Похоронный марш марионеток

Фрэнк де Фелитта

Аннотация

   Так убивают в Голливуде!

   Ранним утром на пустынном калифорнийском пляже одинокий бегун жестоко убит радиоуправляемой моделью аэроплана. Спустя несколько дней молодая девушка-секретарша погибает от удара током в ванной комнате фешенебельного отеля Лос-Анджелеса. Еще через несколько дней на мебельном складе обнаруживается сундук с трупом задушенного человека…

   Несмотря на отсутствие видимой связи между убийствами, у лейтенанта полиции Фреда Сантомассимо возникает подозрение, что их совершил один и тот же человек: попкорн, найденный детективом на месте всех трех преступлений, и экстравагантная театральность, с которой они обставлены, заставляют предположить, что убийца связан с миром кино. Сантомассимо и его консультанту и возлюбленной Кей Куинн, ведущим свое расследование на улицах киностолицы мира, предстоит окунуться в череду драматических событий и, рискуя собственными жизнями, узнать, кто стоит за потрясшей Лос-Анджелес серией кровавых смертей и какое отношение к происходящему имеет сэр Альфред Хичкок…




Фрэнк де Фелитта
Похоронный марш марионеток

   Памяти Ирвина Р. Блэкера[1]

   вне всякого сомнения – лучшего

   Щелчок… магнитофон включился… пошла запись…

   – Я с детства был помешан на кино…

   Щелчок…

   – Черт, да кого это интересует?

   Уирр… Пленка ушла на начало… Щелчок…

   – Мне так много нужно рассказать и объяснить… о моем одиночестве… о моем искусстве…

   Щелчок…

   – К черту эту сентиментальную ерунду!

   Щелчок… Голос зазвучал вновь, уже решительно.

   – Я должен рассказать о мастере, за которым я следую. Это великий мастер. Гений! Вы ничего не сможете понять, не поняв его. Я имею в виду, не поняв по-настоящему, так, как постиг его я.

   Щелчок… Ожили, задвигались тени. Прошло какое-то время. В маленькой квартирке послышался шум – гулкий, тревожный. Прошло еще немного времени…

   Щелчок…

   – Позвольте мне упомянуть мою библиотеку… «Имя перед названием» Фрэнка Капры[2] была первой книгой о кино, которая у меня появилась. Я храню ее до сих пор. Вон она стоит. Дядя подарил мне ее на день рождения. Мне тогда было десять. А потом я купил книги Чаплина[3] (они тоже здесь, вон там, рядом с видео), фон Штрохейма[4] и мемуары Дугласа Фэрбенкса[5] – их я приобрел у одного выжиги в Венеции. Ну и мерзкий был тип! Мало-помалу библиотека росла. Видите, здесь четыре тысячи томов. Но что я говорю, вы же ни черта не можете видеть. Вы вообще не существуете.

   Пленка замерла…

   – Кому, к черту, интересно слушать про мою библиотеку?

   Щелчок… Пленка вновь поползла вперед…

   – Честно говоря, это нелегко. Именно поэтому я начал издалека. Хочу, чтобы вы знали, через что мне довелось пройти и что пережить. Хочу, чтобы вы поняли, как трудно было прийти к тому, к чему я пришел.

   Тень у магнитофона шевельнулась, вытянулась.

   – Я хочу пива. Интересно, есть в этом долбаном доме пиво?

   Тень вернулась и опять застыла пятном в массивном кресле. Долгое время все было тихо. Затем вновь раздался щелчок, и зашуршала лента.

   – У меня была мания… По-другому это не назовешь… Я с ней родился. Я рос, и она росла, как раковая опухоль, но я не противился этой болезни, даже любил ее… Трудно выразить… Я был… В общем, я отравлен кино.

   Говоря это, я не имею в виду, что люблю ходить в кино и пересмотрел кучу фильмов, хотя это действительно так. Дело в том, что я мыслю кинокадрами. Я непрерывно кадрирую реальность, а затем то так, то эдак монтирую ее куски. Когда я разговариваю с людьми, я вижу «крупный план Джеймса», затем «наезд камеры, и максимальное увеличение», или «в другом ракурсе – Розмари», или «обратный ракурс», или «камера катится вместе с «порше», и мы видим водителя, нервно прикуривающего сигарету». Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Я не человек, я – живая камера. И это далеко не всегда приятно. Я был у психиатра и знаю, что это не вполне нормально.

   Но мой мозг постоянно занят монтажом. Оживленное движение на шоссе, пролегающем вдоль побережья, полицейский и уличный торговец нелегальным товаром, выхваченные камерой из городской сутолоки… Предметы, которые я вижу, ситуации, в которых я оказываюсь, режутся на кусочки, перетасовываются и вновь составляются вместе, и непрерывность этого процесса становится кошмаром, который и есть моя жизнь.

   Итак, я с детства был помешан на кино. Все началось со старых фильмов. Черно-белых. «Три придурка»,[6] Лаурел и Харди,[7] Полицейские Кейстоуна.[8] Атмосфера в семье была унылая, я бы даже сказал – тягостная. Родители – баптисты самого строгого, дурного толка, но с деньгами, и немалыми. И при этом мы жили в Небраске! Вы знаете, что там за люди? Ограниченные, жадные ублюдки. Жизнь моя была серой и скучной, и единственной отдушиной для меня было кино. Я освоил синтаксис кинематографа раньше, чем выучился грамотно писать. Можете смеяться, если хотите, но я скажу: я видел нечто метафизическое в тех старых комедиях и мелодрамах. Кино стало моей религией.

   К восьми годам я прослыл странным ребенком. Ни братьев, ни сестер у меня не было. Отец был со мной сух и неразговорчив. Этот мудак просто не замечал меня. Я делал свои первые фильмы на те гроши, что удавалось иногда стащить у матери. Я сам шил костюмы. На оборотной стороне бумажных мешков писал сценарии. И все соседские дети знали их наизусть. И что это были за фильмы! Взять хотя бы «Сагу о Чарльзе Старкуэзере», главный герой которой, серийный убийца, преследуемый полицией, колесит по дорогам Среднего Запада и наводит ужас на его жителей.[9] Теперь, конечно, это можно счесть проявлением болезни – особенно теперь, но… На чем я остановился?… Ах да, мои фильмы… В моей голове рождались грандиозные эпические полотна… «Битва при Анцио»[10]… я был помешан на Второй мировой войне… римейк «Инцидента в Оксбоу»…[11]

   Я снимал все эти фильмы с великой тщательностью. Мне нужны были основные кадры, верхние и нижние ракурсы, обратные точки съемки, и я заставлял этих маленьких говнюков повторять каждую сцену снова и снова, пока не получалось то, что я хотел. И мне было наплевать на их нытье и слезы, на их просьбы сходить отлить, на то, что матери звали их домой. Мне было наплевать на все это, потому что Я СНИМАЛ КИНО!

   Вам когда-нибудь доводилось монтировать восьмимиллиметровку? Я едва не ослеп. Я работал в подвале на шатком карточном столике. Представляете? В доме двадцать комнат, а я – в подвале! И там, среди пауков, плесени и грязного белья (в подвале была устроена домашняя прачечная), я монтировал фильмы, пользуясь тупыми ножницами, фотоклеем и просмотровым устройством, которое сделал собственными руками. А потом я эти фильмы показывал. Ничем другим в том чертовом доме я не занимался. Меня и не заставляли ничем заниматься, будто знали, что я должен делать только это. Я показывал свои фильмы родителям, дядям и родителям некоторых своих друзей. Я делал все звуковые эффекты, сам озвучивал всех своих героев, даже музыку сочинял: колотил по урне, имитируя барабанную дробь, бряцал на пианино, визжал и скрежетал, создавая шумы. Сейчас, вспоминая все это, я понимаю, что приводил родственников в смущение своими занятиями. В нашей семье помешательство считалось чем-то постыдным. Но я себя помешанным не считал. Я ненавидел своих домашних за тупость, за неспособность видеть и чувствовать… И меня не заботило, что они думают. Я-то видеть умел.

   Каждый режиссер – давайте смотреть правде в глаза, в восемь лет я уже был режиссером – претендует на роль Бога. В самой природе режиссера заложена непреодолимая тяга к манипуляции. И я ужасно люблю этим заниматься. Я манипулировал соседскими детьми. Посредством своих фильмов я пытался манипулировать и взрослыми. Мне необходимо доминировать, иначе я делаюсь… Я ощущаю себя самим собой, только когда манипулирую другими. Именно поэтому у меня никогда не было прочных отношений с кем-либо.

   Детство, проведенное в Небраске, сделало меня злобным и вспыльчивым. На мне поставили крест. В меня никто не верил. Никто не хотел иметь со мной дела. Я плохо учился, баптист из меня вышел никудышный. Очевидно, что-то во мне не так, верно? И я презирал свою семью, людей, которые меня окружали, особенно учителей, потому что чувствовал их лицемерие и ограниченность. Они мне платили той же монетой… Называли меня маленьким Чарльзом Старкуэзером и прочими подобными именами… В глубине души они боялись меня… Люди всегда боятся избранничества, природного таланта…

   Вам придется принять во внимание этиологию,[12] корни моего замысла. Вы должны слушать внимательно, должны постичь истоки, а это не так-то легко, как может показаться на первый взгляд.

   Мною двигала мания величия. Я признаю это. Но вдумайтесь. Кино! Снимать фильмы – это не горшки обжигать и не три строчки хайку3[13] сочинить. Это очень трудное дело, и победитель получает необычайную награду. Снимать фильмы – значит бросать вызов бессмертию, и между теми, кто решается на такое, идет борьба не на жизнь, а на смерть. Тех, кто вступает на этот путь, ведет вперед мания величия. Они верят, что наделены исключительным талантом. В действительности талантом обладают очень немногие… единицы… Эти люди – вне морали… Они выше общепринятых нравственных норм. И я был таким… с самого начала…

   Я страдал от сжигавшей меня страсти, оттого что вся моя жизнь была подчинена кино. Кино меня в конечном счете и погубило. Я заслуживал куда большего, я был этого достоин… достоин как никто другой… достоин воплощать в жизнь свои мечты… свои видения…

   Достоин творить…

   Щелчок… Пленка замерла. Тишина. Никакого движения. Открытая бутылка пива на столике.

   – К черту все это дерьмо!

   Хриплый, неприятный смех наполнил комнату.

   – …творить…

   – СТОП!

1

   Из-за гор появилось солнце, омыв золотистым светом шоссе Пасифик-Коуст, а за ним и плотный, влажный от росы песок, полосой тянувшийся по берегу к югу от Карбон-Бич.[14]

   Волны накатывали на побережье и, отступая, оставляли на песке комки бурых водорослей; здесь, за внезапно обрывавшейся вереницей частных владений, для простых смертных открывался узкий проход к океану; по мокрому, покрытому грязью песку трусцой бежал мужчина. Бегун был человеком, который уважал частную собственность. Он и сам владел двумя виллами, одна из которых находилась в Пасифик-Палисейдс,[15] а вторая в Испании, кроме того, у него имелась квартира в Нью-Йорке. Он был президентом агентства по рекламе и связям с общественностью, третьего по величине в Голливуде. Где бы он ни жил, он везде активно боролся с бродягами, бездомными и прочими отбросами общества.

   В северной части пляжа он наткнулся на следы попойки, устроенной накануне подростками. Неприглядное зрелище нарушило его душевный покой.

   Но сейчас, продолжая бежать в сером, мокром от пота спортивном костюме, с красной повязкой на голове, стягивавшей его черные вьющиеся волосы, этот человек наслаждался оттого, что вдыхает полной грудью свежий утренний воздух. Справа от него простирался бескрайний Тихий океан, мирно рокочущий, вечный, слева раскинулись роскошные особняки. Вдали виднелась вилла Дж. Пола Гетти, восьмидесятикомнатная громада, царственно возвышавшаяся над горами и скалами Порто-Марина-Уэй, прекраснейшей части калифорнийского побережья.[16] Бегун был не прочь приобрести дом на этих холмах с видом на океан, но он знал, что здесь сейсмически активная зона. Дома буквально сползали с фундаментов, и городские власти сносили их – за счет владельцев!

   Мужчина побежал быстрее. Водоросли вперемешку с мокрым песком чавкали, просачиваясь между пальцами его босых ног. Он гнал от себя тягостные мысли, изо всех сил стараясь сосредоточиться на оздоровительном эффекте бега.

   Откуда-то издалека донесся звук, похожий на жужжание мухи. Мужчина повертел головой, но ничего не увидел, кроме собственных следов, убегавших вдаль на четверть мили и терявшихся в сверкавшей на солнце грязи тихоокеанского пляжа. Было 6.45 утра. В уме он начерно составил две записки своим адвокатам. Предстояла суровая битва в суде за право распространения видеофильмов клиента на международном рынке.

   И вновь послышалось жужжание огромной мухи. Мужчина прикрыл рукой глаза, защищаясь от солнца, ярко светившего теперь над плоскими крышами вилл, и увидел аэроплан длиной около двух футов, который выписывал восьмерки прямо над его головой. Это была радиоуправляемая модель.

   «Чертовы дети!» – подумал бегун. Он обшарил взглядом крыши и берег, но того, кто управлял самолетом, не обнаружил.

   Он продолжил бег. Но самолет сбил его с ритма. Бег трусцой должен быть ритмичным – подобно бегу кинопленки через зубчатое колесо. В противном случае наступает усталость и вместо приятного расслабления пробежка вызывает лишь тяжесть во всем теле. Мужчина увеличил темп, словно стараясь обогнать это гнетущее чувство.

   В этот момент аэроплан сделал круг над зеленой крышей ближайшего многоквартирного дома.

   – Убери отсюда свою чертову игрушку! – крикнул бегун невидимому озорнику.

   Тут он оступился, угодив ногой в ямку в мокром песке. Накатившая на берег волна, отступая, забрызгала спортивные брюки соленой водой. Бегун постарался сосредоточиться на предстоящем судебном разбирательстве: одна оборотистая адвокатская фирма из Цинциннати сумела воспрепятствовать распространению видеофильмов его клиента в Голландии, Бельгии и Дании.

   За последнее время, несмотря на изнуряющую диету и отдых на фешенебельном курорте клубного типа, он набрал почти двадцать фунтов. Алкоголь, с которым он дружил в течение многих лет, состарил его. А выглядеть старым в его бизнесе было равносильно смерти. Можно сколько угодно сидеть на диете, красить волосы, пользоваться лосьонами – от внимания конкурентов ничего не ускользнет, они только и ждут момента, чтобы наброситься и уничтожить. Так молодые сильные курицы до смерти заклевывают старую и больную. А сейчас, когда ему перевалило за пятьдесят, он стал особенно уязвим. Набирающий силы молодняк ворует его идеи, уводит партнеров, саркастически посмеивается над ним.

   Аэроплан нырнул вниз и взревел, разбрызгивая капли бензина над следами, оставленными бегуном.

   – Черт тебя подери!

   Аэроплан пролетел так низко, что мужчина вынужден был пригнуться. Он снова оступился, подвернув при этом большой палец левой ноги. Нелепый, задыхающийся, злой, он продолжал бежать, теперь уже неровно и тяжело. Он чувствовал направленную против него угрозу, но того, кто управлял аэропланом, не видел.

   В окнах близлежащих домов замелькали лица – вероятно, людей разбудил рев самолета. На этом отрезке пляжа находились особняки двух актрис, одного адвоката, нескольких вице-президентов рекламных агентств, сына богатого промышленника и директора колледжа. Люди из мира кино и масс-медиа. Бегун понимал, как важно для него сейчас выглядеть человеком спортивным, энергичным, готовым с боем прокладывать себе дорогу в будущее. Но, похоже, он сломал палец. Боль простреливала ногу до самого колена.

   Где-то позади вновь взвыл аэроплан, звук был такой, словно растягивали металл. Бегун обернулся. Невероятно, но самолет устремился вертикально вверх. Внезапно звук изменился. Металлическое крыло ослепительно сверкнуло на солнце. Вращаясь и дрожа, аэроплан набрал скорость и ринулся вниз.

   Самолет падал прямо на голову бегуну.

   Преследуемый споткнулся и упал в накатившую на берег волну, поднялся и, прихрамывая, побежал дальше. Он бежал так быстро, как только мог. Ему пришлось обогнуть кучу водорослей, забытое детское ведерко с лопаткой. Обернувшись, он мельком увидел аэроплан, который, играючи кренясь и делая повороты, летел над песчаным пляжем на высоте не более трех футов. Весь забрызганный грязью, выбившийся из сил, мужчина пополз на четвереньках, затем, шатаясь, снова поднялся на ноги.

   Смутно, словно во сне, он увидел маленького Бобби Брейди, которому был всего двадцать один месяц. Малыш переваливаясь вышел на балкон крайнего дома, подошел к перилам и ухватился за прутья железной решетки.

   – Опять! – радостно прокричал он. – Опять! Опять!

   Наконец сквозь утреннюю дымку и яркие солнечные лучи, обратив взгляд от холмов и скалистых утесов к полосе недостроенной набережной, примыкавшей к шоссе, бегун различил неподалеку силуэт мужчины, который стоял, широко расставив ноги, с пультом дистанционного управления в руках, и руководил движением самолета.

   – Идиот! – закричал бегун, – Ты что, не видишь, что делаешь?

   Но мужчина, если и услышал, никак не отреагировал, даже не шелохнулся. Он накренил самолет, развернул его и вновь направил над пляжем на высоте шести футов.

   Не веря своим глазам, бегун уставился на аэроплан, который стремительно увеличивался в размерах. Из двигателя вылетали струйки дыма. Он даже смог рассмотреть детали маленьких шасси. В последний миг мужчина успел нырнуть в набегавшую на берег волну. Барахтаясь в воде, он обернулся и увидел, что самолет вновь взмыл вверх, поднялся над крышами домов, сделал кульбит и начал падать прямо ему на голову.

   – Опять! – закричал маленький Бобби Брейди. – Опять! Опять!

   В глубине комнаты замаячила тень: мать Бобби шла посмотреть, что вызвало у ее малыша такой интерес.

   Человек на набережной нажал на маленький рычаг, и аэроплан набрал скорость.

   – Маньяк долбаный! – заорал преследуемый.

   Теперь он снова бежал. Бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Он забыл о боли в ноге, забыл о достоинстве. Он бежал неровно, как обезумевший от страха хищник, совершенно забыв о том, что надо выдерживать ритм, а за ним летел рокочущий самолет. Приблизившись вплотную к бегуну, этот рокот слился с его истошным воплем. Преследуемый в ужасе обернулся. Он увидел детали крыльев, крохотные стойки, маленькую кабину пилота, угрожающе блестевшую в рассветных лучах. Почувствовал запах бензина и нагретого солнцем металла.

   Над песком взметнулась маслянистая оранжевая вспышка. Дым, грязь, белая пена, обрывки серой ткани, куски разорванной человеческой плоти полетели на берег и под сваи дома.

   Мать Бобби Брейди с криком выскочила на балкон. Ей в лицо ударили грязь и дым, и она инстинктивно схватила сына. Находясь в шоке, женщина продолжала истошно кричать.

   А маленький Бобби знал, что он видел. Мальчик хлопал пухлыми ладошками, но уже не смеялся.

   – Опять, – слабо хныкал малыш, тараща испуганные, полные недоумения глазенки. – Опять… – монотонно лепетал он. – Опять…

2

   День выдался жаркий. Легкий утренний туман рассеялся, влажный песок высох. Над внутренними двориками домов кружили чайки; маленькая девочка пробовала запустить воздушного змея над пенистыми гребнями волн. Собравшаяся на берегу толпа глазела на продолговатый песчаный бугор, который полиция предусмотрительно прикрыла одеялом. Бугор был огорожен красной лентой, закрепленной на стальных столбиках; по периметру стояли, сложив руки на груди, полицейские Лос-Анджелеса.

   Детективы в штатском, нырнув за красную ленту, искали что-то в песке и возле недостроенной набережной – что именно, они и сами затруднились бы сказать. Еще двое в штатском – один с металлоискателем и в наушниках – прочесывали песок.

   Тридцать пять жителей окрестных домов, которых привлекло сюда любопытство, стояли в молчаливом ожидании, как и стражи порядка. Вот-вот должно было что-то произойти. И когда это «что-то» произойдет, они увидят разорванный торс недавнего бегуна.

   У края шоссе остановилась «скорая». Эл Гилберт, медицинский эксперт, страдал от несварения желудка. Было только 11 утра, а он уже съел целую упаковку «Ролейдс».[17] Это была язва. Гилберт знал, что это язва. Кроме того, как врач, он знал, что для обнаружения язвы в задний проход вставляют трубку и вливают через нее барий. Симптомы тоже были ему хорошо известны. Возможно, язва кровоточила. Рана в стенке желудка может убить, как пуля «дум-дум».[18] В сознании Гилберта промелькнула кровавая картина – непроизвольно, по привычке.

   Гилберт неуклюже, притормаживая левой ногой, спустился по песчаному откосу.

   Вокруг ямы примерно в десять футов шириной и шесть глубиной собрались полицейские. В зоне ограждения валялись фрагменты обожженного тела, обрывки фланели, искореженные куски металла. На горячем песке виднелись пятна крови и частицы костей.

   Гилберт поморщился. Уже чувствовался запах разложения. Или это гнили на солнце водоросли? Он заглянул в яму. Ее край совпадал с тем местом, где должна была быть голова.

   – Эй! – окликнули его сзади. Гилберт обернулся.

   Это был детектив первого класса Джон Хейбер. Хейберу было под шестьдесят, и он страдал глаукомой. Об этом свидетельствовали молочно-голубой цвет глаз и манера глядеть чуть развернув голову. Хейбер ухмыльнулся:

   – Ну что, док, чувствуешь запашок? Словно нас на барбекю пригласили.

   – Да, тут и осматривать нечего. Он что, на мине подорвался?

   Хейбер не ответил. Гилберт окинул взглядом толпу. Любопытствующие подступали все ближе, предвкушая кульминацию кровавого утреннего ритуала. У обычно спокойных жителей окрестных домов появился неприятный блеск в глазах.

   – Детектив Хейбер, прикажите своим людям собрать останки, – сухо произнес Гилберт. – Все, что найдут. Каждый волосок, каждый обломок ногтя. Пусть запечатают все в пакеты.

   – Слушаюсь, сэр.

   – А Сантомассимо здесь?

   – Да, сэр. Есть свидетель, вернее, свидетельница. Сантомассимо и сержант Бронте сейчас беседуют с ней в доме.

   Гилберт отвернулся от Хейбера, от толпы. Подошел ближе к яме, почти к самому масляному краю. Толпа подалась за ним. Гилберт задел ботинком песок, и тот начал сползать в яму, а с ним и лоскут – ярлык спортивного костюма стоимостью в шестьсот долларов.

   – Одно известно точно, – заметил Гилберт.

   – Что именно, сэр?

   – Мозг разнесло раньше, чем он воспринял информацию.

   – Какую информацию?

   – Что ему крышка, Хейбер.

   Маска метафизического покоя сошла с лица Хейбера. Гилберт вернулся к основанию насыпи, а люди Хейбера принялись просеивать песок через широкие мелкие сита. Разочарованная толпа отступила и замерла в ожидании. В доме Брейди мать маленького Бобби Линда нервно пила скотч. Фред Сантомассимо, совсем недавно получивший звание лейтенанта, и сержант Лу Бронте молча ждали. Сантомассимо было за тридцать. Продолговатое лицо, задумчиво-печальные глаза, как на картинах Эль Греко. Но сейчас он с трудом сдерживал нетерпение. Женщина была так взбудоражена, что после каждого торопливого глотка виски проливалось ей на подбородок.

   – Миссис Брейди, вы можете описать, как выглядела жертва? – спросил Сантомассимо.

   – Господи, нет! Я вышла на балкон в тот самый момент, когда это произошло.

   Круглолицый Лу Бронте был на пять лет старше Сантомассимо. В отличие от своего молодого коллеги он походил на булочника или бухгалтера и мог показаться тугодумом, хотя на деле был толковым парнем, каких много в итальянских фильмах. Сейчас Бронте демонстрировал выдержку и предельную собранность, Сантомассимо же пребывал в непривычном для него напряжении.

   – Поу!

   Сантомассимо вздрогнул и резко обернулся. Бобби Брейди, косолапо переваливаясь, выплыл из-за спины Бронте, делая рукой жест, напоминающий прыжок ныряльщика с вышки.

   – Поу!!

   Сантомассимо и Бронте уставились на малыша. Что за картина, гадал Сантомассимо, запечатлелась в голове у этого ребенка, еще не умеющего толком говорить. Возможно, случившееся показалось ему таким же забавным, как поведение пьяного папочки. Впрочем, сейчас Сантомассимо имел дело с пьяной мамашей. Он вновь повернулся к миссис Брейди.

   – Вы думаете, что в него врезался игрушечный самолет? – спросил он.

   Женщина убрала упавшую на лоб прядь волос песочного цвета. Ее серые глаза блестели – то ли от выпитого виски, то ли от слез. На шее и плечах выступили красные пятна, она впала в какое-то восторженно-возбужденное состояние. Ее нервозность раздражала Сантомассимо.

   – Думаю? Что я думаю? Я вышла, потому что Бобби громко смеялся. Кажется, я знаю, отчего погиб тот человек. В него врезался самолет. Я слышала его рокот. Эти игрушки надо запретить. Каждые выходные люди приезжают сюда и запускают их. То же самое и на Зума-Бич. Они выстраиваются на набережной и начинают играть в Первую мировую войну. Идут на таран. Резко пикируют. Делают мертвые петли. Начинают на рассвете и только к ночи убираются домой. И в эти игры играют не только дети, но и взрослые. И их много. И налогов они здесь никаких не платят.

   – Но сегодня утром был только один самолет? Вы слышали рокот одного самолета?

   Женщина кивнула. Виски начало действовать.

   – Да. Один. Ведь сегодня понедельник, лейтенант. Только в рабочие дни мы и отдыхаем, а в выходные… – Она икнула. – Самолеты гудят. Фрисби[19] носятся. Транзисторы орут. Дурдом какой-то.

   Бобби подкрался к Сантомассимо и выкрикнул:

   – Поу!

   Сантомассимо вздрогнул от неожиданности и потянулся было к озорнику, но тут же подавил инстинктивный порыв. Обменялся взглядами с Бронте. Легонько отстранил мальчика и вновь обратился к его матери:

   – Миссис Брейди, похоже, вы рано встаете?

   Линда Брейди залпом опрокинула остатки виски и устремила взгляд на бутылку, которую Сантомассимо, налив первую порцию, поставил на книжную полку.

   – Именно так, лейтенант, – ответила она.

   Бронте наклонился, спроваживая подальше от себя Бобби, который успел обмочить ему брюки.

   – Вы и прежде видели здесь бегунов в такой ранний час? – спросил он.

   – Конечно. Они тут бегают днем и ночью. Бобби, что ты наделал!

   – Это можно отчистить, – сказал Бронте.

   – Миссис Брейди, а вы не заметили человека, который совершал бы пробежки каждое утро? – спросил Сантомассимо.

   – Да бегают здесь все кому не лень.

   – Но они ваши соседи, – заметил Бронте.

   Миссис Брейди повернулась к сержанту. Немногим старше тридцати, она была еще довольно привлекательной, но ужасно несчастной. Это было видно по морщинкам вокруг глаз и жесткому блеску зрачков.

   – Я незнакома с соседями, – ответила она. – Я купила эту квартиру на те деньги, что достались мне после развода. Мы с Бобби живем здесь всего два месяца.

   – Хорошо. Спасибо за помощь, миссис Брейди, – сказал Сантомассимо.

   Он чувствовал себя подавленным и не мог понять почему. Он встал и направился к выходу; Бронте, вежливо улыбнувшись, поспешил следом. Внезапно Сантомассимо остановился, достал визитку и протянул ее миссис Брейди.

   – Если что-нибудь вспомните, – сказал он, – любую мелочь, позвоните мне по этому номеру.

   Бобби, приструненный, вперевалку колесил по комнате – от книжного шкафа к телевизору, от стены, на которой висели подзорная труба, морская звезда и зеленая рыбачья сеть, к бару. Рука его продолжала совершать нырятельные движения, а рот издавал один и тот же звук:

   – Поу!

   Лу присел, упершись руками в колени, и улыбнулся Бобби:

   – Ты все видел, Бобби, правда? Жаль, что ты не умеешь говорить.

   – К тому времени, когда он научится говорить, он все позабудет, – заметил Сантомассимо.

   – У Бобби отличная память, – обиженно произнесла миссис Брейди. – Он просто пока не умеет говорить.

   Неожиданно Сантомассимо понял, что его угнетало. Это был не слабый запах виски, исходивший от красивых губ женщины. Дело было в обстановке, слишком дешевой для этой квартиры. Во всем сквозило непостоянство, как будто отныне этой женщине предстояло вести кочевую жизнь. Сантомассимо прошел через гостиную, задержался взглядом на фотографии миссис Брейди и Бобби на книжном шкафу. Сквозь полуоткрытую дверь спальни он увидел брошенный на спинку стула лифчик. Под этим же стулом валялись забытые шлепанцы. Постель была смята только с одной стороны. Линда по привычке продолжала спать на половине кровати.

   Сантомассимо вышел на балкон. Внизу полицейские, словно огромные жуки, таскали из заметно увеличившейся ямы песок к ситам. Толпа зевак тоже увеличилась, в основном это были подростки и мамаши с детьми.

   Линда Брейди и Лу Бронте вышли на балкон следом за Сантомассимо.

   – Надо же, прямо у моих дверей все случилось, – обронила Линда. – А что, если Бобби ничего не забудет? Что отложилось у него в подсознании, лейтенант? Как это может повлиять на его психику? Вдруг он тоже станет убийцей?

   – Не стоит тревожиться об этом, миссис Брейди, – попытался успокоить ее Сантомассимо.

   – А что будет с этой ямой? И с кишками… или что там осталось? Городские службы уберут это? Или нам придется вступить в тяжбу с властями?

   – Об этом позаботятся, миссис Брейди.

   Внизу Эл Гилберт приподнял край одеяла. Даже с высоты было видно, что у погибшего в клочья разорвана шея. Толпа молча и с каким-то удовлетворением таращилась на изуродованный человеческий труп.

   – Никаких следов не останется, – добавил Сантомассимо.


   Лейтенант Сантомассимо и сержант Бронте спустились на пляж. К ним подошел Эл Гилберт.

   – Да, повезло нам сегодня, – сказал он.

   – Правда? – с надеждой посмотрел на него Бронте. – Почему?

   Гилберт указал на север:

   – Пробеги он хотя бы сотню ярдов в том направлении, и это было бы головной болью шерифа Малибу.

   Сантомассимо усмехнулся:

   – Верно, Эл. А пробеги он полмили на юг, над этим делом ломали бы голову в Санта-Монике. Но у бедняги оказался плохой вкус, он выбрал этот невзрачный отрезок пляжа, и теперь этим должна заниматься полиция Лос-Анджелеса.

   – Ты прав, – согласился Эл Гилберт. – Очень плохой вкус был у этого парня, мать его.

   По крутому откосу набережной Сантомассимо поднялся на шоссе. Здесь его ожидал высокий мужчина в строгом светло-сером костюме, голубой рубашке и темном галстуке. Сантомассимо узнал Стива Сафрана, ищейку жареных новостей для Кей-джей-эл-пи. Сафран изрядно вспотел, так что его рубашка и даже пиджак местами прилипли к телу. К полудню воздух стал еще более влажным. Позади Сафрана стоял поджарый оператор, держа на плече мини-камеру и спрятав лицо за видоискатель. Красная лампочка горела. Шла запись. Сантомассимо отвернулся.

   – Лейтенант! – окликнул его Сафран. – Это Кей-джей-эл-пи. Вы можете сделать официальное заявление?

   – В настоящее время мне нечего вам сказать.

   Сантомассимо остановился, разгреб носком ботинка песок: поблескивали крупинки слюды, смешанные с комочками грязи и остатками полусгнившего мусора. На такой почве следы ног не держатся долго.

   – Взрыв был очень сильный, – выдохнул Сафран. – Вы думаете, это дело рук террористов?

   – Я не знаю причины взрыва, мистер Сафран. Мы видим то же, что видите вы. – Сантомассимо развернулся и пошел прочь.

   Сафран двинулся было следом, но вскоре остановился, чтобы перевести дыхание. Он взмахнул рукой, пытаясь привлечь внимание Сантомассимо, но тот не отреагировал, и его призывный жест невольно превратился в презрительный.

   – Благодарю вас, лейтенант, – крикнул Сафран и буркнул себе под нос: – …Хрен собачий.

   Полицейские просеивали песок, собранный на насыпи и вокруг ямы. На пляже не было ничего, что привлекало бы внимание, за исключением следов и останков бегуна. На насыпи виднелись участки утрамбованного песка. Сантомассимо взглянул на детектива Хейбера, ответственного за осмотр места происшествия и сбор улик. Зеваки так плотно обступили зону заграждения, что почти перевешивались через красную пластиковую ленту.

   – Вам придется дать им то, чего они так жаждут, – заметил Сантомассимо. – Таков закон шоу-бизнеса.

   – Верно, сэр, – улыбнулся Хейбер. – Через час они увидят то немногое, что осталось от несчастного и что мы повезем в лабораторию. Это должно им понравиться.

   Криминалисты бросали песок с насыпи на сита. Тщательно просеивали, остававшийся мусор складывали в пластиковые контейнеры, помечая маркерами, на каком месте пляжа был найден тот или иной вещдок. Черные ботинки криминалистов поблескивали от осевших на них мельчайших частичек слюды.

   Хейбер чувствовал раздражение Сантомассимо и пытался понять, чем тот недоволен.

   – Лейтенант, мы собрали и просеяли песок со всех мест, где могло оказаться что-то интересное, – сказал Хейбер. – Даже с той стороны дороги и с откосов Порто-Марина-Уэй.

   – Нашли что-нибудь?

   – Бутылки. Крышки от бутылок. Битое стекло. Окурки. Презервативы. Использованные, конечно. Дохлая кошка.

   – Следы протектора?

   – Нет.

   – Следы ног?

   Детектив Хейбер посмотрел туда, где собралась толпа. Сантомассимо проследил за его взглядом. Словно почувствовав недовольство полицейских, зеваки слегка ослабили напор.

   – Сколько угодно, – саркастически бросил Хейбер.

   Криминалист тряс сито с усердием привычного к палящему солнцу чернокожего сборщика хлопка в Арканзасе. Наконец весь песок высыпался, и на сетке остались голыши, осколки коричневой пивной бутылки, обгорелая самокрутка – вероятно, курили гашиш, – мертвая морская звезда, твердая, как деревяшка, и желтый разбухший попкорн.

   Криминалист ссыпал весь этот мусор в зеленый пластиковый контейнер.

   Сержант Бронте взобрался на насыпь и, промокая вспотевшее лицо носовым платком с монограммой, встал рядом с Хейбером и Сантомассимо.

   – Мы обошли все дома на пляже, – сообщил он. – Кое-кто слышал взрыв, но, насколько они знают, никто другой здесь сегодня утром не бегал, и нашего клиента они не видели. – Бронте заглянул в блокнот. – Правда, некий Элмо Ричардсон, в прошлом банковский служащий, а ныне – пенсионер, находился в сауне, и ему показалось, что на пляже взорвалась звуковая бомба.

   – Ценные сведения.

   Бронте невозмутимо перевернул страницу блокнота и продолжил:

   – Офицер Макгивни обнаружил припаркованную у дороги машину. В четверти мили к северу отсюда. Как говорят опрошенные, ни у кого из местных такой машины нет.

   – Это уже кое-что.

   – Машина – новенький «кадиллак-биарриц». С откидным верхом. Цвета сливочного мороженого. Его даже потрогать приятно. Внутри лежат отутюженный костюм, галстук и рубашка, на вид очень дорогая.

   – В карманах костюма есть что-нибудь?

   – Машина закрыта, сэр.

   – Позвоните в контору, пусть дадут разрешение на вскрытие машины и осмотр вещей.

   – Они сами сюда едут.

   Сантомассимо задумался. Новенький «кадиллак»? Такие машины не бросают на дороге, словно просроченный членский билет книжного клуба. Если машина принадлежала погибшему, то он был очень состоятельным человеком. Убийство из-за денег? Кокаиновый след? Сантомассимо пошел по дороге, Бронте двинулся за ним следом. Оба молчали. Здесь было еще жарче, чем внизу, и поток машин стал плотнее. Сантомассимо окинул взглядом дома и виллы, облепившие склон холма, и неровный ряд строений, вытянувшийся вдоль кромки пляжа. Неизвестный вполне мог стоять здесь и управлять летающей бомбой, оставаясь невидимым среди кактусов и густых зарослей чертополоха. А может быть, он и не прятался вовсе, а делал свою работу методично, хладнокровно, ни от кого не таясь.

   Миссис Брейди говорила о летающей модели аэроплана. Она хорошо знает, как они рокочут. Чертовы игрушки.

   «Какой-то замысловатый modus operandi[20] – видно, у парня с головой не все в порядке», – заключил Сантомассимо.


   «Биарриц» был в точности таким, каким описал его Бронте: ослепительно белый красавец с плотно закрытым верхом. Сантомассимо с неудовольствием отметил, что многие зеваки, завидев команду, прибывшую для вскрытия машины, рассыпались по набережной и теперь поднимались как раз к тому месту, где у дренажной трубы жарился на солнце «кадиллак».

