меткий удар непокорному Сплитянину…

   Буковое полено догорело, и багровое жерло камина жадно разверзло пасть на человека, который скорчился в кожаном кресле. Из просторного сводчатого покоя с каменным полом так и не удалось изгнать студеную влагу, проникавшую и в кости и в сны. Повернувшись к узкому готическому окну, Доминис печально вслушивался в доносившиеся снаружи голоса. Этот кривоногий шут не отрядил даже нескольких солдат к его дверям в знак королевской защиты. Едва по городу разнеслась весть о его отъезде, Иаков Стюарт поспешил публично отречься от своего союзника, оставаясь верен старинному правилу государей, которым нет нужды отвечать перед кем бы то ни было.

   И как во времена возмущения ортодоксов против сплитского архиепископа, Матей возвращался из своей вылазки в город, тогда как Иван, столь же взволнованный, караулил у входа. Оба они расстались со своими францисканскими рясами: кудрявому Адонису очень пришелся к лицу светский костюм, красиво облегавший стройное тело, а Иван подобрал себе строгое пуританское одеяние, которому вполне соответствовали его сдержанные манеры. Миловидный крестьянский сын был глубоко огорчен, что шестилетний период их жизни в Лондоне при королевском дворе, время, полное непринужденных удовольствий и интересных встреч, окончилось суматохой поспешных сборов, а горизонт снова затягивали черные тучи. И в словах его, которыми он заключал свой рассказ о событиях в городе, звучал упрек неугомонному старцу:

   – Весть о твоем возвращении пробудила демонов, таившихся во тьме соборов. Завоеватели мира ныне отправляются отсюда в Азию, Африку и Вест-Индию. Миссионерская поездка в Рим – это давно устарело!

   – Устарело? – суровый аскет обрушился на своего павшего духом товарища. – Что же, пусть Европу пожирают религиозные фурии?

   После всех пожаров и казней, – стоял на своем облачившийся в светский костюм монах, – люди будут зажимать себе уши, услышав имя Спасителя. Надобно публично отказаться от идеи вернуться туда и успокоить лондонский плебс и двор…

   – Ни в коем случае! Ни за что! – Иван был решительным сторонником возвращения в Рим. А учитель молчал, глядя на них обоих с недоумением и пока неясным ощущением своей вины и даже унижения.

   – Тебе бы, конечно, в Рим, – издевался щеголеватый. моиащек, – на свидание с генералом Муцием?

   – Мне бы в северную Хорватию…

   Иван отстаивал собственный план, который у него теперь почти созрел и вызвал интерес учителя, вдруг пробудившегося от гнетущих раздумий. В самом деле, уехать к князьям Зриньским, добрым знакомым, рыцарственным покровителям реформации… А нетерпеливый последователь спешил выложить все, рассуждая о походе на Рим с другой стороны, завершая недосказанное:

   – Центр Хорватии переместился из Далмации на север, теперь он находится между Сисаком и Вараждином и твоим сеньско-модрушским диоцезом, примас. Оттуда мы могли бы вернуться в Сплит, нашу резиденцию…

   – Будет болтать! – нетерпеливо прервал его Матей. – Лучше сразу положить голову на плаху, чем так рассуждать. Пора наконец отказаться от попыток взойти на Голгофу. Учителю надо принять кафедру в Кембридже или в каком-нибудь другом здешнем университете!

   – Ловко ты, купчишка, взялся за дельце!

   Друзья с семинарской скамьи испепеляли друг друга пылающими презрением взорами, а их старый наставник никак не мог выйти из состояния тяжкой нерешительности. Да, все было, как прежде: горячий и прямолинейный Иван, преисполненный глубокого негодования, нападал первым на избалованного, капризного и верткого «джентльмена», который, пресытившись придворными «амурами» и вкусив в полной мере мирской суеты, теперь собирался жениться на единственной дочери богатого купца, торговавшего с заокеанскими странами; он смотрел далеко вперед, этот Адонис, стремление к преуспеванию и благоденствию было у него в крови.

   – Да, патер, я торгую, – не скрывая своего превосходства, подтвердил будущий зять лондонского купца. – И только такое занятие дает мне личную независимость. Как и нашему учителю, мне осточертело кривляться при дворе короля-папы на потеху и развлечение глупцам и невеждам. Подобные утехи вышли из моды. Широкая торговля и денежные операции гораздо вернее помогут избавиться от прогнившей иерархии, чем пушечная пальба и апостольские послания.

   – Ты преследуешь только свои корыстные интересы, охотник за приданым… – бесновался Иван.

   – Ну и что из того? Когда каждый станет преследовать свои реальные, земные интересы, тогда-то и наступи конец церковной мистике и папству. Очень давно мы давали обет бедности и послушания, а теперь вышло, что мы утратили свою свободу, перестали быть людьми, и бесстыдная каста автократов подчинила нас. Надо, чтобы каждый человек свободно распоряжался тем имуществом и собственностью, которые он приобрел благодаря своему труду и своей предприимчивости.

   Тщетно пытался Иван понять своего лучшего друга, точно изъеденного туманом лондонских доков и пристаней, откуда уходили в плаванье корабли его будущего тестя. Товары и деньги, не укладывалось в голове Ивана, погоня sa прибылью… А христианство? Неужели купеческое хозяйство вовсе разрушит христианскую этику? А что, если купеческий зятек в щегольском камзоле, с часами на массивной золотой цепочке возвещает о наступлении эпохи скепсиса, олицетворяя предтечу мира дельцов, где нет места апостольской добродетели? Слепо верующий фанатик любой ценой пытался уберечь легкомысленного франта от коммерческих экспедиций в дальние страны.

   – Погоди, дьявольское отродье! Ведь именно собственность воздвигла преграду между людьми, создала неравенство…

   – Ну и что? Зато утрата собственности приносит нечто худшее…

   – Церковную иерархию? Мы и ее уничтожим со всеми ее предрассудками. Наше прибежище – община!.

   – Эх… – презрительно отмахнулся Матей. Тезисы и антитезисы «Церковного государства» вовсе перестали его волновать. А между тем позабытый ими учитель зашевелился в кожаном кресле. Он давно заметил, как сторонится его любимец, снедаемый потаенными сомнениями, однако сегодняшнее открытое и весьма дерзкое выступление именно в таких обстоятельствах, когда верность учеников понадобилась ему больше, чем когда бы то ни было, глубоко задело его. Так в тяжких испытаниях разваливалось с трудом поддерживаемое единомыслие. Если ближайшие ученики покидают его, кто же откликнется на его призыв… Понимая, что все вокруг рушится, он попытался вновь привлечь к себе ловкого купчика:

   – Видишь ли, Матей, общины, как мы их себе представляем, устранили бы ненасытную иерархию, погасили бы вековые конфликты между правителями, религиозные распри…

   Он умолк, заметив ироническую гримасу на лице ученика. И ему вдруг захотелось ударить по этому красивому, нежному лицу, на котором бурная жизнь уже оставила свой след, но он сумел обуздать себя. Какой чистой верой светилось раньше это тонкое лицо! Мучительно видеть, как любовь угасает в самых близких душах, вытесненная непреодолимым разочарованием. Полный неизбывной тоски старый учитель робко и неуверенно защищал сейчас свою некогда ослепительную теорию, однако нетерпеливому слушателю не было дела до его объяснений.

   – Ох, эти ранние христианские общины… Нет возврата к старому. И здесь и на континенте возникают могучие монархии, которые лишат всяких прав прежде свободные города и общины. А затем, независимо от того, нравится вам это или нет, усилится влияние деловых людей и постепенно станут исчезать все ваши короли, папы и антипапы, вот что, высокопреосвященный!

   Искренность и горячность Матея обезоруживали Доминиса, убежденность молодого человека в своей правоте была рождена в деловых кварталах, где любой кузнец или торговец умел ныне защитить свое, равное королевскому, достоинство. Новое поколение отбросило за ненадобностью подобострастие, лесть и фанатизм вместе с воинствующей догмой католицизма. Его бывший любимец обращался к нему как равный к равному, не скрывая даже некоторого своего превосходства в желании это равенство установить навсегда. Неужели наступила новая эпоха, от которой он, поборник эмансипации светской власти, отстал? Однако другой ученик пытался противостоять разрушению прежних авторитетов и вместо него, своего наставника, пошатнувшегося и лишенного надежды, призывал отступника к верности:

   – Ты первым покинешь нас?

   Матея сразил горький упрек товарища. Самоуверенность, только что говорившая в нем, мгновенно исчезла. Ведь на самом деле он скорее стремился удержать, спасти от гибели их обоих, нежели доказать собственную правоту. Разрыв с учителем и его самого лишал прочной опоры в жизни; растерянно смотрел он сейчас на стрельчатые готические окна, за которыми угасала вечерняя заря, напоминая своим багрянцем о муках Спасителя на Голгофе. Просторный кабинет с деревянным распятием и портретами Тюдоров на стенах разительно контрастировал с тремя сокрушенными фигурами его случайных хозяев. Да, иззябшийся, истосковавшийся по животворному теплу юга учитель не мог остаться здоровым в этом климате. И воспоминание о голубом небе родины помимо воли ожило в душе будущего лондонского купца, хотя он и пытался подавить его с помощью напускной деловитости. Где гарантии что они останутся в живых! Указав на открытый табернаклъ из темного дуба, Марк Антоний сказал:

   – Вот письмо Гвидо ди Баньо из Брюсселя. Прочтите! Очень теплое письмо… Архиепископ Патрашский и папский нунций примут меня с распростертыми объятиями…

   – Этот римский посол, – хмуро добавил Иван, – упоминает о милости, что, видать, само по себе предусматривает церемонию формального покаяния.

   – Значит, – другой ученик оставался последовательным, – придется встать на колени и пройти через обряд очищения и возврата в лоно римской церкви? Да?

   Это было самое мучительное: стоять на коленях под взглядами своих почитателей. И у обоих его последователей ужас отразился на лицах, точно они уже видели его униженным. В мире, разделенном на враждующие лагери, приходилось платить пошлину всякой обладающей вооруженной силой власти, и вот он, архиепископ Сплитский, с пылающими от волнения щеками выплачивал ее последними золотыми своего величия.

   – Отказ от очищения, – сурово судил его безжалостный Иван, – был бы равен клятвопреступлению.

   – Нет, – возразил Доминис, – я никогда не торговал достоинством иерарха римско-католической церкви и не принимал сторону протестантов.

   – О да, высокопреосвященный, – пробираясь между двумя воюющими сторонами, Иван упрямо стоял на своем, – мы преследовали нашу цель.