   Полицейский специалист по замкам вставил отмычку, немного повертел ею и открыл дверцу. Толпа ахнула и возбужденно зашумела, радуясь тому, с какой легкостью, оказывается, можно открыть машину. Некоторые были готовы аплодировать. Одна женщина с фотоаппаратом сделала снимок.

   На смену специалисту по замкам Сантомассимо жестом подозвал дактилоскописта. Маленький, изрядно полысевший ветеран полиции с черной сумкой, вооруженный порошком и кисточкой, не замедлил появиться и тут же приступил к делу. В секунду ручка дверцы покрылась тонким слоем порошка. Когда он сдул порошок, на ней отчетливо проступили отпечатки пальцев.

   Сантомассимо натянул белые хлопчатобумажные перчатки и, стараясь не задеть отпечатков, открыл дверцу машины. «Кадиллак» огласил окрестности пронзительным воем. Толпа отпрянула, но затем, смущенно хихикая, обступила машину еще плотнее. Сантомассимо наклонился к приборной доске и отключил сигнализацию.

   В салоне было душно, но очень уютно. Усевшись на место водителя, он ощутил удовольствие от роскоши, которую источали мягкая кожа сиденья и хромированная отделка. Стоило прикоснуться пальцем к бардачку, и он открылся. Внутри лежала толстая матерчатая папка. Сантомассимо раскрыл ее. В ней были техпаспорт, руководство по эксплуатации машины, страховой полис и бланк регистрации транспортного средства. Сантомассимо перевернул бланк.

...

   Уильям Хасбрук, Плантейгин-Драйв, 2334, Пасифик-Палисейдс, Калифорния 90053.

   «Хороший адрес, – подумал Сантомассимо. – Под стать машине».

   – Распорядись, чтобы увезли труп, пока толпа глазеет на «кадиллак», – прошептал он, обращаясь к сержанту Бронте. – И пусть поставят ограждение вокруг машины.

   – Хорошо, сэр.

   – Сделаешь это, и поедем в Палисейдс.

   Бронте кивнул и усмехнулся. Стараясь не привлекать внимания, он протиснулся сквозь толпу зевак и направился отдать распоряжения детективу Хейберу. Сантомассимо остался сидеть в машине, делая вид, что продолжает осмотр, пока не увидел, что Бронте подает ему знак. Тогда он вылез из автомобиля и пошел по шоссе навстречу сержанту.

3

   Сантомассимо вел старый «датсун» с открытым верхом. Машина была длинной и такой низкой, что Бронте, увидев впереди рытвину, съежился, но «датсун» достойно преодолел препятствие. К приборной доске была прикреплена фигурка Христа из слоновой кости, выточенная на редкость изящно. Она еле заметно раскачивалась в такт движению. По уставу сержанту полагалось возить лейтенанта, но Сантомассимо любил сам сидеть за рулем. Шоссе Пасифик-Коуст бежало вдоль великолепных пляжей, покрытых белым песком и тянувшихся от Малибу до Санта-Моники. Песок сверкал ослепительно, высокие итальянские кипарисы укрывали своей тенью роскошные, обнесенные толстыми стенами особняки Пасифик-Палисейдс.

   Сантомассимо уверенно вел машину, и низкий голубой «датсун» легко вписывался в крутые повороты Палисейдс.

   Бронте курил, сидя вполоборота к Сантомассимо и положив руку на дверцу автомобиля, ветер беззастенчиво трепал его галстук. Сержант выжидал, зная, что Сантомассимо не любит, когда прерывают молчаливый ход его размышлений, хотя имеет обыкновение неожиданно обрывать их сам.

   – Еврей? – внезапно спросил Сантомассимо.

   – Хасбрук?

   – Ты как думаешь? Может, араб?

   Бронте подождал, пока Сантомассимо переключится на третью скорость и сделает очередной крутой поворот, минуя каменных львов, застывших у ворот скрытого за стеной дома.

   – Ты думаешь, это был террорист? – спросил Бронте.

   – Не знаю. Я не знаю, что думать. Ясно одно – кем бы ни был этот убийца, он хотел уничтожить свою жертву.

   Бронте что-то черкнул в блокноте и засунул его обратно во внутренний карман пиджака. У него тоже была своя манера мыслить. На страницах его блокнота среди множества собранных сведений то и дело попадались смутные догадки, которые становились рабочими гипотезами позже, много позже. По крайней мере, так было в тех случаях, когда удавалось найти убийцу.

   – А ты уверен, что убит именно Хасбрук? – спросил Бронте.

   – Готов поспорить.

   – Помнишь дело Мустафы Мабаута? – продолжал Бронте. – Летал в Лас-Вегас по вторникам, обратно возвращался в пятницу – и каждый раз с чемоданом денег, чтобы уплатить залог.

   – Где его нашли? В каньоне Бенедикт?

   – Не его, а то, что от него осталось.

   Бронте снова сделал какие-то пометки в блокноте и откинулся на сиденье, с наслаждением подставив лицо горячему, насыщенному запахом морской соли ветру.

   – Но этот, на пляже, убит таким странным способом… – задумчиво произнес Сантомассимо.

   – Думаешь, бомба?

   – Летающая бомба. Спрятанная в игрушке.

   По следам видно, что примерно четверть мили Хасбрук бежал размеренно, выдерживая ритм, затем он споткнулся, через какое-то время упал, после чего опять пустился бежать, и до того места, где мы нашли тело, он бежал как человек, охваченный паникой.

   Бронте сунул в рот новую сигарету, нагнулся, закрываясь от ветра, и прикурил.

   – Тот, кто это сделал, играл с ним. Унижал, как настоящий садист. Хасбрук оказался беззащитным, как ребенок.

   Сантомассимо кивнул.

   – Если погибший – действительно Хасбрук, – подытожил Бронте.

   Сантомассимо промолчал. Они с Бронте проработали вместе два года – вполне достаточно для того, чтобы думать и действовать согласованно. Они задавали друг другу вопросы, не ожидая непременного ответа. И это каким-то образом удерживало их рассуждения в одном русле.

   – А жители домов на пляже, – вновь заговорил Сантомассимо. – Представь, что кто-то из них начнет разыскивать неизвестного, который сегодня поутру управлял игрушечным самолетом.

   – Фред, там живут менеджеры известных компаний, актрисы, прочая киношная братия. Для них даже столь необычное происшествие – не то, из-за чего стоит волноваться.

   Сантомассимо надолго замолчал, размышляя о владельцах домов на пляже, о разнице между радужными представлениями обывателей о мире кино и жестокой реальностью, скрытой от глаз непосвященных. Его интересовало, чем погибший зарабатывал на жизнь.

   – Моя тетя Роза смотрела «Десять заповедей»[21] восемь раз, – широко улыбаясь, произнес Сантомассимо. – В Бруклине, в маленьком местном кинотеатре. И кажый раз она ждала чуда. Это было как наваждение, как гипноз. Де Милль захватил ее полностью. Я иногда спрашиваю себя – а насколько законны такие вещи?

   Бронте хмыкнул:

   – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Моего сына не оторвать от видео. Каждую неделю он меняет цвет волос. Мажет их всякими гелями. И серьги. Представляешь, носит серьги! И это взрослый парень с нормальной психикой.

   Сантомассимо впал в мрачное расположение духа. Он остановил машину перед небольшим подъемом у бетонной стены, на которой виднелись предостерегающие надписи о злой собаке, бдительных соседях, сигнализации. Бронте тоже нахмурился. Если «кадиллак» и эта вилла принадлежали погибшему, то они прибыли в дом, куда ступила смерть.

   – Давай посмотрим, есть ли кто здесь, – сказал Сантомассимо.

   Имение оказалось гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на него с дороги, где они оставили «датсун». Это был настоящий замок, а перед ним простиралась идеально подстриженная лужайка, нечто вроде плато над Палисейдс, шоссе Пасифик-Коуст и пляжем. Тонкие струйки воды, испускаемые вращавшейся дождевальной установкой, заботливо орошали ряды алых роз и голубых дельфиниумов.

   Сантомассимо позвонил. Им открыл юный слуга-латинец. Сантомассимо показал ему полицейское удостоверение. По тому, как слуга занервничал, стало ясно, что он находится в стране нелегально.

   – Мы хотим поговорить с мистером Хасбруком, – сказал Сантомассимо.

   – Мистера Хасбрука нет дома. Мистер Хасбрук на работе.

   – А где он работает?

   Слуга, который, как понял по его произношению Сантомассимо, был не мексиканцем, а гватемальцем или даже колумбийцем, колебался, не зная, что лучше – ответить на заданный вопрос и избавиться от полиции или на всякий случай промолчать.

   – В центре, – наконец сказал он.

   – Адрес, рог favor.[22]

   Слуга облизал пересохшие губы и посмотрел сперва на сержанта Бронте, затем на Сантомассимо.

   – Шеффилд-билдинг, – старательно выговорил он. – Люкс. На самом верху.

   Сантомассимо записал адрес.

   – Название компании знаешь? – спросил Бронте.

   – «Хасбрук».

   – Понятно, что Хасбрук, – раздраженно бросил Бронте. – А называется как?

   – «Хасбрук».

   – Понятно, компания «Хасбрук».

   – «…и Клентор».

   – Ага, значит, «Хасбрук и Клентор»?

   – Да. Два человека. Одна компания.

   Сантомассимо отвернулся и стал наблюдать за садовниками, которые, ловко орудуя газовыми воздуходувками, убирали с деревянных настилов опавшие листья и скошенную траву. Здесь, за высоким забором, царили тишина и умиротворенность. Казалось, достаточно подпрыгнуть, и огромные крылья поднимут тебя, и ты будешь счастливо парить над сверкающим, безбрежным простором океана, навсегда освободившись от мира, где так много боли, ненависти, трагедий и убийств.

   – А господин Хасбрук любил бегать трусцой? – неожиданно спросил Сантомассимо.

   Слуга сделал шаг назад и посмотрел на него с подозрением.

   – Бегать, – повторил Сантомассимо. – Он бегал? Ну, чтобы быть здоровым.

   – А-а. Да. Каждое утро. В шесть тридцать. На пляже.

   – Спасибо.

   Сантомассимо вернулся к «датсуну», сел и нервно забарабанил пальцами по рулю, обтянутому черной кожей. Бронте уселся рядом.

   – Слуга не знает, что Хасбрук мертв, – сказал Сантомассимо.

   – А откуда ему знать? Кто мог ему сообщить?

   – Да тот же убийца… Знаешь, как быстрее доехать до Шеффилд-билдинг? – спросил Сантомассимо.

   – В это время лучше всего по Пасифик-Коуст и далее по трассе Санта-Моника.

   «Датсун» круто развернулся и помчался к запруженному машинами шоссе и сверкающему океану.


   В Шеффилд-билдинг шел грандиозный ремонт. Леса доходили до третьего этажа, и рабочие в касках крепили на фасаде алюминиевую облицовку. По всей видимости, ресторан на первом этаже переделывали в стиле хай-тек.[23] Сантомассимо бросилось в глаза множество металлических светильников шарообразной формы и металлические обручи для стойки салат-бара. Скорее всего, это будет местечко, которое непременно понравится сыну Бронте.

   На первом этаже здания их встретила охрана. Сантомассимо и Бронте предъявили удостоверения. Ожидая лифт, они наблюдали за тем, как дизайнер в ресторане определял, под каким углом укладывать на пол черно-белую плитку.

   – Они что, решили кардинально преобразить Шеффилд-билдинг? – удивился Бронте.

   – Почему нет? Это называется «создать новый образ». Алюминий и черно-белая плитка. Эрзац. Понимаешь, что я имею в виду? При отсутствии вкуса все видится в черно-белых тонах. Это – эмоциональная неразвитость.

   Другой дизайнер инструктировал рабочих, как развесить травленые и гуашевые картинки, чтобы на них правильно падал свет ламп, встроенных в стены. Сантомассимо вспомнил то время, когда в этом ресторане подавали еду, а не интерьер.

   Открылись двери лифта. Они вошли, и Сантомассимо нажал кнопку напротив таблички с надписью «Хасбрук и Клентор». С захватывающей дух скоростью лифт взлетел на верхний этаж. Двери открылись, и детективы оказались не в коридоре, как можно было ожидать, а в устланной коврами приемной большого офиса.

   При их появлении секретарша подняла голову – стройная блондинка, совсем не похожая на милую глупышку. Но как странно она на них посмотрела… Или это им показалось? Наряд на ней был сногсшибательный – золотистая блузка с небольшими подплечиками и ослепительно белая юбка в тон белому столу. В вазе рядом с компьютером гордо красовалась одна-единственная роза.

   – Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – поинтересовалась секретарша.

   Лейтенант Сантомассимо подошел к столу, Бронте остановился на шаг позади него. Оба вынули свои полицейские удостоверения.

   – Полиция Лос-Анджелеса, лейтенант Сантомассимо. Нам нужно поговорить с мистером Клентором, – сказал Сантомассимо.

   Секретарша колебалась. Она продолжала мило улыбаться, но в ее красивых темно-карих глазах Сантомассимо увидел череду вопросов и сомнений.

   – Подождите, пожалуйста, – сказала она наконец и подняла изящно-округлую трубку телефона. – Мистер Клентор? – нежно произнесла она. – Извините, что отрываю вас. Пришли полицейские. Лейтенант Сантомассимо и сержант Бронте. Они хотят поговорить с вами.

   Она выслушала ответ и положила трубку.

   – Пожалуйста, проходите, – сказала она и жестом указала на дверь орехового дерева.

   Золотыми буквами на двери было выбито: Майлз Клентор. На такой же двери напротив – Уильям Хасбрук. Сантомассимо негромко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

   Майлз Клентор оказался мужчиной внушительных размеров, похожий на тюленя, рот его улыбался, но в крошечных черных блестящих глазках таилась угроза. Он еще шире раздвинул в улыбке губы, продемонстрировав безупречный ряд вставных зубов, и крепко пожал непрошеным гостям руки – вначале Сантомассимо, затем Бронте.

   – Вижу, – первым заговорил Клентор, – вас двое, и вы в штатском. Значит, это не из-за неправильной парковки в прошлый четверг.

   Ни Сантомассимо, ни Бронте не улыбнулись в ответ. Не дожидаясь приглашения, они сели. Таких больших кабинетов Сантомассимо никогда еще не доводилось видеть. Если убрать толстый ковер, то здесь можно было бы играть в мини-футбол. Судя по обилию стального и алюминиевого декора и черно-белой плитки, выложенной замысловатыми узорами на стенах и над камином, Клентор пользовался услугами той же дизайнерской фирмы, которая сейчас занималась оформлением ресторана.

   Из окон за спиной Клентора как на ладони был виден центр Лос-Анджелеса, стадион «Доджер» и вся территория к западу до самого Вествуда, с великолепной кинобашней, макушка которой растворялась в голубоватой дымке; можно было различить даже скалы Санта-Моники. В ясные дни хозяин кабинета, вероятно, любовался отсюда роскошной панорамой гор и океана.

   Клентор ждал, сложив на столе руки.

   – Вы видели сегодня мистера Хасбрука? – осторожно спросил Сантомассимо.

   Клентор, продолжая улыбаться, медленно осел на спинку кожаного кресла.

   – В вашем вопросе есть нечто пугающее.

   – Боюсь, мистер Клентор, не исключено, что мистер Хасбрук был убит сегодня утром.

   Клентор вытаращил глаза и побледнел.

   – …Билл?

   – Бомбой, – добавил Бронте. – Бомбой с дистанционным управлением. Она была вмонтирована в игрушечную модель аэроплана.

   Клентор совсем сник, не сводя растерянного взгляда с детективов.

   – …Но вы сказали «не исключено», значит, вы не уверены, что это Билл?

   – У нас есть отпечатки пальцев, снятые с машины мистера Хасбрука. Но, к сожалению, они не очень четкие. Нам бы хотелось, чтобы наши эксперты сняли отпечатки в его кабинете. Необходимо сравнить их с отпечатками пальцев убитого.

   – Но ведь проще заглянуть в его бумажник.

   – Мистер Клентор, бомба была довольно-таки мощной, – сказал Бронте.

   Клентор зашевелился, пытаясь принять более достойную позу. Он криво улыбнулся. Сколько раз Сантомассимо видел подобные улыбки, выражающие растерянность человека перед лицом смерти. Негромкий голос Клентора сделался совсем глухим.

   – Но все-таки, вы уверены, что это… Билл?

   – Мистер Клентор, пока что мы ни в чем не уверены, – сказал Бронте.

   Возникла пауза. Клентор пытался осознать то, что услышал.

   – Так его что… взорвали? – с какой-то нелепой наивностью спросил он. – От него ничего не осталось?

   – Кое-что осталось, – заверил Бронте.

   – О господи! Игрушечный аэроплан! Убит детской игрушкой? Как такое возможно?!

   – Его убили не игрушкой, мистер Клентор, – напомнил Сантомассимо. – Модель самолета всего лишь выполняла роль транспортного средства. Смертельной была начинка.

   – О господи! – повторил Клентор.

   Сантомассимо подался вперед, и теперь его лицо находилось довольно близко от лица Клентора. Деликатно, но настойчиво он пытался вернуть потрясенному собеседнику способность здраво рассуждать и отвечать на вопросы.

   – Вы можете рассказать нам о мистере Хасбруке? – спросил он. – Каким человеком он был?

   – Билл? Он был прекрасным человеком. Отличным партнером и хорошим другом.

   – Он был женат?

   – Его жена, Барбара, умерла три года назад.

   – И с тех пор…

   Клентор поерзал в кресле. Его пальцы безостановочно теребили серебряный портсигар, взгляд затуманился, лицо покрылось красными пятнами, но голос звучал твердо. «Шок постепенно проходит», – отметил про себя Сантомассимо.

   – Нет. У него не было женщин с тех пор. Он был нетипичным человеком для нашей среды. Однолюб. Барбара умерла – и все. Никаких романов. И не потому, что он был уже стар для этого. Ну, вы понимаете, о чем я. Биллу исполнилось пятьдесят шесть. Он был полон сил и энергии. И он бегал, чтобы поддерживать форму. Он мог прожить еще много прекрасных лет.

   – У него были дети?

   – Нет, детей не было. Они жили вдвоем. И он был так поглощен бизнесом. Можно сказать, что после смерти Барбары бизнес стал его любовницей.

   Бронте кашлянул:

   – Хасбрук. Кажется, это ливанская фамилия? Клентор улыбнулся:

   – Да, но он был евреем. Пламенным борцом за интересы государства Израиль.

   – Мистер Клентор, а как складывались ваши отношения? – спросил Сантомассимо.

   Лицо Клентора просветлело и расплылось в улыбке.

   – Мы отлично ладили. И были идеальными партнерами. Мы с Биллом учились в колледже в Сент-Луисе, а потом открыли это агентство, нам было тогда по двадцать восемь. Мы были вместе во время забастовок, судебных разбирательств, угроз, выгодных сделок… Мы проработали бок о бок более двадцати пяти лет.

   Внезапно благодушная улыбка сползла с лица Клентора, словно маска ряженого в ночь на Хэллоуин; в кресле сидел испуганный, беспомощный человек, в глазах которого читался страх смерти. Он наконец-то осознал, что его друг и партнер разорван на мелкие куски.

   – О господи! Убит игрушкой! У меня… у меня в голове не укладывается…

   – Вы женаты, мистер Клентор? – спросил Сантомассимо.

   Клентор не стесняясь заплакал и махнул рукой в сторону стоявшей на столе фотографии, на которой были запечатлены его жена и двое детей. Наконец он овладел собой.

   – К счастью, да, – сказал он, вытирая глаза носовым платком. – Как видите, у нас двое детей. В колледже учатся. Один собирается стать адвокатом… господи… бедный Билл… я не могу… не могу…

   И вдруг Клентор пристально посмотрел на детективов. Его взгляд был спокойным и холодным.

   – Я хочу, чтобы вы знали: Билл Хасбрук был образцовым человеком. Врагов у него не было. Ни одного в целом мире. Он не юлил и не изворачивался, был прямой как стрела. Всегда.

   Клентор не сводил глаз с детективов. Сантомассимо чувствовал ум, проницательность и силу воли, присущие этому человеку. Огромный кабинет принадлежал ему по праву.

   – Кому, черт возьми, понадобилось убивать его? – резко спросил Клентор.

   – В данный момент мистер Хасбрук вовлечен в какой-нибудь судебный процесс?

   – Конечно.

   – Иск на большую сумму?

   – У нас все иски на большие суммы.

   – Дело обычное?

   – Мы не занимаемся отмыванием кокаиновых денег, лейтенант Сантомассимо.

   – В киноиндустрию вливаются большие денежные потоки из самых разных источников. Таким образом деньги возвращаются в Штаты.

   – На девяносто пять процентов киноиндустрия работает с чистыми деньгами. И мы принадлежим к этому большинству. Мы старая фирма, лейтенант. Помимо услуг по менеджменту, мы проталкиваем на рынок фильмы и видеокомплекты, распространяем рекламные ролики. У нас безупречная репутация.

   – Я уверен, что это так, мистер Клентор. Но мой долг проверять все.

   – Не извиняйтесь.

   Сантомассимо и Бронте обменялись взглядами и встали с кресел. Клентор посмотрел на них с некоторым удивлением. То ли он ожидал более продолжительного разговора, то ли боялся остаться один.

   – Мистер Клентор, нам неизвестно, кто убил его и почему, – сказал Сантомассимо. – Но поскольку убитый был вашим партнером, вполне вероятно, что нам придется заглянуть к вам еще раз.

   – Пожалуйста. Приходите, спрашивайте. Хотите осмотреть его кабинет, скажите Шери, она откроет дверь. О господи! Его дверь!.. Он уже никогда не войдет в нее…

   Клентор снова заплакал.

   – Нам пора, – тихо произнес Сантомассимо. – Сожалею, что пришлось сообщить вам такую печальную новость.

   Клентор махнул им рукой с зажатым в ней носовым платком. Сантомассимо и Бронте направились к двери. В кабинете Клентора, по всей видимости, была отличная звукоизоляция, потому что, только когда Сантомассимо открыл дверь, секретарша услышала, что Клентор всхлипывает. Она поднялась в замешательстве, бросила на полицейских неодобрительный взгляд и поспешила в кабинет шефа.

   Идя к лифту, Сантомассимо и Бронте слышали ее успокаивающий голос и всхлипывания Клентора.

   Направляясь в участок, Сантомассимо ехал не спеша. Погода испортилась. Смога не было, но заметно похолодало, город словно накрыло невидимым металлическим куполом. Перепады погоды скверно влияли на настроение Сантомассимо: в такие моменты он чувствовал себя в этом городе чужим.

   – О чем задумался? – спросил Бронте, видя, как хмурится его напарник.

   – О том, как убийца играл со своей жертвой. Не знаю… Унижал ее. Это все равно что подложить отравленную кнопку на сиденье в туалете.

   – Да. Странно.

   – Убийца стремился дать почувствовать бедняге, что его жизнь ничего не стоит. Зачем? Ради забавы?

   Сантомассимо резко крутанул руль, чтобы не задавить белку, перебегавшую шоссе. Вскоре они были уже в самой гуще автомобильного потока, двигавшегося по трассе Санта– Моника.

   «У этой белки было больше шансов выжить, чем у Хасбрука», – подумал Сантомассимо.

4

   В полицейском отделении Палисейдс было полно народу. На входе в огромную комнату с надписью «Детективы» Сантомассимо едва не сбили с ног двое полицейских, которые вталкивали в дверь сопротивлявшегося длинноволосого парня атлетического телосложения. Появился капитан Уилтон Б.Эмери и, бросив на стол Сантомассимо кипу документов, ушел. Бронте прошел к своему рабочему месту, намереваясь заполнить документы об убийстве на пляже, но перед его столом сидела пожилая заплаканная семейная пара из соседнего штата, которую недавно ограбили. Шум в комнате стоял оглушительный. С потолка были спущены перегородки, но казалось, что они, отражая звук, только усиливают гул голосов, клацанье клавиш и какофонию, доносившуюся из радиоприемников.

   Джим Бишоп, который работал в их отделении всего год, перехватил Сантомассимо на полдороге к столу у огромной, как стена, картотеки с бесчисленным количеством выдвижных ящиков. Джим был высокий, темноволосый, с маленькими карими глазками. Из-за его внушительного живота всегда казалось, что полицейская форма ему немного тесновата.

   – Лейтенант, за Пали-Хай[24] совершено изнасилование, – сообщил Бишоп. – Капитан Эмери поручил это дело мне. И мне потребуется напарник.

   – Возьми сержанта Грисхольма.

   – Вчера вечером сержант Грисхольм получил двойной перелом руки. Какой-то подонок ударил его ломом на заднем дворе ресторана «Фраскино».

   Сантомассимо проводил взглядом экспертов, которые несли пакеты с собранными на пляже вещдоками в лабораторию, находившуюся в подвальном помещении участка. Бронте был занят с ограбленной парой, показывал им толстую подшивку фотографий для опознания. Двое туристов пытались выяснить, кто из них забыл купить трэвел-чеки, из-за чего им пришлось тащить в Калифорнию наличные деньги.

   – А Франклин, – спросил Сантомассимо, – он свободен или нет?

   – Его отправили расследовать кражу со взломом в Первой национальной компании электронной охраны.

   – Но он же ничего не смыслит в электронике.

   – В его задачу входит опросить людей и все подробно записать, прежде чем вызывать федералов.

   Сантомассимо вздохнул и посмотрел на график. В списке значились еще два дежурных детектива – Майк Рэндольф и Генри Трэвис. Но Сантомассимо знал, что Рэндольф выехал на место вооруженного нападения, произошедшего в три часа утра за «Сейфуэй»,[25] а Трэвис все еще на строительной площадке, развернутой на задворках офисов агентств по недвижимости поблизости от шоссе Пасифик-Коуст, и ищет останки бесследно исчезнувшего продавца кокаина.

   – Подожди, Джим, я посмотрю, что там у меня на столе, – сказал Сантомассимо. – Встречаемся через десять минут. Подгони патрульную машину к входу.

   – Хорошо, сэр.

   На столе у Сантомассимо лежало дело агента по недвижимости, обвиняемого в сокрытии солидных вкладов, сделанных семью клиентами. Агент давным-давно сбежал, а обманутые клиенты подали в суд на само агентство, и адвокатам потребовались сведения, собранные Сантомассимо.

   Были еще два документа, которые требовалось подготовить для суда: отчет о вооруженном нападении на севере от бульвара Сансет с участием двух байкеров и обвинение, как выяснилось, неверно составленное их отделом. По последнему делу Сантомассимо запрашивал сведения из архива.

   В Арканзасе был задержан мужчина, и капитан Эмери хотел, чтобы Сантомассимо занимался всеми вопросами, связанными с его экстрадицией. К югу от пляжа был совершен наезд, и виновный скрылся с места происшествия. Полиция Сан-Франциско полагала, что скрывшаяся машина использовалась в ограблении, произошедшем в округе Мишн. От Сантомассимо требовалось перепроверить номера, которые неправильно внесли в компьютер. Подобные ошибки происходили потому, что этой работой часто занимались начинающие сотрудники, так как у опытных дел было невпроворот.

   Был обнаружен голый мужчина, в лунном свете мастурбировавший под окном чужой квартиры.

   – Вот придурок, – хмыкнул Сантомассимо.

   В этот момент полицейский подвел к столу Сантомассимо сопротивлявшегося подростка и попытался усадить его на стоявший рядом стул. Подросток вскочил и кинулся бежать, но Бронте успел схватить его и вернуть на место. За спиной неуемного мальчишки Сантомассимо заметил Эла Гилберта – тот с жадностью припал к фонтанчику питьевой воды, а затем ополоснул из него лицо и шею. К столу подсел детектив Хейбер, и тут зазвонил телефон. Сантомассимо снял трубку и, пока разговаривал, наблюдал, как его коллега что-то быстро пишет на розовом листке бумаги. Затем Хейбер вскочил и, прихватив с собой новичка Тервиллигера, исчез.

   Преступность в Лос-Анджелесе росла как снежный ком. Все меньше вокруг оставалось прекрасного, и все больше становилось дерьма.

   Капитан Уилтон Б. Эмери, шеф отделения детективов Палисейдс, высунулся из окна своего кабинета.

   – Фред, – крикнул он, – ты заполнишь форму Ф-6? Я знаю, это скучно, но она нужна для освобождения задержанного под залог.

   – Заполню, как только вернусь из Пали-Хай.

   – Это по делу об изнасиловании?

   – Да. Мы едем с Бишопом.

   – А что там на пляже?

   – Большая яма, и больше ничего.

   – Да, я видел пластиковые мешки. Ты что, весь пляж там перекопал? Ладно, не бери в голову. Надо так надо.

   Капитан Эмери ненадолго задумался, возможно, о том, что люди смертны (и он в том числе), а может быть, у него просто случился спазм от несварения, но было очевидно, что его что-то беспокоит.

   – Фред, останься в конторе. Трэвис вернулся, пусть он едет с Бишопом.

   Сантомассимо внимательно посмотрел на шефа.

   – А что случилось?

   – Это дельце с самолетом совсем не простое, оно с душком. Я хочу, чтобы вы с Бронте занялись им вплотную. – Эмери посмотрел на часы. – Знаю, поздновато, но я спущусь к вам в лабораторию, когда у вас будет что показать мне.

   – Хорошо, – ответил Сантомассимо, понимая, что рабочий день затягивается на неопределенное время.


   В подвальном помещении полицейского участка Палисейдс было сыро. Сантомассимо наблюдал за тем, как человеческий указательный палец осторожно приложили сначала к чернильной подушке, а потом к маленькому голубому квадратику на полицейской карточке. И Бронте наблюдал за процедурой. Это был один только палец – ни руки, ни тела. Это было то немногое, что осталось от бегуна. Ребенок на трехколесном веломобиле нашел этот палец на шоссе.

   По коридору Сантомассимо и Бронте направились в лабораторию судебной экспертизы. Это была большая комната с нависавшими под потолком трубами центрального отопления, откуда постоянно сыпалась пыль, мешавшая проведению тонких анализов. И это при том, что проект здания некогда удостоился премии за архитектуру. «Архитектора, – подумал Сантомассимо, – следовало бы хоть на денек посадить сюда, пусть бы поработал в таких условиях».

   Шаги и голоса находившегося этажом выше огромного штата полицейских и муниципальных служащих эхом разносились по коридорам подвала. В самой лаборатории было холодно. Вероятно, экспертная комиссия, принимавшая этот архитектурный шедевр, забыла сюда заглянуть.

   Стэн Лейбовиц, главный судебный эксперт, стоял у лабораторного стола, ожидая Сантомассимо и Бронте. Завидев их, он довольно разулыбался. Это был человек невысокого роста, с приплюснутой головой, с очками в толстой оправе на носу, до смешного похожий на очень красивую жабу. В правой руке он держал серебристую модель самолета, а в левой – авторучку, которой крутил пропеллер.

   – Добрый вечер, лейтенант Сантомассимо, добрый вечер, сержант Бронте, – поздоровался Лейбовиц.

   – Здравствуйте, мистер Лейбовиц, – приветствовал его Сантомассимо. – Что скажете нам о самолете?

   Лейбовиц вновь улыбнулся. Человек он был одинокий и потому очень ценил внимание. Продолжая медленно вращать пропеллер, он начал рассказывать:

   – Это типичная ранняя модель «мессершмитта». Не слишком детально исполненная. Выпускается фирмой «Рейвел Тойз» в хроме и пластике. Модель, несущая бомбу, была стальной, так что, возможно, ее купили в специализированном магазине, а не в магазине игрушек.

   – Выглядит безобидно, – заметил Бронте.

   – Пропеллер легко вращается в обе стороны, – продолжал Лейбовиц. – Детонатор закреплен за валом. А за детонатором – около шести унций пластиковой взрывчатки. Пока самолет не врежется в жертву, взрыва не происходит. Врезался – бум! И жертвы больше нет.

   – Чтобы управлять самолетом с такой поразительной точностью, убийца должен хорошо знать эти модели.

   – Наверное, – согласился Лейбовиц. – Практика – всему голова. Возможно, он тренировался дома. А возможно, прямо на пляже.

   – Возможно.

   – А что известно о погибшем?

   – Если это все-таки Хасбрук, то он был образцом добропорядочного человека, – сказал Бронте. – Его все любили. Вредных привычек не имел.

   Сантомассимо обернулся. К ним подходил дактилоскопией державший в руке карточку. Сантомассимо никогда не интересовался у сотрудников лаборатории, что они делают потом с такими крошечными останками жертв, как, например, палец. Не выбрасывают же их просто в печь.

   – Это он, лейтенант, – сказал дактилоскопист. – Отпечатки, снятые в машине и офисе, идентичны отпечаткам найденного пальца.

   – Ну что ж, – усмехнулся Лейбовиц. – Половина дела сделана.

   – М-м? – промычал Бронте.

   – Теперь вы знаете имя жертвы.


   Только к девяти вечера Сантомассимо собрал все имевшиеся сведения по делу, чтобы представить их капитану Эмери. На стоянке машин и в некоторых кабинетах горел свет, но в подвале и в самой лаборатории было темно, и лишь длинный металлический стол освещался рядом мощных ламп. На столе небольшими кучками был разложен мусор, собранный на побережье, и каждая соответствовала определенному участку пляжа.

   Помимо Сантомассимо и Бронте в лаборатории находились детектив Хейбер и суровый капитан Эмери. Отбрасываемые ими тени пятнами ложились на стол. Они были похожи на рабочих, вышедших ночью на поле стадиона «Доджер».

   Эмери грузно переминался с ноги на ногу. Ему было за сорок, и за двадцать три года службы он многое повидал. Эмери ненавидел психов. Он мог понять склонность к насилию или непомерную жадность, которая толкает человека на преступление. Но психопаты выводили его из равновесия. А убийство при помощи игрушечного самолета было и вовсе за пределами его понимания. Сантомассимо, отхлебывая из пластикового стаканчика черный кофе, двигался вдоль стола. Свободной рукой он указывал на разделенные лентами кучки мусора, пахнувшие так же отвратительно, как и вся прочая грязь этого больного мира, которую полицейская система, не жалея времени и сил, собирала и утилизировала, не всегда понимая, с чем, собственно, она имеет дело.

   – Четырнадцать видов сигарет, – докладывал Сантомассимо, – восемь марок пива и эля, две марки вина, обе дешевые, одна монета в десять центов, два пластмассовых кольца, браслет в четырнадцать каратов, обрывок «Лос-Анджелес таймс» со спортивными новостями, множество камней, в основном мелкие осколки гранита и голыши, презервативы…

   – Использованные? – спросил капитан Эмери.

   – Да. На одном следы крови, снаружи.

   – Хорошо, – ухмыльнулся детектив Хейбер.

   Сантомассимо, капитан Эмери и Бронте уставились на него. Хейбер перестал ухмыляться.

   – Голубые пользуются резинками, – рассудительно произнес он. – Что же в этом плохого? Напротив, хорошо.

   – Да, – согласился Сантомассимо.

   Капитан Эмери наклонился, что-то разглядывая и тем самым прерывая возникшую неловкую паузу. Отношение детектива Хейбера к геям стало недавно предметом общественного рассмотрения. Капитан не знал, как относится к ним Сантомассимо, но он знал его отношение к Хейберу. Сантомассимо дорожил четкой работой отдела, а общественные слушания не шли ей на пользу.

   – А что скажете о жертве, лейтенант? – без особой надежды в голосе спросил капитан Эмери. – Есть за что зацепиться?

   – Нет, сэр. Мы проверили. Все так, как сказал его партнер, Клентор. Столп общества. Поборник здорового образа жизни. Регулярно посещал синагогу.

   – Какую синагогу?

   – Бет Ам. В Беверли-Хиллз. Он остался ее прихожанином и после переезда в Палисейдс.

   – Еврей, которого взорвали бомбой. Есть какая-то связь с Ближним Востоком? – поинтересовался Эмери.

   Сантомассимо покачал головой:

   – По сведениям, полученным от немногих проживающих здесь, но хорошо информированных израильтян, Хасбрук был далек от политики. Делал пожертвования, но не слишком солидные. Политических связей не имел. Для врагов Израиля его жизнь не представляла никакой ценности. Вот так.

   – А конкуренты по кинобизнесу?

   – Они предпочитают наносить смертельные удары в суде, а не убивать бомбой на пляже.

   – Как насчет его партнера Клентора?

   – Чист. Поминутно известно обо всем, что он делал сегодня утром. Когда Хасбрук разлетелся на части, Клентор ехал на работу в своем «мерседесе».

   Капитан Эмери взял в руки модель самолета и покрутил ее в воздухе, имитируя полет.

   – Что было в голове у этого идиота? – вырвалось у него. – Он что, развлекался? Или помешался на игрушках? Вам доводилось, лейтенант, когда-нибудь сталкиваться с таким способом убийства?

   – Нет, сэр, – ответил Сантомассимо.

   Капитан перевел взгляд на Бронте, затем на Хейбера. Те тоже покачали головами.

   – Как насчет других странных способов? – нетерпеливо воскликнул Эмери. – Разве нельзя порыться в компьютере и… и… поискать что-нибудь подобное…

   – Сэр, мы уже предприняли такую попытку, – ответил Сантомассимо. – Это нетипичный способ поиска, но…

   – Что «но»?… Что вы нашли?

   Когда капитан Эмери поднял голову, его лицо было белым как мел. Никогда еще Сантомассимо не видел его столь раздраженным. Убийство на пляже казалось капитану отвратительным. Он воспринимал его как вызов всему тому, что узнал об этом типе преступлений за время своей службы.

   – В Бишопе один субъект забивал проституток до смерти двенадцатидюймовым искусственным членом. Звучит как идиотская шутка, но это правда. Теперь отбывает пожизненное заключение в Чино.[26]

   – Что еще?

   – В Сакраменто[27] хозяйка пансиона подсыпала постояльцам в суп секонал[28] и, когда они засыпали, выкалывала им глаза штопальной иглой.

   – Мерзость!

   – Сейчас находится в государственной клинике для душевнобольных в Камарильо.[29]

   Капитан Эмери посмотрел на стоявших в тени Хейбера и Бронте. Их темные силуэты хранили молчание. Продолжая держать самолет в руке, капитан указал на мусор, разложенный на столе:

   – Ну хоть что-нибудь можно извлечь из этого дерьма?

   – Может быть, позже что и всплывет, – сказал Бронте, – но пока…

   Капитан Эмери какое-то время пристально разглядывал мусор, потом резко перевел взгляд на Сантомассимо.

   – Лейтенант Сантомассимо, – тихо произнес он, – скажите честно, что вы думаете. Он убьет еще кого-нибудь?

   – Вы скажите мне, капитан. Назовите возможные мотивы, подскажите направление поиска. Пока все, что у нас есть, – это ни с чем не сообразный способ убийства. Я хочу сказать, что мы не знаем, с кем или чем имеем дело.

   – A хотите знать, лейтенант? – спросил Эмери. – Я скажу вам.

   Сантомассимо проследил за тем, как капитан поставил модель аэроплана на стол. Казалось, что самолет вот-вот взлетит, взмоет вверх, сделает петлю и, повинуясь пульту дистанционного управления, рухнет на кучки мусора, в которых, быть может, удастся отыскать какие-то улики, позволяющие найти убийцу. Детективы, думая каждый о своем, долго смотрели на бутылочные крышки, использованные презервативы, камни и желтоватый попкорн.

   – Мы имеем дело с маньяком, – наконец произнес капитан Эмери.


   По вечерам в пятницу Сантомассимо обычно ходил в кино. На этой неделе главным хитом в кинотеатре «Уилшир» в Вествуде были «Огни города»,[30] фильм о двух полицейских, которые положили конец войне бандитских группировок, но сами оказались втянуты в торговлю кокаином; в картине также присутствовали мистические ритуалы гаитянской религии вуду. Публика, в основном молодые парочки, заходилась от восторга, когда бравые копы поливали джунгли свинцовым огнем из своих «узи». Сантомассимо знал, что в жизни все выглядит совсем по-другому. Жизнь и работа полицейских не так однозначна и примитивна, как любят изображать на экране.

   Он рассеянно наблюдал за сценой боя с участием вертолетов над морем у берегов Флориды и лениво жевал попкорн, вновь и вновь мысленно возвращаясь к убийству на пляже. Что такого сделал Хасбрук, чтобы разносить его на куски? Кто обставил его последние минуты с таким дьявольским юмором? Чьим любительским фильмом явилась эта смерть – смерть столь ужасная, что ее нельзя было бы показать на настоящем экране?

   И как быть с душой? Тетя Роза из Бруклина свято верила, что в день Воскресения тело человека должно быть целым, дабы он мог возродиться к вечной жизни. А немногочисленные останки Хасбрука уже либо исчезли в огне лабораторного крематория, либо преданы земле Майлзом Клентором. Евреи быстро хоронят своих мертвецов.

   Сантомассимо заехал в «Средиземноморье» – итальянское кафе на бульваре Санта-Моника, где готовили великолепный «эспрессо» и настоящие dolce pane,[31] о которых американцы ничего толком не знали. Здесь также подавали салат из морепродуктов под томатным соусом, который за пределами Неаполя просто не найти – его не было даже в Маленькой Италии[32] на Манхэттене. Рыбу – и ту привозили сюда с побережья Мексики, где вода была менее грязной.

   К счастью, «Средиземноморье» миновала эпидемия хрома, черно-белой плитки и алюминиевых ламп. Здесь царил стиль старой доброй Европы, было по-домашнему уютно, стояли огромные бутылки «Кьянти» с горлышками в три фута, висели связки чеснока и колбасы, одну из стен украшало зеркало в тосканской резной раме и имелся огромный выбор соусов, выставленных в стеклянных мисках, чтобы посетитель мог сделать выбор по собственному вкусу.

   После развода, состоявшегося два года назад, жизнь Сантомассимо постепенно вошла в спокойное русло. Правда, почему-то изменились некоторые его пристрастия, и рационального объяснения этому он найти не мог. Теперь он пил только «эспрессо», а до развода отдавал предпочтение чаю. Он вновь полюбил итальянскую кухню, но признавал только хорошие рестораны. Раньше он обожал молочный шоколад, а теперь – горький. Он перестал смотреть мелодрамы и перешел на триллеры и полицейские фильмы.

   Развод отрезвляет. Он научил его видеть женщин такими, каковы они на самом деле.

   – Dolce? – спросил официант, указывая на стойку с десертами.

   – Dolce? Да, Фил, пожалуй. Dolce far niente.[33]

   – Ну, это не про вас, лейтенант. Не такой у вас вид! Трудное дело?

   – Все дела трудные.

   Официант принес марципановую булочку на красивом, покрытом салфеткой блюде.

   Сантомассимо внимательно просмотрел последний выпуск «Лос-Анджелес таймс». Ни строчки об убийстве на пляже. Странно. Вероятно, капитан Эмери намеренно не делал заявления, выжидая, когда номер будет сверстан. Но уж толстяк Стив Сафран наверняка не только рассказал об убийстве, но и показал сюжет с места происшествия в 11-часовых новостях. Он страсть как любил все экстравагантное, жестокое и жуткое. Его ночные новости неизменно заставляли содрогаться.

   Сантомассимо помешивал ложечкой кофе, наблюдая за тем, как океанский бриз колышет ветви пальм на противоположной стороне бульвара Санта-Моника. У кинотеатра через дорогу красовалась афиша фильма «Урожай убийцы».[34] Одному богу известно, какие мысли рождались в голове выходивших из кинозала зрителей – на вид самых обычных граждан.

   Он размышлял, не посмотреть ли ему этот фильм – в темноте кинотеатра обычно хорошо думалось, – но потом решил, что на сегодня хватит, он слишком устал.

   – Еще чашечку кофе, лейтенант? – спросил Фил.

   – Нет, спасибо. Лучше поеду домой спать. Если лимонные пирожные свежие, я возьму с собой несколько штук.

   – Вечерняя выпечка.

   – Ну и отлично.

   Сантомассимо взял белый бумажный пакет с пирожными и направился к своему голубому «датсуну».

   Он ехал к шоссе, тянувшемуся вдоль бесконечно длинной полосы пляжей. Ему нравился вид, нравилось смотреть, как мерно колышется черный шелк океанской воды, в котором отражаются огни города. Завораживающе-таинственная картина, вызывающая в душе щемящее чувство одиночества. Бескрайняя тьма Тихого океана казалась такой же непостижимой, как смерть.

   Сантомассимо оставил машину в подземном гараже многоэтажного дома на бульваре Сансет,[35] стоявшего прямо над шоссе Пасифик-Коуст, с видом на пляж… и на то место, где произошло убийство. Он поднялся на лифте наверх, открыл дверь, походил из угла в угол, съел одно из пирожных, подошел к окну и стал смотреть на пляж. Соседние дома и пальмы частично закрывали вид, но его воображение восполняло то, что было скрыто от глаз.

   Ему хотелось знать, что думает об этом расследовании Бронте. Они оба были итальянцами, и это делало их больше чем просто коллегами по участку. Но Бронте, как человек семейный, был вечно взъерошенным и постоянно куда-то спешил. Из-за этого его недооценивали. Бронте очень встревожило убийство на пляже. Подобные странные убийства было сложнее всего расследовать не только из-за их иррациональной природы, но и потому, что существовал лишь один ключ к разгадке: новые жертвы. Второй труп. Третий. Четвертый.


   Щелчок.

   – Техника… Вот к чему все сводится… К технике…

   Щелчок.

   – Эта чертова техника… О боже…

   Щелчок… Медленно поползла пленка… пошла запись…

   – Киношники обладают удивительной техникой. Я говорю не о мелочах вроде замедленной съемки или наплыва. Я имею в виду… как преобразить комнату настолько, чтобы, снимая в одном направлении, получить на экране два разных вида этой комнаты, как не зависеть от законов природы и от материальности вещей. Снимая кино, вы фабрикуете все. АБСОЛЮТНО ВСЕ. Вы заставляете людей верить во что угодно. Вы соединяете два куска пленки и убеждаете зрителей в том, что человек, которого они видят, находится на берегу Амазонки, тогда как на самом деле он пребывает в Бербанке.[36]

   Понимаете, это то, во что люди верят, во что их можно заставить поверить. Это может быть очень, очень реальным. Я поясню, что имею в виду. Я предупреждал, что это будет не так просто, как кажется на первый взгляд. И вам придется слушать. Выбора-то у вас нет!

   Я сбежал из Небраски. «Сбежал» – вполне подходящее слово. Я украл у отца двести долларов и добрался на поезде до Огайо, где мой дядя работал монтажером дешевых фильмов. Этот старый пердун даже не узнал меня. Мне пришлось назвать ему день рождения моей матери и упомянуть еще какую-то семейную хрень, прежде чем он впустил меня в дом. Я показал ему свои фильмы. Я ведь никогда не прекращал снимать. Показал все восьмимиллиметровки и даже один шестнадцатимиллиметровый, черно-белый, снятый на просроченную пленку, которую мне дали в торгово-посылочной конторе. Она обошлась мне в сто пятьдесят долларов. Ну так вот, я показал все эти фильмы дяде. Он был законченным алкоголиком, и его всего трясло. Я никогда не видел таких красных, обрюзгших лиц, таких мешков под глазами. И все, о чем способен был говорить этот толстобрюхий болван, это то, каким великим монтажером он стал бы, если бы его приняли в союз.

   И вот, когда я вынимал из проектора шестнадцатимиллиметровую черно-белую пленку, я увидел в его красных глазках то, что было для меня самым дорогим, – страх. Я чуял его безошибочно. Такой же страх я видел на лицах людей в Небраске. Люди, особенно старые, чья жизнь подходит к концу, боятся природного таланта. И я знал, что, несмотря на несовершенство моих фильмов, неровный монтаж, примитивную режиссуру, дядя увидел в них пусть еще не отточенный, но настоящий талант, способности и силу, которых у него никогда не было.

   Он смотрел мои фильмы и пил, а потом начал плакать, едва держась на ногах, принялся ходить по кухне, доставать из разных углов и показывать мне свои награды за монтаж. Он всхлипывал над каким-то старым фильмом в пыльной коробке, к которой, видимо, не прикасался лет двадцать. Это было омерзительно. Меня едва не стошнило. Наконец он дал мне адрес своего нью-йоркского знакомого – монтажера по имени Джерри Грин.

   Я отправился на Манхэттен, двигаясь где автостопом, где пешком, где «зайцем». Наверное, я был бы подавлен небоскребами и огромным количеством полубезумных людей, поделенных на богатых и на тех, кого жизнь столкнула на обочину, но меня спасло то, что я, с чемоданом в одной руке и шестью коробками фильмов в другой, сразу же принялся разыскивать маленькую студию Грина.

   Ну, Грин был ничего. То есть он был маленьким жирным евреем в дурацкой желтой рубашке с крокодилами, которая, вероятно, стоила целое состояние. Как и мой дядя, он любил выпить, и, когда алкоголь согревал его внутренности, он начинал предаваться воспоминаниям о старых деньках. Но в конце концов он вставил мои фильмы в «стинбек»[37] – у него даже была возможность смотреть восьмимиллиметровки, – и мы смотрели их там, в его обветшалой каморке с белыми стенами. Грин был не слишком разговорчив. Он посмотрел фильмы, сложил их в коробки и вернул мне.

   Но это было чудо. И хотя, порывшись в роллодексе,[38] он отыскал там имена всего лишь трех-четырех человек, которые могли бы помочь мне, он говорил со мной как с равным. Понимаете? Без тени превосходства. Безо всякого ненужного вздора. Он понимал, что вместо оборудования у меня было дерьмо. Понимал, что и Небраска – дерьмо. Но, несмотря на это, я снимал фильмы. И он признал во мне собрата.

   Он разрешил мне спать на полу в его кабинете, и это было весьма великодушно с его стороны, если учесть, что он меня совершенно не знал и что у него имелось немало дорогих вещей, которые я мог украсть. Он не был женат, но и ко мне не испытывал противоестественного влечения. Это был просто одинокий человек. Постепенно я начал осваиваться на Манхэттене.

   Понимаете, мной владела романтическая идея, мне казалось, что я встал на верный путь. Спишь на полу студии. Ходишь из офиса в офис, где на тебя бросают снисходительные взгляды. Денег у тебя нет, один сандвич приходится растягивать на целый день. При этом тебя могут ограбить. Меня грабили дважды. Ты редко моешься, и от тебя дурно пахнет. Погода портится. Ты встречаешь людей, которые когда-то мечтали снимать кино, а теперь сидят на кокаине и алкоголе или продают свое тело по ночам, чтобы на следующий день было чем заплатить за пленку. Но, несмотря ни на что, ты продолжаешь верить, что в конце концов добьешься успеха. Живое воплощение американской мечты, не так ли?

   Короче говоря, я был словно в аду. Но моя вера оставалась непоколебимой. Я только чувствовал, что время уходит. Мне уже исполнилось двадцать четыре. Орсону Уэллсу было двадцать пять, когда он снял «Гражданина Кейна».[39] С другой стороны, мне иногда казалось, что я круче Уэллса, что я более последовательный и цельный… Меня преследовали образы, сцены, целые эпизоды, и я боялся, что не успею запечатлеть все это на пленке. Эти образы бурлили и клокотали во мне с такой яростной силой, которую невозможно описать. У меня не было ни съемочной группы, ни даже камеры, и я стал записывать свои видения в виде сценариев, чтобы не забыть. За четыре месяца их, кажется, накопилось тринадцать штук, и это при том, что я слонялся по городу, захаживая в кинотеатры и музеи, сидел в библиотеке, а по ночам подрабатывал мытьем посуды; ночная жизнь Нью-Йорка меня не особенно интересовала, поскольку мои запросы, откровенно говоря, всегда были выше среднего уровня. Я рассказываю все это для того, чтобы вы поняли, какой энергией я обладал и какой интенсивной жизнью жил.

   А что мои родители, спросите вы. Кажется, они написали мне одно письмо. Я же вообще им не писал. Им не нравилось мое увлечение. Они стыдились меня. Нью-Йорк? Съемка фильмов? Для них это было чем-то вроде коммунизма или зоофилии. В разговорах с друзьями они даже не упоминали обо мне.

   В декабре в Нью-Йорке становится чертовски холодно. Плохая идея – построить город в таком месте. Джерри Грин выставил меня под предлогом того, что переезжает в маленькую звуковую студию. Некоторое время я делил комнату с приятелем, с которым познакомился в кафе, где мы вместе мыли посуду. Не надо воображать невесть что: мы спали на разных кроватях. Но даже полцены за постой было для меня слишком дорого. Мне не на что было купить зимнюю одежду, и я все время простужался, у меня даже грудь начала болеть. В нашей комнате окно покрывалось изнутри изморозью, с потолка свисали сосульки. Мне вот-вот должно было исполниться двадцать пять. Я дошел до крайней точки и чувствовал, что, если не найду применения своему таланту, он вскоре умрет. Мне стало казаться, что неудачи, преследовавшие моего дядю, Джерри Грина и других сломленных жизнью одиночек из мира кино, подобны заразной болезни, которая может сгубить и меня, ибо я утратил иммунитет.

   Я сделался чуть ли не параноиком. Я перепрятывал сценарии, чтобы мой сосед по комнате не нашел их, что было совершенно нелепо – он едва умел читать по-английски и вряд ли знал, что такое сценарий.

   Но послушайте, что произошло дальше. Я победил. Я получил работу. Какие-то ерундовые съемки в Нью-Йорке. Работа – это слишком громко сказано. Я был одним из двенадцати или тринадцати неоплачиваемых ассистентов. Нашей платой был опыт, приобретаемый на съемочной площадке. Почти сразу я понял, что им нужны люди, которые работают на голом энтузиазме и готовы выполнять любую черную работу. Было много молодых, только что окончивших школу ребят, горевших желанием поработать в «настоящем» кино. Подобно мне, они были одержимыми и дрались за работу, за которую не получали ни цента. Одному богу известно, на что приходилось идти девчонкам ради этого. Но все вкалывали столько, сколько было нужно. И я был одним из них.

   Я подметал и подносил кофе. Помогал двигать мебель в комнате, где проходила съемка. Таскал кабели – не камеру, к дорогой технике меня и близко не подпускали; помнится, бюджет фильма составлял полтора миллиона долларов, съемочная группа была большой, и все знали, что снимают дешевку. Режиссер и операторы были тупицами, но держались высокомерно. Они все время хотели кому-то что-то доказать. Л я понимал, я чувствовал, что они знают о кино гораздо меньше, чем знаю я. Я видел классику, я, можно сказать, вырос на целлулоиде, а эти клоуны были рекламщиками, онанистами, великовозрастными детьми, в чьих руках случайно оказались дорогие игрушки.

   Их следовало бы посадить в тюрьму за то, как они с нами обходились. Как с рабами. Ни один из них ни разу не назвал меня по имени. Я работал по шестнадцать часов в сутки, шесть дней в неделю, мои легкие выворачивались наружу от кашля, в дырявые ботинки проникал мокрый снег. И все это время меня терзали видения, которые я по ночам или в короткие перерывы между съемками переносил на бумагу. Я делал это из страха, что умру, не успев воплотить свои идеи в жизнь. Я боялся, что не успею необратимо изменить сознание людей…

   Это было так ужасно…

   Щелчок.

   – Не могу продолжать… Голова разламывается…

   Щелчок… Пленка продолжала крутиться…

   – На чем я остановился? Ах да. Как я мог забыть? Я так пытался забыть! Мои мечты… Они топтали их своими грязными ботинками.

   Как-то поутру мы снимали в баре, который назывался «Соловей», и хозяин ворчал на нас за оставленную в углу грязь (предыдущей ночью мы закончили там съемку далеко за полночь). Администратор отпустил по домам всех, кроме ассистентов, и велел нам прибраться. А было уже три или четыре часа утра. Он всучил мне метлу и отправил на улицу. Я спрашиваю его: «Хотите, чтобы я убирал мусор в сточной канаве?» Он говорит: «Да, это угроза здоровью населения, городские власти нас за это по голове не погладят, так что убирай». Я отказался. Он разозлился и закричал: «Ты думаешь, для чего ты здесь нужен? Тебя затем и наняли, чтобы ты убирал мусор!»

   Это нужно было понимать так: мы быстро найдем тебе замену, от желающих работать в кино отбою нет, да и физиономия твоя мне не нравится.

   Что мне оставалось делать? Я полез в канаву. Вычистил ее. Вы же знаете, что такое Нью-Йорк. Конная полиция. Всякие этнические шествия. Каждый божий день какая-нибудь группа иммигрантов празднует свой приезд на эти благословенные берега. Вы слушаете меня? Было очень темно, вокруг шатались какие-то подозрительные личности, а я выметал огромные куски лежалого лошадиного дерьма, полу замерзшую блевотину – видимо, оставленную недавно каким-нибудь перебравшим посетителем «Соловья», – меня самого чуть не вырвало. Я стоял на дне канавы и думал: «Я родился, вырос, всецело отдался мечте – всепоглощающей, иррациональной, возможно даже, что она была проявлением природного таланта, – и ради чего? Ради того, чтобы убирать грязь в сточной канаве на перекрестке Второй авеню и Тринадцатой стрит и сбрасывать дерьмо в забитый слив? Я не щадил свое здоровье, от всего отказывался, и все это ради того, чтобы со мной обращались вот таким образом? Потерять человеческий облик? Невыносимо… унизительно…»

   Техника…

   Щелчок… Пленка замерла.

   Вдалеке слышался шум большого города и величаво поблескивала громада океана… После долгой паузы магнитофон снова начал записывать, а голос зазвучал уже более спокойно…

   – Полиция Лос-Анджелеса… дерьмо… Я даже не попал на страницы «Лос-Анджелес таймс»… Видимо, убийств так много… одним больше, одним меньше…

   Щелчок… Пленка перемоталась… остановилась и пошла вперед, стирая предыдущую запись…

   – Лучше не записывать это на пленку. Подонки…

   Щелчок… Запись продолжилась.

   – Техника… – На этот раз голос звучал радостно. – Да. Техника. Овладеть ею совсем не просто. Скажем так, в свете недавнего успеха, который превзошел все мои ожидания… Скажем так, сегодня вечером у меня вновь появилась потребность… потребность режиссировать…

   В конце концов, я – режиссер…

   СТОП! СТОП!

5

   Отель «Виндзор-Ридженси» был жемчужиной в короне новой архитектуры центра Лос-Анджелеса. В его главном холле размещались бар, танцевальный зал, стол регистрации, лестница, ведущая в ресторан, и эскалаторы, доставляющие к мезонину. Коридорные катили тележки с горами чемоданов, слышался легкий гул работавших кондиционеров. Стены холла поднимались на тридцать пять этажей-ярусов, на каждом из которых росли, свешиваясь вниз, папоротники, напоминавшие о висячих садах Вавилона,[40] а на самом верхнем этаже пальмы бились ветвями о стеклянную крышу.

   Освещение представляло собой настоящее произведение искусства – в любое время суток холл был залит дневным светом. Здесь, словно в Лас-Вегасе, терялось ощущение времени, но цветовая гамма была более сдержанной и благородной, под стать клиентам, которые приезжали сюда увеличивать свои миллионы, а не спускать их. Всякому, кто попадал в это место, казалось, будто он находится внутри пирамиды, где соединились вечное и бренное.

   Нэнси Хаммонд было двадцать три года пять месяцев и два дня на тот момент, когда она подошла к столу регистрации отеля. Короткая стрижка, светлые волосы зачесаны за уши. На Западное побережье она приехала впервые. Строгий жакет темно-бордового цвета и карточка «Пьер Индастриз, Инк.» не могли скрыть охватившего ее волнения. Получив ключи от номера, она приблизилась к обтянутой бархатом доске объявлений и прочитала: 3–5 сентября. Съезд секретарей экспортно-импортных и торговых фирм. Убедившись, что она официально существует или, по крайней мере, ее съезд состоится, Нэнси вместе с коридорным вошла в сверкающий стеклянный лифт и поднялась на двенадцатый этаж, где находился ее номер.

   Другой коридорный, работавший в северном крыле отеля, Армандо Луп, позже показал, что рано утром, катя тележку с кофе по широкому, устланному мягкими коврами коридору, услышал жужжание в номере 1207. Ему показалось странным, что рабочие что-то там ремонтируют, поскольку мистер Эйтс ни на какие повреждения ночью не жаловался.

   Звук походил на жужжание дрели, или как будто кто-то скреб толстой струной по металлу.

   Армандо хотел было заглянуть и посмотреть, но мистер Тауншенд из номера 1201 ждал утренний кофе. Мистер Тауншенд пригласил к завтраку своего нового друга и был бы недоволен задержкой. Он был первым вице-президентом корпорации «Уильямсон», поэтому Армандо не останавливаясь проехал к номеру 1201.

   Когда Нэнси Хаммонд вышла из лифта на двенадцатом этаже, она увидела группу людей, прибывших на какое-то другое мероприятие; их встревоженные взгляды впились в пластиковую карточку на лацкане ее жакета. Вслед за коридорным Нэнси протиснулась сквозь толпу к двери номера 1207.

   Она не знала, какие в этом отеле принято давать чаевые. Остался ли коридорный доволен предложенной ему суммой, понять было невозможно – он лишь вежливо улыбнулся и сказал:

   – Удачи, мисс Хаммонд.

   Затем он ушел. Нэнси покружила по комнате. Из окна открывался восхитительный вид. В полупрозрачной влажной дымке огни города расплывались радужными пятнами, будто чья-то невидимая рука писала акварелью.

   Казалось немыслимым, что город может простираться столь далеко. Чикаго тоже крупный город, но в нем по вечерам так много темных пятен – озера, парки, железнодорожные станции. Лос-Анджелес полыхал огнями до самого горизонта, освещаясь прожекторами в самых неожиданных местах, словно там проходили торжественные премьеры выдающихся фильмов. В воздухе ощущался привкус неведомого будущего, величественного и блистательного.

   Желая поделиться охватившим ее восторгом, Нэнси позвонила матери в Эванстон.[41] Проговорила двадцать три минуты, повесила трубку и вновь заглянула в кожаную папку, в которой лежало расписание завтрашнего дня. Презентация продукции «Ай-Би-Эм», затем демонстрация новинок «Тошибы» и в завершение программы – ужин в ресторане на набережной. Цветовая гамма картин на стене гармонировала с цветом покрывала на кровати. «Шикарно», – подумала Нэнси. Ей здесь очень нравилось.

   Она не была любительницей крепких напитков, однако сейчас решила сделать исключение для миниатюрной подарочной бутылочки калифорнийского «Шабли», стоявшей в маленьком холодильнике. Это было вино с газом, Нэнси такое не любила, но в «Виндзор-Ридженси» она чувствовала себя как в сказке, и все казалось ей великолепным.

   А потом она увидела блестящий кафель и сверкающее зеркало в ванной комнате – кто-то оставил для нее свет включенным, а дверь приоткрытой и, кроме того, положил на полочку миниатюрное мыло в очаровательной упаковке и шампунь. Запах этого дорогого мыла был чувственным и волнующим. Она разделась, накинула белый махровый халат и, растягивая удовольствие, вновь посмотрела в окно на огни Лос-Анджелеса.

   Какой большой город, думала она. Какой загадочный. Излучающий невероятную силу. И такой спокойный. Словно океан. Хочется погрузиться в этот бескрайний океан огней и уплыть в неведомое будущее.

   Нэнси задернула шторы. От выпитого вина она чувствовала внутри тепло и негу. Включила телевизор. Ей показалось, что программ здесь не меньше тысячи и только половина из них на английском. Некоторые японские передачи шли с корейскими титрами. Нэнси наткнулась на старый черно-белый индийский фильм, затем на группу бродячих мексиканских музыкантов, одетых в национальные костюмы и распевавших национальные песни на каком-то ранчо. Потом она переключилась на Эм-ти-ви. Танцуя в такт синкопам барабанов в стиле ритм-энд-блюз, она развязала пояс халата и позволила ему упасть на пол у двери ванной.

   Она задержала взгляд на своем отражении в зеркале. Зеркало, сверкая в мягком свете настенного бра, льстиво, но точно отразило реальность. Упругая грудь, тонкая талия, округлые бедра – сейчас все это стало частью неведомого будущего, которое накатывало на нее, словно морская волна. Нэнси открыла гель для душа. Приятный аромат жасмина. Она повернула кран и отрегулировала душ. Кто-то оставил воду очень холодной. Она вновь прильнула к зеркалу – посмотреть, нет ли на лице пятен – иногда при возбуждении они выступали. Но нет, все было хорошо. От горячей воды на зеркале стал оседать пар, и отражение ее лица постепенно исчезало.

   Нэнси Хаммонд отдернула занавеску и встала под душ. Нагнулась, чтобы открыть слив. И вдруг, прежде чем она почувствовала запах дыма, ее ослепила вспышка. Затем – мрак, пустота. Ее неведомое будущее наступило.


   Номер 1207 был забит криминалистами. Все – дверные и оконные ручки, мебель – аккуратно посыпано порошком для снятия отпечатков пальцев. Один из полицейских пылесосил пол, двое других отгоняли любопытных. А в ванной комнате вообще было не протолкнуться – там измеряли, фотографировали, искали следы.

   Лейтенант Натан Хирш из центрального участка допрашивал горничную-мексиканку.

   – Итак, Карлотта, – вкрадчиво говорил он, – вы утверждаете, что утром не убирали ванную комнату.

   – Не было нужно, – оправдывалась Карлотта. – Все было чистым – и раковина, и ванна, и полотенца.

   – А разве предыдущую ночь здесь не провел мистер Эйтс из инвестиционной компании?

   Карлотта покраснела.

   – Но мыло он не трогал. Лента на унитазе была целой.

   Сантомассимо и Бронте тихо вошли в номер и встали у двери. Их появление ненадолго выбило Хирша из колеи, но вскоре он овладел собой и повернулся к менеджеру, угрюмому парню в очках, который нервно хрустел пальцами.

   – Разве в «Виндзор-Ридженси» не принято убирать номер, после того как клиент его покинул, независимо от того, грязно там или чисто? – спросил его Хирш.

   – Да, конечно. Я… Карлотта, мы убираем во всех ванных комнатах, ведь так? Пользовались ими или нет. Comprende? Таковы правила отеля.

   Темные глаза Карлотты потемнели еще больше.

   – Я только рада, что не мыла там, мистер Корнелл. А то я сейчас была бы мертвой. Ни тебе священника, ничего. Бум, и все.

   Ни Хиршу, ни менеджеру нечего было противопоставить такой безупречной логике.

   В другом углу номера двое детективов в штатском допрашивали коридорного, Армандо Лупа.

   Хирш поднялся со стула с бирюзовой обивкой, медленно обошел номер и остановился на пороге ванной комнаты; эксперты почувствовали на себе его пристальный взгляд и прервали работу. Они обернулись, пытаясь угадать настроение шефа, и, как преданные собаки, ожидали приказов.

   Хирш вошел в ванную. Он знал, что Сантомассимо и Бронте последовали за ним, но упорно продолжал хранить молчание.

   Один из детективов осторожно вынул из сливного отверстия ванны конец электропровода, оба усика которого были оголены. Другой конец провода уходил в отверстие в полу под раковиной. Детектив вытащил провод и с победной улыбкой протянул его Хиршу.

   – Гениально придумано, – сказал он. – Убийца сверлит дыру в сливной трубе – мы нашли металлическую стружку на полу, – потом просовывает оголенный конец провода в сливное отверстие и закрывает его пробкой. – Детектив перегнулся через край ванны, нажал на рычаг и закрыл слив, продемонстрировав, как это было. Затем обернулся, улыбаясь тем, кто следил за его действиями. – Другой конец он вставляет в розетку, даже не прячет, оставляет на виду, надеясь, что она не заметит, и она действительно не заметила. Она встает в ванну, видит, что надо открыть слив, наклонятся к рычагу, и съезд для нее заканчивается, не успев начаться.

   – О черт, – проворчал Хирш и, помолчав, добавил: – Вначале улетный секс, потом распухшие яйца. Игры сумасшедшего. Только этого мне не хватало.

   – Действовали наудачу, так ведь? – спросил Сантомассимо. – Убийца не мог знать, кого поселят в этот номер и кто станет его жертвой.

   – Может быть, и так, а может быть, и нет, – буркнул Хирш. – Я не знаю, кто в отеле имеет доступ к журналу регистрации.

   С лицом, навсегда уставшим за четырнадцать лет трудной полицейской службы, он повернулся к Сантомассимо – аккуратному, подтянутому, одетому во все черное и смахивавшему на молодого Марчелло Мастроянни.[42] Бронте на фоне напарника выглядел героем раннего Феллини – взъерошенным, неуклюжим провинциалом.[43] Но Хирш хорошо знал, чего на самом деле стоит этот мнимый провинциал Бронте.

   – О, Сантомассимо, привет! – воскликнул он, словно только сейчас заметил коллегу. – Это же не твоя территория. Я тебя не вызывал. Или ты участник съезда?

   – Простое любопытство, Нат. Услышал по рации, и интуиция подсказала, что следует заглянуть.

   – И что ж тебя так заинтересовало?

   – То, каким способом совершено убийство.

   – Да уж, полный идиотизм, – согласился Хирш. – А не вы ли, ребята, занимаетесь тем странным убийством на пляже? Прямо какая-то гангстерская казнь! Я слышал, много шума из-за этого поднялось.

   – Газеты читаешь?

   – Нет, видел вчера в вечерних новостях Стива Сафрана. Как этот парень умудряется так быстро все разнюхать? Ему что, сама смерть назначает место встречи?

   – Наверное, Нат.

   Лейтенант Хирш усмехнулся, заметив встревоженное выражение лица Бронте.

   – Бегун, – взволнованно произнес сержант, – был убит игрушкой – самолетом, начиненным взрывчаткой. Я слышал, жители Палисейдс установили наблюдение за пляжем. Может, и здесь поработал тот же самый псих, а, Фред?

   – Возможно, – ответил Сантомассимо.

   Бронте толкнул его локтем в бок.

   – Пошли отсюда, – сказал он.

   – Подожди, Лу, – остановил его Хирш, – я еще не договорил с Фредом.

   С этими словами он по-отечески обнял Сантомассимо за плечи, хотя тот был на четыре дюйма выше его, и подвел к зеркалу, где они сели на мраморный приступок.

   – Подумаем о сходствах, Фред, – начал Хирш с нарочитой рассудительностью, словно собирался читать лекцию по логике. – Убийство совершено без каких-либо видимых причин. Жертву ничто не связывало с убийцей. Девушка – всего лишь одна из трехсот участников съезда секретарей. То, что именно она поселилась в номере двенадцать ноль семь, – случайность. Ни одной версии на этом не построить.

   Хирш замолчал.

   – Я слушаю, продолжай.

   – Хорошо. Теперь вернемся к парню на пляже. Ни свет ни заря бежит человек по побережью. Можно допустить, что убийца где-то прятался и поджидал его. А может быть, и нет, может быть, все произошло совершенно спонтанно. Подвернулась интересная мишень. Проснулся спортивный азарт. Началась игра. Modus operandi, Фред… О боже! Игрушечный самолет. Оголенный провод в душе. Шансов раскрыть эти два идиотских дела столько же, сколько у меня получить «Оскар» за лучшую мужскую роль. Это чересчур даже для Лос-Анджелеса.

   Бронте подошел и сел, втиснувшись между Сантомассимо и Хиршем.

   – Нет, Фред! – запротестовал он. Затем повернулся к Хиршу. – Послушайте, лейтенант, вам не удастся спихнуть это дело на нас только потому, что мы проявили к нему интерес. У нас, помимо убийства на пляже, еще тринадцать дел.

   – Успокойся, сержант, – сказал Хирш. – И давай-ка повежливее. Спихивать на вас я ничего не собираюсь. И вообще-то я с лейтенантом Сантомассимо разговариваю. – Он отвернулся от Бронте и перешел на шепот: – Ну, что думаешь, Фред? Два трупа, а убийца один, так ведь? Да не смотри ты на Бронте! Смотри на меня. Убийца один и тот же?

   Сантомассимо посмотрел на провод, оголенный конец которого лежал на тряпке. Медь желтовато поблескивала, как глаз змеи, угрожающий и загадочный.

   – Да.

   – Да брось, Фред, – зашипел Бронте и провел ладонью по лысеющей макушке.

   – Это так, Лу, – тихо сказал Сантомассимо. – Ты и сам это знаешь. Ну и что? – Он повернулся к Хиршу. – Ты хочешь передать это дело мне, лейтенант?

   – Нет, нет, Фред. – Хирш поднял вверх руки. – У меня нет таких полномочий. Я смогу передать его только в том случае, если ты пришлешь на него запрос. Я, в свою очередь, возражать не стану и начальство свое сумею убедить, что так будет разумнее. Что скажешь на это, Фред? Под сердитое пыхтенье Бронте Сантомассимо обдумывал предложение Хирша и в конце концов недовольно кивнул. Хирш радостно ухмыльнулся, хлопнул Сантомассимо по колену и встал. Голос его вдруг зазвучал повелительно и нетерпеливо.

   – Сворачивайтесь, ребята, – приказал Хирш. – Этим делом займутся наши коллеги из Палисейдс.


   Сантомассимо и Бронте спускались в лифте с двенадцатого на первый этаж. Сквозь стеклянные стены лифта был виден весь холл отеля «Виндзор-Ридженси» – горы багажа, тележки, толпы посетителей, стойки баров, люди с микрофонами, экранами, проекторами, – шла подготовка к завтрашнему съезду. Шум стоял, словно в римском цирке.

   – Я не поверил, когда ты заявил, что хочешь взглянуть на это убийство, – разгоряченно начал Бронте. – Но я отказываюсь понимать, зачем ты взял это дело себе.

   – А что тебе подсказывает интуиция, Лу? Эти два убийства совершил один и тот же человек?

   – Не знаю.

   – Думаю, со стороны лейтенанта Хирша было весьма любезно отдать это дело нам.

   – А я думаю, что капитану Эмери это не понравится.

   Двери лифта открылись. Вошли несколько женщин в деловых костюмах с карточками на лацканах, наполнив кабину ароматом духов. Сантомассимо вышел, а Бронте пришлось приложить некоторые усилия, чтобы оказаться на свободе.