   – Вы оба не понимаете, что решающую битву можно выиграть только внутри католической церкви. Именно там, где вы упрекаете меня в двуличии, я наиболее последователен…

   И оскорбленный до глубины души, он мысленно продолжал этот разговор: другой спокойно бы наслаждался жизнью, пользуясь немалыми доходами виндзорского декана, но от него безжалостная логика провозглашенных им самим тезисов требовала отказаться от благоденствия и кануть в неизвестность. Уже в самом начале своего сочинения, долго находившегося под спудом, он обращался с этим прежде всего к католическим епископам, не только из тактической хитрости, но и по глубочайшему внутреннему убеждению.

   – Цели, – ворчал новоиспеченный джентльмен, досадуя на своего мессианствующего товарища, – всегда какие-то цели! – Эти аскеты, неспособные нигде ужиться, непрерывно гоняются за всевозможными призраками. Вместо того чтобы пытаться создать неведомый мир по неведомому образцу, следует удовлетвориться чем-то пусть меньшим, но более существенным… – Вот вам примеры: парламент усиливается вопреки королевскому самовластию, университеты приобрели право участвовать в его работе, коммерция освобождается от гнета монополий. Разве это все нереально?

   Библейские сюжеты угасали на пестрых стеклах тяжелого свинцового оттенка. Лишь какая-нибудь пурпурная линия, отдельное яркое пятно или два скрестившихся световых луча еще сопротивлялись тьме, хотя общая композиция растворилась во мраке. Впрочем, и эти поглощенные ночью окна никуда больше не раскрывались. Вполне вероятно, что за высокими стеклами вовсе и не было никакого пейзажа. Примас вздрогнул при этой безнадежной мысли, словно его руки коснулось нечто холодное и липкое. Кто знает, не обнаружил ли выход его самый лучший ученик, удовлетворяясь чем-то на первый взгляд меньшим, а по сути неизмеримо более огромным? Какие цели? Какие миры? Надо жить…

   Он дрожал, закутанный в шерстяной плед, держа в окоченевших пальцах развернутый свиток. Из Венеции писали, что Риму не следует доверять: Домииису ни в коем случае нельзя возвращаться! Слухи о его возможном возвращении встревожили тамошних друзей; одни опасаются за его жизнь, другие боятся новых осложнений для себя, как, должно быть, и этот холоднокровный преемник Сарпи, предостерегающий его о коварстве иезуитов и лживости посулов курии – точно он сам хотя бы на секунду мог об этом позабыть! Напоминают о судьбе его книг и его друзей – точно он сам этого не знает! Неистовый папа Павел V немедленно предал анафеме отступника, требуя изъятия отовсюду его сочинений, Священная канцелярия мгновенно начала против него дознание in contumaciam,[69] верные ученики Беллармина из Сорбонны обнаружили в книге «О церковном государстве» сорок семь еретических положений, конклав кардиналов осудил его, имя Марка Антония де Доминиса первым стоит в Индексе, а папский легат в Венеции оказывает постоянное давление на Сенат; и в довершение ко всему инквизиция возбудила следствие против его приверженцев в Сплите. Впрочем, и этот достопочтенный собрат из Республики святого Марка, и эти протестантские иерархи и пастыри ничуть не менее вероломны и непримиримы. Едва гость заикнулся об отъезде, как они готовы выпихнуть его. Самодовольные пресвитериане, пуритане, кальвинисты, лютеране после шести лет славословий с изумлением обнаружили, что по существу он не принадлежал к ним, а кто не принадлежит к их лагерю, наверняка состоит на службе у папы: третьего не дано! Для обеих воюющих сторон он и ему подобные были бесчестными чужаками, да и вообще-то сейчас всем стали чужды гуманистические тонкости, поэтому со своим призывом к универсальности Доминис и попал под перекрестный огонь. Разъяренные англиканцы толкают поборника мира к папистам, которые, опираясь на доносы брата Фульгенция[70] и венецианского посланника в Лондоне, почти наверняка бросят его в темницу. Надо изменить самому себе и окончательно утратить разум, чтобы встать под чье-либо знамя в этой священной войне, но как иначе уцелеть? Крестоносцы с сарацинами сражались более или менее по-рыцарски, однако к изменнику не могло быть никакого снисхождения. Для католика протестант был олицетворением дьявола-искусителя, а лютеране считали папство измышлением сатаны. Рожденные общим движением, объединенные стремлением к абсолютной власти над душами своих прихожан, истинная вора и ересь слились в смертельном объятии, ослепленные ненавистью, охваченные яростью взаимного уничтожения. Нашествия татаро-монголов, гуннов, турок не смогли примирить фанатичных соперников. Аттила, Чингисхан или Сулейман всегда оставались для них далекой, преходящей, геополитической опасностью; а еретик – о, в этом таилось нечто личное, роковое, существующее вечно, его следовало сперва осторожно обнаружить, вывести па чистую воду, а затем терзать, подныривая на святом огне. Уничтожение еретиков служило самым убедительным доказательством истинности своей веры. И подозреваемый в ереси примас Хорватский дрожал всем телом при виде мрачного жерла камина, где еще трепетали черные розы сожженных страниц. Напрасно он уничтожает свои призывы к повсеместному миру, предназначавшиеся для отправки на континент. Для них недостаточно, чтобы он умолк; в окружении бесчинствующих фанатиков надобно оглушительно и дико вопить, подобно им самим. От всех его философских озарений останутся лишь вот такие обратившиеся в пепел, хрупкие розы.

   Полномочный представитель короля Испанского возбужденно расхаживал по резиденции декана Виндзорского, слишком тесной для него сейчас, в своей шубе скорее похожий на судебного пристава, нежели на старого учтивого гранда. Стужа была для него лишь удобным предлогом отказаться присесть за чайный столик и глотнуть отвратительной горячей жидкости, сетуя, как водится, на лондонский климат. От его куртуазности и учтивости не осталось и следа с тех пор, как началась травля архиепископа, и сейчас испанский дипломат заглянул сюда мимоходом, озабоченный новейшими событиями. Инсценированный суд епископов избавил двор от дальнейшего формального осуждения Доминиса, и теперь разъяренный, плебс может ворваться к нему в дом и четвертовать предателя, а монсеньор словно прирос к этому месту, сидит сиднем и лишь принимает письма из Венеции и Франции с предупреждениями, что ему не избежать гибели от рук Рима.

   – Проклятые интриги французов и венецианцев, – бранился разгневанный граф. – Ландо и Габалеон хотят обманом удержать вас в Лондоне, дабы вы по-прежнему действовали в их целях вопреки интересам испанской политики.

   – Поймите, граф, – защищался Марк Антоний, почти теряя рассудок, – я не действовал ни в чьих интересах, не выступал ни за, ни против кого…

   – Мне все известно!

   – Если я при дворе был уполномочен герцогом Савойским…

   – Позвольте, ведь вместе с венецианским посланником вы побуждали нерешительного короля Иакова выступить гарантом перемирия, весьма неблагоприятного для нашего вице-короля в Милане.

   – Я выступал за широкую политику примирения…

   – О, да, да, да, – словоохотливый испанец не позволял вставить словечко, – влиятельная партия при дворе и в парламенте поддерживала антигабсбургскую политику, но, к счастью, Его Величество пренебрег вашим венецианско-французским союзом и теперь посылает принцев Карла и Георга в Мадрид, где эти два кретина согласятся на все, лишь бы не возвращаться домой с позором. А что, если тамошние иезуиты потребуют вашей выдачи?

   Угроза имела основания. Ведь именно король Иаков предложил публично казнить в Мадриде сэра Уолтера Рэли, он легко выдал бы и Доминиса, не испытывая ни малейших угрызений совести, его, чье умственное превосходство вызывало постоянное раздражение у короля; наконец, именно благодаря Сплитянину Иаков столкнулся в парламенте с англиканской оппозицией. Ненавистью пылал взгляд архиепископа, пристально наблюдавшего за своим не ведавшим милости посетителем. Кто знает, не этот ли лукавый граф Гондомар натравил на него пуритан, дабы легче осуществить свои испанские планы? Сперва он ловко подвел его к мысли о бегстве, льстиво суля всяческие милости, а потом, когда Сплитянин утратит престиж, он обрушит на него угрозу выдачи. Гондомар торопил, не позволяя колеблющемуся дождаться результатов сватовства наследника престола, хитрая лиса, он, вероятно, предвидел исход этой затеи и потому настаивал на немедленном отъезде Доминиса.

   – Рим примет вас иначе, монсеньор, если вы вернетесь по своей воле, раскаявшись…

   – Раскаявшись? – Былая гордость вспыхнула в душе старика. – Сударь! Вы пришли сюда, видя во мне посланного господом посредника между папой и королем, вы пришли ко мне, как к епископу Салерно и кардиналу, наконец, вы умоляли меня, предлагали гарантии…

   Посол в шубе тигрового меха иронически усмехнулся. Наивен тот, кто верит обещаниям дипломатов! В опасной игре роли менялись согласно соотношению сил в данный момент. Сам по себе человек ничего не значит, следовательно, не могло быть и речи о каких-либо личных обязательствах. Уже направляясь к дверям, граф снисходительно добавил:

   – У вас есть шансы в Риме в качестве посредника…

   – …когда король оплюет меня здесь!

   – Он должен сделать это ради своего окружения. Но старикан вышлет сватов, как только ваш бывший коллега возвысит вас в Риме…

   – А если нет?

   – Да поймите же наконец! У вас нет иного выхода, кроме как положиться на прежнюю дружбу с папой Григорием Пятнадцатым. Я буду рекомендовать вас графу Шварценбергу, чтобы на своем корабле он переправил вас в Брюссель…

   Итак, миссионер иезуитов лишил Доминиса всего – дружбы короля, деканата Виндзора, евангелистских союзников и права убежища. Не имея сил встать, архиепископ кутался в свой толстый плед. Тщетно. Здесь ему никогда не отогреться. Атлантические туманы заполнили влагой его легкие и окутали душу холодом отчаяния. Дыхание становилось все более прерывистым, боль в суставах невыносимее. Он простудился и изнемог; в ожидании настигающей погони предавался воспоминаниям о родных солнечных долинах. Там, в прогретом солнцем воздухе, растаял бы лед, лежащий у него на сердце, только там, на родине, он ожил бы! Его тело впитало соки той далекой малоплодородной и красноватой земли, а этот угрюмый пресвитерианский торгашеский Остров с его непереносимым климатом душит и губит его. Старый архиепископ сидит здесь наедине со своей ревматической, астматической молчаливой смертью, а там… кто знает, может быть, там ждет его последняя удача в жизни?