   – Хирш за здорово живешь подсунул тебе целую кучу дерьма! – выкрикнул Бронте, из соображений приличия понизив голос на последнем слове.

   Сантомассимо промолчал. Он пробирался сквозь толпу людей с карточками «Пьер Индастриз, Инк.»; лица у всех были расстроенные, некоторые с растерянным видом сидели в мягких кожаных креслах, и служащие отеля разносили им чай.

   У стола регистрации было тихо. За ним находились три клерка в красной с золотом форме, рядом стояли несколько только что прибывших участников съезда с угрюмыми, словно на похоронах, лицами. Сантомассимо ловил на себе быстрые, брошенные украдкой взгляды, как будто просившие о защите от блуждавшей по отелю безжалостной, неумолимой смерти.

   Лица многих были виноватыми. Сантомассимо часто приходилось видеть подобное: люди стыдились радости, которую испытывали в такую горестную минуту оттого, что добычей смерти на этот раз стали не они, а кто-то другой.

   Старший регистратор отеля Силва Портреро не помнил в лицо Нэнси Хаммонд: вчера в «Виндзор-Ридженси» зарегистрировалось около двухсот женщин и еще двести человек обоего пола, прибывших на семинар по безопасности на авиалиниях и съезд хирургов-ортопедов, которые будут проходить в синем и золотом залах и в зале Северной башни.

   Портреро, загорелый мужчина сорока с небольшим лет, отвечая на вопросы полицейских, чувствовал себя виноватым, хотя за всю свою жизнь не совершил ни одного правонарушения – даже в красной зоне никогда не парковался. Такова воля провидения: жизнь в Лос-Анджелесе нелегкая, а полиция работает на тех, кто и без того живет припеваючи. Как бы то ни было, завидев приближавшегося к нему Сантомассимо, Портреро изобразил на лице до крайности подобострастную улыбку.

   Слух об убийстве медленно, но неумолимо расползался по отелю. Репутация «Виндзор-Ридженси» находилась под угрозой; Портреро не нравились напряженные улыбочки и нездоровое любопытство в глазах самоуверенных незнакомцев, беззастенчиво смаковавших новость. Похоже, лейтенанту это тоже не нравилось.

   Под пристальным взглядом Сантомассимо руки Портреро начали чуть заметно дрожать, хотя оснований для этого не было никаких. Портреро было стыдно за свою слабость, и это только усиливало дрожь. Возможно, он чего-то не предусмотрел и не следовало сдавать этот злополучный номер, чтобы предотвратить смерть несчастной девушки?

   – Мне нужна любая информация о человеке, снимавшем номер двенадцать ноль семь до убитой, – сказал Сантомассимо.

   Портреро пробежал пальцами по регистрационным карточкам и, вытащив одну из них, протянул ее Сантомассимо.

   – Вот этот мужчина останавливался там перед мисс Хаммонд, – сообщил он.

   Сантомассимо внимательно изучил карточку и, не поворачиваясь, передал ее Бронте, почувствовав его присутствие у себя за спиной. Бронте прочитал: Н.Б. Эйтс, Холли-Драйв, 121, Фресно, Калифорния. Один. Личного автомобиля нет. И номеров, соответственно, тоже нет. Странно, но и номер домашнего телефона отсутствует. Только имя и адрес. Бронте переписал данные в блокнот.

   Воспоминание, нет, даже не воспоминание – смутный образ неожиданно всплыл на задворках сознания Сантомассимо. Живой, манящий, но неуловимый. Сантомассимо нахмурился, пытаясь вспомнить, но образ мелькнул и пропал безвозвратно.

   – A кредитная карта? – спросил Бронте. – В «Виндзор-Ридженси» просят предъявить карту?

   – Да, но многие их не предъявляют, – ответил Портреро.

   – А разве возможно такое, чтобы у клиентов «Виндзор-Ридженси» не было кредитной карты?

   – Иногда люди хотят сохранить инкогнито.

   – Инкогнито?

   – Да. И если клиент приезжает с багажом или если это наш постоянный клиент, то мы принимаем в оплату одной ночи проживания наличные.

   – Одна ночь проживания. О'кей. Я понял.

   Бронте повернулся к Сантомассимо, но лейтенант глубоко задумался о чем-то. Возможно, он даже не слышал его разговор с Портреро о кредитных картах. Бронте кашлянул.

   – У вас есть еще вопросы, сэр? – громко спросил Бронте.

   – М-м? А… Да. Да… мистер, э-э-э, Портреро. Полагаю, вы не сможете описать нам мистера Эйтса?

   Портреро слабо улыбнулся. Волнение, вызванное происшествием в отеле, понемногу проходило, и теперь он ощущал усталость и плохо соображал.

   – Лейтенант, я работаю в гостиничном бизнесе уже пятнадцать лет, – тихо сказал Портреро. – Последние два года в «Виндзор-Ридженси», со дня открытия. Лица, которые я вижу, безлики. Это просто тысячи носов, губ, глаз, волос – светлых, черных, седых. Вереница черт, но никаких лиц.

   – Благодарим вас.

   – Посчитайте, лейтенант, – не унимался Портреро. – Двести человек, четыреста в неделю. В году пятьдесят недель. И пятнадцать лет работы. В ваших идентификационных альбомах столько нет.

   – Думаю, есть.

   У края стола регистрации в золотисто-белом свете ламп, отраженном от его полированной поверхности, маячил силуэт мистера Корнелла, менеджера. Сантомассимо жестом подозвал его, и Корнелл приблизился, на ходу приглаживая черные волосы.

   – Чем могу помочь, лейтенант? – спросил он.

   – Вы проверили в отеле все ванные комнаты?

   – Да. Мне велел это сделать лейтенант Хирш еще до того, как передал дело вам. Мои подчиненные все тщательно проверили начиная с северного крыла. На данный момент ничего подозрительного не обнаружено.

   – Я хочу, чтобы вы запретили своим сотрудникам общаться с прессой.

   Менеджер кивнул Портреро, который воспринял это как указание к действию и тут же начал обзванивать старший персонал.

   – Ни вашему отелю, ни полиции Лос-Анджелеса не нужен лишний шум, – сказал Сантомассимо.

   – Совершенно верно, лейтенант.

   – Кроме того, пока мы не завершим работу, в последние четыре номера в известном вам коридоре, примыкающем к номеру двенадцать ноль семь, доступ будет закрыт. Видимо, вам придется временно переселить постояльцев в другие номера.

   Корнелл и Портреро переглянулись. Сантомассимо понял, что свободных номеров в отеле не осталось и теперь появятся четыре крайне рассерженных человека. Или восемь, если номера двухместные. Это доставило Сантомассимо не оправданное обстоятельствами удовольствие.

   – Мы окажем вам любую посильную помощь, – сказал менеджер.

   – Разумеется. Спасибо.

   Сантомассимо и Бронте покинули отель с таким же тягостным чувством, какое испытывали, уходя с пляжа. Смерть Нэнси Хаммонд была мгновенной, как и смерть Хасбрука. Девушка погибла в расцвете лет. Ничего не подозревая. Нелепая, трагическая смерть. Но странно жестокая в своем случайном выборе.


   Как только Сантомассимо и Бронте вышли на улицу, стало очевидно, что просьба не болтать оказалась тщетной. Все близлежащие тротуары, даже на противоположной стороне бульвара, были полны любопытных. На лицах столпившихся людей, как и прежде на лицах зевак на пляже, застыл страх. В мгновенно воцарившейся тишине двое санитаров вывезли каталку, на которой лежало тело Нэнси Хаммонд.

   Труп был накрыт чистым коричневым одеялом, а поверх него пластиковой пленкой, так что толпа могла лицезреть лишь силуэт тела жертвы. Сантомассимо знал, что Нэнси в момент смерти была обнажена. Знай об этом те, кто сейчас собрался на улице, это еще больше подогрело бы их интерес. Труп Нэнси погрузили в машину, двери захлопнулись. Толпа издала громкий вздох.

   Бульвар был освещен множеством огней – фарами, мигалками патрульных машин, витринами магазинов, прожекторами подсветки отеля, установленными под каучуковыми деревьями. Яркое сияние исходило также изнутри стеклянного холла «Виндзор-Ридженси», на каждом этаже которого копошились человеческие фигурки. Неожиданно прямо в лицо Сантомассимо ударил пучок голубовато-белого света.

   Толстяк Стив Сафран проталкивал оператора сквозь толпу поближе к полицейским.

   – Как насчет заявления, лейтенант? – выкрикнул он.

   – Да пошел… – Сантомассимо осекся, увидев, что камера включена. – Мне нечего сказать на данный момент.

   Оператор был похож на живую треногу: торс ушел назад, а ноги неестественно выдвинулись вперед. Его можно было бы обвинить в нарушении правил приличия, если бы не камера на плече и глаз, прикованный к видоискателю.

   Сафран подтолкнул оператора еще ближе. Микрофон камеры нацелился прямо на рот Сантомассимо. Сафран улыбался. Он напоминал собаку, унюхавшую кость.

   – Вы вне пределов вашей юрисдикции, лейтенант, – выкрикнул Сафран.

   – Да.

   – Вы помогаете центральному участку? Лейтенанту Хиршу?

   – Можно и так сказать.

   – Вы берете это дело себе?

   – Дело находится в стадии передачи.

   Сантомассимо чувствовал себя неловко перед направленным на него объективом камеры. Толпа также сосредоточила свое внимание на его скромной персоне. Теперь он вызывал у зевак почти такой же интерес, как и труп Нэнси.

   – Говорят, между убийством в «Виндзор-Ридженси» и на пляже в Палисейдс есть связь, – не унимался Сафран.

   – Я не комментирую слухи.

   – Только не пытайтесь нас убедить, лейтенант, что вы приехали полюбоваться садом на крыше отеля.

   – Извините, я больше не могу отвечать на ваши вопросы.

   – Лейтенант Сантомассимо…

   – Я сожалею.

   Сантомассимо протиснулся между Сафраном и оператором, Бронте проследовал за ним. Лейтенант ощутил на затылке тепло, исходившее от юпитеров, и отчетливо услышал, как Сафран описывает жестокое убийство в номере 1207, напоминающее казнь на электрическом стуле. Он глянул на часы. У Сафрана оставалось достаточно времени, чтобы смонтировать сюжет к 11-часовому выпуску новостей.

   Толпа расступалась, давая дорогу Сантомассимо, но он чувствовал, как в нем закипает ярость при виде людей, беспечно жующих батончики «Марс» и «Сникерс» и бросающих обертки в канаву, словно они только что вышли с киносеанса. Кое-кто посасывал колу через соломинку, одновременно пытаясь заглянуть в окно «скорой». Сантомассимо даже показалось, что кто-то держит в руке пакет с попкорном.

   Рабочий день в участке Палисейдс давно закончился. Сам участок располагался на углу бульваров Сепульведа и Санта-Моника, в двух кварталах к западу от шоссе Сан-Диего и в трех милях от скалистых утесов и спуска к пляжу. В бледно-желтой дымке смога смутно вырисовывались силуэты эвкалиптов, и создавалось странное впечатление, будто это лунный пейзаж.

   Сантомассимо с головой окунулся в водоворот работы ночной смены: нескончаемый поток задержанных, гул голосов, клацанье клавиш, шум несущихся по бульварам машин, визг тормозов. В воздухе чувствовалась солоноватая свежесть океанского бриза, принесшая с собой смутное напоминание о бесконечности мира, который неизмеримо больше и значительнее человеческой жизни.

   Сантомассимо уселся за свой серый металлический стол и начал переносить из блокнота в компьютер сведения по делу об убийстве в отеле. Он допил остатки «Пептобисмола»[44] и швырнул бутылочку в пустую мусорную корзину. От хладнокровной изобретательности неведомого убийцы лейтенанту было не по себе. Ни с чем подобным он прежде не сталкивался. Не считая, конечно, последней пробежки Хасбрука по пляжу.

   В кабинете капитана Эмери открылась дверь.

   – Сантомассимо, зайди ко мне. Прямо сейчас.

   То, что капитан назвал его по фамилии, не предвещало ничего хорошего. Сантомассимо перекрестился, скорее в шутку, чем всерьез, но не забыл поцеловать большой палец. Он поднялся, поправил галстук, пригладил волосы и заправил рубашку. День выдался чертовски тяжелый, и он никак не хотел заканчиваться. А ему даже не платили сверхурочные. Лейтенант подошел к двери и только собрался постучать, как раздался голос капитана:

   – Сантомассимо! Тащи сюда свою задницу!

   Он вошел, осторожно закрыл дверь и остановился у стола шефа. Лицо у капитана было цвета перезревшего помидора. Он почти лег на стол, подавшись навстречу Сантомассимо; лейтенант видел только его глаза, в которых появился какой-то новый, незнакомый блеск.

   – Кто тебе, засранцу, позволил переводить дело из центрального участка в Палисейдс? – завопил Эмери. – Даже не спросив меня? Я что здесь, куча дерьма на ровном месте? Я – твой начальник! Я старше тебя по званию! Ты должен согласовывать свои действия со мной! Ты должен спрашивать у меня разрешения!

   – Сэр, я…

   – Заткнись! Ты что, разучился пользоваться телефоном, лейтенант? Или боишься, что убийца подключил к телефонной линии ток? Что, нельзя было позвонить из автомата? Или попросить Бронте позвонить мне? Послать почтового голубя, если все остальные способы связи тебе не по нутру?

   – Я думаю…

   – Заткнись, Сантомассимо! Сейчас я говорю! И я говорю, что ты, засранец, должен был спросить у меня, может ли этот вонючий козел Хирш складывать свои проблемы на мою голову!

   Сантомассимо знал, что нужно подождать, пока гнев шефа иссякнет. Капитан Эмери, похоже, не находил слов, чтобы выплеснуть всю свою ярость. Он откинулся на спинку кресла и как-то враз постарел. Возможно, это было просто плохое освещение, потому что в следующую секунду он крутанулся в кресле, схватил телефонную трубку и начал остервенело набирать номер.

   – Кому вы звоните, сэр? – спросил Сантомассимо насколько мог спокойно, но отчетливо.

   – А как ты думаешь? Парирую удар прямо в морду твоему другу Хиршу.

   Сантомассимо нажал на рычаг. Капитан Эмери посмотрел на Сантомассимо так, словно тот осквернил самое святое в его жизни.

   – Подожди, Билл, – сказал Сантомассимо. – Прежде чем звонить, послушай, что я скажу.

   Однажды капитан Эмери запустил телефоном в детектива Хейбера. Провод оторвался вместе с розеткой и увлек за собой в открытое окно цветочную вазу, бумаги, пресс-папье, подставку для карандашей… Сантомассимо увидел, как капитан схватил толстенный журнал.

   – Хорошо, – с убийственным спокойствием произнес Эмери. – Скажи.

   Сантомассимо почувствовал на себе его взгляд – взгляд из ночного кошмара. После короткого замешательства его вдруг осенило, он даже придвинулся ближе к Эмери.

   – Мы работаем с тобой двенадцать лет, – осторожно начал он. – Мы все дела расследовали вместе, во всех районах – корейском, филиппинском, латиноамериканском, негритянском. Мы прошли через все трудности и остались вместе. Даже нашивки получали одновременно. Ты ушел дальше потому, что умнее…

   – Не надо лизать мне задницу, засранец. Щекотно. Говори по делу.

   – Хорошо. Говорю по делу. Я знаю, формально ты прав. Вне всякого сомнения, прав. У нас столько дел, что на два участка хватит. И новое, тем более чужое, нам не нужно.

   – Именно так, Фред.

   – Но убийство в «Виндзор-Ридженси» – наше дело, Билл.

   – Черта с два!

   – И ты знаешь это.

   – Ничего такого я не знаю.

   В раздражении капитан откинулся назад с такой силой, что спинка кресла уперлась в карту района на стене. Она охватывала территорию от восточной окраины Санта-Моники до муниципального пляжа Уилл Роджерс со всеми находившимися внутри этих границ дорогами, шоссе, строительными площадками, пустырями и даже участком железной дороги. Этот район Сантомассимо знал наизусть. Здесь не было и акра земли, где хоть однажды не произошло бы драки, ограбления, изнасилования или убийства. Сантомассимо придвинулся еще ближе к капитану. Эмери не нравилось быть припертым к стене, но покинуть кресло, не задев лейтенанта, он не мог.

   – Подумай, Билл! – настаивал Сантомассимо. – Случайный человек. Отсутствие мотивов. Идиотский способ. Что-то вроде… игры в кошки-мышки с ничего не подозревающей жертвой…

   – Но убийства совершены в двадцати милях друг от друга. Лос-Анджелес – большой город, Фред. И в нем полно идиотов.

   – Посмотри на почерк. Изобретательно. Драматично. Смерть из пустоты. Мгновенная. Не оставляющая шансов на спасение. Игрушечный самолет. Оголенный провод в ванне. И смотри: технически все сделано безупречно, продумано в деталях, обставлено эффектно, с фантазией. Да просто гениально.

   – Похоже, ты бредишь.

   Сантомассимо усмехнулся. Эмери смотрел на него, сцепив руки за головой, – эта поза означала, что услышанное его заинтересовало.

   – Это только начало, Билл, – заверил Сантомассимо. – Он будет продолжать убивать.

   – Не верю, Фред.

   – Нет, веришь. Будут еще убийства, Билл. И такие же странные. Идиотские убийства. В районе Харбор. В районе Футхилл. В районе Ван Найс или Девоншир. Этот парень всю полицию Лос-Анджелеса заставит играть в Кейстоунских копов.[45]

   Капитан делал вид, будто возится с непослушной крышкой термоса. Она подтекала, и он пальцем вытирал тоненькие струйки кофе. Сантомассимо молчал.

   – Я жду, лейтенант, – ободряюще проворчал Эмери.

   Сантомассимо присел на край стола. Капитан Эмери вскинул брови, но ничего не сказал.

   – Здесь важно не место, где он играет в свои игры, – продолжал Сантомассимо, – а то, зачем он в них играет. Через это мы сможем понять, что он за человек. А чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо сосредоточить всю информацию в одних руках.

   – Но ты, черт возьми, не должен принимать решение о переводе дела из одного участка в другой! Ты не берешь в расчет центральное отделение. А отдел убийств? А комиссар? Ты думаешь, с ними не надо советоваться?

   – На этом деле можно обжечься, Билл. Хирш с радостью избавился от него. Он обещал, что с отделом убийств все утрясет. И они передадут дело нам. Со своим благословением.

   Капитан Эмери хранил молчание, не желая признавать правоту Сантомассимо. Наконец он устало вздохнул:

   – И за что нам такая честь?

   – Ну… скажем… Возможно, у меня есть догадка на счет того, кто этот убийца.

   Капитан Эмери испытующе посмотрел на Сантомассимо, заинтересованно, но с некоторым подозрением.

   – Догадка, лейтенант? – спросил он. – Ты что-то скрываешь от меня?

   – Я чувствую связь между происшествием в Пали-сейдс и случаем в «Виндзор-Ридженси».

   – Да, и там, и там было совершено убийство.

   – Я имею в виду… сходный рисунок, капитан. Повторяющийся узор, по которому можно узнать создавшую его руку.

   – А именно?

   Сантомассимо слез со стола. Лицо его скрылось в тени. Он обошел стол и сел в потертое кожаное кресло. Старое кресло капитана Эмери, напоминавшее о былых временах в прежнем участке задолго до реконструкции и прочих изменений. Сантомассимо облокотился о стол, поигрывая сломанным термосом.

   – Точно сказать не могу, капитан. Чертовщина какая-то. Мне это что-то напоминает, что-то очень хорошо знакомое. Все время крутится в голове. Но что именно, я никак не могу вспомнить.

   – И я должен доложить комиссару, что лейтенант Фред Сантомассимо, прослуживший двенадцать лет в полиции, опытный сотрудник, отмеченный наградами, видит некоторую связь между двумя преступлениями, некий «рисунок», который он не может внятно описать, но – о чудо! – в его тупой итальянской башке все время что-то крутится? Ты хочешь, чтобы я всю эту чушь изложил комиссару?

   Только по тому, как напряглись пальцы Сантомассимо, резко крутанувшие крышку термоса, капитан Эмери заметил, что лейтенант едва сдерживает бешенство. Эмери взял салфетку и положил ее под слегка пузырившийся термос.

   – Думаю, ты помнишь, – продолжал он, – что твое появление в «Виндзор-Ридженси» заметил Стив Сафран, злой демон из Кей-джей-эл-пи.

   – Да, сэр, мы столкнулись с ним у входа в отель.

   – И ты во всеуслышание заявил о передаче дела.

   – Да, сэр, мои слова вполне можно было так истолковать.

   Чувствуя свою оплошность, Сантомассимо откинулся на спинку кресла, погрузившись в тень. Кресло под ним жалобно заскрипело.

   – Ну что ж, сэр, – Сантомассимо махнул в сторону телефона, – вы хотели звонить, так звоните.

   – Вот именно.

   Сантомассимо поднялся, вновь заправил вылезшую рубашку. Капитан Эмери снял трубку. Потом он неожиданно повесил ее и проводил лейтенанта до двери. На выходе задержал, положив ему на плечо руку.

   – Я дам тебе двадцать четыре часа, – сказал капитан. – Этого достаточно? Двадцать четыре часа.

   – И на том спасибо. Но, черт возьми, что можно успеть за это время?

   – Это все, что я могу сделать, Фред. У нас работы по горло. И я не могу позволить одному из своих лучших детективов заниматься какими-то сумасшедшими идеями, которые вертятся у него в голове. Да еще этот Сафран, чертов телевизионщик. Может, ты и прав и об это дело можно обжечься, но комиссар не захочет втягиваться в склоку между двумя участками.

   – Его можно понять.

   – Ты же знаешь, у него есть определенные политические амбиции.

   – У комиссара? Да какой нормальный человек за него проголосует?

   Эмери улыбнулся:

   – Двадцать четыре часа, Фред. А потом я буду вынужден вернуть дело по «Виндзор-Ридженси» Хиршу. В противном случае общественность нас неправильно поймет. Обвинит в некомпетентности. Или конкуренции между участками. Не нужно, чтобы о наших внутренних делах трепались все кому не лень.

   – Я так понимаю, ты ставишь себя в трудное положение, Билл.

   – Я простою в нем всего двадцать четыре часа, Фред. Сантомассимо улыбнулся:

   – Спасибо. Извини, что не спросил тебя, но…

   – Еще раз так сделаешь, и я воткну оголенный провод тебе в задницу.


   Щелчок… Пленка медленно поползла вперед, началась запись… Качалась стрелка индикатора… Голос звучал уверенно, но с какой-то горечью.

   – Я уже рассказывал о своем неудачном опыте в Нью-Йорке. Слава богу, меня после первой же стычки с администратором уволили. Мне нужно было собраться с мыслями. На мое счастье, в Орландо[46] у меня был двоюродный брат. У него были деньги и желание снимать кино. Я поехал к нему помогать снимать документальный фильм о диких птицах Эверглейдс.[47]

   Мы остановились в мотеле на краю болот вместе со всем нашим оборудованием и конфликтующими эго. В нашу съемочную группу, помимо меня, входили мой двоюродный брат, звукооператор и особа женского пола, от которой не было никакого проку, но чье присутствие обеспечивало определенный сексуальный драйв. Мы безбожно пьянствовали, и жители близлежащих лачуг, не то полусеминолы,[48] не то еще кто, в конце концов попросили нас убраться. В полночь прибыл шериф, и нам поневоле пришлось переехать в другую гостиницу, где ползали куда более крупные тараканы. Гостиница находилась у лагуны, куда приезжала местная гопота попить пива, почесать под мышками и потаращиться на бегавшую вокруг девицу в красной «сбруе».

   Признаюсь, из той болотистой дыры Манхэттен стал казаться мне чем-то вроде городка «Клуб Мед».[49] Во Флориде столько насекомых – у некоторых даже названия нет. Они крупные, заползают в постель и пьют кровь. Мое тело покрылось красными пятнами от их укусов, и я подцепил лихорадку, да такую, что в беспамятстве цитировал целые сцены из «Гражданина Кейна». Когда я приходил в себя, моих сил хватало лишь на то, чтобы кричать. Меня до сих пор иногда потряхивает. Похоже, это была малярия.

   Пот лился с меня ручьями, так что приходилось то и дело протирать окуляр нашего «Эклера».[50] Под конец я снимал почти ничего не видя, сквозь туман, на ощупь. В рваные ботинки заползали пиявки, во время работы они, естественно, раздавливались, и по ночам ноги воняли, как куча гнилого мусора. А мой двоюродный братец, этот зеленый сопляк, носился с разными идеями в красной бандане и с визиром[51] – символом своей режиссерской власти. Но все его идеи были похожи на жалкий бред выпускника школы для визуально безграмотных при Си-би-эс. Он просто рассказывал за кадром историю о фламинго-детеныше и фламинго-папе.

   Мы отсняли около двадцати тысяч футов пленки, и денег у моего братца заметно поубавилось. Он уволил звукооператора и доломал магнитофон «Награ». По ночам он трахал девицу, на что мне, в общем-то, было глубоко наплевать, но это мешало спать, и я стал утрачивать способность видеть те чудесные картины, которые грезились мне в Нью-Йорке. Я пытался записывать их, но жара и смрад болотных испарений мешали сосредоточиться.

   Я продолжал таскать по грязи долбаный «Эклер». Потерял двадцать пять фунтов веса и начал думать, что лучше было бы пойти в армию. Я уже ненавидел и фламинго, и Флориду, и своего брата. Я почти возненавидел кино.

   Девица, заболев псориазом, а возможно, еще и забеременев, уехала. Мой двоюродный брат стал просто невыносим. Он возомнил себя воскресшим Робертом Флаэрти,[52] хотя все его идеи были ничтожны. Много званых, знаете ли, но мало избранных.[53] Избранных легко узнать. У них особая мука во взгляде.

   Мы снимали четыре месяца. Можете в это поверить? Четыре месяца там, где и в болотных сапогах не пройти, ползать на животе по уши в грязи, чтобы снять пятисекундный кадр с фламинго-мамой, высиживающей свои дурацкие яйца.

   За последние два съемочных месяца брат мне так и не заплатил. Мы уже на дух не переносили друг друга. Как-то в августе, часа в три ночи, под стрекотание сверчков, я лениво покуривал марихуану, с удовольствием прокручивая в уме фильмы, на которых днем не было времени сосредоточиться. Внезапно на пороге что-то блеснуло. Я подумал, что это таракан, тараканы в лунном свете поблескивают, словно металл, – по крайней мере во Флориде. Но это было ружье.

   С воплями я нырнул под кровать. Раздался выстрел, затем второй, и мой двоюродный брат закричал. Прозвучал третий выстрел, и брат кричать перестал. Мельком я увидел какого-то странного темнолицего парня со сверкающими заколками в волосах. Он убежал, а я подполз к брату. Первое, что я подумал, – ему хана, из его затылка хлестала кровь, а все тело сотрясала дрожь.

   Но мой брат выжил. Правда, у него выпали волосы и напрочь отшибло память – врачи называют это омертвением мозга. Я не знал, что делать. Наконец решил попытаться смонтировать пять миль отснятой нами пленки по-своему. Сделать нечто вроде портфолио, с которым можно было бы показаться в Лос-Анджелесе. Продемонстрировать, что у меня есть чутье и навыки монтажа и, кроме того, я умею создавать образ. Я продал «Эклер» и все прочее оборудование и три месяца занимался только монтажом. Я снял в Орландо монтажную и жил в ней. Работал круглые сутки, практически ничего не ел, только пил кофе. У меня схватывало желудок, меня периодически прошибал понос, на теле вылезли прыщи, ногти пожелтели от клея. Но я начал видеть суть. Я… я видел ритм, перераставший затем в большие ритмические композиции, визуальные образы, которые раскрывали безжалостные и даже жестокие законы природы.

   И еще кое-что. Искусство. Да, это долбаное слово из девяти букв, о котором никто ничего толком не знает. Искусство. Я создавал искусство. Я наполнил фильм обрывками джазовых композиций, странными звуками, человеческими голосами. Я создал свое личное эссе на тему выживания – красивое, дикое, даже немного болезненное и несомненно, оригинальное.

   Нервы у меня были на пределе, и выглядел я как узник концлагеря. Я был оборван, нечесан, пребывал на грани истерики, физического и психического расстройства, но дело я сделал! Я превратил кучу дерьма в документальную симфонию, где были соблюдены все драматургические законы. Я купил билет до Лос-Анджелеса, билет в один конец. Там я приобрел подержанный синхронизатор, клей и взял напрокат скрепер.[54] Но Флорида подставила меня. Когда я открыл коробки, чтобы сличить негатив с рабочей копией, он упал в порошок. Зеленый. На ощупь похожий на абсорбент.

   Тогда я впервые подумал о самоубийстве. Я не мог допустить даже мысли о том, что буду год за годом прозябать в этой моральной тьме… в этом страхе… и расходовать впустую свой талант. С каждым днем он таял, понимаете… Талант, как и негатив, выцветает и никогда потом не восстанавливается… Я боялся даже подумать о том, что это произойдет со мной…

   Я словно сошел с ума, я завидовал тому психу, который ни за что ни про что подстрелил моего двоюродного брата. Я начал верить, что этот псих был настоящим художником. Не могу объяснить это по-другому. Он вдруг начал вызывать у меня восхищение.

   Он как будто завладел моей личностью.

   Я снова стал как одержимый смотреть фильмы. Жестокие фильмы. Но теперь угол зрения изменился: я учился менять реальность, манипулировать психическим состоянием публики. Понимаете, кино – это не упорядоченная последовательность драматических эмоций и прочая подобная ерунда, которой учат в киношколе. Это невыразимые словами, двусмысленные, тревожные изменения в реальности, которые делают зрителя другим. Кэри Грант и Ева-Мэри Сент цепляются за нос президента Линкольна на горе Рашмор.[55] Они падают? Разбиваются? Нет! Залезают на верхнюю полку «Твентиз Сенчури лимитед», чмок, чмок – и конец![56] Понимаете? Публику использовали и видоизменили. Вы мне не верите. Вам хочется думать, что режиссеры стремятся всего лишь развлечь зрителей из лучших побуждений. Так вот, с тем, кто не способен осознать всю меру жестокости и садизма, которые таит в себе создание фильма, не стоит говорить о кино.

   Режиссер создает свое величайшее творение в реальности, используя подсознательные желания и подавляемые импульсы насилия миллионов ничего не подозревающих людей.

   Для меня это – признак гениальности, силы и правды, признак неповторимости.

   Щелчок…

   – Черт возьми, смертельно хочется пива…

   Щелчок…

   – Чтобы стать великим режиссером, не нужны коме ра и пленка… нужны люди… место действия… реквизит…

   Но прежде всего – люди… Простые, обычные, хорошие люди…

   СТОП!

6

   В двух кварталах к югу от Голливудского бульвара, где повсюду высились стены многоэтажных строений с шикарными апартаментами, затерялся маленький одноэтажный дом с облупившейся штукатуркой – островок старого Голливуда. Он выглядел как брошенный мотель, но заброшен не был: росли герань и папоротники, мусор был свален в канаву, а перед домом, где стояла машина, – чисто. Наступал вечер. Сквозь огромные, раскидистые ветви пальм струился жемчужный свет уличных фонарей.

   Пустынные пространства по обе стороны дома были завалены мусором – в основном ржавыми банками, а также матрасами, шинами и картонными коробками с гниющими пищевыми отходами. Возле уличного фонаря был припаркован видавший виды фургон уже далеко не белого цвета. Такие колесили по дорогам в шестидесятые годы. На его многократно перекрашенных бортах красными буквами было выведено: «Студент колледжа поможет погрузить и перевезти мебель». Под размашистыми росчерками значились номер телефона и имя: Чарльз Пирс.

   Внутри дома, на полу гостиной, лежал поеденный молью ковер – некогда элегантного серого цвета, а ныне имевший оттенок древесного угля. Мебель была конца пятидесятых годов – такой обставляли комнаты, сдаваемые внаем, такую любили покупать пенсионеры: сколоченная из однослойной фанеры, на ножках, расположенных под углом. Недолговечная фанера успела расползтись трещинами. Под лампой с длинной цепочкой стоял огромный, размером с гроб, расписной сундук. Узор выцвел, хотя когда-то причудливо выписанные райские птички, восседавшие на ветвях роскошных тропических деревьев, вероятно, были предметом гордости нарисовавшего их художника.

   Чарльз Пирс вылетел из первого состава игроков футбольной команды Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Но быть игроком второго состава такой команды тоже считалось престижным. Это давало уверенность в завтрашнем дне. Его бизнес по перевозке мебели развивался куда стремительнее, чем он ожидал. Денег хватало не только на оплату жилья и развлечения – он сумел нанять одного, а потом еще двоих помощников и собирался купить в придачу к фургону грузовик. Впрочем, сегодня ему помощники не понадобятся. Заказчик сказал, что мебели у него мало и ехать не далеко.

   Пирс окинул взглядом затхлую, пахнувшую плесенью комнату. Лицо хозяина квартиры терялось в сумраке, но Чарльз чувствовал, что тот сильно не в духе или подавлен свалившимися на него проблемами. Или что-то еще в этом роде. Возможно, он переезжает не по своей воле. В самом воздухе этой квартиры витало несчастье – за то короткое время, что Пирс занимался перевозками, он уже не раз бывал в подобных домах. Многие люди под давлением обстоятельств вынуждены были продавать свое жилье и переезжать на новое место, и Пирс невольно разделял с клиентами их горечь. И сегодня он старался бодриться, несмотря на то что надвигавшаяся ночь давила своей тяжестью и вызывала чувство клаустрофобии.

   – У вас тут много красивых вещей, – сказал Пирс как можно непринужденнее. – Я имею в виду, если их немного подремонтировать – вот эту софу, например, или стулья. Их можно перевозить. Определенно. Только за один раз у меня это не получится. У вас несколько больше вещей, чем вы сказали по телефону.

   Пирс посмотрел на расписной сундук.

   – Ну, а сундук, – с искренним восхищением добавил он, – просто красавец. Должно быть, антиквариат.

   Хозяин ничего не ответил. Пирс нагнулся, чтобы заглянуть внутрь сундука. Оттуда приятно пахнуло смолой, скорее всего сосновой – ею натирали мебель, чтобы не заводились древесные жучки. Запах навевал мысли о Старом Свете, о долгом путешествии через океан.

   – Бог мой, как чудесно пахн…

   Веревка не дала ему договорить. Петля мгновенно сдавила голосовые связки. На секунду у него перед глазами мелькнули красные и синие искры на абсолютно черном небе.

   «Какого черта…?» – хотел крикнуть он, но связки были уже порваны.

   Он лягался, бил локтями воздух. Он хорошо дрался, но почему-то не мог достать невидимого клиента, который отклонялся назад на… чем? на каблуках?… и тянул за… что? за веревку.

   Пирс даже не мог просунуть под нее пальцы, чтобы ослабить давление на дыхательное горло.

   – Боже… – только и смог прохрипеть он.

   Бог не ответил. Воздух в легкие не поступал, и они разрывались от боли. Глаза потеряли способность отличать мебель от отбрасываемой ею тени. Кровь бешено стучала в висках, в нос бил острый запах просмоленного чрева сундука. Затем мозг умер.

   Внутри тела Пирса что-то забулькало, посиневшее, перетянутое горло выбросило жидкую субстанцию жизни. Но он этого уже не чувствовал. Его пульс угас.


   Сантомассимо вышел из кабинета капитана Эмери, зашел к себе, забрал пиджак и направился к оставленному на стоянке голубому «датсуну».

   Он был сильно взволнован. Он гнал машину на восток, в сторону Голливуда, непрерывно размышляя. Несколько детективов, наблюдавших за проститутками на Вайн-стрит, узнали его. Он пронесся мимо. Остановился только у «Эль Адоб» и, зайдя внутрь, заказал себе две «Маргариты». У другого конца стойки сидел экс-губернатор. Гул голосов в баре не давал Сантомассимо сосредоточиться. Он поднялся и вышел.

   Вскоре он оказался в лабиринте тихих улочек, где находились старые студии и лаборатории. Легкий туман висел над опустевшими дворами. Охранники сидели в дежурных помещениях либо обходили территорию с собаками.

   Между Мелроуз-авеню и Голливудом протекала дневная и ночная жизнь доброй половины киноиндустрии – не только старых студий, но и престижных офисов, где располагались сотни, если не тысячи агентств – как работающих много лет (вроде «Хасбрук и Клентор»), так и тех, что открылись совсем недавно.

   Существовал старый Голливуд и новый Голливуд. Старый хранил суровое величие, и осязаемые призраки его великих гениев все еще витали над Лос-Анджелесом. Новый кипел амбициями молодости, желанием завоевать все рынки мира, что он и делал при помощи сложных технологий. Ну и что? При чем здесь Голливуд? Сантомассимо размышлял о связи между убийствами на пляже и в отеле «Виндзор-Ридженси», а Голливуд весьма способствовал размышлениям.

   Сантомассимо остановился у «Тайни Нейлор» выпить чашку черного кофе. Он глазел на девчонок в джинсовых куртках и чулках в сеточку, с алыми лентами на черных вьющихся волосах и яркой красной помадой на юных губах. Слишком развитые для своих лет, вызывающе броские в дешевом свете бара, они вызывали у Сантомассимо восхищение своим видом и той романтической смелостью, с которой попирали общественные нравы.