   Теперь жар охватил тело, все более учащенным становился пульс, все труднее дышалось. Лихорадка! Он следил, как она овладевала его организмом. Голова пустела, мысля разбегались, опаленные горячей волной. Резкие контуры предметов и событий растворялись в тумане. Далекие расстояния сокращались, давящая тяжесть улетучивалась странным образом, подобно пузырькам мыльной пены. Тело приобретало легкость и невесомость. Только каменные своды по-прежнему нависали над головой. Потом вдруг они совсем приблизились – стоило лишь протянуть руку, и коснешься их. Холодный и влажный туман рассеялся, превратившись в некое светлое облако, из которого выплывали таинственные призраки. Доминис купался в поту, сердце вот-вот готово было лопнуть. Он напряг все силы, пытаясь удержать взглядом нечто мутное, расплывавшееся вдали…

   Дороги он не различал. Она шла по городским мостовым и разбитым проселкам, он трясся в дребезжащей карете, потом под ногами долго колебалась палуба – и все это в дождь и жару вопреки предостережениям друзей и собственным сомнениям. Дьяволы подгоняли его, а демоны останавливали там, где не следовало останавливаться.

   Все пути были перекрыты отрядами Его апостолического Величества или противниками императора, в равной мере опасными для именитого путешественника с многочисленной челядью, печати всех государей тоже ни у кого не вызывали особого восторга. Где бы он пи заночевал, повсюду он видел пламя пожаров, слышал выстрелы и предсмертные крики. Ему приказывали не мешкая двигаться вперед, а потом столь же категорично повелевали остановиться; в эти тяжелые минуты решающую власть обретала боязнь попусту потерять жизнь. Близость смерти заставляла погонять лошадей, несмотря на недовольство возницы, на тревогу и предупреждения близких. Он торопился потому, что видел дальше и глубже тех, кто слепо держался на позициях сегодняшнего дня, он двигался вперед, не обращая внимания на засады и страх. В пламени лихорадки горели жуткие привидения, чередой возникавшие вдоль петлявшей дороги, поджидавшие его на пустынном бездорожье возле разбитых мостов, на безлюдных пожарищах. В тумане под самым небосклоном маячили контуры далекого собора.

   Усталый, лишившийся сил, сидел он у лагерного костра и пристально вглядывался в дым, подобно знахарю, который пытается разглядеть там грядущее, призывая демонов. Апокалипсические чудовища мчались сквозь черное облако, чередуясь с безголовыми всадниками, процессиями кающихся, бездомными крестьянами, разбойничьими бандами. Противоборствующие церкви воистину создали на земле геенну огненную. Никто не минует ее. За рощей лизнул небо красный язык – горело село, еще вчера принимавшее конницу лютеранского маркграфа, а сегодня столь же добровольно вместе с чадами и домочадцами перешедшее под власть очередного победителя. Иметь дом по нынешним временам наверняка означало возможность подвергнуться грабежу или вовсе расстаться с жизнью: уцелеть можно было, лишь пристав к какой-нибудь вооруженной банде.

   Вокруг лагерного костра собирались хорватские солдаты полка Валленштейна, пожелавшие видеть и слышать своего примаса, о прибытии которого оповещал всех брат Иван. После унылой латыни теологов и горловых звуков британцев первая встреча с родным словом была дорогой и мучительной одновременно, на чужой земле, под сенью огромного столба дыма. Одетые в австрийские мундиры солдаты тревожно ждали, пока заговорит их земляк, первопрестольник родной Хорватии, лежавшей далеко отсюда за Сутлой[71] и протягивавшей свои объятия к морю; они надеялись услышать от «Его Светлости», почему они оказались здесь, у черта па куличках, где сам дьявол ногу сломит, в то время как дома все зарастает чертополохом я турки лезут от Савы. Страшная это штука, высокопреосвященный, принять при рождении святой крест, когда дьявол гонит твою грешную душу сквозь эдакое пекло; и ей-богу, щедры вельможные цесарские капитаны, позволяющие им грабить другого мужика, который завтра того и гляди посадит их самих на кол во славу своего лютеранского бога. А хорватский предстоятель смотрит себе в огненный куст, где ему, как некогда Моисею, видится судьба обесправленного и рассеянного по земле народа, смотрит и бормочет под нос свой завет. Вперед, вперед, вперед… И пока он твердит эти слова, с ними говорит его верный ученик, к удивлению затянутых в мундиры загорских крестьян. Пусть немедля возвращаются они за Сутлу с оружием, во главе со своим примасом…

   Нет! Все болтовня, говорит трезвомыслящий Матей. Не лучше ли завернуть в дружественный Ганновер, где печатаются последние части книги «О церковном государстве»?

   Нет! Это означало бы сойти со стези Спасителя. Разве можно позабыть о том, как провожали их из Брюсселя католики и измученные протестанты, разве можно позабыть об их упованиях на него?

   В Рим, в Рим, твердил он себе, собирая по крохам былую решительность. Пекло религиозных войн на земле можно погасить лишь с помощью того завета, который он пронес в душе от Сплита до Вестминстера и с которым теперь возвращается, свидетель людских страданий, глашатай повсеместного стремления к миру. Посреди охватившего всех безумия и страсти к самоуничтожению, когда отовсюду слышен клич «режь и грабь», надобно вспомнить о милосердии Спасителя. Хватит оружия, Иван. Довольно взывать к ненависти! Должно скорее двигаться туда, куда лежит их путь, к источнику всех пожаров, взметающихся в небо, дабы помочь этим несчастным бездомным людям, собравшимся сейчас возле лагерного костра…

   Черная тьма поглощала его шаги. Нигде ни огонька, сулившего бы ночлег, над головой ни звезды, указавшей бы путь. Опять он па бездорожье в могильном мраке, где привидения одолевают его, изнемогающего скитальца. Долго вслушивался он в зловещий шум ветра, пока не различил шаги и голоса, шаги твердые, размеренные, какие бывают у сторожевых караулов на стенах, а голоса приглушенные, откуда-то со стороны или снизу. Хмурая ночь полна беспокойных теней. Может, и в живых вовсе никого не осталось, лишь легионы мертвецов маршировали под командой иезуитских генералов и толпы раздавленных ими людей стенали у его ног. Может, это пронзенные штыками солдаты, зарезанные крестьяне, изнасилованные девушки, преданные казни разбойники, забитые насмерть священники, кто знает? На могилах не было плит с надписями, и он в одиночестве стоит с новым евангелием в руках посреди этого кладбища, вопрошая себя, зачем им теперь его истина. Окрестности Рима окружали подобные холмы. Избранный господом народ ждал своего мессию, о его приходе возвещали знаменитые пророки, а перед ним, возвращающимся на круги своя, захлопывались двери, и все убегали от него, точно он был прокаженный. Никто из выживших не узнает его, все от него отступились, он остался без спутников в этой ночи, где погребальная стража обходит стены, а мертвые стонут, рыдают и молят. Так кому же несет он свой наказ?

   Ноги подкашивались и не слушались его, пот струйками стекал по лицу. Последнюю тысячу шагов пройти труднее всего: отступать некуда, он у подножия стены. Трупы безвинно погибших мучеников держали его здесь, хотя он и без того не в силах был двигаться. Вдали гневно клокотала река, а может, это ветер завывал в кустах. Или скулил бездомный пес, грызя стену, за которой чувствовал своего хозяина. Доминис пожалел, что не завел собаку, которая сопровождала бы его, пастыря, на этих волчьих тропах. Надо идти вперед, пусть он один, пусть изнемогает и страждет. Еще немного, и он ляжет, чтобы не встать, в канаву возле дороги на Голгофу. Вперед! Надо идти! Только это избавит его от измены самому себе. Дорожная лихорадка не отпускала его, сотрясая тело. Собери силы, вступай во тьму и бей стену, разрушай ее… Чьи-то руки подхватили его, множество рук, и понесли. Последователи! Его последователи! Они поддерживали его и помогали двигаться куда-то к бледному пятну, которое расширялось и втягивало его в себя, точно огромная улитка. Безмолвные крепкие спутники усадили его на скамью. Глаза его привыкали к режущему свету, и вдруг… Из бледного пятна, о чудо, возникли и придвинулись к нему стены, а возле своих босых ног он увидел большие, странной формы сапоги. Взгляд его проник в их глубину и испуганно замер на гвоздях. Господи, испанские сапоги! И скамья с ремнями! Охваченный ужасом, поднял он голову и встретил пронзительный взгляд своего инквизитора.

   – Возвращаешься в Рим, Марк Антоний? Как посредник… И чего же ты хотел?

   Блуждания по исчезнувшим звездным мирам кончились: он очутился на камне, уготованном ему судьбой. Последними спутниками оказались черно-белые псы церкви, поджидавшие его по углам возле орудий инквизиции. И комиссарий молча наблюдал у входа за встречей их, обвинителя и обвиняемого, держа в руке подсвечник, которым он, должно быть, сам отлично побуждал упорствующих к раскаянию.

   – Я хотел… погасить пожар, распри… – Узник едва шевелил языком.

   – …и потому дошел до Замка святого Ангела. Это, пожалуй, единственно правильная позиция.

   – · Обладай вы великодушием…

   – …мы отпустили бы тебя играть роль посредника, – насмешливо заметил кардинал; теперь он был в роскошной мантии и в красной шляпе на голове, – для ободрения прочих отступников?

   – Европа вытоптана копытами… Орды всадников под знаменами истинной веры мчатся, сметая все на своем пути… В дыму пожара мне явилось…

   – Pax mundi?

   – Да, мир в мире! – согласился узник с хранителем католического единства. – Этот завет родился в катакомбах, в судилищах римских императоров. Вера принимает крест мученичества, а церковь взяла в руки императорский скипетр…

   Выражение лица Скальи не побуждало к дальнейшим разъяснениям, да и сам он изнемогал от бесконечного углубления в прошлое. Мокрая рубашка липла к телу, пот заливал глаза, мешая смотреть. Из жара бросало в холод. Зубы стучали, в глотке пересохло, тряслись и дрожали кости – и дрожь эта шла изнутри. Доминис уже едва понимал, что твердил ему в ухо инквизитор:

   – Святители мертвы. На их костях воздвигнут Рим. Наследие поддерживает одна вера, один завет.

   – Такая церковь… хозяйка душ и имущества людского… создает рабство, порождает бунт, схизму, распрю…

   – Пусть будет так! – воскликнул упрямый кардинал. – Пусть будет схизма, узурпаторы престола, пусть будет рабство, бунт, анафема!

   – Пусть будет?

   – Я признаюсь тебе наконец. – Скалья понизил голос до шепота, словно исповедуясь. – Твое нападение на папство возвратило мне веру. Собственно, то, что было во мне раньше, не являлось верой, но равнодушием невинности. Твоя ересь открывает мне смысл моей жизни. Вот на чем мы стоим! Так и будем стоять!

   – Ваша опора – крепостные стены, пьяная солдатня, застенки, могилы…

   – Пытка! – крикнул от дверей комиссарий Священной канцелярии. – Закоренелый еретик!

   – А ты нашел ход в Аркадию, писатель? – нахмурившись, спросил инквизитор. – Чтобы навеки сокрушить панский престол? Чтобы разделить веру и власть? И предоставить пароды их собственной судьбе и собственной воле? С этим ты возвращаешься в Рим, посредник? А чем ты гарантируешь, что в твоих общинах не воцарится еще более фанатичная тирания? Все-таки лучше один папа, чем сотня их или целая толпа. За всеми твоими книгами стоит возмущение лишь одной, варварской провинции. Вот где: корпи твоих сомнений. И корни всего!

   Доминис дрожал от студеного ветра, вечного господина коридоров и казематов Замка святого Ангела. И красные языки пламени в руке комиссария тоже изнемогали, ветер то прижимал их книзу, то вздымал ввысь. Черно-белые доминиканцы угрожающе окружили узника, а озаренное светом колеблющихся свечей суровое лицо их вдохновителя предвещало нечто неслыханное. Доминиса все сильнее и неудержимее сотрясала дрожь. Целый месяц он боялся костра, теперь замерзает па ледяном сквозняке. Какая стужа! А он, обнаженный, стоит перед окаменевшим стражем Рима.

   – Ты хочешь, кардинал, навсегда отдать эти несчастные области во власть провинциалов святого ордена? О вы, римляне! Жестокие и немилосердные!.. Неужто вы не слышите пророчеств, сотрясающих воздух? Они возвещают о гибели нового Вавилона! Вавилона, где позабыт язык человеческий…

   Пророчество, о котором он говорил в Сплите, ожило в душе смятенного еретика. Новый Вавилон! Лихорадочный взгляд искал выход, который Скалья закрыл одним решительным словом:

   – Для Рима твое христианство означает самоуничтожение.

   – Выходит, нет мира между нами и вами?

   – Есть! Pax Romana![72]

   – Вы хотите сохранить мир таким?

   – Наверху, в зале, – инквизитор указал на панские покои, которые нельзя было видеть из подвала, – пана Урбан Восьмой договаривается о сооружении пушечной мастерской. Да, да, в этой крепости не хватает еще пушечной мастерской. Она дополнит гармонию в Замке святого Ангела.

   – Пушки? Пушки… – Голос Доминиса был едва различим, лихорадка пожирала его. – Последний оплот веры… Давно… все началось с мастерской. А до каких пор… до каких?

   – Пытка! – приказал комиссарий Священной канцелярии.

   Вслед за главой доминиканцев спускались в подвал монахи в черных плащах поверх белых мантий. Лица их были скрыты капюшонами, дабы пи одна человеческая черта случайно не пробудила в мученике ложной надежды. Приказ комиссария и приход доминиканцев возвещали конец. Высказав все, Скалья с мукой отошел от старика, забывшегося в лихорадке своих последних видений, слепого и глухого ко всему, что окружало его наяву. Больше нечего было сказать, и Скалья лишь смог выдавить себе в оправдание:

   – Я должен передать тебя им. Исполняйте свое дело, доминиканцы!

   Черно-белые псы – служители бога выволокли из темного коридора несколько человекоподобных фигур в лохмотьях, пропитанных кровавым потом, с обезображенными синяками и шрамами лицами.

   – Этого первым, – комиссарий вытолкнул еле державшегося на ногах монаха в покаянной мантии, с веревкой на шее и пеплом в растрепанных волосах. Уже сделав шаг на ступеньку, Скалья обернулся в смутном предчувствии. В самом деле, Матей, когда-то видом своим напоминавший ангела, замер с бичом в руке напротив своего учителя, зрачки которого вдруг расширились, исполненные ужаса узнавания…

   – Бей! – крикнул доминиканец в ухо оцепеневшему кающемуся, тот, чуть шевеля губами, беззвучно повторил: «Бей». Матея окружили прочие кающиеся, как и он с посыпанными пеплом головами, но в отличие от него разъяренные и вопящие.

   – Бей, – кричали они монаху, который стоял без сил, – бей, докажи свое обращение!

   Звериные голоса, искаженные лица – кардинала охватил ужас. В кольце палачей потерявшие человеческий облик люди вопили, ревели, угрожали последователю Люцифера, подлому лживому обращенцу, который уже не внимал их ярости, не замечал их ненависти. Один из них ударил неподвижного Матея. Тот пошатнулся и выпустил из рук бич, и тогда двое обезумевших чудовищ с окровавленными хлыстами бросились к старику.

   – Назад! – крикнул комиссарий, втискивая рукоятку бича в сведенные судорогой пальцы Матея. – Ты первый, во имя своего искупления, ты первый, – грозно повторял он, и толпа мучителей раздалась, учитель и ученик остались друг против друга во мраке каземата. Что каждый из них видел в другом? Должно быть, ничего, оба они находились на грани безумия. Лишенные чувства восприятия, окруженные ревущими и размахивающими бичами фигурами.

   – Подними руку! – приказал патер, и рука Матея безвольно поднялась, чужая, мертвая рука…

   Потрясенный кардинал схватился за каменный косяк. До какой степени изуродована человеческая природа! В кого превратились эти люди! И все же он не мог осудить ни себя, ни кающегося монаха, бичевавшего своего старого учителя: их всех преобразил Замок святого Ангела, лишив возможности что-либо переменить. Раздирающие душу вопли, еще более страшные и отчаянные, заставили Скалыо остановиться. Истерзанный старик предупредил псов церкви. С предсмертными хрипами он корчился в агонии на каменном полу застенка.

   – Умер! – с облегчением воскликнул последний невольный спутник Доминиса, кардинал римской церкви.

   Смерть спасала обоих – одного от пытки, другого от адских мук совести. Блаженная избавительница – смерть!

XVII

   Скалья простодушно решил, будто со смертью обвиняемого прекращается дознание. Однако усердствующие фанатики не так-то легко отпускали еретиков в могилу, и многих из них, нелегально пробравшихся в места вечного отдохновения, лишали погребения. Десятую неделю лежало тело Доминиса в деревянном ящике, ожидая погребального обряда, а папа продолжал совещаться с генералом, кардиналами, Священной канцелярией и посланниками апостолических величеств. Осенью 1624 года запах тлена особенно сильно ощущался в переходах и помещениях курии, распространяясь далеко вокруг Ватиканского холма. Краткая весть, вырвавшаяся из безмолвия Замка святого Ангела, взволновала христианскую Европу, уже равнодушную к деяниям меча и пламени; и мало кто уверовал в естественную кончину архиепископа Сплитского, хотя комиссия, составленная по распоряжению папы из лекарей и духовенства, установила непосредственную причину смерти – воспаление легких (секретно добавив, что телесных повреждений не обнаружено). Подобные ad hoc[73] назначенные комиссии уже столько раз лжесвидетельствовали, что им не поверили б, даже если бы они сказали правду. Скептики ссылались на то, что папа любой ценой желал довести процесс до конца; рассчитаться с живым как-никак было почетнее. Поэтому Скалья вынужден был представить комиссарию Священной канцелярии отчет о результатах своего шестимесячного дознания; в первый день зимы в старинном доминиканском храме Санта-Мария сопра Минерва состоялось собрание Конгрегации Святой инквизиции в полном составе.

   Толпы народа запрудили улицы у площади Агонале, Пантеона, церкви Иисуса, и для недавнего инквизитора дорогу пришлось прокладывать солдатам. Черни настойчиво и неуклонно со всех кафедр и со всех амвонов внушали, какую дьявольскую опасность являл собой примас Далмации и Хорватии, и посему хранители наследия апостола Петра поспешили принять участие в этом последнем акте самозащиты римской церкви. Толпы зевак из простонародья, как всегда алчущих бесплатных зрелищ, заполняли площадь перед аскетически скромным и как бы обнаженным порталом церкви «на Минерве», в то время как через главный и оба боковых входа стражники пропускали членов Священной канцелярии, кардиналов в пурпурных мантиях и под красными шляпами, многочисленных прелатов, высокородных аристократов с позолоченными шпагами и видных горожан под символами цехов, к которым они принадлежали. Шумная толпа у входа в церковь гадала, позволят ли обрядить попа и поставить крест на могиле Доминиса или тело отправят на площадь Цветов, но решение уже было принято тайным кабинетом, а на подобных публичных сборищах обсуждались дела, которые курию больше не волновали. Не отвечая на преувеличенно подобострастные приветствия и возгласы благодарности, Скалья пробрался в битком набитую церковь и встал возле первого столба правой колоннады, откуда было хорошо видно все сумрачное помещение. Он отлично знал это большое готическое здание, воздвигнутое на капище языческой богини, с мраморным саркофагом святой Екатерины под передним алтарем, с могилами пап из семейства Медичи, с безвкусно декорированными приделами, среди которых выделялся первый, посвященный Фоме Аквинскому, патрону доминиканского ордена; кардинал знакомился с этим зданием во время заседаний инквизиции и при публичных покаяниях грешников. Два ряда величественных колонн поддерживали центральный неф, завершавшийся высоким просторным готическим сводом, отделяя его от боковых. Посреди храма стоял темный ящик, на его крышке вместо венка лежал мешок с рукописями Доминиса, а поверх всего – большое изображение Марка Антония, символизирующее его присутствие. По одну сторону от гроба восседала коллегия Святой инквизиции, по другую располагались sacer senatus[74] и множество кардиналов, епископов, дворян, теологов; плотным кольцом их окружали стоящие уже на собственных ногах граждане не столь высоких заслуг. Скалья видел здесь многих своих знакомых по курии и Римской коллегии. Вряд ли нашелся бы сейчас человек, который захотел бы уклониться от подобной церемонии, где можно было продемонстрировать и свое усердие в вере, и свои отличия.