   Хасбрук и Нэнси Хаммонд. Между ними должна быть какая-то связь. И не обязательно иррациональная. Но какая-то замысловатая. Здесь скрывалась какая-то неразгаданная тема. В том, как были совершены эти преступления, сквозило болезненное пристрастие убийцы к эффектным зрелищам.

   Все клубы были переполнены, и Сантомассимо свернул на бульвар Ла Сьенега, круто уходивший вниз. Он пытался нарисовать в своем воображении портрет убийцы, но образ ускользал, как узор на крыльях порхающей бабочки. Легкое опьянение от «Маргарит» давно прошло. Теперь он ехал через «Миракл Майл»,[57] где напротив темной неприступной стены стеклянного здания, походившего в этот поздний час на некрополь, светились огни одного-единственного кофе-бара.

   Свернув на запад, Сантомассимо увидел сине-белые лучи неоновых прожекторов, врезавшиеся в черное небо. Потоки дорогих машин текли по бульварам Сенчури-сити.[58] Бульвар Санта-Моника пестрел плакатами и рекламными растяжками. По-видимому, намечалась киновыставка из России, прорвавшаяся в Лос-Анджелес в результате «гласности».

   Сантомассимо глянул на часы. 23.15. У него оставался двадцать один час двадцать пять минут для того, чтобы логически обосновать существование связи между убийством на пляже и смертью в отеле. Как и просмотр фильмов, езда по ночному Лос-Анджелесу обычно стимулировала воображение и помогала думать; однако сегодня ничего умного в голову не приходило.

   Он рылся в памяти, перебирая различные мотивации человеческих поступков, но все время ускользавшая идея по-прежнему оставалась неуловимой.

   Сантомассимо развернулся и поехал в сторону дома. Свет полной луны мерцающей дорожкой ложился на спокойную гладь океана, казавшегося гигантской чашей, доверху наполненной черным молоком. Края чаши терялись в темноте и бесконечности. Искры света плясали на поверхности воды. Морские яхты неподвижно замерли у причалов. На горизонте вздымалось зарево от городских огней.

   Пирсы были пустынны. Горели стоп-сигналы машин, зажатых в пробках возле рыбных ресторанов. «У океана сегодня какое-то особенное настроение, – подумал Сантомассимо. – Зловещее».

   Оставив «датсун» на стоянке возле дома, он поднялся на лифте на свой этаж.

   Его жилище мало походило на квартиру полицейского. Гостиная и кухня образовывали единое пространство. У кремово-белой стены, мягко подсвеченный снизу, стоял диван в стиле арт деко,[59] над ним висела акварель Джона Марина[60] в изящной золоченой раме. В углу находился застекленный шкаф тридцатых годов с хрустальными окошками, за которыми виднелись темные бутылки с ромом и виски.

   Напротив дивана у книжного шкафа красного дерева стояло кресло, обращенное к балкону, с которого открывался вид на океан. Кресло было массивным, с тяжелыми резными ножками и орнаментом, включавшим различные лесные мотивы, на спинке. В 1938 году отец Сантомассимо купил его на аукционе за 350 долларов. Сантомассимо знал, что сейчас это кресло стоит более 12 000.

   Стулья были из итальянского гарнитура, сделанного в Неаполе и привезенного на Западное побережье семьей торговцев овощами, один из членов которой впоследствии стал владельцем крупной студии звукозаписи. У них были высокие выгнутые спинки и немного потертая бархатная обивка. Они подчеркивали строгое достоинство семьи, сумевшей разбогатеть, но не презревшей своих крестьянских корней. Страховая компания оценила их в 25500 долларов.

   Из маленького, но богатого монастыря возле Монте-Кассино[61] были привезены четыре настенных светильника – медные, с витыми усиками, ягодками и желудями. Они считались церковной утварью и были оценены в 3500 долларов каждый.

   У Сантомассимо сохранилась коллекция торшеров, купленных его отцом в Лос-Анджелесе во времена Великой депрессии, но все они были сделаны в Италии, главным образом в Милане. Высокие, с небольшими выемками на центральной стойке, с тремя-четырьмя гнездами для ламп под абажурами из тонкой материи, они зажигались при помощи длинных золотых цепочек, с тяжелой шишечкой на конце. Сантомассимо отказался продать их за 14000 долларов каждый, как предлагал ему кузен капитана Эмери, торговец антикварной мебелью.

   На полу лежал тунисский ковер, большой, толстый, с чуть асимметричным рисунком. Но об асимметрии знал только Сантомассимо. Вероятно, она служила своего рода талисманом, призванным приносить удачу. Тунисцы были не менее суеверными, чем итальянцы, – возможно, потому, что долгое время находились под римским владычеством.[62] Ковер был тончайшей работы и очень редкой расцветки. Агент по продажам с бульвара Ла Сьенега, едва взглянув на него, предложил Сантомассимо 85 000 долларов.

   Семья Сантомассимо владела магазином антиквариата, и торговля процветала, пока дяде не пришла в голову мысль обманом прибрать магазин к своим рукам. Все, что осталось Сантомассимо, – эта мебель и вкус к добротным и красивым вещам. Он не имел претензий к дяде, поскольку философски относился к человеческой жадности и порождаемому ею росту преступности. Он обожал свой арт деко и терпеть не мог дурной вкус. Но, к сожалению, в Лос-Анджелесе торжествовал именно дурной вкус.

   За столом орехового дерева, инкрустированным более темными пластинами вишни, которые составляли по окружности череду идиллических сценок и гирлянду из виноградных листьев, Сантомассимо вяло жевал разогретый ужин из полуфабрикатов – цыпленка, обвалянного в сухарях со спаржей. Стоимость стола составляла никак не менее 145 000 долларов, а ужина – два доллара девяносто пять центов. Но этот контраст не беспокоил Сантомассимо.

   Он решал в уме сложную шахматную задачу, но фигуры были расставлены на неевклидовой доске. Через modus operandi он пытался вывести тип личности убийцы. Непонятно откуда у него появилось странное ощущение, что убийца проделывает то же самое с ним.

   Было поздно. Сантомассимо направился в спальню. Здесь обстановка была еще более дорогой. Он посмотрел на портрет родителей, висевший на стене. Суровое, исполненное достоинства лицо и горделивая осанка отца свидетельствовали о благородстве натуры и, возможно, о чрезмерном доверии к людям. Нежный взгляд матери и даже черные волосы, убранные в тугой узел, не могли придать ее лицу строгости – скорее делали ее величавой и необыкновенно красивой. Родители смотрели на Сантомассимо, но помочь ему ничем не могли.

   Шум прибоя усилился. Сантомассимо подошел к окну. Зеркальный покой океана, покой дремлющего зверя, был нарушен. Мелкая рябь вздыбилась в черные волны; было слышно, как они бьются о борта яхт на причале. Внезапно движение на бульваре Сансет и шоссе Пасифик-Коуст оживилось: в кинотеатрах закончились сеансы. Сантомассимо сел, откинувшись на спинку кровати, включил лампу. Подложил поудобнее подушки и раскрыл книгу «Старонемецкие гравюры. Том первый: Шонгауэр[63] и Дюрер». И вдруг его взгляд соскользнул со страницы: ему удалось загнать неуловимую прежде мысль в угол.

   Связь существовала. Она таилась, словно змея в траве.[64]

   Сантомассимо отложил книгу и взял пульт телевизора. Лицо ведущего новостей то и дело сменяли кадры пожаров, наводнения в Пакистане, уличных волнений в Испании. В местных новостях говорилось о задержании большой партии героина в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. И ни слова об убийстве в «Виндзор-Ридженси». А вдруг, с надеждой подумал Сантомассимо, Сафрана уволили?

   Но нет, вот он, цветущий, мордастый, вещает что-то о волне преступности, захлестнувшей Лос-Анджелес. Претендующие на остроумие псевдофилософские разглагольствования о том, что такое убийство в большом городе. Очевидно, что Сафран был о себе очень высокого мнения. Сантомассимо переключился на другой канал. Там шел черно-белый фильм: кореец, спрятавшись за дерево, палил из автомата, затем в дымящуюся воронку полетела граната. Он снова переключил канал.

   Музыка Гуно, известного композитора XIX века, была хорошо знакома Сантомассимо, потому что ее очень любил его отец. В домашней фонотеке сохранилось немало его пластинок. Сейчас звучал «Похоронный марш марионеток» – ключевая музыкальная тема знаменитого телесериала, шедшего повторно. Под звуки этого марша толстый, одутловатый человек входил в силуэт собственного профиля.[65]

   Сантомассимо смотрел в экран с какой-то маниакальной сосредоточенностью, не обращая никакого внимания на сюжет начавшегося эпизода.

   Это была та самая тема, дьявольская тема, которая выгнала неуловимую змею из высокой травы.

   – Пресвятая Дева Мария, – тихо пробормотал он.

7

   Поздним утром на шоссе Санта-Моника в направлении центра, как обычно, образовалась глухая пробка. «Датсун» Сантомассимо медленно объезжал перевернувшийся грузовик, который засыпал песком и цементом две полосы дороги.

   У Колизея тоже была авария. Сантомассимо пришлось съехать на обочину, свернуть в ближайший переулок и долго колесить по городу, пробираясь к центру.

   Район вокруг Колизея был поделен между иммигрантами из Испании, Вьетнама, Кореи и Таиланда и различными корпорациями. Здесь еще существовали лавчонки и маленькие рестораны с национальной кухней, негритянская церковь Пятидесятницы[66] и миссия Армии спасения,[67] но наряду с ними в этом районе располагались магазин, торгующий изысканными сортами сыра, и несколько заведений для представителей японских деловых кругов.

   На стоянках красные флажки привлекали внимание к предназначенным на продажу машинам, как новым, так и подержанным. На улицах было полно рекламных щитов, телефонных будок и всего несколько старых, пыльных деревьев, посаженных еще до войны. В последнее время здесь, впрочем, произошли некоторые изменения: появились дома из розового камня с высаженными у фасадов молодыми деревцами и магазины дорогой одежды.

   Именно здесь, в районе Альварадо, находилась церковь, в которой евангелист Джим Джонс вербовал в свою секту верующих, откуда затем увез их в Гайану, где и был совершен акт массового самоубийства.[68] Здесь же располагался еврейский центр, в котором экспонировались иудейские реликвии и свидетельства Холокоста. Неподалеку красовалась испанская барочная церковь, пышно-орнаментальная, как свадебный торт, – величавый представитель римского католицизма в этом коммерческом, многоконфессиональном районе.

   Здесь же обосновался и университет Южной Калифорнии, богатое учебное заведение с прочными связями на Ближнем Востоке, в Голливуде, в профессиональных футбольных клубах и военных структурах. Сантомассимо давно не был в этом районе Лос-Анджелеса. Теперь здесь выросли отели класса «люкс» для бизнесменов, приезжавших в город по делам, а кампус стал средоточием зданий из розового кирпича, похожих на каменный цветок, который застыл в ожидании пчелы.

   Сантомассимо заплатил за парковку. Он чувствовал себя насекомым, попавшим в сачок, рыбой на крючке у капитана Эмери. Оставалось всего девять часов для того, чтобы найти и представить убедительные доказательства связи между убийствами на пляже и в «Виндзор-Ридженси». А чем он был занят все утро? Возможно, тратил попусту драгоценное время.

   Он шел по дорожкам между университетскими корпусами. На лужайке стояли и разговаривали высокие, спортивного вида юноши с граблями в руках, явно не спешившие убирать опавшие листья. «Спортсмены на стипендии», – заключил Сантомассимо. До полицейской академии он учился в городском колледже Лос-Анджелеса и сам был защитником в футбольной команде. Одного взгляда на этих атлетов было достаточно, чтобы понять: университет выпускает спортсменов мирового уровня.

   По лужайкам, аллеям и дороге, ведущей к главному корпусу, разгуливали студенты. Вероятно, была большая перемена. Студенты выглядели совсем юными, чуть ли не подростками. Все – хорошо одетые и коротко стриженные, включая девушек. Девушки – преимущественно голубоглазые жизнерадостные блондинки. Территория университета походила на какой-то академический Диснейленд, где никогда не слышали ни о наркотиках, ни о войне во Вьетнаме, ни об общественных волнениях.

   Сантомассимо прошел мимо статуи Томми-троянца,[69] вымазанной белой краской летучим отрядом Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Сейчас персонал, ответственный за содержание территории кампуса, тщательно соскребал эту краску со статуи. Повсюду развевались флаги, провозглашавшие победу над «Медведями».[70]

   Сантомассимо направлялся к корпусу, где находился факультет кино. Прежде это отделение занимало несколько желтых одноэтажных строений, образовывающих маленький дворик, в котором росло чахлое банановое дерево и стояла единственная скамейка для отдыха студентов во время ланча. Сейчас факультету был отведен просторный комплекс темно-серых зданий, где размещались просмотровые залы, съемочные павильоны и новая лаборатория. Киностудия университета была шестой по числу выпускаемых в стране фильмов.

   Когда Сантомассимо вошел в главный корпус, его встретил мужчина в сером костюме.

   – Чем могу помочь? – приветливо спросил он.

   – Мне нужен профессор Куинн, – ответил Сантомассимо. – Я звонил, и мне сказали…

   – Сейчас идут занятия. Представьтесь, пожалуйста.

   – Да у меня разговор на пару минут…

   – И тем не менее.

   Мужчина улыбнулся еще любезнее, карандаш в его руке завис над журналом учета. Этот человек был мелкой сошкой, а такие люди используют любую возможность продемонстрировать свою мнимую значительность. В его власти было пропустить посетителя либо не пропустить.

   – Фред Сантомассимо.

   Мужчина засмеялся:

   – Я это не то что записать – выговорить не смогу.

   Сантомассимо достал полицейское удостоверение. Мужчина начал по буквам копировать его фамилию и только на середине вдруг понял, что перед ним стоит лейтенант полиции. Улыбка на его лице застыла, он отложил карандаш в сторону.

   – Третий этаж. Аудитория триста восемьдесят четыре. Войдите через заднюю дверь – помните, что идет лекция.

   Сантомассимо поднялся на лифте на третий этаж. Очевидно, здесь размещались только лекционные аудитории – он не увидел ни библиотеки, ни кинооборудования. Мимо него прошли несколько студентов и преподаватель, которые приветственно кивнули, приняв лейтенанта – вероятно, из-за его темного пиджака – за нового педагога или администратора, а может быть, и декана.

   Аудитория 384 находилась за серой металлической дверью. Сантомассимо огляделся, но никакой другой двери не увидел. Единственным опознавательным знаком была карточка с надписью «Профессор Куинн», вставленная в прозрачный кармашек на двери. Чуть ниже тем же шрифтом было написано: Хичкок 500. Сантомассимо осторожно открыл дверь.

   Он попал в середину рядов, расположенных амфитеатром. В аудитории было темно. Присутствовало примерно двести студентов – симпатичные, но не так хорошо одетые, как те, которых Сантомассимо видел на кампусе. Царила атмосфера усталости и вместе с тем какого-то лихорадочного напряжения. Похоже, учиться на этом факультете было непросто. Сантомассимо, пригнувшись, проскользнул между рядами и сел на свободное место.

   Профессор Куинн оказалась женщиной. Очень привлекательной, с микрофоном, прикрепленным к лацкану серого жакета. Насколько Сантомассимо мог разглядеть в полутьме, на вид ей было около тридцати. Она говорила свободно, но немного отстраненно, как будто развивая бегло набросанные тезисы. Студенты строчили ручками с подсветкой, и казалось, что в темноте порхает множество светлячков.

   На экране отображался крупный план неприятного, карикатурного лица с безумными глазами, лица клоуна, которое было разрисовано жирным черным гримом.

   – Чтобы по-настоящему понять Хичкока,[71] – говорила профессор Куинн, слегка облокотившись о кафедру, – необходимо абстрагироваться от сюжетных перипетий, от приемов психологической характеристики персонажей и механизмов нагнетания напряжения, в создании которых он, несомненно, был величайшим мастером. Необходимо научиться видеть в его фильмах то, что на первый взгляд может показаться весьма неожиданным, – его восхитительный, острый и озорной ум.

   Сантомассимо внимательно слушал, теребя пальцами губы.

   – Я имею в виду ту игру со зрителем, – продолжала Куинн, – которая делает его картины уникальными. Он был шутником, в совершенстве владевшим кинематографическими приемами. Он дурачил зрителей. Он пугал их. Он наслаждался тем, что может манипулировать ими. А зрители его фильмов, увлеченно погружаясь в происходящее на экране, испытывают вместе с тем и чувство странного дискомфорта, не подозревая, что источник хичкоковских шуток глубоко запрятан в их собственном подсознании.

   Она подошла к экрану и для большей убедительности постучала по нему указкой. Она говорила, не глядя в свои заметки, но так же легко и ясно, как прежде.

   – Вспомните длинный план в фильме «Молодой и невиновный»,[72] который вы изучали в лаборатории. Камера безостановочно панорамирует по танцплощадке, постепенно приближаясь к убийце. И есть только один ключ для его опознания. Только один. Нервный тик, подергивание век на его глазах. Помните, как искусно воплотил эту идею Хичкок?

   Некоторые студенты выглядели озадаченными, даже растерянными, другие поняли, что она имела в виду. Со времен учебы в колледже Сантомассимо терпеть не мог лекции, но эта его увлекла.

   – Вспомните, – продолжала профессор Куинн, мысленно воспроизводя сцену из фильма и, казалось, забыв о сидевших напротив студентах, – как камера минует танцующих и в конце концов останавливается на оркестре. Все музыканты загримированы под негров. Видите хитрость Хичкока? Его тонкую игру? Убийца на виду, но в то же время скрыт. Теперь камера движется к верхнему ряду оркестра и останавливается на глазах ударника.[73]

   Она указала на клоуноподобное лицо, отображавшееся на экране:

   – Предельно крупный план. Гипнотическая сила крупного плана. Наше внимание сосредоточивается на глазах, и вдруг – дерг…

   Студенты засмеялись, Сантомассимо тоже улыбнулся.

   – Когда я смотрела фильм в первый раз, – продолжала профессор Куинн, – некоторые зрители, помнится, в этом месте вскрикнули. И не потому, что испугались. Их поразил тот дьявольский ум, что горел в этих подергивающихся глазах.

   Сантомассимо посмотрел на часы. Он пришел вовремя: лекция подходила к концу. Ему необходимо было перехватить профессора Куинн прежде, чем она покинет аудиторию.

   – У нас еще есть пять минут, и я хочу показать вам отрывок из «Головокружения»[74] – шедевра, снятого Хичкоком в Америке. Вы будете разбирать его подробно, сцена за сценой, в лаборатории, а сейчас я хочу только, чтобы вы оценили техническое мастерство Хичкока, его внимание к визуальным деталям, которые стали теперь неотъемлемой частью языка кино.

   В застекленной аппаратной позади Сантомассимо молодой человек в пиджаке, который был великоват для него, вставил катушку с фильмом в проектор.

   На экране появилось новое изображение.

   Сантомассимо украдкой взглянул на записи, которые делал студент, сидевший рядом с ним.

...

   ОБЩИЙ ПЛАН: МУЖЧИНА НА КОЛОКОЛЬНЕ

   Мужчина в сером костюме смотрит вниз

   ЕГО ВОСПРИЯТИЕ

   Головокружительная череда уходящих вниз лестничных пролетов

   МУЖЧИНА

   Мужчина хватается за перила, спотыкается, ему плохо

   ЕГО ВОСПРИЯТИЕ

   Камера отъезжает назад, в то время как объектив с переменным фокусным расстоянием создает эффект приближения. Лестница становится плоской вследствие изменения перспективы, искажается головокружительно и неумолимо

   Из краткой записи студента Сантомассимо мало что понял. Но он почувствовал, что ему передалось состояние мужчины на экране, смотревшего в глубокий колодец лестницы, которая не менялась в размерах и вместе с тем удалялась и одновременно приближалась совершенно неправдоподобным образом. Это было неестественно, ошеломительно, это сбивало с толку.

   – Изменение фокусного расстояния, осуществляемое при помощи трансфокатора,[75] – объясняла профессор Куинн, – сочетается с отъездом камеры, что создает эффект противоречивой перспективы. Сегодня это принято называть обратным увеличением. Но до Хичкока никто не применял этот эффект на киноэкране. Все, что видит зритель, – это искажение пространства. Изменение перспективы передает головокружение героя, но вместе с тем глубоко проникает в подсознание аудитории, заставляя ее пережить сходный опыт, испытать то же чувство страха, которое ощущает персонаж.

   Кей улыбнулась. Светляки авторучек замерли. Студенты пребывали под сильным впечатлением от увиденного. Сцена из фильма заставила их забыть о реальности.

   – Свет, пожалуйста, – сказала профессор Куинн.

   В аудитории зажегся свет.

   – В лаборатории имеется пять копий, – продолжала она, – так что на экзамене никаких извинений я не приму.

   По аудитории пробежал нервный смешок. Между профессором и студентами существовало взаимопонимание. Она сняла микрофон, давая понять, что занятие окончено. Студенты начали подниматься, складывать тетрадки, переговариваться, даже чья-то маленькая собачка встрепенулась и засуетилась, тут же запутавшись в поводке.

   Сантомассимо вскочил и устремился по проходу вслед за профессором. В дверях ему преградил путь другой преподаватель, который нес две коробки со слайдами, предназначавшимися для следующей лекции. Сантомассимо толкнул его и просочился в коридор. Однако он увидел только студентов, направлявшихся в другие аудитории, у некоторых в руках были коробки с фильмами, многие имели довольно сонный вид.

   – Мисс Куинн! – крикнул Сантомассимо. – Профессор Куинн!

   Она с трудом расслышала его, обернулась и увидела, как он стремительно пересекает холл, держа в руке что-то, что вблизи оказалось полицейским удостоверением.

   – Простите, мисс Куинн, я лейтенант Сантомассимо из участка Палисейдс, – представился он. – Могу я побеседовать с вами?

   У нее были необыкновенно ясные зеленые глаза, но сейчас они смотрели с подозрением.

   – О чем?

   С лестницы на Сантомассимо накатила волна студентов, вооруженных треногами. Из-за поднятого ими шума он почти ничего не слышал. К тому же он не хотел говорить об убийствах здесь, в коридоре, посреди толпы Учащихся.

   – Могу я предложить вам чашечку кофе? – спросил он.

   Она посмотрела на часы.

   – Нет, я согласна только на ланч.

   Захваченный врасплох, Сантомассимо смущенно улыбнулся:

   – А где? Здесь есть кафетерий или что-то в этом роде?

   – Вы не против китайской кухни?

   – Китайской? Конечно, почему бы и нет.

   Он проследовал за нею в ее кабинет, забитый сценариями и книгами о кино, заставленный четырьмя металлическими шкафами с глянцевыми киножурналами. На стене висел огромный плакат, изображавший лицо Хичкока, обрамленное тенью его же профиля. Собирая со стола свои вещи, профессор Куинн заметила, с каким пристальным вниманием Сантомассимо разглядывает этот портрет.

   – Это он привел вас сюда? – спросила она.

   – Я предпочел бы поговорить об этом, когда мы останемся одни.

   Она загадочно улыбнулась и повела его к лифту. Они спустились на первый этаж и вышли из корпуса. На улице стало жарко, смог раздражал Сантомассимо горло.

   – Должна предупредить вас, – сказала профессор Куинн, пока они шли по дорожке, – если вы пришли навести справки о ком-то из студентов, чтобы затем привлечь его к секретной работе, я буду рада помочь вам, но непременно сообщу студенту, что вы им интересовались.

   – Нет, профессор Куинн, дело совсем не в этом.


   Китайский ресторанчик «Медленная лодка» изнутри напоминал темную пещеру. Бамбуковые занавеси ограждали небольшой водопад, вода по выложенным горкой камням стекала в пруд с золотыми рыбками, в центре которого стоял миниатюрный каменный храм. Цены были невысокими, однако наплыва студентов не наблюдалось – сидели лишь преподаватели и сотрудники расположенных рядом с университетом корпораций.

   Они разместились в отдельной кабине, и Сантомассимо смутился еще больше. У профессора Куинн, по-видимому, была склонность прямо и открыто смотреть в глаза собеседнику.

   – Должен попросить вас не разглашать содержание нашего разговора, – осторожно начал Сантомассимо. – Вы можете мне это пообещать?

   – Да.

   Китаец в золотистом халате, улыбаясь, поставил перед ними два бокала воды со льдом. Сантомассимо подождал, пока он уйдет. Профессор Куинн продолжала смотреть на лейтенанта. Теребя край скатерти, он взглянул прямо в зеленые глаза собеседницы – истинно ирландские глаза. Вы, должно быть, слышали об убийстве на пляже в Палисейдс? – спросил он.

   – Билл Хасбрук, – ответила она. – Конечно. Это был настоящий шок.

   – Вы знали его?

   – Я знала о нем. Он представлял некоторых наших студентов.

   – Студентов? Они пользуются услугами такого дорогого агентства, как «Хасбрук и Клентор»?

   Она улыбнулась:

   – Наш факультет считается весьма престижным, лейтенант Сантомассимо. Взять, например, нашу программу. Она была разработана профессором Блэкером,[76] и за последние пятнадцать лет наши выпускники принесли киноиндустрии более двух миллиардов долларов. Но Блэкера Уже нет, и киноведением здесь теперь занимаюсь я. Лучшие из наших студентов по окончании факультета работают с «Хасбрук и Клентор».

   – Как вы думаете, была ли у кого-нибудь веская причина для убийства мистера Хасбрука?

   – Не думаю. Он был очень порядочным человеком.

   Сантомассимо откинулся на спинку стула, так как к ним вновь подошел официант. Они заказали цыплят с чесноком и свинину «му-шу». Официант, улыбаясь, поклонился, забрал меню и исчез.

   – Вы знаете, как погиб Хасбрук? – спросил Сантомассимо.

   – Если не ошибаюсь, его убили летающей бомбой.

   – Да. Бомбой в игрушечном самолете. Вас это не наводит ни на какие размышления?

   – Нет.

   Сантомассимо тяжело вздохнул.

   – Как известно, его агентство среди прочего занималось рекламой, – заметил он.

   – Это мне ни о чем не говорит, лейтенант.

   – Совершено еще одно убийство, профессор. Не знаю, упоминались ли в прессе какие-либо подробности. Вторая жертва – молодая женщина, блондинка, убитая вчера в отеле «Виндзор-Ридженси».

   Профессор Куинн смотрела на него выжидающе.

   – Вы ничего не слышали об этом, не так ли? – спросил Сантомассимо.

   Она кротко улыбнулась, словно прося извинения:

   – У меня нет времени читать газеты. Я веду два семинара, читаю лекции да еще пишу книгу… Должность весьма ответственная, лейтенант. Если я к сентябрю не представлю издателю рукопись книги…

   – Понимаю.

   – Да? Здесь – или-или: нет книги – нет и работы. И книга должна быть хорошей. Очень хорошей.

   – И о чем же эта книга?

   – О жестокости в кино.

   – Хичкок?

   – Конечно, ему будет посвящено немало страниц. Юмор Хичкока – одна из форм жестокости.

   – Да, именно… сочетание жестокости и – полагаю, вы правы, – юмора. Черного юмора. Юмора, который делает убийства в его фильмах нелепыми, опереточными, порой почти пародийными. Вот это и привело меня к вам. Мне нужна ваша помощь, профессор Куинн.

   Официант принес свинину. Ловко разложил на тарелке маленькие блинчики, поставил керамические мисочки со сливовым соусом и затем поставил на стол белые тарелки со свининой. Цыплята были поданы в керамических чашах с красивым цветочным орнаментом ручной работы.

   Официант ушел, и они приступили к еде. Профессор Куинн ловко управлялась с палочками. Сантомассимо попробовал последовать ее примеру, но в итоге был вынужден взять вилку, предусмотрительно принесенную официантом.

   – Девушка из отеля «Виндзор-Ридженси», – продолжил разговор Сантомассимо, – впервые приехала на Западное побережье. На съезд секретарей. Убийство было совершено в номере отеля. В душе.

   – Простите, но я не вижу…

   – Того, кто снимал этот номер до нее, звали Н. Б. Эйтс.

   – Эйтс.

   – Н. Б. Эйтс. Норман Бэйтс.

   – Дайте поразмыслить. Девушку убивают в номере отеля, в душе. До нее номер снимал некто Н. Б. Эйтс – имя, напомнившее вам о Нормане Бэйтсе, которого сыграл Энтони Перкинс в «Психозе».[77] Что, в свою очередь, заставило вас прийти ко мне.

   – Человек, которого убил игрушечный самолет, занимался рекламой. Герой Кэри Гранта в фильме «К северу через северо-запад» тоже работал в этой сфере.[78]

   – Простите, лейтенант, но мне это кажется неубедительным.

   Сантомассимо улыбнулся направлявшемуся к ним официанту и покачал головой, и тот вернулся на свое место у пруда с золотыми рыбками.

   – Но обстоятельства убийства на пляже соответствуют тому, что показано в фильме, – продолжал настаивать Сантомассимо. – Бегун на пляже разорван на части врезавшимся в него игрушечным самолетом, начиненным шестью унциями взрывчатки…

   Профессор Куинн молча поглощала цыпленка, глубоко задумавшись над тем, что говорил Сантомассимо.

   – Дорогой игрушечный самолет, – продолжал он, – работающий на бензиновом двигателе, управляемый дистанционно, врезается прямо в тело Хасбрука.

   Она бросила на него пронзительный взгляд. То, что он знал о насильственной смерти, отличалось от того, что знала она об изображении насильственной смерти на экране. Однако он говорил о случившемся так, как будто этой разницы не существовало.

   – Возможно, – согласилась она, – но маловероятно. Кэри Грант бежал по безлюдной степи, а за ним гнался «кукурузник». Он действительно был коммивояжером, но он не был убит. Напротив, самолет врезался в бензовоз и взорвался. И это спасло Гранта.

   – Мне кажется, кто-то хочет повторить оригинал, усовершенствовав его. Что-то в этом роде.

   – А девушка была секретаршей?

   – Да. Она приехала на съезд секретарей.

   – Джанет Ли в «Психозе» играла секретаршу. Но ее героиню зарезали, а не убили током. Для этой сцены было отснято семьдесят восемь различных планов.[79]

   – Возможно, убийца решил внести изменения в сценарий. Убийство ножом в номере многолюдного отеля сопряжено с риском быть пойманным на месте преступления.

   – Возможно, лейтенант. Но я не знаю. Хотя Хичкоку это понравилось бы.

   – Что именно?

   – Почитание мастера. В форме убийства.

   Возникла пауза. Сантомассимо ждал, когда профессор Куинн вновь заговорит, и тем временем рассматривал ее: худощавое лицо, волосы поблескивают в сиянии ламп, подсвечивающих пруд с золотыми рыбками.

   – Знаете, – тихо сказала она, – многие превозносят Хичкока как бога. Вы вряд ли представляете, каковы на самом деле люди кино. Не только те, кто его снимает, но и те, кто его изучает. В своей докторской диссертации я сравнивала английскую и американскую версии «Человека, который слишком много знал».[80] Я понимаю, это далеко от круга ваших профессиональных занятий. Но люди, с которыми мне довелось общаться во время работы… тысячи людей, лейтенант, тысячи… они были…

   – Загипнотизированы?

   – Скажем так, Хичкок не обманул их ожидания.

   – Похоже, он и впрямь знаменит.

   – Весь мир знает его в лицо. Его фильмы по-прежнему действуют на зрителей, по-прежнему вызывают чувство страха, по-прежнему играют с сознанием публики. Более десяти лет прошло после его смерти, но он до сих пор является самым изучаемым режиссером в истории кино.

   – А вы встречались с ним? – спросил Сантомассимо. – Когда работали над диссертацией?

   – Нет. Он к тому времени уже умер. Может быть, это и к лучшему. Я, наверное, испытывала бы непреодолимый страх, как на аудиенции у Папы Римского.

   Она покраснела и замолчала. Сантомассимо тоже молчал.

   – Этот… убийца… – вновь заговорила она. – Если ваши предположения верны, это значит, что он видит в Хичкоке бога… стремится уподобиться ему… и даже превзойти…

   – Разыграв сюжеты его фильмов в реальной жизни.

   – Это невероятно.

   – Вот поэтому мне нужна ваша помощь, профессор. Она растерялась.

   – Но чем же я могу вам помочь?

   – Вычислить его следующий хит.

   Профессор Куинн удивленно посмотрела на Сантомассимо, пытаясь понять, не разыгрывает ли он ее. Затем она засмеялась, но Сантомассимо оставался серьезным.

   – Вы, должно быть, шутите, лейтенант, – недоверчиво сказала она. – Альфред Хичкок снял пятьдесят три полнометражных художественных фильма. Двадцать получасовых телефильмов. И в каждом, за исключением «Мистера и миссис Смит»,[81] имеет место убийство или иного рода насилие.

   – Я знаю, это большой объем работы, но…

   – Вы говорите по меньшей мере о семидесяти пяти актах насилия. Невозможно предсказать время, место и особенности его следующего… хита, анализируя творчество Хичкока.

   Сантомассимо разочарованно помолчал, потом взглянул на счет и бросил поверх него кредитку. Официант забрал их и ушел.

   – Хорошо, но, по крайней мере, вы могли бы составить список преступлений, изображенных в фильмах мастера – или как вы его называете? – спросил он. – Указать места, способы.

   Профессор Куинн посмотрела на него с притворной суровостью:

   – Это будет моей платой за ланч?

   Сантомассимо улыбнулся, но ничего не ответил.

   Затем она спросила уже более спокойно:

   – Скажите, лейтенант, почему вы обратились именно ко мне?

   – Не к вам одной. Вы были пятой в моем списке. Первым делом я позвонил в Американский институт кино, но их специалист по Хичкоку оказался в отпуске. Затем я обратился в «Парамаунт», потом в «Юниверсал». И оба раза безуспешно… В архивах «Парамаунт» очень мало фильмов Хичкока, зато в «Юниверсал» ему возвели настоящий мавзолей[82]… Одна беда – чтобы туда проникнуть, требуется кое-что посущественнее, чем полицейский значок. Мне предложили испросить разрешения одного высокопоставленного лица, чей деловой график оказался расписан на три недели вперед. Милая девушка из «Юниверсал» посоветовала обратиться в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, а там мне, в свою очередь, сообщили, что в университете Южной Калифорнии работает профессор Куинн, чьи диссертация и семинар посвящены Хичкоку. И вот мы сидим с вами за ланчем.

   – Информацию, которая вам нужна, можно легко отыскать в книгах, – с подозрением заметила профессор Куинн. – Вам это не приходило в голову?

   – У меня нет времени читать книги.

   Она понимающе вздохнула.

   – Думаю, я могла бы составить вам краткий список. Вся информация у меня в кабинете. Завтра вас устроит?

   – А нельзя ли прямо сейчас?

   Раздосадованная его настойчивостью, профессор Куинн взглянула на часы и смягчилась:

   – Хорошо. До семинара у меня есть полчаса. Придется поторопиться.


   Они вышли из ресторана, пересекли улицу и вновь оказались на территории университета. Сквозь толчею студентов, вооруженных «Аррифлексами»[83] и «Эклерами», Сантомассимо следовал за профессором Куинн в ее кабинет.

   Она сняла с полки три папки, положила их на стол, села за маленький белый компьютер и начала быстро печатать. Сантомассимо наблюдал, восхищаясь скоростью ее работы. Из материалов, содержавшихся в папках, она выбирала лишь некоторые сведения, явно воспроизводя по памяти все остальное. На экране появились четыре колонки: Фильм, Способ убийства, Место, Герой.

   Сантомассимо перевел взгляд на тесные ряды книг. «Детективная линия: Анализ структуры поздних фильмов Альфреда Хичкока». «Голос мастера: Интервью с Альфредом Хичкоком». «Саспенс и киноязык. Семиотическое исследование фильма "К северу через северо-запад"».[84] Сантомассимо открыл последнюю из них и, бегло пролистав, обнаружил, что она полна узкоспециальных терминов.

   – А что такое семиотика? – спросил он.

   – Наука о знаках. Всякий язык – это система знаков. У кино есть свой язык, а следовательно, и своя знаковая система.

   Сантомассимо прошел мимо рядов рукописей, неопубликованных диссертаций, справочников, режиссерских тетрадей к следующему шкафу. Вся эта литература была посвящена Хичкоку и его кинокарьере. Ему в глаза бросилось название: «Маркс и кино: Жанр триллера».[85] Он снял том с полки и открыл его. Убористо набранный текст, пестрящий словами «диалектика», «идеология», «материализация». Кроме того, встречалось много русских и немецких имен. Сантомассимо закрыл книгу и поставил ее на место.

   – Серьезный труд, – пробормотал он.

   Он взглянул через окно на улицу. Небо бороздили облака, делавшие жаркий, в дымке смога день пасмурным, словно собирался пойти дождь. Но раскаленному бетону и розовым кирпичам университетского городка дождь не грозил. Сантомассимо наблюдал за студентами, направлявшимися в библиотеку, и внезапно ощутил исходившее едва ли не отовсюду чувство тревоги. Здесь бурлили тайные страсти, сталкивались амбиции, рушились надежды и планы. Академические рощи были не столь безмятежны, как ему показалось вначале.