   – Свойственная античному Риму любовь к цирковым представлениям… – с отвращением пробормотал запоздалый посетитель, прижимая к носу кружевной, увлажненный ароматической эссенцией платок. Какая вонь! Она заполняла всю церковь, или это ему казалось? Высоко, к небесному своду поднимался смрад этого сборища стервятников, проникая в мозг и отравляя мысли. Никогда больше пе доведется ему вдыхать чистый аромат пиний на Ватиканском холме. Тщетно прижимает он шелковый платочек к ноздрям, тщетно пытается управлять своими тончайшими органами обоняния – все тщетно! Смрад этого процесса навеки останется тяжким бременем для его возбужденных нервов.

   Уйти?

   Это было бы фарисейским отрицанием акта, который он взял на себя, отдавая себе полный отчет во всем. Смерть обвиняемого не избавила кардинала от мучительной дилеммы, хотя, вне всякого сомнения, и он сам осудил бы его па смерть.

   Заседание Святой инквизиции проходило в соответствии с педантично составленным ритуалом, не допускающим никаких помех или постороннего вмешательства. Протокольная деловитость ослабляла щемящее чувство, грусти, неизменно возникающее у человека при соприкосновении с мертвецом. Созерцая деревянный гроб, многие испытывали ощущение, будто покойник вдруг поднимется и нарушит церемонию. Разумеется, ничего подобного про-, изойти не могло, генеральный комиссарий Священной канцелярии спокойно читал приговор, тщательно составленный в папской приемной, и монотонное равнодушие его голоса лишало всякой надежды па чудо. «Marcus Antonius, fuit archiepiscopus Spalatensis, Dalmatiae et Croatiae primas… после долгих колебаний отрекся от святой церкви и уехал в Англию; когда же папа Павел V под угрозой отлучения призвал его предстать перед Священной канцелярией в определенный срок, он не только сего не сделал, но, более того, выпустил книги, осуждающие власть папы и исполненные ереси… по возвращении же в нем вновь зародилось семя неверия… и защищал он необходимость объединения с протестантами и переговоры с оными, о чем недвусмысленно свидетельствуют его переписка и ответы перед судом инквизиции…»

   Все соответствует истине, подтверждал Скалья, изнемогавший от трупного запаха; и сам мыслитель, воскресни он, вряд ли смог бы в чем-либо его упрекнуть. Прелаты в разноцветных брокатных мантиях, высокомерные дворяне со сверкающими золотом и камнями шпагами, сдержанные горожане, богословы Римской коллегии, монахи π монахини в пестрых одеяниях и с черными молитвенниками в руках – все были потрясены до глубины души тем, о чем вещал доминиканец. Несчастный миротворец! Он пытался с помощью коронованных особ осуществить свой замысел, и навязчивая идея погубила его, как случается всякий раз с разумными теориями в обстановке повсеместного безумия. Лондонский его покровитель посылает теперь военный флот против Испании (после того, как принц Карл с позором вернулся из Мадрида без инфанты), с севера на эту бойню спешит шведский король, а здесь, в Замке святого Ангела, папа Урбан VIII устраивает пушечную мастерскую – повсюду царит закон грабежа и насилия, и войнам «во имя истинной веры» не видно конца.

   Прижатый смердящей толпой к каменному столбу, Скалья сквозь пелену тумана вдруг увидел слева от главного алтаря фигуру Спасителя. Обхватив правой рукой крест, Иисус казался целиком погруженным в себя: перед своим вознесением он еще раз смотрел на спасенную им землю. Этот последний его взгляд не выражал триумфа; он был печален; брошенный украдкой, он словно бы вопрошал и в то же время опасался получить утвердительный ответ…

   – Виновен, – гневно возопил генеральный комиссарий, – виновен в том, что противостоял святому престолу, виновен в том, что вернулся, дабы объединить правоверных и еретиков, церковь истинную и погруженную в ересь, виновен, виновен…

   Еле держась на ногах у своей колонны, обессиленный инквизитор был потрясен последним актом прозрения, скорее даже предчувствия Христа, изваянного Микеланджело именно таким, каким его увидел апостол Петр на Аппиевой дороге, – погруженного в сомнения и на грани галлюцинаций. Это было мучительнее, чем мертвый сон сраженного человека. Быть вознесенным в небесные высоты к тайком оглядываться на свои свершения – в этом она, новая Голгофа, исключавшая всякие упования.

   – …доказано, – продолжал черно-белый монах, – что его раскаяние по возвращении было лживым…

   Разумеется, согласился бывший инквизитор, он снова хотел спасать! То, что именно ему, Скалье, удалось уличить Доминиса в лживом покаянии, единственно доставляло удовлетворение. А эти проводы незаурядного человека были поистине гнусны. Разве мог бы отречься страстный реформатор от своих идей, если адская кухня и без того требовала его головы? Однако псы церкви растерзали самое мысль и впредь будут разевать пасть на любое проявление духа, даже на простое выражение соболезнования. Последнее прибежище для человека, и притом окончательное, в этом капюшоне, закрывающем лицо.

   – Итак, вследствие изложенного, – читал Комиссаров, – память о еретике предается вечному позору, и он лишается всяческих принадлежащих его сану выражений почета, – он понизил голос и завершил сухим деловитым тоном, – а имущество его целиком переходит в собственность Священной канцелярии…

   Разбойники, выругался про себя Скалья, грабеж всегда распалял их религиозное усердие. Врагами веры провозглашали они тех, кого хотели ограбить. Имущество Доминиса уже было разграблено и в Сплите, и в Венеции, и в Риме, а приговор долженствовал лишь узаконить этот грабеж и дать полномочия чиновникам канцелярии в преследовании других неузаконенных жуликов.

   – Имя вышеупомянутого должно быть вычеркнуто из всех книг, память о нем, – доминиканец опять повысил голос, – изгоняется из Святой церкви во веки веков, аминь!

   Да, этот приговор к забвению объединит всех, и католиков, и лютеран, и римлян, и британцев, как и его далекую пограничную общину, всех, всех… Почти теряя сознание, видя перед собой только мраморного Христа в минуту его предсмертных сомнений, Скалья последним усилием воли выбрался наружу, прежде чем отец комиссарий дочитал желтый пергамент. Он и без того знал, что грядет. Стража копьями расчищала ему путь. Приняв это движение изнутри зa знак окончания торжественной церемонии, стиснутая толпа перед церковью доминиканцев завопила, славя победу паны над закоренелым еретиком. Грубо отталкивая преграждавших ему путь крикунов, беглец в роскошном кардинальском одеянии выбился из толпы и, торопливо шагая мимо густых процессий под пестрыми хоругвями, свернул влево. И сразу же у него за спиной загудели колокола святой Марии на Минерве, и к небу взлетел торжествующий, победоносный вопль множества голосов. Святая инквизиция возвещала свой приговор поверженному врагу, который будет предан сожжению, а пепел его будет брошен в Тибр – дабы и воспоминаний о нем не осталось! Колокольное фортиссимо опережало потрясенного беглеца. Колокольни всех церквей отозвались на призыв храма святой Марии. От звона некуда было деваться. Беснующиеся колокола яростно славили триумф церкви над взбунтовавшимся Люцифером; Вечный город кипел, неистовствуя, исходил криком и воплями, мчался, словно в безумной погоне, а ошеломленный инквизитор бежал в никуда, преследуемый видением воскресшего Спасителя в доминиканском храме Минервы.

   Лишь на мосту Скалья остановился. Перегнувшись через каменную ограду, смотрел он в мутные воды Тибра. У последних ступенек лестницы, шедшей от каменной основы моста Сикста, покачивалась па веревке черная лодка. Здесь смешается прах Марка Антония с водами реки, которая, торопливо пробегая мимо Замка святого Ангела, скрывалась в бесконечном равнодушии моря. Между крепостью и солеными губами вечности лежали все его мессианские видения. Если б бунтовщики могли, подобно ему, Скалье, нагнуться над этим неизменно односторонним течением от Замка к устью бесконечности, если б… но напрасно об этом думать. Римская река собирала свои притоки отовсюду, жадная, изобилующая омутами, мерцающая в лучах заходящего солнца и взмутненная круговоротами. Веками ссыпали горячий человеческий пепел в ее струи, веками питала она себя и поддерживала этим – священная река с храмами и дворцами вдоль живописных берегов. Задумчиво поднял кардинал голову к холму, протянувшемуся по краю горизонта. Там вздымался величественный собор святого Петра. По берегу буйствовали сады с укрывшимися в их сени дворцами; возле самого моста один из отошедших в вечность понтификов воздвиг некогда чудесное мраморное капище водам Тибра, ненасытно поглощавшим пепел еретиков.

   Колеса роскошных карет грохотали за спиной Скальи, как и в тот день, когда он, только что назначенный инквизитором, шел на аудиенцию к папе; и опять знакомые приглашали его сесть к ним, с той лишь разницей, что теперь он отказывал им без прежней гордыни аскета и бессребреника. Теперь он владел собственной конюшней, и у него была куча лакеев и собственная метресса за кружевной занавеской; он все это приобрел, хотя и не очень этим наслаждался, считая, что отказ от почета и удобств был бы лишь еще одной формой лицемерия, которое он всегда презирал. Кареты иностранных дипломатов мчались, как и тогда, дабы не опоздать к кульминации, и в этой процессии экипажей находились выезды вождей курии, гнушавшихся толпы вокруг древней Минервы. Обратив спину к этой раскатившейся, расстелившейся в беге, гремящей веренице, кардинал не мог оторвать взгляда от стремительных вод Тибра. Сколько их утекло, с тех пор как по обветшавшему мосту Адриана вступил он в Замок! С трудом может он вспомнить того праведника перед Замком святого Ангела! Происшедшее с ним преображение вдруг по·-трясло его, точно все свершилось только что. И Тибр странным образом изменился. Как-то посерел, вздымаясь под мостом все выше и выше. Вода словно бы поднималась над стиснутыми губами… Фу! Он попытался сплюнуть, чтоб избавиться от привкуса щелочи во рту, но поперхнулся. Пепел! Бурная река несла пепел, несла кучками, а он все глотал и глотал его, разбухая, как утопленник. Теперь, полный этого проклятого пепла, он будет нестись по воле течения Ватикана.

   Смутное ощущение угрозы вырвало его из смертельных объятий. Тяжелые шаги замерли у него за спиной. Он судорожно схватился за камень, словно тот, позади, собирался столкнуть его в реку. Опасность возникла внезапно, инстинктивно предвосхищенная, разбив броню размышлений…

   Уж не разбойник ли?