   – Лейтенант, – окликнула его профессор Куинн.

   Он обернулся. Принтер печатал страницы с четкими колонками списка убийств. Она подала Сантомассимо листы и участливо сказала:

   – Надеюсь, это вам поможет.

   – Спасибо, профессор, я тоже на это надеюсь. И я вам очень благодарен.

   – Меня зовут Кей.

   Она протянула ему визитку, на которой было написано: Кей Куинн. Профессор. Университет Южной Калифорнии. Факультет кино. Ниже значился номер ее рабочего телефона. Сантомассимо спрятал визитку в портмоне.

   – Спасибо, Кей. Мои учителя никогда мне так не помогали, – сказал он. – И никогда не были столь милы.

   Она рассмеялась:

   – Если понадобится помощь, звоните, лейтенант Сантомассимо, обещаю сделать все, что смогу.

   Он пожал ей руку. Рука была теплой. Он кивнул на прощанье и, неожиданно смутившись, быстро вышел в коридор, унося воспоминание о ее лучистых зеленых глазах.

   Но марш Гуно продолжал звучать в его голове. По пути к выходу он заглянул в кинолабораторию. Огромный зал, освещенный мягким светом, который лился из встроенных в потолок ламп, длинные столы красного дерева, около десятка студентов. Каждый смотрел на свой видеоэкран, нажимая кнопки, делая записи, вглядываясь в картинку, прогоняя пленку то назад, то вперед.

   За кафедрой стоял молодой человек, худой и высокий, а за его спиной возвышался стеллаж – сотни аккуратно сложенных копий фильмов. Ассистенты преподавателей прохаживались между столами, помогая студентам. Сантомассимо узнал одного из них – он управлял проектором на лекции Кей.

   Юная блондинка, с волосами, собранными на затылке в хвостик, анализировала сцену убийства из «Психоза».

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Нож вспарывает занавеску в душевой[86] по диагонали снизу вверх

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Нож вспарывает занавеску в душевой по диагонали сверху вниз

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Глаза жертвы, в которых застыл ужас

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Нож на фоне обнаженного живота

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Вода, льющаяся из душа

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Глаза жертвы, полные ужаса

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Вода, уходящая в сливное отверстие ванны, темная от крови

   КРУПНЫЙ ПЛАН

   Глаза жертвы – остекленевшие, мертвые

   Сцена производила неизгладимое впечатление. Сантомассимо поразили сложность монтажа, мастерство соединения множества планов, изображавших насилие, в единую картину ужаса, который испытала жертва в последние мгновения жизни. Блондинка как завороженная смотрела на экран. Да и все остальные студенты тоже были загипнотизированы увиденным.

   В таком препарировании сцены убийства Сантомассимо виделось что-то жуткое. Режиссер был очень умен, его шедевр, разобранный на фрагменты, словно разрезанный ножом убийцы, кадр за кадром отпечатывался в беззащитном сознании зрителей.

   Покидая здание факультета кино, Сантомассимо размышлял о том, были ли последние мгновения жизни Нэнси Хаммонд наполнены подобным ужасом или ее смерть была мгновенной. Возможно, убийца играл с нею так же, как играл со своей публикой Хичкок?

8

   Кипы бумаг были убраны со стола в кабинете капитана Эмери, убраны были также термос и телефон. Старое кожаное кресло оказалось придвинуто к столу, на котором был развернут огромный лист плотной бумаги с таблицей, составленной профессором Куинн и превращенной Сантомассимо в наглядную цветную схему. Яркими фломастерами на ней были обозначены названия фильмов Хичкока, способы убийств, места и профессии жертв.

   Детектив Хейбер придерживал лист с одной стороны. Бронте с другой. Капитан Эмери недовольно крутился в своем новом кресле, поглядывая то на Сантомассимо, то на разложенную перед ним схему. Схема прямо-таки завораживала – яркие цвета и глянец бумаги сияли в свете настольной лампы, изогнутой, как шея фламинго.

   Бронте и Хейбер переглянулись. Сантомассимо, похоже, не просто был в затруднении – он вообще забрел в своих поисках не в ту сторону.

   – Здесь кратко представлены сюжеты всех фильмов Хичкока, – сказал Сантомассимо, указывая на схему. – Точнее, все показанные в них убийства. Начиная с фильмов, снятых им в Англии, и до «Головокружения», «Психоза», «К северу через северо-запад», «Птиц»…[87]

   – Это мы и сами видим, – перебил его капитан Эмери.

   – Посмотрите, например, сюда. Фильм «В случае убийства набирайте М».[88] Место преступления – квартира в Лондоне. Орудие убийства – ножницы. Жертва – продавец автомобилей.[89] Этот список мне помогла составить профессор Куинн из университета Южной Калифорнии. Здесь все пятьдесят три фильма Хичкока, с указанием места преступления, жертвы и modus operandi.

   – Меня интересует, где ты был сегодня утром. Ты знаешь, что у нас новое изнасилование? В каньоне.

   Сантомассимо пропустил вопрос мимо ушей и продолжал:

   – Сложнее всего установить наблюдение. У нас не хватает людей. И нет никаких предположений насчет того, где и каким образом будет нанесен следующий удар.

   Бронте судорожно сглотнул. Хейбер подавил усмешку. Капитан Эмери устало вздохнул. Он повернулся к Бронте и Хейберу и необычно мягким тоном попросил их выйти. Они удивленно воззрились на Сантомассимо, затем перевели взгляд на капитана Эмери, но тот молчал и только как-то странно улыбался. Бронте и Хейбер вышли. Лист со схемой скрутился в рулон. Сантомассимо спокойно расправил его и прижал один край мотком клейкой ленты, другой – степлером. Потом он внимательно посмотрел на капитана.

   – Мне хочется плакать, Фред, – сказал Эмери. – Черт побери, мне хочется плакать.

   Сантомассимо напрягся.

   – Билл, я чувствую, что мы на правильном пути.

   – Именно это меня и расстраивает. Шансов, что ты прав, – один на миллион. – Он потер глаза. – Как я с этим пойду к комиссару? Знаешь, что он со мной сделает, Фред? Я тебе скажу. Он заберет мой значок, удостоверение и пистолет и проводит меня в банк для получения пенсии.

   Сантомассимо пожал плечами:

   – Да к черту комиссара! Ты же знаешь, что я прав.

   – Возможно, прав, Фред.

   – Факты говорят сами за себя.

   – Да неужели? Давай-ка посмотрим. Какой-то псих убивает двух людей крайне идиотскими способами. Ты придумываешь версию, которая тебе очень нравится, вот только факты в эту версию не очень-то вписываются.

   – Еще как вписываются.

   – Да нет, Фред. Посмотри. В первом случае бегун не должен был погибнуть. Ведь тот парень из кино не погиб? Ему удалось спастись от преследовавшего его самолета, не так ли? Теперь второй случай: несчастная Нэнси Хаммонд убита током. А согласно твоей схеме, героиня «Психоза» была заколота ножом.

   – Но профессии жертв совпадают.

   По лицу капитана Эмери было видно, насколько он раздражен и как ему хочется навсегда забыть предложенную Сантомассимо версию. Но версия цепляла. Он крутанулся в своем новом кресле и склонился над схемой, чуть ли не носом уткнувшись в слово «ножницы» в графе «Орудие убийства».

   – Хорошо, – сказал капитан. – Давай взглянем на фильм «В случае убийства набирайте М». Жертва – продавец автомобилей. Ты знаешь, сколько таких в Лос-Анджелесе?

   – Знаю. Послушай, Билл, я не говорил, что будет легко. Я только сказал, что я прав.

   – Этого недостаточно. Я не могу и не стану подставлять себя под удар, Фред. Отнеси эту схему назад своему профессору, и пусть он опубликует ее в виде научной работы. Там ей самое место. Но от тебя требуется нечто большее, чем схемы и теории.

   Приняв решение, капитан Эмери с облегчением улыбнулся. Зазвонил телефон. Он сделал Сантомассимо знак, чтобы тот остался.

   – Привет, Каллахан… – весело закричал капитан Эмери в трубку. – Как ты, мой мальчик? Как идут дела в преступном мире?

   Капитан хохотнул, взял карандаш, поднял с пола блокнот и начал записывать. Сантомассимо наблюдал за тем, как он меняется в лице: капитан Эмери побледнел, уголки его губ опустились, резче обозначились морщины.

   – Хорошо, – пробормотал капитан, едва двигая губами. – Хорошо, Том. Мы займемся этим.

   Закончив разговор, Эмери медленно повесил трубку, затем взглянул на Сантомассимо. Казалось, за какие-то секунды он постарел на несколько лет. Сухо откашлявшись, он сообщил:

   – Это был капитан Каллахан из участка Ньютон. У них там кое-что случилось. И дело, кажется, скверное. Они решили, что, возможно, оно наше.

   Капитан Эмери снова откашлялся и забарабанил пальцами по столу. Вид у него был потерянный. Но затем, словно пробудившись от дурного сна, он резко поднялся. Они вышли из кабинета и чуть ли не бегом направились к автостоянке.


   Расположенный на Вестерн-авеню склад компании «Лайонс», торговавшей подержанной мебелью, был ярко освещен. Пока не появились патрульные машины, прохожие думали, что там снимают кино. Красная лента оградила место происшествия от зевак. Их лица становились то бледно-голубыми, то алыми от всполохов полицейских мигалок.

   Внутри склада работала бригада экспертов: они посыпали белым порошком пеструю коллекцию подержанной и реставрированной мебели, осматривали лестницу и кабинет, ища следы взлома и ограбления. Но таких следов не было.

   Патрульные исследовали урны на прилегавшей к складу аллее и опрашивали жителей окрестных домов.

   В помещение склада медленно вошел Эл Гилберт. Он был уверен, что у него язва. Ему делали эндоскопию. Засовывали в горло черный шланг до тех пор, пока Элу не показалось, что тот вот-вот вылезет у него из задницы. Кровоточащей язвы не обнаружили. Но откуда тогда эта жгучая боль в желудке? Никакого «Ролейдса» не хватит, чтобы унять эту боль. Как раз теперь она вновь стала невыносимо острой. Почему именно сейчас капитану Эмери понадобилось вызывать его сюда, в центр города?

   «Наверное, желудок болит из-за этой чертовой работы», – подумал он, приближаясь к полицейским, столпившимся у расписного орехового сундука.

   Он с восхищением осмотрел тонкую работу. Это было произведение мастера, из тех, которых теперь уже не делают. Внутри сундука лежали коврик в зеленую и синюю полоску, несколько сухих цветков и маленький белый плюшевый медвежонок.

   А еще там лежал труп хорошо одетого молодого человека.

   Гилберт осмотрел шею, потрогал кожу на груди. Ощущение холодного, податливого тела вызвало у него приступ тошноты. Мышцы были напряжены – тело находилось в судорожно-неестественной позе, когда наступило rigor mortis.[90]

   Гилберт обернулся и увидел капитана Эмери и Сантомассимо, которые внимательно разглядывали труп. Они обменялись приветственными кивками. Гилберт продолжил осмотр тела. Лицо молодое – парню было около двадцати двух лет, он совсем не хотел умирать, в его чертах застыло удивление и какое-то печальное разочарование. Гилберт достал носовой платок и высморкался. К ним приближался Бронте, как всегда взъерошенный и с неизменным блокнотом в руке.

   Гилберт выпрямился и принялся вытирать руки влажными салфетками, вынимая их одну за другой из маленького пластикового пакета.

   – Добрый вечер, капитан, – сказал он. – Привет, Фред.

   – Помнится, когда мы виделись в последний раз, ты загорал на пляже, – сказал капитан.

   – Да. А этот бедняга бледен, как после встречи с вампиром.

   Сантомассимо, нагнувшись, вгляделся в черты жертвы, отчасти уже преображенные безмолвной работой смерти.

   – Как он умер? – спросил Сантомассимо. – Задушен?

   – Разумеется, черт побери! Видишь? – Гилберт наклонился и отогнул ворот рубашки. Сантомассимо отшатнулся, увидев ржаво-красный рубец на посиневшей шее. – Но на все сто, – продолжал Гилберт, – я буду уверен только после детального осмотра.

   – Его могли задушить и руками, а веревку использовать для отвода глаз.

   – Ты думаешь?

   Гилберт пожал плечами:

   – Надо проверить его ногти, вдруг под ними остались частицы кожи убийцы. Возможно, между ними была борьба.

   Капитан Эмери прикрыл нос и рот белым носовым платком. Гилберт усмехнулся.

   – Да, капитан, судя по запаху, труп не совсем свежий, – произнес он.

   – Сколько он лежит здесь?

   – Полагаю, четыре-пять дней.

   Капитан с отвращением вздохнул, но не смог отвести глаз от трупа. Смерть – весомый, неопровержимый аргумент. Она сдерживает привольное течение жизни, демонстрируя человеку его неизбежное будущее. Насильственная смерть опровергает утверждение, будто добро всегда торжествует над злом. Сантомассимо отошел от сундука и щелкнул пальцами. Стоявший поодаль полицейский обернулся.

   – Владелец склада здесь? – спросил Сантомассимо. – Я хочу поговорить с ним.

   Полицейский направился к отгороженному стеклянной стеной офису, в котором детектив допрашивал перепуганного человека с густыми, как швабра, усами. Перепуганный человек засеменил к ним, лавируя между сундуками, столами, вешалками, диванами, сервантом и двумя биде, прижимая к груди папку со счетами, как будто это была единственно реальная вещь, которой он мог доверять.

   – За последнюю неделю взломы были? – задал первый вопрос Сантомассимо.

   Владелец склада, Уильям Мабли, еще крепче прижал к себе папку. Внимание всех – полицейских, детективов в форме и в штатском – сосредоточилось на нем. Репутация «Лайонс» рухнула. Он был близок к обмороку. Да еще этот шквал фотовспышек. Он что, попадет на страницы газет?

   – Нет, – кое-как выдавил Мабли. – Склад на электронной сигнализации, чувствительной к свету и механическому воздействию, сигнал мгновенно поступает в охранное агентство. Кроме того, на всех окнах установлены вертикальные решетки, также подключенные к сигнализации.

   – Давно у вас этот сундук?

   Мабли порылся в счетах. Его руки так тряслись, что он едва не порвал бумаги.

   – Сундук из викторианской спальни, – прочитал он. – Инвентарный номер три тысячи двести сорок пять. Стоимость две тысячи пятьсот долларов. Застрахован на эту сумму компанией «Пасифик Индемнити». Доставлен на склад из дома в Голливуде… продается по завещанию… состояние плохое… доставлен… – он перевернул страницу, – второго сентября. – Он поднял голову, и его зрачки сжались в две крошечные точки в ярком свете фотовспышек. – Два дня назад, сержант.

   – Лейтенант.

   – Адрес в Голливуде какой? – спросил Бронте, неожиданно возникнув за спиной у Мабли.

   Тот снова уткнулся носом в папку: – Сельма-авеню, две тысячи триста тридцать восемь. Бронте записал адрес и засунул блокнот во внутренний карман пиджака.

   – Я проверю, Фред, – сказал он.

   Бронте ушел. Гилберт пнул антикварный шкаф – безо всякой видимой причины, исключительно из неприязни к складу и заполнявшей его рухляди. Мабли вскинул руку, но ничего не сказал. Он повернулся к капитану Эмери и Сантомассимо.

   – Вещи к нам поступают отовсюду, – произнес он. – Частная торговля, аукционы, распродажи, конфискации…

   – А вы не почувствовали, что в этой партии мебели, мать ее, что-то не так? – раздраженно бросил капитан Эмери. – Что у нее скверный запах?

   Мабли хмыкнул:

   – Запах?! Это старая мебель, капитан. У нас здесь полно всяких запахов. Камфара, пыль, плесень, гнилая обивка, крысиное дерьмо, дохлые крысы. По правде говоря, мы давно перестали их замечать.

   Капитан Эмери вскинул бровь и, поморщившись, отвернулся.

   – Разлагающийся человеческий труп, мистер Мабли, имеет специфический, ни на что не похожий, незабываемый запах, – заметил он.

   Сантомассимо подошел к огромному окну. Солнце садилось. Жуткий, неестественно-оранжевый свет залил улицы. Дома приобрели терракотовый оттенок. Люди высыпали на балконы и наблюдали за тем, что происходит внизу. По бульвару к складу на большой скорости подъехала патрульная машина с включенной сиреной, и полицейские принялись оттеснять толпу любопытных от края дороги.

   – Кто это там пожаловал? – рявкнул капитан Эмери.

   – Мне оказали любезность, капитан, – сказал Сантомассимо и направился к двери.

   Машина резко развернулась и остановилась напротив входа. Полицейский открыл дверцу с пассажирской стороны, и из автомобиля вышла Кей Куинн. На ней были свитер и зеленая юбка, и она выглядела не так строго, как в университете. Казалось, ее смутили толпа зевак, обилие полицейских и яркий свет. Сантомассимо вышел ей навстречу.

   – Спасибо, что приехали, – сказал он. – Я поставил себя в ужасно трудное положение версией про Хичкока, но капитан готов поверить мне.

   Она улыбнулась, все еще смущаясь, но уже не так сильно, почувствовав поддержку Сантомассимо.

   – Постараюсь быть убедительной настолько, насколько смогу, лейтенант, – заверила она его.

   – Хорошо. – Сантомассимо замолчал, в его глазах промелькнула тревога. – Там довольно мрачное зрелище, Кей. Если вас это смущает, я попрошу водителя отвезти вас домой.

   – Не говорите глупостей, – засмеялась Кей. – Как вы уже знаете, мрачные зрелища – именно то, чем я занимаюсь.

   Он направился с ней ко входу, и вдруг до боли знакомый белый луч света впился ему сбоку в шею. Стив Сафран. Рядом с ним – оператор Кей-джей-эл-пи.

   – Новое убийство, в новом районе, – выкрикнул Сафран, тыча в Сантомассимо микрофоном. – Почему этим делом занимаетесь вы?

   – Мы здесь по просьбе капитана Каллахана.

   – Подробнее, пожалуйста, – настаивал Сафран. – Что происходит? Это часть серии убийств?

   Сантомассимо взял Кей под руку и решительно направился к двери.

   – Я не могу вдаваться в подробности, – бросил он на ходу.

   Они вошли внутрь, а Сафрана и оператора остановил патрульный.

   – А кто это с вами? – прокричал им вслед Сафран. – Что она здесь делает?

   Сантомассимо, не удостоив его ответом, проводил Кей к группе полицейских, столпившихся вокруг сундука. На складе сгустился полумрак, и простым электрическим лампочкам, свисавшим с высокого потолка, не удавалось его рассеять. Уильям Мабли подозрительно покосился на Кей.

   – Кто она? – спросил он. – Она ведь не из полиции.

   – Пожалуйста, отойдите в сторону, мистер Мабли, – попросил его Сантомассимо.

   Капитан Эмери внимательно рассматривал Кей. Она показалась ему очень привлекательной. Чрезвычайно привлекательной. Но он видел в ней помеху их работе и недоумевал, зачем Сантомассимо притащил ее сюда.

   – Это профессор Кей Куинн, – сообщил Сантомассимо, пристально глядя на капитана Эмери. – Я хочу, чтобы она посмотрела на жертву и высказала свое мнение.

   – А что, нельзя было сделать это позже? Зачем нужно было приводить ее сюда?

   – Она специалист по Хичкоку, – ответил Сантомассимо.

   Лицо Сантомассимо сделалось столь серьезным, что капитан Эмери понял: лучше ему не вмешиваться.

   – Хорошо. Отлично. Давай, Фред, покажи профессору сундучок.

   Капитан Эмери сделал знак, Эл Гилберт и остальные полицейские отошли в сторону. Кей вновь смутилась и остановилась в нерешительности на краю огромного ковра, на котором была расставлена мебель, в том числе расписной сундук. Сантомассимо вновь взял ее под руку.

   – Вы в состоянии взглянуть на тело? – мягко спросил он.

   – Да-да, конечно. – Кей сглотнула, собираясь с духом.

   И пошла вместе с Сантомассимо мимо шкафов, биде, огромных фарфоровых чаш к сундуку. Полицейские молча наблюдали за ней. Кей шла с закрытыми глазами, пока Сантомассимо не остановился. Тогда она открыла глаза и посмотрела.

   – О господи… – выдохнула она.

   Тошнота подкатила к горлу. Кей пошатнулась. Искаженный предсмертными судорогами, рот жертвы застыл в кривой, почти непристойной ухмылке; один глаз мертвеца был открыт и смотрел прямо на нее.

   Кей ухватилась за руку Сантомассимо.

   – «Веревка», – глухо выговорила она.

   Капитан Эмери, не расслышав, подошел ближе.

   – Веревка? – переспросил он. – Конечно, это веревка. Хотя мы еще не знаем наверняка, действительно ли смерть наступила в результате…

   – Нет, – перебила его Кей. – Фильм «Веревка». Картина, которую великий мастер саспенса снял всего пятью кадрами.[91] О господи!..

   Она пыталась прийти в себя, но ей это не удавалось. Молодой человек, которого смерть навсегда лишила возраста, продолжал неотрывно смотреть на нее, приобретя мистическую способность, не двигаясь, находить ее везде, где бы она ни находилась. Кей окутал плотный мрак, и она поняла, что падает в обморок.

   – Джон Делл… и Фарли… Грейнджер… – произнесла она, борясь с подступавшим мраком, – двое друзей-студентов… душат приятеля… веревкой… и… прячут… тело… в сундук… Джимми… Стю… арт…[92]

   Мрак победил. Проваливаясь в пустоту, Кей Куинн почувствовала, как ее подхватили сильные руки Сантомассимо.


   Она пришла в себя, все еще находясь в его объятиях, стоя на улице. Сантомассимо повел ее через дорогу в кафе напротив. Это была маленькая прокуренная забегаловка, внутри – темно и грязно, посетителей мало. Пахло дезинфицирующими средствами, дешевым пивом и табаком, и тем не менее воздух здесь казался свежее, чем на мебельном складе. Несколько женщин, сидевших за стойкой бара, обернулись и с кислым видом наблюдали за тем, как Сантомассимо провожает Кей к столику.

   – Вот сюда, – тихо прошептал он, делая на столе подушку из своего плаща. – Положите голову.

   – Мне так неудобно…

   – Тс-с-с. Извините, что заставил вас пройти через это.

   – Вы предупреждали меня.

   – Да, но… я хотел, чтобы именно вы назвали фильм. Это было необходимо не столько для меня, сколько для того, чтобы убедить капитана Эмери. Вы одна могли это сделать, и это сработало. Теперь он на нашей стороне.

   – Отлично. – Кей слабо улыбнулась. – Думаю, мне нужно что-нибудь выпить, лейтенант.

   Сантомассимо кивнул и поднялся, Кей инстинктивно протянула к нему руку, словно хотела удержать.

   – Возвращайтесь скорее, – попросила она.

   Он вернулся с двумя бокалами самого лучшего в этой забегаловке бренди.

   – О господи… – выдохнула Кей.

   Сантомассимо начал медленно массировать ей шею и плечи. Это вызывало приятные ощущения. Кей была хорошо сложена, тело сильное, упругое, но сейчас натянутое как струна. Постепенно она расслабилась. Сантомассимо протянул ей бокал.

   – Вот, выпейте, – сказал он.

   Кей кивнула, но, когда она взяла бокал, руки у нее дрожали. Он помог ей поднести бренди к губам. Напиток обжег ей горло. Она закашлялась и попыталась выпрямиться.

   – Выпейте все, – подбодрил ее Сантомассимо.

   Кей сделала еще глоток и покачала головой. Напиток бил в нос сильнее нюхательной соли. Она отстранила его руку.

   – Я уже в порядке, – заверила она.

   Сантомассимо поставил бокал на стол. Ее взгляд, остановившийся на его руке, стал медленно подниматься к локтю, плечу и замер на лице. Кей казалась такой хрупкой и беззащитной. Она не отрываясь смотрела на него, словно прося о чем-то. Он сел напротив нее, а она продолжала смотреть в его глаза.

   – Действительность так жестока, правда? – спросила она.

   Сантомассимо кивнул:

   – Забыться не дает, это уж точно.

   – Да.

   Кей снова взяла бокал. Сантомассимо наблюдал за тем, как она пьет бренди. Она была очень красивой. Изящные, тонкие, но сильные руки. Сантомассимо был уверен, что она занимается либо лыжами, либо плаванием. Ее глаза были полны печали.

   – Вы знаете, кто тот человек… в сундуке? – спросила на.

   – Да. В кармане его брюк мы нашли бумажник. Его зовут Чарльз Пирс. Студент Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Факультет физической культуры и спорта. По всей видимости, был хорошим спортсменом – в бумажнике несколько пропусков в гимнастические залы. Просто несчастный ребенок, которому выпала столь ужасная роль.

   Кей содрогнулась.

   – Этот человек сумасшедший, – сказала она.

   – Да, сумасшедший.

   – Я имею в виду… клинически сумасшедший.

   – Именно так.

   – Его нужно остановить, – настойчиво продолжала на.

   Сантомассимо подался к ней, чтобы рассказать о капитане и о возможных дальнейших действиях, как вдруг в полумраке кафе «Зиппи» возник бутылкообразный силуэт. Силуэт уселся за столик напротив них. Это был Стив Сафран.

   Он нагло рассматривал Кей и Сантомассимо, сложив в улыбку свои пухлые губы. У него на плече все еще висел кабель от микрофона, хотя сам микрофон и оператор отсутствовали.

   – Я присоединюсь к вам, не возражаете? – спросил Сафран, пододвигая свой стул к их столику.

   – Возражаем, – ответил Сантомассимо.

   Сафран пропустил его ответ мимо ушей. Он во все глаза смотрел на Кей. И неожиданно щелкнул пальцами.

   – Ну конечно, профессор Куинн, – выпалил он. – Вы меня помните?

   – Нет.

   – Два года назад вы подбирали материал для моей программы «Женщины в кино». Помните? Тот выпуск я сам монтировал. Вы, кажется, говорили о Хичкоке?

   – Возможно.

   Сафран придвинулся к Кей, наслаждаясь неловкостью Сантомассимо.

   – Как это вы называли? – не унимался он. – «Императив Хичкока»?

   – Я вспомнила вас.

   – Полиция привлекла вас к расследованию этого дела в качестве консультанта?

   – Сафран, она здесь со мной, – спокойно, но твердо сказал Сантомассимо. – Она мой друг.

   Сафран засмеялся, откинулся на спинку стула и скрестил свои толстые ножки. Он крутил головой, глядя попеременно то на Кей, то на Сантомассимо.

   – Ну да, конечно. Веселитесь тет-а-тет в двух шагах от свежего трупа. Ничего не скажешь, классное местечко для свидания, а, лейтенант?

   Сантомассимо свирепо уставился в лицо Сафрана – розовое, жирное, наглое. Репортер походил на свинью, его глаза блестели какой-то ненасытной, отвратительной жадностью.

   – Отвали, Сафран!

   – Брось, Фред. Не заводись. Лучше скажи, почему полиция напустила туману вокруг этих убийств? Это что-то взрывоопасное?

   – Знаешь, что тебе следует сделать, Сафран?

   – Нет. Что?

   – Пойди к комиссару. Скажи, что я послал. Именно он уполномочен делать все официальные заявления.

   – Но он уже несколько дней не делает никаких заявлений, – сказал Сафран. Его лицо внезапно сделалось злым.

   Подошел официант и поставил перед тучным репортером бокал пива. Сафран схватил его и сделал большой глоток, после чего придвинулся к Сантомассимо и вытер губы. Все с тем же злым выражением на лице он продолжал:

   – Посмотри правде в глаза, лейтенант. Там, снаружи, – большая и очень любопытная толпа, которая хочет знать больше. И она имеет на это право. И я расскажу им правду, с твоей помощью или без нее. Понимаешь? Вот только состыкую кое-какие детали.

   Сантомассимо вдруг ощутил непреодолимое желание затолкать бокал в рот Сафрану. Однажды в Барстоу[93] было совершено такое убийство. Бац! – и бокал в глотке. Но он сдержался. Встал и положил ладонь на руку ей.

   – Пойдемте, Кей.

   Она неуверенно поднялась, он поддержал ее. Они вышли из-за стола, задев Сафрана, и мимо двух пьяных, споривших о счете последнего бейсбольного матча, прошли к выходу. Сафран остался сидеть, откинувшись на стуле и глядя им вслед. Толстые губы на круглом лице искривила ухмылка. Короткие пухлые пальцы потянулись к тарелке и вытащили желтое, раздувшееся, пропитанное маслом, соленое кукурузное зерно.


   Сантомассимо довел Кей до своей машины. Толпа зевак не уменьшилась и с прежним любопытством пялилась на полицейские кордоны возле склада. Капитан Эмери спорил о чем-то с другим капитаном полиции за стеклянной стеной офиса.

   В тот момент, когда Сантомассимо открывал для Кей дверцу машины, подбежал запыхавшийся, покрытый испариной Бронте.

   – В Голливуде кража со взломом, – сообщил Бронте. – Преступник вскрыл замок задней двери. Я отправил туда бригаду.

   – Если бы это могло помочь юному мистеру Пирсу.

   Бронте убрал со лба влажную прядь и заглянул в свой блокнот.

   – Фред, мы установили, что у Пирса была фирма по перевозке мебели. По всей видимости, четыре дня назад он получил заказ. Следовательно, убийца заманил его.

   – Задушил и запихнул в сундук.

   – Да.

   – Подсмотрев это в кино.

   – Похоже, что так, лейтенант.

   – Скажи мне, Лу, мы что, разводим этих маньяков? – в злом отчаянии вдруг спросил Сантомассимо. – Или они есть повсюду, в любой стране?

   Бронте ничего не ответил. Да и что он мог ответить? Они знали только, что сейчас преступник, возможно, растворился в толпе зевак и наслаждался эффектом, который произвела на публику его постановка. Сантомассимо уже собирался уехать, но заметил, что Бронте продолжает стоять в какой-то нерешительности.

   – Лу, ты что-то еще хотел мне сказать? – спросил он.

   – Понимаешь, это довольно странно…

   – Что странно?

   – Вот это.

   Бронте осторожно вытащил из кармана пиджака пластиковый пакетик. Он держал его так, словно там была редчайшая алмазная пыль. Затем он вынул оттуда и показал Сантомассимо попкорн.

   – Посмотри, что я нашел на дне сундука, после того как оттуда извлекли тело Пирса.

   Сантомассимо аккуратно взял зерно двумя пальцами, повертел, посмотрел на свет. Ничего примечательного, самый что ни на есть обычный попкорн.

   – Ну и что? – спросил он.

   – У нас в участке уже есть один такой, – сообщил он, явно гордясь своей памятью на детали. – Найден среди мусора, собранного на пляже.

   Сантомассимо вернул попкорн Бронте, и тот поспешил упрятать его обратно в пакетик.

   – Я хочу показать профессору Куинн все улики, которые есть у нас в участке, – сказал Сантомассимо.

   – Ты босс.

   – Там и встретимся, Лу. Хорошо?

   Бронте кивнул и пошел через дорогу к своей машине. Труп Пирса уже увезли, но толпа не спешила расходиться. Обилие полицейских машин заставляло зрителей думать, что здесь по-прежнему происходит нечто важное.

   Сантомассимо повез Кей через бульвар Санта-Моника, а затем свернул в сторону пляжа. Сумерки сгустились, и в темно-синем небе над ярко освещенным пирсом появились первые звезды. Перед фасадами высотных гостиничных комплексов раскачивались и шелестели на ветру пальмы.

   – Вам лучше? – мягко спросил Сантомассимо.

   – Намного лучше, спасибо.

   Он улыбнулся:

   – Моя тетя Роза любила повторять, что исповедь благотворно влияет на душу, но если рядом нет священника, то добрая порция бренди помогает не хуже.

   Кей засмеялась.

   – Зрелище было ужасное. Простите, что не смогла это выдержать. Убийство на экране – это искусство, сложное, утонченное, умное. Но видеть лицо этого молодого человека в сундуке…

   – Тяжело, вы правы. Настоящая смерть лишена утонченности.

   – А кто этот репортер?

   – Стив Сафран? А-а… Он просто делает свою работу. На многих сам факт убийства человека действует возбуждающе. И такие, как Сафран, умело щекочут им нервы.

   Они ехали на запад по шоссе Санта-Моника и чувствовали себя так, словно путешествуют во сне. Машина была надежной, а Сантомассимо – хорошим водителем. Он включил магнитофон, зазвучала спокойная, нежная мелодия в исполнении Смоки Робинсона.[94] Кей откинулась на сиденье, закрыла глаза, на ее лице появилась улыбка.

   – Я не знала, лейтенант, что в полицейских машинах есть магнитофоны, – произнесла она.

   – В полицейских машинах их нет. Можете звать меня Фредом.

   Он остановил машину у входа в участок Палисейдс, Кей вышла и, внезапно остановившись, дотронулась до руки Сантомассимо.

   – Вы ведь не станете вновь показывать мне трупы? – спросила она.

   – Нет, кое-какие улики, и только. Чтобы спровоцировать вас на дальнейшие размышления.

   Они вошли внутрь. Бронте был уже там, попивая черный кофе, из чашки которого он только что убрал деревянной палочкой расплавленную крошку пластиковой упаковки.

   – Привет, Фред. Профессор Куинн, сюда, пожалуйста.

   Они спустились в подвал. Бронте вошел в лабораторию первым. Там горела только настольная лампа. Сантомассимо включил верхний свет. Кей увидела разложенные на столе кучки мусора, оглянулась на Сантомассимо, который в ответ кивнул и жестом пригласил ее подойти ближе. Они остановились возле игрушечного аэроплана, казалось, готового взмыть над осколками пивных бутылок, конфетными обертками и прочим мусором, доставленным с пляжа. Кей внимательно рассматривала самолет. Сантомассимо и Бронте молча ждали. Здесь, в этой лаборатории, догадки и предположения, которые она высказывала прежде, становились пугающе правдоподобными.

   – А теперь, профессор, взгляните сюда, – нарушил молчание Бронте.

   Кей медленно повернула голову. На краю стола, в сетке с пометкой «набережная Пасифик-Коуст», лежал желтый комочек попкорна, еще не начавший гнить. Бронте вытащил из пластикового конверта еще одно зернышко и положил его на стол рядом с первым. Теперь они стати похожи на два маленьких глаза незримого существа, словно бы наблюдавшего за собравшимися в подвале людьми.

   – Видишь, Фред? Неплохо, правда? – сказал Бронте. – Как только я увидел попкорн в сундуке, я сразу вспомнил об этом.

   – Ты хочешь сказать, что убийца специально оставляет их на месте преступления?

   Бронте пожал плечами:

   – Я хочу сказать, что сейчас их у нас два. Вот и вот. – Затем движением искусного фокусника он достал пакетик с еще одним зерном. – А теперь их три.

   Сантомассимо уставился на этот пакетик в полном недоумении. Бронте довольно улыбнулся:

   – Этот – из отеля «Виндзор-Ридженси», находка Хирша. Нэнси Хаммонд тоже не оставили без кукурузы.

   – Это что-то вроде автографа, – предположила Кей.

   – Автографа? – переспросил Сантомассимо.

   – Хичкок прославился своими краткими, почти мгновенными появлениями в собственных фильмах. Его трудно было разглядеть, но зрители всякий раз ожидали, что он так или иначе промелькнет на экране. Это была игра. Это был его автограф.[95]

   Сантомассимо посмотрел на Бронте.

   – Фред, – продолжала Кей.

   – Что?

   – Где люди едят попкорн?

   – …В кино.

   Страшная, давящая тишина воцарилась в лаборатории. Тишина, в пронзительном звоне которой Сантомассимо, Кей, игрушечный самолет, мусор с пляжа, настольная лампа и три кукурузных зернышка словно перестали существовать.


   Сантомассимо отвез Кей к ее дому, находившемуся почти на самой границе Вествуда. Белая терраса была увита бугенвиллией, у входа росли пышные кусты пурпурных роз. Он остановил машину, но Кей продолжала сидеть, словно не собиралась выходить. Она размышляла об убийстве.

   – Идемте, – тихо сказал Сантомассимо, – я провожу вас до двери.

   Кей посмотрела на него, и снова в ее взгляде промелькнула беззащитность. Потом она улыбнулась:

   – Нет, спасибо, не беспокойтесь. Все в порядке.

   Он потянулся и открыл ей дверцу, она приготовилась выйти. Рука Сантомассимо легла поверх руки Кей. Ее рука была теплой. Кей заколебалась.

   – Я… хочу поблагодарить вас, – смущенно пробормотал он, – за помощь.

   – Я искренне хочу помочь вам. Этого маньяка непременно нужно найти, лейтенант Сант… – Она слегка вскинула голову и посмотрела на него с любопытством. – Сантомассимо? – закончила она уже другим тоном. – Что это за фамилия?

   – Итальянская.

   – Она что-нибудь значит?

   Сантомассимо покраснел:

   – Великий Святой.

   Кей засмеялась приятным и чуть удивленным смехом.

   – Великий Святой! – повторила она. – Подходящая фамилия для полицейского!

   Так же неожиданно, как и рассмеялась, она сделалась серьезной. Сантомассимо чувствовал, что она изучает его лицо. «Что она хочет увидеть»? – гадал он.

   – Знаете, – сказала она, – вообще-то вы совсем не похожи на полицейского.

   – Правда?

   – Да, для полицейского в ваших глазах слишком много человеческой теплоты и понимания.

   – Тут все дело в моей итальянской крови.

   На лужайку выбежал кот, гоняясь за мелькающей тенью от бугенвиллии. Кей молчала, наблюдая за этой игрой, потом повернулась к Сантомассимо. В свете уличных фонарей ее лицо сделалось нежным и загадочным.

   – Можно задать вам личный вопрос? – спросила она.

   Он кивнул.

   – Вы женаты?

   – Был женат.

   – Развелись?

   Он снова кивнул.

   – Ничего, что я спрашиваю?

   – Вы профессор. А профессора всегда задают вопросы. Как и полицейские.

   Кей засмеялась и потянулась к дверце, собираясь выйти из машины. Он удержал ее, взяв за руку. Она снова села, но не повернулась к нему.

   – А могу я в свою очередь задать вам личный вопрос? – произнес Сантомассимо.

   – Конечно.

   – А вы замужем?

   Она повернулась и посмотрела на него. Легкий ветер шевелил ее волосы. И Сантомассимо моментально утонул в ее зеленых бездонных глазах. Кей с улыбкой высвободила руку.

   – Нет, я не замужем, – ответила она.

   Она вышла из машины. Они вновь улыбнулись друг другу.

   – Спокойной ночи, Великий Святой, – тихо сказала она.

   – Спокойной ночи.

   Он смотрел, как она отпирает калитку, входит во двор и идет к дому по дорожке, обсаженной пальмами и цветами. Она уже исчезла, а он еще какое-то время продолжал смотреть на закрывшуюся дверь. Затем он поехал домой, зная, что не сможет уснуть в эту ночь.


   Щелчок… Пленка поползла вперед, началась запись… На фоне окна застыла сгорбившаяся фигура. За окном виднелся старый, умирающий Голливуд: знаменитые кинолаборатории, прокатные конторы, бильярдные и кинотеатры для взрослых… Молчание затягивалось…

   – Почему Хичкок?

   Вновь последовало продолжительное молчание… Человек открыл бутылку пива, поднес ко рту, сделал несколько глотков, вытер губы рукой.

   Снаружи донесся шум. И в то же мгновение магнитофон выключили. Возникла долгая пауза. Шаги затихли, а вместе с ними прекратился и болезненный кашель.

   Щелчок… Магнитофон снова включили, запись продолжилась.

   – Почему Хичкок? Трудный вопрос. А почему все остальное? Зачем я появился на свет? Да еще в таком захолустье, как Небраска, и при этом с таким талантом – или проклятием, называйте как хотите, – от которого невозможно избавиться? И почему он разрушил мою жизнь? Почему все студии, даже самые маленькие, захлопнули передо мной свои двери?

   А Хичкок потому, что это он выбрал меня. Не я его.

   И вновь возникла продолжительная пауза. Фигура замерла и долго оставалась неподвижной. Казалось, человек забыл о включенном магнитофоне, о пленке, на которую записывались окружающие шумы: шуршание шин за окном, урчание старых труб в квартире, странные шорохи и потрескивания. И снова зазвучал голос – глухо, как будто человек возвращался к реальности, отвратившись от тягостных воспоминаний.

   – Я был на грани самоубийства. Кажется, я уже говорил об этом. Когда негатив превратился в зеленую пыль, я стал как потерянный. Опустился до того, что ходил по квартирам и продавал мыло. Можете себе представить? Я – в обществе домохозяек. Я работал в десять раз больше, чем когда-либо прежде. Через три недели я прогорел вчистую… Торговец из меня не получился.

   А потом произошло чудо. Мои родители умерли. В Италии. Отдыхали в Неаполе и отравились мидиями. Но даже после смерти они продолжали измываться надо мной. Из наследства мне выплачивались какие-то крохи, которых хватало лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Вложить деньги в кино – об этом я даже мечтать не мог. Я был единственным наследником миллионного состояния, которым не имел права распоряжаться до сорока пяти лет. Можете поверить – до сорока пяти! То есть целых двадцать гребаных лет!

   Щелчок… Человек откинулся на спинку кресла, тяжело дыша, из его груди вырывались сиплые, свистящие звуки. Постепенно дыхание стало ровным. Палец нажал на кнопку. Щелчок… Возобновилась запись…

   – И все же стало полегче. В пределах назначенной мне суммы можно было свободно дышать и не думать ежесекундно о хлебе насущном. Лос-Анджелес вгонял меня в транс, завораживал и ужасал одновременно. Он казался мне гигантским монстром. Мне нравилось, что здесь так солнечно, и мне нравились люди. Всем своим видом они как будто говорили: мы полны энергии, мы все изрядно потрепаны жизнью, мы погрязли в пороках, но мы знаем, как придать всему глянец, как устроить грандиозную вечеринку под названием «Лос-Анджелес». И мы можем снимать фильмы, говорить о фильмах и смотреть фильмы. Кино витало в воздухе. Кино боготворили. Люди верили экранным героям больше, чем проповедям священника или тому, что усвоили в школе. Кино было отравляющим газом. Для всех, включая меня. Особенно меня. Я жил над табачной лавкой на бульваре Санта-Моника и по ночам слышал, как громко шуршат в кладовке тараканы, как они со стуком падают со стен на пол. Я мог бы снять жилье и получше, но мне было на это наплевать. Мною овладело страстное желание снимать кино, понимаете, гораздо более страстное, чем прежде. Все остальное мне было безразлично.

   Я снова начал смотреть старые фильмы. В основном черно-белые или ранние цветные. Вы скажете, что я бежал от реальности, – нет, я бежал к иной реальности. Я возвращался в свой мир, мир, четко ограниченный рамкой кадра, мир монтажа, объективов, наплывов, тончайших нюансов киноповествования – всего того, что ускользает от внимания зрителей, но всегда мог уловить я.

   А Хичкок был великим мастером, самым великим. Неужели это так трудно понять?

   Щелчок… Человек поднялся… Издалека донесся шум спускаемой в туалете воды… Фигура вновь появилась… Человек прослушал записанное… Щелчок… снова пошла запись…

   – Посмотрев фильмы Хичкока, я понял, что он создавал иллюзии. Конечно. Я знаю. Все режиссеры создают иллюзии. Но слушайте, черт вас возьми, в его фильмах есть нечто большее, чем видит человеческий глаз. Ваш глаз. Хичкок создавал иллюзию и показывал, как он это делает, но это не умаляло магии его фильмов. Вы можете это понять? Словно фокусник, который вначале показывает, как он будет делать трюк, а потом делает его, и, господи, вы верите, что чертов кролик действительно выскакивает из цилиндра! Это было просто кино, понимаете? И всякий раз это срабатывало. А актеры – это просто глупцы. Домашний скот.[96] Их искаженные страхом лица и дикие, неправдоподобные сюжеты, которые он заставлял их разыгрывать, были нужны ему для нагнетания напряжения, для создания саспенса. И каждый гребаный раз это действовало.

   Таково было его видение. Убийство для него было всего лишь шуткой. Потому что сама жизнь – шутка. Я это понял. Вот почему его фильмы комичны и зловещи одновременно.

   Я любил рассматривать лица зрителей в темном зале кинотеатра, я видел, как улыбка на них сменялась страхом, и я презирал их за то, что они становились пассивными игрушками в руках режиссера.

   Я хотел быть Хичкоком. Я хотел стать режиссером, которым и так был с самого рождения. Я очень этого хотел. А мне приходилось слушать лекции неудавшегося писателя о том, что такое сценарий, хотя я знал это лучше него.

   Нет, Хичкок – уникальная для нашего времени сила. Печать его гения лежит на каждом снятом им фильме. Уайлер,[97] Кьюкор,[98] Циннеман[99] – все они хороши, но рядом с Хичкоком они исчезают. Хичкок – это наваждение. Он знает, что смерть – это пустой звук, потому что жизнь со всеми ее амбициями, талантами, надеждами и порывами чувств в конечном счете бессмысленна. Хичкок делает зримой жестокость, которая составляет основу человеческой жизни.

   Последовала короткая пауза. Голос невнятно напевал мелодию марша Гуно. Затем она оборвалась смехом – веселым, торжествующим.

   – Кстати, хочу вам сказать, нелегко подчинять людей своей воле, заставлять их делать то, что ты хочешь. Актеры с их мелким себялюбием и самолюбованием – дрянной инструмент, но они хотя бы знают сценарий. Чарльз Пирс ни хрена не знал, но оказался великолепен. Я бы даже сказал, он был лучшим. А Хасбрук – безликий представитель мира дельцов. Не думаю, что под конец он показал класс, барахтаясь в грязи и пене, как выброшенный на берег тюлень. В этом не было ни достоинства, ни красоты. А вот девушка, Нэнси Хаммонд, была хороша, очень хороша. Миниатюрная блондиночка, вертлявая, стопроцентная американка – холодная, недоступная, и при этом едва ли не воплощение секса. Я чуть не задохнулся от счастья, когда именно ей выдали ключ от «моего» номера. Хичкоку она бы приглянулась. Идеальная секретарша. Совершенно в его вкусе.[100]

   Постановка таких сцен – дело крайне сложное. Все должно быть самым тщательным образом рассчитано и подготовлено. Место действия. Интерьер. Время суток. Мотивировки. Ракурсы. Постепенное осознание жертвой своей неизбежной участи. У меня все это есть. Я не леплю все подряд, как тот режиссер, которого я называю «Чарли-двадцатъ-кадров-в-денъ». Раз-два-три – и все готово. Я понимаю, он должен уложиться в бюджет и поэтому строго следует всем предписаниям. Но в его фильмах нет и намека на вдохновение, в них нет точности, нет артистизма. А ведь углы съемки, наплывы, укрупнения плана – все должно быть безошибочно рассчитано и доведено до совершенства. Я умею это делать. Я это делал. И я сделаю это снова. Это будут прекрасные, художественно безупречные сцены.

   И честно говоря, без камер получается даже лучше… Это круче секса… Круче любого наркотика… Даже круче… самого… Хичкока…

   О да…

   СТОП!

9

   Телеканалу Кей-джей-эл-пи было всего пять лет. Его студия находилась на бульваре Сансет, сразу за старым зданием гильдии режиссеров. Выкрашенные светло-зеленой краской стены, новые хромированные двери и фойе в стиле хай-тек не могли скрыть истинный возраст строения, о котором красноречиво свидетельствовали многочисленные трещины в фундаменте. Телеканал снискал популярность у публики агрессивной манерой подачи новостей и рок-н-ролльными клипами.

   Было 11.15. В студии на возвышении сидел Стив Сафран, одетый в клетчатую спортивную куртку с прикрепленным к воротнику микрофоном. На него были направлены две камеры, а студийный администратор в это время возился с наушниками и телесуфлером. Уверенным тоном Сафран читал текст:

   – Убито трое невинных людей. Убийства совершены в разных районах города – на пляже в Пасифик-Палисейдс, в центре Лос-Анджелеса и в западной части города. Однако все три дела расследует одно и то же отделение полиции. Что происходит? Лос-Анджелес хочет знать. Я хочу знать. Те, кто призван служить и защищать, не имеют права скрывать от нас информацию. Так когда же комиссар полиции прольет свет на эти таинственные убийства?

   Разве мы в России, где правоохранительные органы не подконтрольны обществу?

   Сафран сделал многозначительную паузу и произнес:

   – С вами был Стив Сафран, служба новостей Кей-джей-эл-пи.

   Студийный администратор сделал знак рукой, будто перерезает себе горло, и красная лампочка главной камеры погасла. Оператор, стоявший за другой камерой, начал подтягивать кабель, а ассистент откатывать громоздкий магнитофон к стене. Позади Сафрана техники убирали огромную карту Лос-Анджелеса, служившую фоном для передачи. Репортер, вытирая носовым платком лицо, встал из-за стола и спустился с возвышения.

   – Что скажешь, Билл? – обратился он к студийному администратору.

   – Не знаю, Стив. Ты дал полиции под дых. Ты, часом, не перегибаешь палку?

   Сафран засмеялся, снимая микрофон:

   – Им это пойдет на пользу, Билл. Ты почитай мою почту. Мои фанаты чувствуют, что здесь дурно пахнет. А я кто? Я – ассенизатор. Я отмываю правду от дерьма в тех местах, где смердит особенно сильно.

   Моника из аппаратной махала Сафрану рукой с зажатой в ней телефонной трубкой. Сафран направился в ее сторону.

   Наверху, в аппаратной, режиссер Фрэнк Говард нависал над сидевшим за пультом видеоинженером:

   – …так, постепенно убирай… пошли титры…

   Говард показал на кнопку, видеоинженер легонько ударил по ней пальцем, и по экрану телемонитора побежали титры. Не отрывая глаз от экрана, Говард показал Сафрану поднятый вверх большой палец, означавший «все прошло великолепно», и быстро указал на клавишу включения фонограммы. Инженер запустил музыкальный блок.

   Сафран, с удовлетворением посмотрев на свое имя, первой строкой и крупными буквами пробежавшее по экрану монитора, взял у Моники трубку.

   – Сафран слушает, – сказал он, в то время как Моника вытирала ему лицо полотенцем.

   На том конце провода ответили не сразу, а когда ответили, голос показался Сафрану очень-очень далеким. Это не был звонок поклонника. Говорили неспешно, но в голосе чувствовались волнение и напряженность. Он звучал глухо и бесцветно, словно доносился из студии со старыми, барахлившими микрофонами.

   – У меня есть информация, – сообщил голос.

   – Да? Какого рода?

   – Я хочу сказать, мне понравился ваш выпуск новостей, мистер Сафран. Думаю, вы двигаетесь в правильном направлении и моя информация может вас заинтересовать. Ну, конечно, в том случае, если вы действительно хотите узнать правду об убийствах.

   Сафран аккуратно отстранил Монику и перебрался в угол, где ни она, ни режиссер, ни видеоинженер, ни входившая в аппаратную команда следующей программы не могли его слышать.

   – Разумеется, я хочу узнать правду. – Сафран инстинктивно понизил голос, как делают обычно в тех случаях, когда хотят удержать собеседника. – Вы же это знаете. Мне действительно нужна правда. Так какую информацию вы хотите мне сообщить?

   – Ту, которую вам никогда не сообщит лейтенант… То, что он отказывается признать…

   Сафран прижал трубку к губам.

   – Что вы знаете о Сантомассимо?

   – О черт!.. Я…

   – Нет, нет… не вешайте трубку! Мне нужна информация! Очень нужна!

   На том конце воцарилось долгое молчание. Сафран слышал лишь размеренное дыхание неизвестного. Моника удивленно посмотрела на Сафрана, но он отвернулся и еще глубже забился в угол.

   – Что за информация? – настаивал Сафран.

   – Но прежде давайте поговорим о…

   – Хорошо.

   – О деньгах.

   Сафран сглотнул.

   – Что вы имеете в виду?

   – Сколько вы заплатите? – нетерпеливо спросил голос.

   – Ну, я даже не знаю. Все зависит от того, насколько ценна информация. Возможно, пару сотен долларов.

   Снова возникла пауза, потом неизвестный на другом конце провода еле слышно выругался. Затем его голос зазвучал вновь, на этот раз спокойно и твердо:

   – Две тысячи долларов.

   – Забудьте. Это нереально. Подождите. Вы полицейский? Вы работаете с Сантомассимо?

   – Какое вам, черт возьми, дело, кто я? Я и о профессоре Куинн знаю, Сафран. Мне также известно, почему она получила роль в этой мелодраме. Но, чтобы узнать это, вам придется заплатить.

   Сафран снова вспотел. Его охватили возбуждение и какой-то необъяснимый, до дрожи в коленях страх.

   – Послушайте, – начал он, – у меня нет таких денег. Может быть, мы сойдемся на пятистах?

   – Тысяча.

   – Подождите…

   Сафран пытался сообразить, где он сможет раздобыть такую сумму наличными в это время.

   Фрэнк Говард надевал плащ, собираясь уходить. Сафран, закрыв рукой трубку, повернулся к нему.

   – Фрэнк, – хрипло позвал он, – задержись на минутку. – И снова заговорил в трубку: – Хорошо, я согласен. Встретимся у входа в студию. Вы знаете, где это?

   – Нет, мистер Сафран, мы встретимся там, где я вам скажу.

   – Ну и где же?

   Сафран слушал. Слышно было плохо. На том конце провода бессвязно бубнили, голос куда-то пропадал, снова появлялся, сыпался мат. Наконец неизвестный назвал место. Сафран, изрядно удивленный, нахмурился.

   – Что? А почему там? О господи…


   В голливудской квартире, забитой книгами, папками, музыкальными инструментами, катушками с пленкой, кассетами, фотоснимками и разным хламом, человек записывал этот разговор на магнитофон. На столе, как на алтаре, стояли фотографии Альфреда Хичкока. Стена, возле которой стоял холодильник, была обклеена постерами к фильмам мастера: «Веревка», «К северу через северо-запад», «Саботаж»,[101] «Птицы».

   Человек улыбался, наслаждаясь нетерпеливым любопытством Сафрана, пальцы теребили телефонный провод.

   Рекламные плакаты поблескивали и казались более реальными, чем сливавшийся с полумраком силуэт.

   – Почему там? – передразнил он в трубку Сафрана. – Да потому, черт возьми… потому…

   Человек вытянул шею, рассматривая длинный плакат, блестевший в тусклом свете уличных фонарей, который проникал в открытое окно. На плакате крупными буквами было написано: «Иностранный корреспондент»,[102] ниже, чуть мельче: Альфред Хичкок. Картинка изображала мужчину, падавшего с церковной колокольни.

   Неизвестный вновь поднес трубку телефона к уху. Впервые его голос зазвучал дружелюбно и непринужденно.

   – Потому что это нечто эксклюзивное, – сказал он весело. – Нечто предназначенное только для вас.


   Долгие годы достроек и реконструкций сделали церковь Святого Амоса[103] довольно громоздким сооружением. Над центральной частью Лос-Анджелеса на фоне ночных облаков черной тенью возвышался силуэт колокольни.

   Маленький блестящий «вольво» Сафрана остановился напротив узкой дорожки, которая вела к церкви. На Сафране была все та же спортивная куртка. Он чувствовал себя подсадной уткой, поскольку оказался в районе с весьма криминальной репутацией. Некогда церковь Святого Амоса была богатой и процветающей. Сейчас даже объявление о проповеди, которая должна была состояться на следующей неделе, криво стояло на маленькой запущенной лужайке.

   Сафран стремительно взбежал по ступенькам, и густая тень церкви поглотила его. Двери были открыты. Он вошел внутрь и замер, давая возможность глазам привыкнуть к темноте.

   Мерцающий свет, источник которого он никак не мог определить, бросал отблески на распятие на стене и на ряд картин в золоченых рамах, изображавших Страсти Господни. Сухие, покрытые слоем пыли цветы виднелись около маленькой двери. В запертых стеклянных шкафах У забитого досками окна хранились сборники церковных гимнов.

   Co стен, покрытых пятнами сырости, местами отваливалась штукатурка. Сафран подошел к маленькой двери и открыл ее. Это была ризница. На алтаре догорало несколько свечей, стоял небольшой медный крест и лежала поминальная табличка в черной рамке. Возле алтаря находился поникший букет живых цветов; по всей видимости, кто-то недавно умер. У немногочисленных церковных скамей со спинками лежали сильно потертые коврики для преклонения колен.

   Сафран молча закрыл дверь. Оглядевшись, он увидел еще одну дверь и направился к ней. Она была деревянной, покосившейся и рассохшейся от времени. Он поколебался, а потом осторожно налег на дверь. Со второго раза она поддалась и на удивление легко открылась. Очевидно, петли были хорошо смазаны.

   Сафран заглянул в проем и увидел витую лестницу высотой футов в сто пятьдесят, уходившую вверх на колокольню.

   Он постоял какое-то время, разглядывая лестницу и вытирая пот. Его не прельщала идея втискивать свое объемное тело в этот узкий тоннель и карабкаться по ступенькам наверх. От одной мысли об этом у него начинался приступ клаустрофобии. Но перспектива прогреметь на всю страну новостями о серийных убийствах увлекала. Голос неизвестного в телефоне приглашал его именно на колокольню.

   И Сафран шагнул на лестницу. Деревянные, чуть наклонные ступеньки истерлись настолько, что его шикарные ботинки едва не соскальзывали с них. В начале лестницы перил не было, и ему приходилось прижиматься к цементной стене, чтобы не упасть. Казалось, он ползет внутри каменной кишки. Наконец появились перила, и он смог, ухватившись за них, принять вертикальное положение. Сафран глянул вниз: подножие лестницы было уже далеко.

   Он остановился. Вокруг не было ничего, кроме цементированных стен и паутины. Ему стало неуютно. А вдруг кто-то решил над ним подшутить? Его коллеги – мастера на разного рода розыгрыши. А может быть, это кто-то из полицейских? Неужели Сантомассимо способен на такое? Сафран прислушался. Скрипнула ступенька, и вновь воцарилась тишина.

   Сафран ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Было холодно, а он задыхался, и пот лился с него ручьями. Сверху, из-под купола колокольни, тянуло ледяным сквозняком.

   Сафран добрался до конца лестницы и вытянул шею, рассматривая площадку колокольни. Купол в диаметре был около десяти футов, почти все пространство занимал черный колокол, оставляя лишь узкий круговой проход. Ветер бесновался, завывал, свистел. У Сафрана закружилась голова.

   – Э-й-й! – позвал он. – Здесь есть кто-нибудь?

   Никто не ответил. Сафран ухватился за проржавевшие железные перила и выбрался на площадку. Он тяжело дышал. Какое-то извращенное любопытство заставило его посмотреть вниз.

   Витая лестница головокружительно уходила на сто пятьдесят футов вниз, пугающе зияя черной пустотой.

   Сафран еще сильнее вцепился в перила, которые оказались неожиданно хлипкими и заходили ходуном. Он ощутил пустоту в животе, тошнота подкатила к горлу. Сафран с трудом прошел по узкой дорожке на противоположный край площадки.

   Здесь порывы ветра были не столь сильными. Внизу сверкал, переливаясь множеством огней, бескрайний океан Лос-Анджелеса. Над городом полыхало огненное зарево. Даже в ночном небе мерцали огоньки заходивших на посадку самолетов. Ближе к горизонту яркие краски сливались в многоцветный туман, и казалось, что там край света.

   – Мистер Сафран?

   Он резко обернулся, но никого не увидел.

   – …а… да… да… – еле выговорил он, вглядываясь в темноту. – Я здесь. Я принес деньги. – Он достал из кармана конверт и помахал им. – Вот, видите?

   – Положи на пол.

   Сафран напряженно всматривался в ту сторону, откуда доносился голос. Но ничего, кроме паутины и сгустков теней, не видел. Он прислушался.

   – Где вы? Покажитесь, – требовал Сафран. – Я не хочу иметь дело с невидимкой.

   – Положи деньги на пол, тогда и увидишь меня. – Голос прозвучал нетерпеливо и вкрадчиво.

   Сафран нагнулся.

   – Вот, пожалуйста.

   Он положил деньги на старые, покоробившиеся доски, из которых торчали ржавые гвозди. И в этот момент послышались странные звуки: быстрое постукивание, похожее на топот бегущих ног. Ему почудилось, что это мыши, и он с отвращением отпрянул. Но это были не мыши. Мыши не кричат. По крайней мере, не так громко. Он обернулся, и ему в барабанные перепонки ударил ужасающий, убийственный, радостный вопль. Расплывчатый сгусток мрака вынырнул из-за колокола и кинулся на него. Сафран потерял равновесие, попытался ухватиться за перила, промахнулся и полетел вниз.

   Его крик тоже не был похож на мышиный писк.

   Все мелькало и кружилось у Сафрана перед глазами, но он судорожно пытался рассмотреть быстро удалявшийся колокол и того, кто его толкнул. Взгляд репортера стремился вверх с той же скоростью, с какой тело падало вниз. Возникало странное, сводившее с ума ощущение. Сафран тяжело рухнул на бетонный пол, угасавшим взором успел увидеть отдельные участки лестницы, затем все исчезло.


   В церкви Святого Амоса надолго воцарилась тишина. Колокольня по-прежнему черным силуэтом выделялась на фоне облаков, подсвеченных снизу огнями города. И лишь краски немного изменились: облака сделались розоватыми, кое-где – охристо-серыми, а в разрывах между ними виднелось темно-синее ночное небо с яркими точками холодных звезд.

   Колокол пробил час ночи.

   На дорожке возле церкви остановились «скорая помощь», несколько патрульных машин и один автомобиль без опознавательных знаков. Быстро собралась толпа. Ходили слухи, будто в церкви приторговывают кокаином. Криминалисты поднялись по лестнице, исчезли внутри, но вскоре с посеревшими лицами покинули церковь. Один зашел за машину «скорой помощи», и его вырвало.

   Сантомассимо стоял на нижних ступенях витой лестницы над чем-то желеобразным, бесформенным, что когда-то было Стивом Сафраном. Он поднял голову и посмотрел наверх. Жуткая высота. Муха, упав, уцелеет. Мышь сломает лапу. А человек, толстый человек, такой, как Сафран, разобьется насмерть. И он разбился.

   Капитан Эмери, войдя в церковь, остановился за спиной Бронте. Он долго смотрел на лужу крови, в которой лежало месиво из разорванной одежды, кишок, наручных часов и обломков костей. Затем, перехватив устремленный на него взгляд Сантомассимо, он растерянно произнес:

   – «Головокружение»?

   – Возможно.

   – Колокольня. Жертва упала с колокольни.

   Сантомассимо потер глаза:

   – Насколько я помню, жертву играла Ким Новак, и она не была репортером.[104] Профессии не совпадают.

   – Ты хочешь сказать, лейтенант, что твоя версия не работает?

   – Да черт его знает, Билл.

   Медики собрали останки Сафрана в черный пластиковый мешок, застегнули молнию и на тележке повезли к машине «скорой помощи». Фотографы снимали место гибели репортера.

   Сантомассимо ждал у входа в церковь. Заставив толпу раздаться, подъехала полицейская машина, из которой вышла Кей Куинн. Поверх юбки и блузки, явно надетых в спешке, она набросила плащ, на ногах у нее были шлепанцы. Она выглядела заспанной и вместе с тем испуганной оттого, что вновь оказалась на месте очередного убийства.

   Сантомассимо нежно взял ее за руку.

   – Спасибо, что вновь согласились приехать, – сказал он. – Жертву унесли. На труп вам смотреть не придется, так что не волнуйтесь.

   Откуда-то вместе с Бронте возник капитан Эмери. Он посмотрел на Кей сперва удивленно, затем подозрительно. Облизнув губы, Эмери сглотнул, сделал Бронте знак оставаться на месте, а Сантомассимо отозвал в сторону. Они остановились в тени большого дуба.

   – Эта женщина принимает в деле слишком активное участие, – предостерегающе начал Эмери.

   – Без нее вообще никакого дела не будет, капитан.

   – Да что ты? С каких это пор работа полиции стала настолько зависеть от помощи штатских?

   – В данный момент, Билл, она и есть наше дело. Она – это все, что мы имеем. Она нужна нам.

   Эмери умолк, размышляя, затем произнес:

   – Там репортеры, Фред. Телевизионщики, которые работали с Сафраном. Они следят за каждым нашим движением. Неосмотрительно было привозить Куинн сюда.

   – У меня нет другого выхода, Билл. Ее слово решающее.

   Эмери устремил на Сантомассимо тяжелый взгляд:

   – Иными словами, она в этом деле – эксперт?

   Сантомассимо непроизвольно покраснел:

   – Именно так, капитан.

   Эмери вздохнул:

   – Ну что ж, веди ее сюда, показывай.

   Сантомассимо вернулся к Кей и взял ее под локоть.

   – Погибший – Стив Сафран, – сообщил он и почувствовал, как она затаила дыхание. – Да, тот самый, что приставал к нам с расспросами в баре. Телерепортер. Его столкнули с колокольни.

   Кей проследила взглядом за его устремленным вверх пальцем. На фоне облаков зловеще вырисовывался черный силуэт колокольни с тремя глубокими прорезями под самым куполом.

   Она смотрела долго. Затем неожиданная догадка озарила ее лицо подобием улыбки.

   – Капитан Эмери усматривает здесь сходство с «Головокружением», – нарушил молчание Сантомассимо. – В фильме жертва погибает, падая с колокольни…

   И вдруг Кей начала смеяться. Она пыталась сдержать себя, но не могла. Это не был веселый, радостный смех. Таким странным образом с трудом сдерживаемое напряжение вырвалось наружу, не дав ей заговорить.

   – Глупости, – произнесла она наконец, продолжая смеяться. – Это не «Головокружение». Это «Иностранный корреспондент»… Упасть с колокольни должен был Джоэл Маккри… Он был репортером!

   – Успокойтесь, Кей…

   Она отстранилась. Смех ее сделался тяжелым, саркастическим, резким.

   – Фред, на самом деле… упал Эдмунд Гвенн… упал убийца…[105] Ты не понимаешь?

   Медики закрывали задние двери «скорой». Кей указала на блестящий, плотно закрытый, бугристый, черный пластиковый мешок. Она смеялась все громче, пока из ее глаз не брызнули слезы.

   – В том мешке не Ким Новак! – выкрикнула она. – Это… это… Эдмунд… нет… Господи!.. Я не знаю… не знаю… кто это… я ничего не знаю…

   Кей зарыдала в голос и, чувствуя, что теряет сознание, прижалась к груди Сантомассимо. Он обнял ее как ребенка и спокойно принялся вытирать ей слезы.

   – Мне, наверное, не следовало привозить ее сюда, сказал он капитану Эмери.

   – Нет, Фред, она нужна нам, но сейчас увези ее и постарайся успокоить. На сегодня ей достаточно зрелищ.

   Сантомассимо посмотрел по сторонам. Ни баров, ни кафе поблизости не было. И присесть было негде – разве что на скамейке возле автобусной остановки. Но она была занята подростками, которые шумели и выкрикивали оскорбления в адрес полиции. Сантомассимо молча повел Кей к своему голубому «датсуну».

   Они сели в машину, и Сантомассимо достал пакет с салфетками. Она с благодарностью взяла одну. Он ободряюще улыбнулся. Кей была очень бледной и вся дрожала. Сантомассимо извлек из бардачка бутылку отменного бренди.

   – Эликсир тети Розы, помните? – улыбнулся он. – Советую, он стоящий.

   – Я думала, полицейские не…

   – Нет, конечно. А вы глотните. Поможет.

   Кей взяла бутылку и начала пить из горлышка, словно лекарство. Впервые Сантомассимо видел женщину, которая могла столько выпить и не утратить элегантности. Она вернула ему бутылку и, еще немного дрожа, поплотнее закуталась в свой плащ. Затем посмотрела на Сантомассимо.

   – Вы сделаете из меня пьяницу, – сказала она.

   – Отхлебните еще. Вы очень бледная.

   Кей вновь взяла в руки бутылку и сделала глоток. Глаза у нее заблестели, ее светлая голова вновь заработала, истерика медленно, но верно проходила.

   – А попкорн вы нашли? – внезапно спросила она.

   – Да, на узкой площадке у колокола.

   – Значит, это все-таки автограф.

   – Похоже. И еще. Там же мы нашли запечатанный конверт с пятьюстами долларами. И еще пятьсот – в бумажнике жертвы.

   – Понятно, деньги убийцу не интересуют. Его интересует только…

   – Убийство.

   Они замолчали. Полицейские машины разъехались, остались только патрульные и потрясенные случившимся священники. Их донимали инквизиторскими вопросами репортеры, но они наотрез отказывались что-либо сообщить.

   К машине Сантомассимо подошел капитан Эмери. Он поинтересовался, как чувствует себя Кей. Она ответила, что ей уже лучше. Затем Эмери спросил, может ли она приехать завтра до начала занятий в уголовный суд. Кей молчала, раздумывая, затем кивнула. Эмери поблагодарил ее, сказал, что утром пришлет за ней машину, и распрощался, пожелав спокойной ночи.

   Сантомассимо включил зажигание. Взглянул на Кей, затем на пустынную дорогу, огражденную с обеих сторон старыми дубами. Была глубокая ночь; даже птицы молчали в этот поздний час.

   – Думаю, лучше отвезти вас домой.

   Машина тронулась с места, но тут же остановилась. Сантомассимо нажал на тормоза, ожидая ответа Кей. Ему показалось, что ей стало как-то неловко.

   – Везите куда угодно, Великий Святой, только подальше от этого места, – сказала она.

   Ее лицо в таинственном свете уличных фонарей было белым, как у мраморной статуи возле церкви. Губы чуть припухли и сделались пунцовыми – было видно, что не так давно она плакала. Свою жену Сантомассимо никогда не видел плачущей. Случалось, что у нее выступали на глазах слезы, но ее сердце никогда не размягчалось настолько, чтобы она заплакала.

   – Я не хочу сегодня оставаться одна, – сказала Кей.

   Голос ее прозвучал требовательно и вместе с тем выдал ее хрупкость и беззащитность. Сантомассимо знал, что она имела в виду только то, что сказала, и ничего больше, но тоже ощутил неловкость.

   – И где именно вы не хотели бы оставаться одна?

   – Где угодно, лишь бы там было тихо и спокойно.

   Сантомассимо чуть заметно кивнул, слегка пожал ее руку и поехал в сторону Пасифик-Коуст. Туман и ночной мрак действовали ободряюще. Шоссе было почти пустынным. Кей несколько раз закрывала глаза, словно погружаясь в сон, но ни разу не попросила отвезти ее домой.

   – Мы можем где-нибудь перекусить, – предложил Сантомассимо.

   Кей улыбнулась:

   – Я – за. Можно вон в том ресторанчике.

   Мигающая неоновая вывеска гласила: Рыбный грот малыша Энтони. На лице Сантомассимо отразились неудовольствие и горечь, он через силу выговорил:

   – Я бы предпочел другой.

   Кей почувствовала, что что-то произошло, и вопросительно посмотрела на него:

   – Плохая кухня?

   – Скажем так, игнорирую его по личным причинам.

   Кей бросила взгляд на ресторан, мимо которого они как раз проезжали. Дорогие машины в ожидании владельцев вызывающе поблескивали на стоянке. Она отвернулась, глядя вперед на бегущую навстречу дорогу.

   – Ваша жена?

   Сантомассимо кивнул.

   Легкая улыбка чуть тронула губы Кей.

   – Это был ваш ресторан? Извините. Жаль, когда люди разводятся. И жаль, что это случилось с вами.

   За последние три года Сантомассимо ни с кем не говорил о Маргарет, даже с Бронте. И сейчас он занервничал. Он думал, все умерло, осталось в прошлом. Возникло тягостное молчание. Кей, рассмеявшись, спасла положение:

   – Забавно, из трех тысяч ресторанов Лос-Анджелеса я выбрала именно тот, который напоминает вам о жене.

   Вот так совпадение.

   – Не важно.

   – Если мы поговорим об этом, вам станет легче?

   – А о чем говорить? Я прожил с ней пять лет и вдруг обнаружил, что совершенно не знаю эту женщину… Нет, конечно, я знал, что она высокая, красивая, талантливая. Она танцовщица. Экспериментальные танцы. Джаз. Я никогда в этом не разбирался. Она до сих пор где-то в Лос-Анджелесе. Время от времени ее имя мелькает на страницах «Лос-Анджелес таймс». У нее своя танцевальная группа.

   Кей расслабилась, откинувшись на мягкую кожаную спинку сиденья. Он посмотрел на нее, но ничего не смог прочитать по ее лицу, такому же загадочному, как у Маргарет, но более мягкому и выразительному.

   Сантомассимо включил музыку. Кей улыбнулась.

   – «Юритмикс»,[106] – сказала она. – Замечательно.

   – Я не большой поклонник современной музыки. А это я случайно поймал на «Кей-Джой». Хороший звук.

   – У меня есть их альбомы.

   Сантомассимо сделал музыку погромче. Лился голос Энни Леннокс – сильный, властный, необыкновенно заразительный.

   – Вы хотите знать обо мне? – спросила Кей.

   Сантомассимо кивнул.

   – У меня все до банальности просто. Я почти вышла замуж. А потом что-то случилось. Не знаю что. Думаю, моя карьера здесь ни при чем. Каким-то образом моя жизнь приняла иное направление. Наверное, я немного изменилась, а ему… это не понравилось.

   – Вы видитесь с ним?

   – Довольно часто. Он преподает литературу в Огайо. Мы встречаемся на конференциях. Он изменился. С головой ушел в науку. И жизнь проходит стороной. – Кей надолго замолчала. – Люди науки, – сказала она наконец, – иногда странным образом не хотят взрослеть.

   Сантомассимо улыбнулся. Они ехали к пляжу, где вокруг нескольких костров танцевали подростки под пульсирующий ритм портативных магнитол. Вероятно, через несколько минут кто-нибудь из владельцев ближайших домов вызовет ночную смену из полиции и их разгонят. Длинный спуск вел на север, к пересечению с бульваром Сансет, далее к Зума-Бич и к центру калифорнийского побережья.

   – Голодны? – спросил Сантомассимо.

   – Просто умираю.

   – Я живу тут рядом. Вон в том доме на возвышении.