   Скалья испуганно скользнул взглядом по берегу. К счастью, недалеко были какие-то люди. Неизвестный не смог бы напасть на него без свидетелей… Это всего лишь безумное предчувствие чего-то. Наверняка какой-нибудь усталый паломник остановился передохнуть, чтобы вскоре продолжить путь к площади Цветов. Однако тяжелая поступь угрозой застыла в ушах кардинала. Человек не двигался. Точно поджидал его в засаде… Скалью вновь наполнило ощущение опасности, и, чтобы избавиться от него, он быстро повернулся туда, где должен был стоять другой.

   А повернувшись, оцепенел, встретившись со взглядом незнакомца. Какая в нем была дикая ненависть! Какая беспощадность! Он уничтожал его, кардинала, князя церкви, этот монах, огромный, могучий как Геркулес, вросший в римский мост, истинное олицетворение мстителя. – За что?!

   Крик вырвался у Скальи из самого сердца, рожденный смертельным ужасом. Никогда прежде они не встречались, нищенствующий францисканец был ему незнаком, но он пригвоздил его к каменному парапету моста своей чудовищной ненавистью, возникнув столь же неожиданно, сколь и беспричинно. За что? Человек махнул рукой в сторону площади, где вешали разбойников и сжигали еретиков, и инквизитор понял.

   Последователь Доминиса!

   Пусть он бросает его в когти Тибра! Ужас исчез, едва опасность обрела конкретную форму. Он даже словно обрадовался, что к нему возвращается нечто от еретика. Смотри-ка, он не умер, нет, нет! Осталось нечто от него, уцелело, и этот гигант…

   – Ты Доминисов?…

   Он умолк, сознавая ненужность вопроса. Конечно же, он был Доминисов и есть! Мучительная пустота, окружавшая кардинала, теперь была вновь заполнена, правда не так, как прежде, когда ему противостоял сам автор преданной анафеме книги. Кто этот выживший? И что он хочет? Может, он не станет бросать его через парапет, а просто плюнет в лицо, с бесконечным презрением. Тоска и ощущение опасности выступили из сгустившегося чувства вины, напрасно подавляемого аргументами разума. Скалья ощутил жгучую потребность оправдаться перед этим неведомым последователем еретика:

   – То, что было прочитано перед инквизицией, правда…

   И он умолк, заметив, как жутко исказилось лицо монаха. Правда?! Сейчас страшный гигант задушит его. Надо было сказать, что все прочитанное соответствовало истине в смысле отношения обвиняемого к противоборствующим церквам, и, чтобы поставить гиганта перед лицом очевидных фактов, Скалья осторожно добавил:

   – Вернувшись в Рим, Марк Антоний должен был принять этот суд! Другого не дано.

   – Вам, римляне, Доминис принес последнюю возможность, – спокойно, без угрозы ответил монах, – но вы ее отвергли.

   Некий образ возник в памяти кардинала. Словно бы он где-то его встречал… В круговерти воспоминаний на миг появилось смутное видение и вновь растворилось в неясном бесформенном облаке. Да, где-то они сталкивались. Тот его, несомненно, знал, даже называть себя было излишне.

   – Христианство отныне мертво, – продолжал неизвестный с иностранным акцентом. – Европа будет искать иное сообщество, основанное на человеческом праве и творчестве.

   Так говорили по-итальянски по ту сторону Адриатики. Значит, этот далматинец, наверное, из окружения сплитского архиепископа, а может быть… Шум, донесшийся издали, помешал кардиналу сосредоточиться, процессия приближалась к площади Цветов, расположенной в пятистах шагах от моста Сикста.

   Дискуссия на верхней террасе Замка святого Ангела не закончилась, вынесенный в доминиканском храме Минервы приговор надлежит утвердить суду столетий… Или все воспоминания унесет Тибр? Усомнившись в незыблемости наложенного проклятия, инквизитор вдруг захотел услышать о последствиях ненависти, которой был исполнен сторонник Доминиса.

   – Церковь иначе не может существовать…

   – Но только так? – Неизвестный указал на площадь, где готовили костер и откуда доносился многоголосый шум толпы.

   – Так и только так, – подтвердил кардинал и водрузил па голову красную шляпу. Ветерок не освежил его. Прикрывшись шляпой, он чувствовал себя менее уязвимым, словно прикрылся прежним своим неприступным достоинством.

   – Тогда церкви конец!

   – Конец церкви? Даже твой учитель до этого не додумался. Хочешь ли ты, отступник, следовать по этому пути? Или ты не видишь, куда он ведет?

   Неизвестный молчал, казалось, его одолевали сомнения, а может, отвлекал шум многолюдной процессии. Учитель пытался добиться примирения церквей, тщетно с самого начала и до самого конца. Следовало ли остановиться после этой ошибки или пытаться разрушить общую всему основу? И куда идти дальше? Испытывая любопытство к незнакомой ему стране, инквизитор точно ободрял сурового великана:

   – Одна церковь будет непрерывно распадаться, а множество церквей – это нескончаемая война. Марк Антоний хотел примирить непримиримое. И ты, ученик еретика, тоже пойдешь по тропе бунта и пожара?

   – Это вы на своих святых престолах так решили… Бунт! Пожар! Свою красную шляпу вы, кардинал, обменяете па петлю. В вашей власти над душами людей, над их трудом и имуществом – ваша погибель.

   – А кому эту власть отдает твой учитель? Тем, кто создаст еще худшие церкви, церкви без тени Христовой…

   – Ты, инквизитор, узнал лишь половину учения Доминиса. Его заветы простираются дальше. Тщетно вы пытаетесь сжечь их на костре. Марк Антоний заговорит через столетия, заговорит перед томи, кто свою свободу и свое право противопоставит папскому всевластию независимо от того, правят ли ими от имени Христа или Люцифера…

   Ученик Доминиса отвернулся. Статный, со сдержанными движениями аскета, он словно уходил в будущее, навстречу страданиям и мукам, и по-прежнему кардиналу казалось, будто он где-то его видел…

   Брат Иван! Неужели тот самый?! Образ, который он познал из рассказа своей жертвы, соответствовал облику человека на мосту. Неужели он сумел выбраться из канала мертвецов? Или бежал из Замка… В этом не было ничего невозможного. Некоторым ведь удавался побег. В ученике Доминиса и его недавнем собеседнике Скалью поразила одинаково страстная разрушительная сила, аскетически дисциплинированная во имя достижения далеких целей. Неизвестный, может быть, это и в самом деле был Иван, дошел до конца моста и исчез среди заполнявших берег людей.

   Скалья медленно последовал за ним. Как бы ни было отвратительно то, что должно произойти, он не хотел, подобно Пилату, умывать руки. Угрюмо вслушиваясь в вопли толпы, он миновал прекрасный дворец Фарнезе. Согбенный и погруженный в думы, он старался удержать перед своим мысленным взором чудесный трехэтажный фасад и шедевр, созданный резцом Микеланджело, однако неистовство толпы не позволяло остаться наедине с самим собой. Уже с площади Фарнезе увидел он высокий эшафот. На нем лежало тело Марка Антония, рядом на досках валялся мешок с его рукописями, издали казалось, будто архиепископ прилег передохнуть, как путник, который вот-вот поднимется, возьмет немудреные свои пожитки и отправится дальше. Но это впечатление тут же исчезло. Фигура, завернутая в черный саван, была трупом, извлеченным из гроба, и выглядела сущим исчадием ада.

   На площадь пришли обитатели всех кварталов Рима и его отдаленных предместий, толпа шумела, беснуясь, однако не столь яростно, как если бы речь шла о сожжении живого еретика. У подножия будущего костра доминиканцы бормотали молитвы, прерываемые громкими возгласами женщин, время от времени хриплый баритон возглашал славу святому отцу на погибель всем супостатам апостолической церкви. Однако стихийного, неподдельного восторга, неизменно охватывавшего толпу при расправе с еретиками и ведьмами, не чувствовалось. Присутствие мертвого тела портило удовольствие. Скалья остановился поодаль, боясь, как бы не потерять сознание от запаха тлена. Пусть отступник является ему тревожными ночами таким, каким был в каземате, возвещая погибель нового Вавилона! Пусть они по-прежнему будут противниками! Пусть отвращение и жалость не ослабят ярости их последнего поединка… Он осматривался по сторонам, в надежде чем-либо отвлечься, избавиться от постоянного присутствия своей жертвы. Любопытство плебса возбуждали сверкающие экипажи, стоящие на ватиканской дороге, откуда поверх голов открывался прекрасный вид на эшафот. В одной из роскошных карет, охраняемой отрядом ослепительных воинов, находился папа Урбан VIII, он тщательно следил за температурой восторга, который сам зажег.

   Костер, несмотря на суету палачей, долго не разгорался, а когда наконец язык пламени лизнул тело недвижимого еретика, зрители после долгого ожидания разразились воплями скорее ненависти, нежели восторга. Римский плебс столь же яростно поносил отступника-далматинца, как со времен сомнительного правления апостола Петра хулил всех отступников и еретиков, уповая, что некая толика от золотых потоков курии придется и на его долю. Поджигатели из добровольцев под звуки молитв доминиканцев длинными шестами ворочали тело, которое корчилось, отчего казалось живым, а когда пламя охватило его целиком, почудилось, будто Доминис встает. В пароксизме каннибальского голода необозримая толпа плотно сомкнулась под церковными хоругвями и, раскрыв свою пасть, алкала человечины.

   Потрясенный инквизитор не мог отвести глаз от мешка с рукописями. Он не удосужился прочитать их все, хотя был обязан это сделать. Полыхала дополненная новыми главами книга о государстве, горели послания, призывавшие к религиозному миру, обращались в пепел заметки о новой физике, в пламени рассыпалось новое видение Вселенной, и обуглившиеся страницы, вырываясь из когтей огня, разлетались во все стороны, подхваченные апеннинским ветром. А ведь он, кардинал Скалья, мог кое-что из этого сохранить для будущего. Теперь же, махнув рукой вслед шелестевшим беглецам, он равнодушно подумал, зачем? Подобные мессианские теории питали костер, пылавший в течение столетий. Да, так лучше, безразличные и пресыщенные переживут всех и вся, однако, вдруг придя к этому выводу, римский кардинал прикусил губу и в отсветах огня удалился с площади Цветов, на которой в первый день зимы выросла багряная роза, взращенная человеческим разумом и противостоящая каннибальскому вою…

Коротко об авторе и его книге

   Иван Супек – югославский хорватский писатель, ученый и общественный деятель. Родился 8 апреля 1915 года в Загребе. Изучал философию, математику и теоретическую физику в университетах Цюриха, Парижа, Кембриджа и Загреба; в 1940 году в Лейпциге получил докторскую степень, был учеником В. Гейзенберга и Н. Бора. Участвовал в народно-освободительной борьбе югославских народов, возглавляя работу по организации просвещения па освобожденной от фашистов территории.

   В послевоенные годы – один из создателей и многолетний руководитель Института физико-химических проблем имени Руджера Бошковича в Загребе, профессор и ректор Загребского университета, директор Института теоретической физики и истории науки. С 1961 года – действительный член Югославянской академии, наук и искусств. Член Постоянного комитета Пагуошской конференции и председатель югославской секции. Был одним из организаторов XI Пагуошской встречи ученых за мир в Дубровнике (1963). В течение многих лет главный редактор загребского журнала «Encyclopaedia moderna».

   Автор специальных работ по физике и истории науки, а также учебных пособий: «Мир атома», 1945; «Теоретическая физика» (премия имени Р. Бошковича, 1954); «Современная физика и структура материи», 1954; «Наука и общество», 1955; «Диалектический материализм и квантовая теория», 1960; «Принцип причинности», 1965; «Наука и образование», 1966; «Познание», 1971, и др. Выпустил сборник публицистических статей «Последняя революция», 1965, посвященный участию ученых в борьбе за мир.

   Как писатель выступает с 1958 года. Опубликовал романы: «Двое между линией фронта», 1959; «Процесс века», 1963; «От первого лица», 1965; «Все начинается сызнова», 1970; «Влюбленности с привкусом смерти» (фрагменты публиковались в периодической печати), в которых ставятся острые проблемы современности и недавнего прошлого, осмысляется роль передовой интеллигенции в строительстве нового общества.

   Известностью пользуются пьесы И. Супека: «В казарме», 1963; «В передней», 1965; «Отступники», 1970; «На атомном острове», 1962; «Сказка нового времени», 1962; «Место охоты», 1969, и др., нередко повторяющие по своим сюжетам и действующим лицам его романы. Прозаическому повествованию о М. А. Доминисе также предшествовала одноименная пьеса (1963, поставлена в 1969 г.) Драматургия писателя собрана в томе «Пьесы», выпущенном в 1971 году.


   Настоящая книга Ивана Супека посвящена периоду, весьма удаленному от нас во времени, а именно событиям кануна и первого этапа, так называемого чешско-пфальцского, Тридцатилетней войны (1618–1648), первой общеевропейской войны между двумя большими группами государств. Стремясь прежде всего дать убедительный и полный психологический портрет выдающегося хорватского ученого и общественного деятеля XVI–XVII вв. Марка Антония де Доминиса, автор свободно группировал материал, смещая иногда последовательность некоторых фактов и событий, вводя вымышленных героев и подчиняя действие своему художественному замыслу, хотя в основе своей книга документальна.


   Марк Антоний де Доминис, или Маркантун Господнетич, родился на далматинском острове Раб в 1560 году в старинном аристократическом семействе. Он учился сначала в иезуитской Иллирийской коллегии в Лорето, а затем в Падуанском университете. Но окончании его Доминис в течение нескольких лет преподавал «словесные науки» в Вероне, математику в Падуе, риторику, а затем логику и философию в Брешии, математику в Риме.

   В 1596 году Доминис вышел из ордена иезуитов, членом которого состоял двадцать лет, и был назначен администратором сеньской епархии – вместо своего дяди епископа Антуна, погибшего в бою под Клисом. Четыре года спустя Доминис стал епископом, заняв свою кафедру в период острых столкновений далматинских ускоков с Венецией. Он пытался выступать посредником-миротворцем между воюющими сторонами, по существу отражая интересы; Венеции. Вскоре дальнейшее его пребывание в епархии стало невозможным; он уехал в Рим.

   16 ноября 1602 года папа Климент VIII (1592–1605) назначил Доминиса на кафедру в Сплит. Назначение Доминиса имело принципиально важный характер, поскольку он был первым уроженцем· Далмации, занявшим столь высокий пост в период господства Венеции на Адриатике.

   Наряду с исполнением своих административных и пастырских обязанностей Доминис взял на себя подготовку кандидатов в священнослужители по логике, математике, теологии, стремясь уберечь местную молодежь от влияния иезуитов.

   В 1604 году у Доминиса возник конфликт с капитулом, влияние архиепископа в Сплите ослабело, и это побудило его в 1606 году уехать в Венецию. Тогда же Доминис выпустил свою первую книгу, направленную против абсолютной власти римских пап, якобы основанной на «божественном праве». В 1611 году вышла его работа по оптике, а спустя три года он обратился к папе с просьбой снять с него сан архиепископа. Не получив разрешения, он в 1615 году покинул Сплит. Британский посол Генри Уоттон утвердил его в мысли об отъезде в протестантскую Англию, в то время гостеприимно встречавшую противников папы. В числе последних был, например, близкий друг и единомышленник Доминиса Джан Франческо Бионди, писатель и дипломат, уроженец острова Хвар (Иван Франьо Биундович, 1573–1644, автор стяжавших европейскую известность романов «Эромена», 1624, «Коральбо», 1632, и др., а также написанной по-итальянски «Истории гражданской войны в Англии между Ланкастерами и Йорками», т. 1–3, 1637–1644).

   Под чужим именем в конце декабря 1616 года Марк Антоний через Гаагу добрался до Лондона.

   В апреле 1622 года, одолеваемый сомнениями, преследуемый своими врагами, Доминис был изгнан из Англии и в конце октября 1622 года прибыл в Рим. По пути, в Брюсселе, Доминис прошел церемонию очищения и возврата в лоно католической церкви. В Риме он дал повторную клятву верности церкви, выпустив в 1623 году брошюру с разъяснением причин своего возврата, которая сильно повредила ему во млении и протестантов, и католиков.

   Незадолго до ареста он выпустил вторую работу по физике – о причинах приливов и отливов, оставшуюся почти незамеченной.

   17 апреля 1624 года Доминис был арестован инквизицией и заключен в Замок святого Ангела. Вскоре он заболел и 8 сентября 1624 года умер, возможно отравленный.

   Марк Антоний де Доминис был современником многих выдающихся европейских ученых и мыслителей, в частности Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), Галилео Галилея (1564–1642), Томмазо Камнанеллы (1568–1639), Иоганна Кеплера (1571–1630), о которыми его связывали общие интересы в науке, хотя, к сожалению, не сохранилось каких-либо конкретных сведений о его возможных прямых контактах с кем-нибудь из них.

   О его научном авторитете среди современников мы можем судить на основании косвенных фактов. Известно, например, что после изобретения Галилеем телескопа именно от Доминиса ожидали физического объяснения действия данного прибора. Ньютон в своей «Оптике» (1704, русский перевод 1927), называя Доминиса «знаменитым», обстоятельно рассказывает о его опытах с помощью фиала и стеклянных шаров, «наполненных водою и помещенных на солнце так, что были видны цвета обеих дуг» (полученной таким образом радуги, с. 133–134). В своем комментарии к данному отрывку из книги Ньютона выдающийся советский физик С. И. Вавилов писал: «Трактат де Доминиса содержал в себе, кроме теории радуги, первую попытку математической обработки традиционного воззрения на цвета как результат смешения темноты со светом. Выдержки из книги де Доминиса дал в своем переводе Гёте… Может быть, Ньютон хотел оттенить заслуги де Доминиса в ущерб Декарту, борьбе с которым посвящена добрая часть «Начал». Может быть, особенное почтение к де Доминису – традиция учителя Ньютона Барроу и сохранилось со студенческих лет» (Вавилов С.И. Комментарий. – Ньютон И. Оптика. М. – Л., 1927, с. 346–347).

   Доминис уловил основное в отражении и преломлении луча света – хотя только В. Снеллом (1591–1626) к Р. Декартом (1596–1650), соответственно в 1621 и 1638 гг., строго математически был сформулирован простой закон преломления. Доминис заметил, что от угла зрения зависят размеры изображения, и внес тем самым важный вклад в теорию зрительной трубы.

   Современные советские исследователи считают, что Доминис «сделал большой шаг вперед в развитии учения о цвете, и в частности в объяснении явления радуги» и «…весьма близко подошел к правильному объяснению природы радуги», называя ученого «непосредственным предшественником Декарта» (Г. П. Maтвиевская. Роне Декарт. М., 1976, с. 216, 232).

   В другой своей работе – о теории приливов и отливов (1624) – Доминис правильно объяснял это явление влиянием Луны и Солнца в то время, когда еще не существовало теории гравитации. Как известно, эту точку зрения не принимал Галилей, хотя позднейшие исследования, разумеется на ином научном уровне, доказали ее справедливость. В последнем своем сочинении Доминис касался также проблемы формы Земли, считая ее шарообразной.

   Сочинения Доминиса, направленные против абсолютной власти Рима, как и его постоянные выступления против засилья иезуитов, не могли не привлечь к себе пристального внимания римской церкви. Издание в 1617 году книги «О церковном государстве» и в 1619 году протоколов Тридентского собора и секретной переписки отдельных его участников с определенными комментариями вызвало ярость Ватикана.

   Все сочинения Доминиса на латинском и итальянском языках вошли в Индекс запрещенных книг, многие из них после смерти автора были уничтожены. «Вероятно, сочинения его как злейшего врага папы уж очень усердно истреблялись иезуитами, которые, как известно, приобрели в этом деле замечательную специальность», – писал еще в 70-х годах прошлого пока киевский профессор И.И. Петров. Он же установил, что в начале XVII века сочинения Доминиса была переведены на украинский язык и использовались в борьбе против католической реакции.

   Руками иезуитов были зажжены костры, на которых горели пользовавшиеся европейской славой ученые-гуманисты, не подчинившиеся слепой догме. В 1549 году по приказу инквизиции было извлечено из могилы и подвергнуто сожжению тело известного поэта и философа феррарца Палингения; в 1600 году после семи лет заключения был казнен Джордано Бруно, а спустя девятнадцать лет – его ученик и единомышленник Джулио Ванини. Неудивительно, что призрак костра преследовал Марка Антония Доминиса…

   Научное наследие Доминиса начинает привлекать все более пристальное внимание исследователей. В 1967 году ему был посвящен симпозиум в Сплите, на котором в новом аспекте была представлена эта своеобразная и, несомненно, значительная историческая личность. В 1974 году общественность Югославии симпозиумом на родине ученого, острове Раб, отметила трехсотпятидесятую годовщину со дня его смерти.


Примичания

Примечания

1

   Священная канцелярия, или святая служба, – высший орган «римской и вселенской» инквизиции, учрежденный в 1542 году и существовавший до 1965 года, когда был преобразован в Конгрегацию вероучения. Главой Священной канцелярии был папа, а его полномочными представителями в отдельных странах и в отдельных делах являлись так называемые комиссарии-инквизиторы (помимо квалификаторов, прокуроров, палачей и т. д.).

2

   Папа Урбан VIII (1623–1644). – До избрания папой иезуит кардинал Маффео Барберини был нунцием во Франции, где пользовался расположением и доверием королевского двора.

3

   Клесселъ, Мельхиор (1553–1630) – кардинал, воспитанник ордена иезуитов, канцлер и ректор Венского университета.

4

   Ускоками в XVI веке называли беглецов из Боснии и Герцеговины, которые, не желая оставаться па завоеванных османами землях, перебегали на австрийскую территорию, в Хорватию и Славонию, чтобы оттуда продолжать вооруженную борьбу под христианским знаменем. Поддерживаемые Венецией, ускоки вступили затем с ней в острый и продолжительный конфликт, став на сторону Габсбургов.

5

   Папа Григорий XV (1621–1623) – предшественник Урбана VIII, до избрания иезуит кардинал Алессандро Людовизи; активный противник протестантства.

6

   Священная канцелярия (лат.).

7

   Имеется в виду Перино Дель Вага (Буонакорси, 1499–1547), итальянский художник, один из помощников Рафаэля при росписи Ватиканских лоджий. Приобрел известность своими работами во дворце Дориа в Генуе и в парадных залах Замка святого Ангела.

8

   Браманте (Паскуччо д'Антонио Донато, 1444–1514) – итальянский архитектор, с 1499 года работавший в Риме и, в частности, в Ватикане (автор проекта и первый строитель собора святого Петра).

9

   Папа Юлий II (1503–1513) – до избрания кардинал Джулиано делла Ровере, энергичный политик, чья деятельность была направлена на укрепление и расширение папского государства на безусловное усиление власти папы, как светской, так я духовной.

10

   Провидур (искаж. итал. – венец) – комендант, губернатор в Далмации, поставленный венецианскими властями.

11

   В феврале 1601 года австрийский уполномоченный по делам ускоков полковник И. Рабатта занял оплот движения город Сень и принял ряд крутых мер против ускоков. Последовавшее возмущение деятелей привело к разгрому отряда Рабатты и его гибели.

12

   О лучах зрения и света в стеклах удаленных и радуге. Трактат Марна Антония де Доминиса (лат.).

13

   Паоло Сарпи (1552–1623) – венецианский ученый, врач, физик и математик, политический деятель и теолог; друг Г. Галилея; автор «Истории Тридентского собора».

14

   Роберто Беллармин (1542–1621) – кардинал, воинствующий иезуит, проповедник, сторонник абсолютной власти папы. Профессор и ректор Римской коллегии, автор многочисленных сочинении.

15

   Речь идет о Г. Галилее, занимавшем кафедру в Падуанском университете с 1592 по 1610 год.

16

   Имеется в виду конфликт между Римом и Венецией, отстаивавшей свое право па независимость. После того как папа наложил интердикт па Республику святого Марка, Доминис вместе с Паоло Сарпи выступил с обличением иезуитов и курии.

17

   Дон Диего Сармиенто де Акунья, граф ди Гондомар (1567–1626) – испанский дипломат, посол в Лондоне. Известен сочинениями об охоте на китов в северных морях, а также «Политико-литературными письмами».

18

   Победа сторонников Франции на выборах папы Урбана VIII.

19

   Воспоминания воспоминаний (лат.).

20

   Дворец Диоклетиана – сохранившийся в Сплите до наших дней замечательный памятник античного зодчества. Внутри дворца, в частности, находились: Перистиль – большой открытый зал, площадка с колоннадой, где устраивались празднества и торжественные церемонии, и мавзолей – усыпальница императора и его супруги Приски (см.: Комелова Г., Уханова И. Сплит. Дубровник. Л., 1976).

21

   Клис – крепость в 9 км к северо-востоку от Сплита. Расположенная на неприступной скале, прикрывала стратегически важный путь из Приморья в глубь Боснии, позволяя осуществлять контроль над городом. Играла важную роль, в частности в борьбе против османов. В результате падения Клиса (1537) османы стали хозяевами всей Далмации, кроме узкой полосы собственно Приморья. В апреле 1596 года отряд ускоков и сплитских горожан (около ста человек) – сторонников Габсбургов во главе с дядей Доминиса епископом Антуаном и патрицием Иваном Альберти сумел отбить крепость (вопреки противодействию венецианцев), во не смог ее удержать. Этот подвиг стал легендарным.

22

   Ты – архиепископ (лат.).

23

   Непосредственный твой предстоятель, твой митрополит и примас (лат.).

24

   Высокочтимейший! Высокочтимейший прелат… (лат.)

25

   Солянский (Солин – предместье Сплита) епископ Дуйм (ок. 284–304) был казнен во время преследований христиан императором Диоклетианом. «Святые» его мощи папой Иоанном IV были перенесены в Рим и захоронены (641–642) в капелле святого Венанция в Латеране. В апсиде капеллы сохранилось изображение святого. Кафедральный собор в Сплите, первоначально посвященный Мадонне, стал хранителем его культа.

26

   Матия Альберти (1561–1623) – писатель, языковед, теолог, член старейшего в Сплите аристократического семейства, давшего городу известных деятелей культуры и воинов (например, упоминавшийся выше брат Матии – Иван). Был непримиримым врагом М. А. Доминиса, выступал его обвинителем па суде инквизиции в Венеции в 1616 году.

27

   Звонимир; бан (правитель), затем король (1075–1089) Хорватии, в своей внешней и внутренней политике опирался на папский Рим.

28

   Марко Марулич (1450–1524) – далматинский поэт-гуманист, уроженец Сплита. Творчество М. Марулича сыграло важную роль в становлении хорватской национальной поэзии.

29

   С ежегодным обеспечением пятисот дукатов в венецианской монете для означенной персоны (лат.).

30

   Райя (арабск.) – букв. «стадо». Так османские завоеватели называли христиан в порабощенных ими землях.

31

   Полица – область на побережье Адриатики между Сплитом и Омишем, известная своей многовековой внутренней автономией и так называемым Полицким статутом, оригинальным памятником славянского права (см.: Греков Б. Д. Полица. Опыт изучения общественных отношений… XV–XVII вв. М., 1951).

32

   Апостолический король (лат.).

33

   До свидания (итал.).

34

   Марин Гетальдич (1568–1626) – хорватский ученый – математик, астроном и физик, занимавшийся, в частности, оптическими исследованиями.

35

   Франьо Петришевич (Патрициус, 1529–1597) – хорватский ученый, поэт, философ-гуманист, убежденный и последовательный противник догматического аристотелизма. Книга Петришевича «Новая философия» (Верона, 1591) была осуждена инквизицией и попала в Индекс. Вел ожесточенную полемику с иезуитом кардиналом Р. Беллармином.

36

   По геометрическому закону (лат.).

37

   Заколдованный круг (лат.).

38

   Будто мертвое тело ты есть (лат.).

39

   Времена меняются! (лат.)

40

   Господь да отведет беду! (лат.)

41

   К вящей славе господней (лат.).

42

   Томислав – хорватский король (ок. 910–930), при котором значительно укрепилось феодальное хорватское государство.

43

   Священный эгоизм во имя родины (umал.).

44

   «На вечере Господней» (лат.).

45

   Театральный дворик (итал.)

46

   В стиле Помпеи (итал.).

47

   «За церковь и первосвященника!» (лат.)

48

   Доминис – спаситель! (лат.)

49

   Индекс запрещенных книг (лат.).

50

   Биография (лат.).

51

   После Христа (лат.).

52

   Евангелический доктор (лат.).

53

   Мировой гармонии (лат.)

54

   Я показываю, что даже церковью нельзя управлять без некоторой доля демократии… и что престол святого Петра, сиречь папство, воюет с евангелием и Христовым установлением (лат.).

55

   Твой рассудок помутился (лат.).

56

   Матия Губец (? – 1573) – один из руководителей восстания хорватских и словенских крестьян (1573).

57

   Никола Зриньский (1518–1566) – хорватский бан, полководец, прославленный защитник крепости Сигет (1566). В течение месяца хорватско-венгерский гарнизон, состоявший из шестисот человек, отражал атаки стотысячного турецкого войска. При попытке прорваться Зриньский погиб вместе со всем своим отрядом.

58

   Матия Пончун (Понцоне, ок. 1580–1664) – далматинский художник, учился в Венеции, где создал школу, из которой вышли многие известные живописцы. Работы М. Пончуна находятся в кафедральном соборе Сплита, в Шибенике, Падуе, Венеции. Родственник М: А. Доминиса.

59

   Человек с двойным дном (лат.).

60

   Он возвещает о замысле своего ухода (лат.)

61

   Деканство Виндзора и патронат над Савоем (англ.)

62

   Речь идет о так называемом «пороховом заговоре» (1605), после которого усилились преследования католиков в Англии.

63

   Любимчика, фаворита (франц.).

64

   Джон Уилльямс (1582–1650) – епископ Линкольншира, декан Вестминстерский, после Ф. Бэкона – лорд-канцлер.

65

   Уолтер Рэли (ок. 1552–1618) – английский мореплаватель, поэт, драматург и историк; казнен по обвинению в заговоре против Иакова I.

66

   – Хорошо.

   – Будь здоров, декан Виндзорский!

   – Тот хорошо прожил свою жизнь, кто хорошо прятался (лат.).

67

   Последний довод короля (лат.).

68

   . Фридрик Грисогоно (вторая половина XV – первая половина XVI в.) – доктор философии и медицины Падуанского университета, астролог и математик, автор трактата о теории приливов и отливов, напечатанного в Венеции (1528), а также комментариев к геометрии Евклида (1507). После возвращения из Италии служил врачом в Задаре, был членом городского магистрата.

69

   Заочно, в отсутствие (лат.).

70

   Брат Фульгенций Миканцио (1570–1654) – советник венецианского Сената, ученик П. Сарпи, состоявший в переписке с Ф. Бэконом и Г. Галилеем.

71

   Сутла – река, левый приток Савы, по которой проходит граница между Хорватией и Словенией.

72

   Римский мир! (лат.)

73

   К случаю (лат.).

74

   Святой сенат (лат.).