   – Надеюсь, я могу доверять вам, лейтенант.

   Сантомассимо польщенно засмеялся и повернул направо. И все же, выйдя из машины, она остановилась. Возможно, в гараже было темно, или влажный бетонный пол лишил уверенности ее шаг, а может быть, к ней вернулся недавно пережитый страх. Казалось, Кей нуждается в Сантомассимо, но, когда он приблизился к ней, она отстранилась, стала далекой.

   Они молча ехали в лифте. Сантомассимо внезапно смутился и почти пожалел, что пригласил ее к себе. Он не знал, какие слова должен сказать, чтобы возникшее между ними напряжение исчезло. Идя к своей двери, он чувствовал, что в этот вечер все осложнилось и запуталось и они, как рыбки, попали в сети.


   Под акварелью Джона Марина горела подсветка. Он забыл ее выключить. Грустное настроение акварели бесцеремонно вторгалось в человеческую жизнь. Сантомассимо помог Кей снять плащ, но она его словно не замечала. Все ее внимание было сосредоточено на роскошном диване в стиле арт деко.

   – Бог мой… какая мебель! – сказала она. – Антиквариат?

   Щелкнув замком, Сантомассимо закрыл дверь. Нажал на клавишу выключателя, и в глубине гостиной мягко засветились два торшера. Он почувствовал, как Кей от восхищения затаила дыхание. Сантомассимо улыбнулся, взял ее за локоть и начал импровизированную экскурсию по гостиной.

   – Вся мебель антикварная, – сказал он. – Стул красного дерева, работы Пола Трайба, тысяча девятьсот двенадцатый год. Он достоин занять место в музее. Единственный в своем роде.

   Сантомассимо подвел Кей к столу, окруженному высокими стульями, испытывая удовольствие оттого, что держит ее за руку. В таком роскошном интерьере приятнее было находиться вместе с кем-то, нежели одному.

   – Эти четыре стула эбенового дерева сделаны Андре Грулем в тысяча девятьсот двадцать пятом году. А стол изготовлен на фабрике Эмиля Жака Рульмана.[107] Эти два кресла – тоже его работа.

   Кей скользнула взглядом по изящно изогнутой, блестящей ножке одного из торшеров:

   – А это?

   – Жан Пюифорка.[108]

   Она подошла к софе, инкрустированной слоновой костью:

   – На нее можно садиться или только смотреть?

   Он засмеялся и опустился в кресло рядом с софой.

   – Редкой мебелью нужно пользоваться, – сказал он. – Тогда она и становится антиквариатом.

   Кей подошла к креслу и провела пальцем по длинному подлокотнику, коснувшись при этом его руки. Он поймал ее пальцы и сжал их. Она игриво отдернула руку, повернулась и окинула взглядом гостиную, задержавшись на великолепных бра, украшавших противоположную стену.

   – И все это куплено на зарплату полицейского? – хитро спросила Кей.

   – Нет, конечно, – рассмеялся Сантомассимо, – это богатство досталось мне от родителей. Они обожали арт деко и всю жизнь его собирали. Особенно коллекция пополнилась в двадцатые – тридцатые годы, в то время цены были вполне приемлемыми. Когда родителей не стало, моей сестре достались деньги, а мне – мебель.

   Он подошел к шкафу орехового дерева, инкрустированному бирюзовыми павлинами, и достал хрустальную бутылку с тем самым бренди, который Кей пила в машине и который, как ему показалось, ей понравился.

   – Наверное, они были замечательными людьми, – сказала Кей, принимая из его рук бокал.

   Сантомассимо плеснул себе немного бренди, и они чокнулись. Бренди и впрямь был хорош. В нем растворился аромат осени какой-то далекой неведомой страны.

   – Да, замечательными. В их сердцах было столько любви и доброты! И они обладали тонким вкусом. А как они готовили! Ну конечно, итальянские блюда. А вот оперу они терпеть не могли.

   – Не любили оперу?

   – Особенно «Pagliacci».[109]

   Неожиданно он скорчил гримасу, изображая плачущего клоуна:

   – И особенно «Vesti La Giubba».[110]

   Кей расхохоталась. Он взял ее за руку.

   – Есть еще одна достопримечательность, – сказал он.

   – У вас, наверное, страховка на миллион долларов.

   – Почти. Пойдемте.

   – Куда?

   – В спальню.

   Сантомассимо провел ее в спальню. Еще в темноте Кей почувствовала атмосферу стиля арт деко, а когда он зажег свет, она лишилась дара речи. Платяной шкаф, изящно украшенный перламутром, упирался в потолок. У книжной полки эбенового дерева стояли высокие светильники в макинтошевском стиле.[111] Но более всего впечатляла кровать, подходившая скорее для спальни рыцарского замка, владелец которого обладал весьма утонченным вкусом. В длину она превышала восемь футов, в изголовье возвышалась массивная, гладкая спинка, покрытая лаком, а спинка в изножье была украшена в японском стиле – изображениями золотых рыбок и цветущих водяных лилий.

   Кей провела пальцем по лакированной живописной мозаике. Неизвестный художник изобразил подводный мир сказочного великолепия, созерцание которого сближало эстетическое удовольствие с эротическим наслаждением.

   Сантомассимо приблизился к ней. Кей обернулась и как-то жалобно посмотрела на него. Он не был уверен, что понял ее взгляд, но спросил наугад:

   – Вам когда-нибудь доводилось спать на кровати работы Жана Дюнара[112] стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов?

   – Нет. А что, это лучше, чем на шестисотдолларовом матрасе «Бьютирест» от «Симмонс»?[113]

   – Намного лучше. Более впечатляюще.

   Он поцеловал ее – нежно, едва коснувшись губами. Кей присела на край кровати. Она уже полностью успокоилась. Улыбаясь и внимательно глядя ему в глаза, она легко провела пальцами по его лицу, как до этого по мебели арт деко. Чуть нахмурилась, легкая грусть тронула ее черты. А может быть, ему это только показалось?

   – А скажи мне, Великий Святой…

   – Все, что угодно.

   – Такая звучная фамилия и вдруг – Фред?

   Он рассмеялся и поцеловал кончики ее пальцев.

   – Ну, по правде говоря, у меня есть другое, подлинное имя. Но я его сменил еще в школе. Ребята смеялись над ним.

   – Не говори. Я попробую угадать. Доминик? Кармин?

   – Еще хуже.

   – Анджело?

   Он покачал головой.

   – Тогда сдаюсь.

   – Амадео.

   Кей изумилась:

   – Амадео? Ама Део. Ама Деус. «Люблю Господа». – Она недоверчиво посмотрела на него. – «Люблю Господа, Великий Святой»! Боже мой, я что, должна пасть перед тобой ниц?

   – Кей, ты вольна делать все, что хочешь.

   Он обнял ее. Она не сопротивлялась, когда он начал расстегивать ее блузку. Ее тело дышало ароматами цветущего луга.

   – Все, что хочу? – прошептала Кей.

   – Все.

   Она рассмеялась и поцеловала Сантомассимо в губы. Они легли на кровать. Он прижал Кей к себе, ощутив биение ее сердца; гулкие звуки проникали в его грудь, наполняли необыкновенной силой и восторгом. Она расстегнула застежку лифчика. Они снова поцеловались, почувствовав невиданную свободу, их губы и тела устремились навстречу друг другу, переплелись и заговорили на своем языке – жарком, безмолвном.

   – Кей…

   – Да… пожалуйста… пожалуйста… Амадео… Великий Святой…

   Ее тело, восхитительно теплое, сводило с ума. Сантомассимо погружался в знакомое, но по-прежнему полное тайны забытье. Он не подозревал, что в одной женщине могут быть заключены все краски природы… и столько любви. И все же он нашел в себе силы отстраниться, перевернулся на спину и сел.

   Она продолжала сжимать его руку. Казалось, они плыли по бескрайнему океану, лежа бок о бок, но что-то было не так.

   На верхней губе Кей выступили крохотные капельки пота, она смотрела на Сантомассимо глубоким, полным ожидания взглядом. Он начал говорить, но она прижала палец к его губам.

   – Не надо ничего говорить, – прошептала она.

   – Кей, – сказал он, целуя ее пальцы.

   – Все хорошо, Великий Святой. Сделаем это медленно, как плывут лодки по рекам Китая. Так будет лучше.

   Сантомассимо улыбнулся и сел на край кровати спиной к ней.

   Кей прижалась к нему сзади, и он вновь ощутил пьянящую теплоту ее тела. Она была нужна ему. Но сейчас что-то мешало, что-то было не так.

   – Ты спал здесь с ней? – спросила Кей. – С Маргарет?

   Сантомассимо кивнул:

   – Я не думал, что это будет иметь какое-то значение, Кей.

   – Она еще живет в глубине твоего сердца.

   – Нет. Не она. Понимаешь… даже не знаю, как объяснить… возвращаются воспоминания о прошлом, и в этом так много печали. В этой постели мы мечтали о счастливой жизни… Но думаю, что с самых первых дней мы лгали друг другу.

   Он теребил халат от Пьера Кардена, темно-синий с белыми полосами, и вид у него был потерянный.

   – Прости, Кей. Я чувствую себя дураком.

   – А я чувствую себя сексуальным маньяком, – сказала она. – Я не знаю, что ты теперь обо мне будешь думать.

   – Кей, я думаю, что ты – самое прекрасное, самое чудесное, что есть в моей жизни…

   – Фред, давай не будем об этом говорить. Ты обещал мне ранний завтрак. Разве не за этим мы сюда приехали?

   Она укрылась покрывалом и стала похожа на японку – если, конечно, бывают японки с зелеными глазами. Цветочный узор покрывала на фоне полированной поверхности превратил Кей в произведение искусства. Сантомассимо чувствовал, что увлечен ею больше, чем ожидал, и сегодняшняя ночь не конец, а только начало. И он знал, что осложнения в отношениях мужчины и женщины возникают быстро. Но ему все равно нравилось смотреть на нее. Ему нравился ее ум. Она была нужна ему.

   Кей принялась надевать блузку.

   – Хочешь, чтобы я отвез тебя домой? – спросил Сантомассимо.

   – Мне вежливо предлагают убраться восвояси?

   – Напротив, я хочу, чтобы ты осталась.

   – Тогда позволь мне пройти на кухню. Я приготовлю потрясающий завтрак.

   Сантомассимо улыбнулся и поцеловал ее в губы. Он чувствовал себя виноватым. Он думал, что все, связанное с Маргарет, в нем уже умерло, но оказалось, что это он умер на целых три одиноких года.

   Кей последовала на кухню и, ловко управляясь с медными сковородками и лопаточками, приготовила потрясающе пышный омлет из яиц, специй, ржаного хлеба и грибов.

   Я научилась делать его в Лондоне, когда работала над диссертацией, – сказала она. – Называется «омлет гурманов».

   Сантомассимо поставил на стол две тарелки и отошел к окну. Ему все еще было неловко.

   – Из этого окна рассвет выглядит особенно красивым, – сказал он. – Отсюда не видно, как солнце всплывает над горизонтом, но оно неожиданно возникает над каньоном как раз в тот момент, когда просыпаются и начинают петь птицы.

   – Хорошо, давай будем здесь встречать рассвет.

   Сантомассимо вышел на балкон и сдвинул вместе два шезлонга, принес одеяла и застелил их. Они с Кей устроились и приступили к трапезе. А потом они лежали и ждали пробуждения птиц. Несколько раз Сантомассимо просыпался, но боялся шевелиться, чтобы не разбудить Кей. Его рука лежала на ее груди, под лифчиком, и он чувствовал покой – впервые за последние годы. Неловкость, которую он ощущал ночью, исчезла.

   Окончательно его разбудил начавшийся прилив. Кей крепко спала, спрятав руки у него на груди, под рубашкой.

   Она проснулась значительно позже. Резко дернулась, с тяжелым вздохом подняла голову и села. Она вся дрожала, и Сантомассимо понял, что ею вновь овладел страх. Он тоже поднялся.

   – Успокойся… – тихо уговаривал он ее.

   От волнения она покрылась гусиной кожей, но всякий раз отстранялась, как только он пытался к ней прикоснуться.

   – Этот мертвый парень стоит у меня перед глазами, – прошептала Кей. – Он был совсем юным. Он не выходит у меня из головы.

   Сантомассимо прижал ее к себе; тепло его тела и тихий голос немного успокоили ее.

   – Я знаю, – сказал он. – Убийство – это всегда отвратительно.

   Она вновь отодвинулась:

   – Да, но разве мы не прикладываем массу усилий, чтобы превратить убийство в удовольствие?

   – Не понимаю.

   Она сидела на краю шезлонга. Сантомассимо смотрел на ее лицо, и ему казалось, что никогда прежде он не видел такого прекрасного лица, на котором отражалось бы столько муки.

   – Мы играем с насилием и убийством, – сказала она. – Такие люди, как я. Как Хичкок. И те, кто восхищается его фильмами. Мы показываем их широкой аудитории, исследуем, восхваляем и даже… почитаем за великие произведения искусства… – Глаза Кей расширились и заблестели. – Мы… любим их.

   Сантомассимо откинулся в шезлонге. Кей была похожа на ангела, созданного из гипса фантазией Жана Дюнара.

   – Это всего-навсего вымысел, – возразил он.

   – Но не для этого убийцы, – резко парировала Кей. – Для него это реальность. И мы – режиссеры, продюсеры, актеры, критики, преподаватели – ответственны за такое восприятие. Восхваляя подобные фильмы, мы претворяем вымысел в жизнь.

   – Люди склонны винить в насилии самих себя и общество. Но эти убийства, Кей, совершает сумасшедший одиночка. Психопат, живущий внутри собственного безумного фильма.

   – Я не согласна с этим, Фред. Насилие волнует нас. Возбуждает и ужасает одновременно. Получает «Оскары». Нас всех можно обвинить в подстрекательстве… в искусственном разжигании этого извращенного инстинкта… Неужели ты не понимаешь? Мы сами сотворили этого монстра.

   – Ты не можешь винить всех и каждого в убийствах, которые совершает один психопат.

   – Один? Да их вокруг сотни. Тысячи. Только в одном этом чертовом городе. Их терзают комплексы, одолевает депрессия, они кипят злобой. Эти хрупкие, впечатлительные натуры балансируют на грани безумия… и неизменно соскальзывают за эту грань, туда, где нет морали, человеческого сострадания, любви…

   – Кей…

   Она прижалась к его груди.

   – Боже мой, Фред, как я могла соприкоснуться с безумным миром Хичкока? Я была обычной, немного честолюбивой студенткой, специализировалась на творчестве Чосера[114] и однажды, в одну дождливую субботу, решив спрятаться от непогоды, забежала в кинотеатр и попала на ретроспективный показ фильма «Тридцать девять ступеней».[115] Я не была страстной любительницей кино, но этот фильм заворожил меня своей образностью, лаконичностью языка и глубиной символов. Он заставил мой пульс участиться, а мои мысли – воспарить ввысь. Фильм был хитрой уловкой, а я стала объектом изощренной манипуляции, но это было для меня новым искусством, и я полюбила его. Я отдалась ему целиком, не раздумывая.

   Говоря все это, Кей цеплялась за него, словно тонула в открытом море. Сантомассимо крепко прижал ее к себе и принялся гладить по голове. Постепенно она успокоилась и уснула, держась за его руку; вскоре он забылся рядом с ней. Разбуженные восходом солнца птицы пели и летали у них над головами.

10

   Легкий утренний туман над центром Лос-Анджелеса быстро рассеялся, и вскоре на небе не осталось ни единого облака. Нависавшие над улицами высотки застыли подобно пирамидам, древним и вечным.

   На шестом этаже белого и блестящего здания уголовного суда открыла заседание окружной прокурор Жаклин Рэндольф. Рядом с ней находился комиссар полиции Терренс Макграт, плотный мужчина лет под шестьдесят. За длинным столом сидели капитан Эмери, лейтенант Хирш из центрального участка, капитан Хэллек из участка Тридцать третьей стрит и капитан Каллахан из участка Ньютон. На заседании также присутствовали представитель мэрии Престон Уилкинс, стройный, невысокий мужчина в строгом черном костюме, и Уоллес Перри, капитан Управления по особо важным делам полиции Лос-Анджелеса. Он восседал по другую сторону от окружного прокурора и спокойно курил трубку.

   Кей и Сантомассимо сидели в дальнем конце стола.

   Лицо прокурора Рэндольф, несмотря на ее возраст, все еще сохраняло свою привлекательность, хотя и утратило былую мягкость за долгие годы пребывания этой женщины на столь ответственном посту. Она была хорошим юристом и превосходным прокурором. Теперь же она стремилась обрести репутацию лучшего окружного прокурора за всю историю Лос-Анджелеса. Говорила она с несколько саркастической интонацией, но вполне дружелюбно, пронизывая собеседника умным, изучающим взглядом. Сейчас в ее голосе сквозили самоуверенность и нетерпение. Опустив подбородок на сложенные в замок руки и обведя взглядом собравшихся, Рэндольф спросила:

   – Что происходит, коллеги? У нас что, юридический диспут? Почему лейтенант Сантомассимо ведет расследование в Голливуде и в центральном районе Лос-Анджелеса?

   Капитан Эмери нервно прокашлялся:

   – Лейтенант Сантомассимо, хочу заметить, получил три награды за смелость при исполнении служебных обязанностей и…

   – Давайте обойдемся без политических заявлений, Эмери.

   – Хорошо. По нашему мнению, четыре недавних убийства – на пляже, в отеле «Виндзор-Ридженси», на мебельном складе «Лайонс» и в церкви Святого Амоса – это звенья одной цепи.

   – Одной цепи?

   – Их совершил один и тот же человек, миссис Рэндольф.

   Рэндольф обменялась взглядами с Уилкинсом, и внезапно ее охватила ярость.

   – Черт возьми, своими действиями вы внушили жителям города именно эту идею. Незабвенный Стив Сафран, основываясь на появлениях лейтенанта Сантомассимо в неподведомственных ему районах, сделал вывод, что в городе появился серийный убийца. Теперь многие люди боятся по вечерам выходить из дому.

   – Мы ничего никому не внушали, миссис Рэндольф, – возразил капитан Эмери.

   Рэндольф подалась вперед.

   – Вы не имели права, капитан Эмери, – не имели права посылать своего сотрудника на расследование в «Виндзор-Ридженси», а лейтенант Хирш не должен был передавать дело лейтенанту Сантомассимо.

   Капитан Эмери почувствовал, как взмок ворот его рубашки. Хирш делал вид, что занят своей записной книжкой, затем нервно, одним глотком, выпил стакан воды.

   Рэндольф потрясла в воздухе номерами «Лос-Анджелес таймс», «Санта-Моника джорнал» и еще трех бульварных газетенок, распространяемых в супермаркетах.

   – Вы только посмотрите на газетные заголовки: «Серийный убийца разгуливает по Лос-Анджелесу», «Тень убийцы-психопата нависла над городом», «Маньяк играет в Бога, оставляя за собой трупы». – Она бросила газеты на стол.

   – Представители общественности осаждают резиденцию мэра, – добавил Уилкинс, – желая знать, что он собирается предпринять в сложившейся ситуации.

   Последовала напряженная пауза. Капитан Каллахан и лейтенант Хирш старались не смотреть на прокурора Рэндольф и капитана Эмери. Капитан Хэллек, в чьей юрисдикции находилась церковь Святого Амоса, мрачно вертел в руках авторучку. Миссис Рэндольф с суровым видом посмотрела на Сантомассимо:

   – Что заставило вас, лейтенант Сантомассимо, появиться в отеле «Виндзор-Ридженси»? Что привело вас на мебельный склад «Лайонс» и в церковь Святого Амоса? Можете ли вы вразумительно объяснить ваши действия?

   Сантомассимо откашлялся и произнес:

   – Убийство мистера Хасбрука при помощи летающей бомбы напоминает сцену из фильма Альфреда Хичкока «К северу через северо-запад». Как и герой фильма, убитый занимался рекламой.

   Рэндольф недоуменно уставилась на него.

   – Убийство током Нэнси Хаммонд в отеле «Виндзор-Ридженси» воспроизводит эпизод из фильма «Психоз», в котором молодая женщина погибает в душевой. Режиссером также был Альфред Хичкок. И Нэнси Хаммонд, и героиня «Психоза» были секретаршами.

   – Это все?

   – Нет, миссис Рэндольф. Убийство студента колледжа, задушенного и засунутого в сундук, буквально повторяет эпизод из фильма «Веревка», снятого…

   – Позвольте, я угадаю. Альфредом Хичкоком.

   – Да. А падение Стива Сафрана с колокольни имитирует сцену из «Иностранного корреспондента». Подобно герою этого фильма, Сафран был репортером.

   Миссис Рэндольф скептически вскинула брови и оглядела собравшихся.

   – И вы все в это верите? – спросила она.

   Ответом ей было молчание.

   – Я вам вот что скажу, лейтенант, – вновь обратилась она к Сантомассимо. – Вас просто подставили. Три участка скинули на вас свои нераскрытые дела об убийствах. Большинство убийств в этом городе напоминают сцены из фильмов. Откуда, черт возьми, писатели берут сюжеты, как вы думаете?

   – Есть еще кое-что, – вступила в разговор Кей.

   Миссис Рэндольф с удивлением посмотрела на нее. Не мигая она изучала лицо профессора Куинн, которая заметно нервничала после пережитого в церкви страха и бессонной ночи. Сантомассимо положил ладонь на дрожащую руку Кей, что не ускользнуло от взгляда прокурора.

   – Хичкок появлялся в своих фильмах, – бесстрастно, с металлической ноткой в голосе продолжала Кей. – Он возникал в кадре буквально на несколько секунд, но зрители всякий раз ждали этого появления. Они принимали участие в его игре, гудели и свистели, заметив его на экране. Это стало его фирменным знаком, как и макгаффин.

   – Макгаффин? – переспросила Рэндольф.

   Кей налила себе воды в стакан и выпила.

   – Да. Это некий предмет, который дает импульс развитию сюжета, но который сам по себе значения не имеет.[116] Например, в фильме «Тридцать девять ступеней» в качестве макгаффина выступала секретная формула, которая и положила начало преследованию героя. А в «Дурной славе»[117] макгаффином был уран в винной бутылке. Появление Хичкока в кадре и макгаффин являлись своеобразными автографами режиссера, как вот этот… попкорн…

   Прокурор и все присутствующие проследили за взглядом Кей, остановившемся на четырех кукурузных зернах, которые лежали на столе в пластиковом пакете.

   – Я не могу предъявить этот попкорн в суде, – решительно заявила миссис Рэндольф.

   Комиссар Макграт и Уилкинс усмехнулись.

   – Все, что вы мне здесь рассказали, – продолжала прокурор Рэндольф, – не может служить основанием для обвинения, даже если вы поймаете убийцу. Нет ни одной улики. – Она подтолкнула пакет в сторону капитана Эмери. – Вы знаете, капитан, сколько такого попкорна рассыпано по городу?

   – Прошу вас, миссис Рэндольф, послушайте…

   – Можно сбиться со счета.

   Капитан Эмери метнул на Сантомассимо убийственный взгляд, словно говоря: ты, черт тебя дери, заварил эту кашу, ты и расхлебывай. Однако протокол требовал, чтобы ответил именно он.

   – Мы не говорим, что дело раскрыто, миссис Рэндольф, – произнес он. – Но я думаю, профессор Куинн, как эксперт по фильмам Хичкока, обрисовала нам возможную мотивацию и ее аргументы прозвучали весьма убедительно.

   – Это попкорн – аргументы?

   – Аргумент – выявление в случившемся логики психически расстроенного человека, – вмешался Сантомассимо. – Четыре убийства – четыре зерна. Это автограф. Это знак логической последовательности.

   – Возможно. – Прокурор Рэндольф повернулась к Кей. – Хорошо, профессор Куинн, а нет ли в фильмах Хичкока подсказки, как поймать убийцу? Я имею в виду, если он действительно одержим тем, о чем вы говорите. Есть ли там какие-нибудь практические идеи на этот счет?

   – Одна.

   – Выкладывайте.

   – Он может появиться в кадре. Как Хичкок. Дерзкий поступок. Безумный. Но это дразнит зрителя…

   – Зрителя? – переспросил комиссар Макграт.

   – Для него мы все – зрители, – пояснила Кей.

   – Надеетесь сфотографировать его во время совершения убийства? – саркастически спросила Рэндольф. – Это было бы превосходно.

   – Я имела в виду, что он остается на месте преступления и сливается с толпой, изображая заинтересованного зрителя. Это его способ дразнить полицию.

   – Великолепно. Мы будем развивать кукурузный способ мышления.

   За столом хмыкнули, а Уилкинс толкнул локтем комиссара и залился громким смехом. Кей подалась вперед и постучала по столу, глядя прямо в глаза миссис Рэндольф.

   – В «Исступлении»[118] Хичкок стоял на причале и наблюдал, как полиция вытаскивает из Темзы задушенную девушку, – не сдавалась она.

   – Возможно, его уже засняли на пленку, – пришел на помощь Кей Сантомассимо. – На месте каждого преступления крутился Сафран. Он снимал все подряд. Мы можем просмотреть его пленки и выбрать повторяющееся лицо.

   – К журналистам не смейте и приближаться, – повелительно одернула его Рэндольф. – Сафран был их коллегой. Они и так уже сходят с ума. А я не люблю, когда ситуация выходит из-под контроля.

   Прокурор Рэндольф испытующе вгляделась в лица сидевших за столом. Она еще не была готова согласиться с доводами Кей, ей требовалось время для размышлений. Откинувшись на спинку кресла, она едва заметно кивнула Уоллесу Перри. Тот выбил трубку и полез в кожаный кисет за новой порцией табака.

   – Если это расследование застрянет между участками – подчеркиваю, я сказал «если», – то оно будет передано Управлению по особо важным делам. Ни один полицейский участок в городе не располагает такими компьютерными возможностями.

   – Прошу прощения, прокурор Рэндольф, но я хотел бы лично довести это дело до конца, – возразил Сантомассимо.

   Перри покачал головой:

   – Пусть этим занимается центральное управление, лейтенант. У вас нет тех сил и средств, которыми обладают они.

   – Я смогу вычислить этого парня. Я почти чувствую его.

   – A почему бы лейтенанту Сантомассимо не возглавить группу спецрасследования? – обратилась к Перри миссис Рэндольф.

   Перри кивнул:

   – Это вполне возможно. Мы иногда практикуем подобное. Но в этом случае ему придется поступить к нам в управление.

   Капитан Эмери покачал головой:

   – Сантомассимо нужен мне в западной части города. У нас дел невпроворот.

   – Не прибедняйтесь, у всех дел по горло. Все не переделаешь, – огрызнулся капитан Перри.

   – Сантомассимо останется при мне, – не сдавался капитан Эмери; его глаза потемнели.

   Разговор, похоже, зашел в тупик. Прокурор Рэндольф барабанила пальцами по столу, размышляя. Престон Уилкинс что-то шептал на ухо комиссару, затем умолк, поймав на себе пристальный взгляд прокурора. Рэндольф приняла решение.

   – Капитан Перри, – заговорила прокурор, – мы можем создать группу, ее возглавит лейтенант Сантомассимо, но подчиняться она будет непосредственно вам.

   – Вы хотите сказать, что он останется в Палисейдс?

   – Да, но подчиняться будет вашему управлению.

   – Это создаст известные сложности в работе.

   – Любые действия по этому делу будут осуществляться с вашего одобрения. К вам будет стекаться вся информация. Все распоряжения, приказы, разрешения и запреты должны будут исходить от вас.

   Перри выглядел несчастным:

   – Да, конечно, все так и будет организовано, если вы возлагаете это на наше управление. Все будет под контролем.

   Прокурор Рэндольф повернулась к Хиршу, Хэллеку и Каллахану:

   – Вам понятно? Все, что касается этого дела, – понимаете, все – поступает к лейтенанту Сантомассимо, в Управление по особо важным делам.

   Она повернулась к улыбавшемуся комиссару Макграту. Ему нравилась ее решительность. Довольная собой, прокурор Рэндольф сложила документы в кейс и закрыла его.

   – Лейтенант Сантомассимо, я хочу, чтобы вы и капитан Эмери контролировали все аспекты расследования. А капитан Перри, в свою очередь, будет контролировать вас.

   – Спасибо, миссис Рэндольф.

   Все встали и направились к выходу, но прокурор Рэндольф по-прежнему сидела в кресле. Это заставило остальных задержаться.

   – Капитан Перри, – сказала прокурор, – а не следует ли нам задействовать Отдел специальных расследований?

   При одном упоминании этого отдела капитан Перри изменился в лице. В Отдел специальных расследований полицейского управления Лос-Анджелеса входило девятнадцать человек, которые следили за известными преступниками, но обычно не делали попыток арестовать их до момента совершения преступления. Во многих случаях последствия такой медлительности оказывались непоправимыми. У капитана Перри, полицейского старой закалки, методы работы этого отдела вызывали неприятные ассоциации с деятельностью КГБ.

   – Не думаю, миссис Рэндольф, – ответил Перри, тщательно взвешивая каждое слово. – У нас пока нет подозреваемых, а значит, и следить не за кем.

   Прокурор Рэндольф на секунду задумалась.

   – Хорошо, можно будет подключить их потом, – сказала она, закрывая эту тему. С торжественным выражением на лице она повернулась к присутствующим. – Я хочу, чтобы вы знали: мэр страшно обеспокоен. Сегодня во второй половине дня его пресс-секретарь сделает заявление. Не хочу повторять, как неприятно нам признавать факт появления в городе серийного убийцы, но нельзя оставлять без внимания и аргументы, высказанные профессором Куинн. – Она сделала паузу. – Следует приложить все усилия к тому, чтобы в самое ближайшее время арестовать этого ненормального. Это жизненно необходимо для мэра. Для меня. И для всех жителей Лос-Анджелеса.

   Выйдя из кабинета окружного прокурора, они столпились в холле. Сантомассимо оговаривал организационные детали с капитаном Перри. Прокурор Рэндольф, взволнованная и обеспокоенная, скрылась в лифте вместе с Уилкинсом. Сантомассимо, оставив Перри, подошел к Кей.

   – Прости, но я опаздываю на занятия, – сказала она, взглянув на часы.

   – Я отвезу тебя, – предложил Сантомассимо.

   Комиссар Макграт, доброжелательно улыбаясь, преградил им путь к лифту.

   – Профессор Куинн, от себя лично и от имени своих коллег хочу поблагодарить вас за сотрудничество и помощь. За те ценные наблюдения, которые вы сделали.

   – Особенно за наблюдения, – подхватил Перри, выбивая пепел из трубки в урну.

   Кей устало улыбнулась и вслед за Сантомассимо вошла в лифт. Жаклин Рэндольф наблюдала из фойе за тем, как они покидают здание уголовного суда, затем повернулась и прошла сквозь толпу репортеров и фотографов, опустив голову и не отвечая на вопросы.


   Сантомассимо довез Кей до университета и остался в аудитории. Кей чувствовала себя совершенно измученной и тянула время, собираясь с силами. Она медленно положила кейс на кафедру, так же медленно открыла его. Затем окинула взглядом аудиторию. Студенты выглядели здоровыми и трезво мыслящими людьми, жаждущими впитать каждое сказанное ею слово. Впервые Кей усомнилась в тех идеях, которые стремилась до них донести.

   В последнем ряду, возле аппаратной, расположились несколько выпускников в пиджаках не по размеру. Это были ассистенты Кей.

   Она прикрепила к лацкану микрофон, свет медленно погас, один из ассистентов включил проектор. За спиной Кей на огромном экране возник крупный план из «Головокружения». Он был оптически увеличен на кафедре анимации специально для ее лекции. Большую часть экрана занимали руки, ухватившиеся за металлический водосточный желоб у края крыши. Ассистент уверенно держал проектор, обеспечивая стабильность изображения.

   – Хичкоку нравилось показывать своих героев цепляющимися за края, – начала Кей. – Например, за кровлю, или поручни вагона, или выступающие части статуй. Здесь мы видим, как Джимми Стюарт держится за металлический водосток у края крыши многоэтажного дома в самом начале «Головокружения». Давай дальше, Брэдли.

   Коренастый ассистент щелкал переключателем, изображения медленно сменяли друг друга, кадр за кадром воспроизводя действие фильма. Кей молчала. Ничего и не требовалось говорить. Безмолвная смена кадров, в которой открывалась жестокая абсурдность грозившей герою смерти, нагнетала в зале атмосферу утонченного, эстетизированного насилия.

   Сантомассимо украдкой наблюдал за тем, как сидящая рядом высокая девушка быстро конспектирует увиденное, делая сокращения, которые теперь были ему понятны.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РУКИ. НОЧЬ

   Руки хватаются за перекладину лестницы. Джимми Стюарт подтягивается. Музыка

   ОБЩИЙ ПЛАН. ВОР. ПОЛИЦЕЙСКИЙ. ДЖИММИ СТЮАРТ

   Погоня по крыше. Джимми Стюарт бежит позади

   СРЕДНИЙ ПЛАН. ВОР. ПОЛИЦЕЙСКИЙ. СТЮАРТ

   Вор прыгает с крыши на крышу, едва не падает с покатой, крытой черепицей кровли. Полицейский прыгает за ним следом и тоже с трудом удерживается. Стюарт прыгает, соскальзывает и едва успевает ухватиться за водосточный желоб

   КРУПНЫЙ ПЛАН СТЮАРТ

   Держится за водосточный желоб, прогибающийся под тяжестью его тела

   СРЕДНИЙ ПЛАН. ПОЛИЦЕЙСКИЙ

   Поворачивается, видит повисшего Стюарта, возвращается и спускается по скату крыши ему на помощь

   КРУПНЫЙ ПЛАН СТЮАРТ

   Висит, на его лице выступает пот, он смотрит вниз

   ЕГО ВОСПРИЯТИЕ. ОБРАТНОЕ УВЕЛИЧЕНИЕ

   Искажение перспективы, передающее головокружение Стюарта

   СРЕДНИЙ ПЛАН ПОЛИЦЕЙСКИЙ

   Осторожно спускается по наклонной крыше, цепляется за каждый выступ, чтобы не упасть

   КРУПНЫЙ ПЛАН СТЮАРТ

   Лицо мокрое от пота, взгляд рассеян и затуманен вследствие приступа головокружения

   КРУПНЫЙ ПЛАН. ПОЛИЦЕЙСКИЙ

   Протягивает Стюарту руку

   ПОЛИЦЕЙСКИЙ:

   – Дай мне руку!

   КРУПНЫЙ ПЛАН СТЮАРТ

   Не может протянуть руку, так как придется оторваться от желоба. Тяжело дышит, стараясь не потерять сознание

   КРУПНЫЙ ПЛАН. ПОЛИЦЕЙСКИЙ

   Пытается дотянуться до Стюарта, оказываясь в неустойчивом положении. Внезапно соскальзывает, летит мимо Стюарта вниз с высоты восьмиэтажного здания и разбивается насмерть

   КРУПНЫЙ ПЛАН СТЮАРТ

   В ужасе смотрит вниз, но продолжает цепляться за желоб

   ОБЩИЙ ПЛАН. УЛИЦА ВНИЗУ

   Вокруг погибшего полицейского начинают собираться люди

   КРУПНЫЙ ПЛАН СТЮАРТ

   Продолжает цепляться за водосток

   ЗАТЕМНЕНИЕ

   НОВАЯ СЦЕНА

   ОБЩИЙ ПЛАН. КВАРТИРА БАРБАРЫ БЕЛ ГЕДДЕС[119]

   Она и Стюарт сидят в уютной, освещенной солнцем изостудии, мило беседуют. Звучит нежная музыка

   – Брэдли, останови, пожалуйста, пленку, – попросила Кей.

   Ассистент выполнил просьбу. И хотя просмотр закончился сценой дружеского тет-а-тет, в аудитории повисла напряженная тишина, нарушенная через несколько мгновений нервными смешками, которые становились все громче.

   Это была та самая зачарованность смертью и насилием, которая заставила ее проснуться прошлой ночью в мирных объятиях Сантомассимо.

   Это было прославлением насильственной смерти, о котором она ему говорила утром. Хичкок, Кей, студенты, «Головокружение» – в настоящий момент все являлось частью этого прославления. Не из подобных ли фильмов убийца позаимствовал свой взгляд на смерть как на развлечение?

   – Вы заметили, как Хичкок манипулирует вашим сознанием? – обратилась Кей к аудитории. – Как он подводит вас к той грани, за которой человека охватывает безотчетный ужас? Что может напугать сильнее, чем вид человека, цепляющегося за водосточный желоб на невероятной высоте? В вашем сознании запечатлевается картина, от которой кружится голова и пересыхает во рту: мертвый полицейский внизу и Джимми Стюарт, цепляющийся за свою драгоценную жизнь. Затем следует затемнение, и мы снова видим Джимми, спасшегося непонятно каким образом. По идее, он должен был упасть вслед за полицейским, так как ржавый и прогнивший водосток не может долго выдерживать висящего на нем человека, даже если у того есть силы хвататься за желоб. Но нет, Джимми не должен упасть – ни один режиссер, и прежде всего Хичкок, не убьет главного героя в самом начале фильма. И все же это обман. Хичкок обманывает зрителей. Жертвуя правдоподобием, он тщательно, во всех деталях оттачивает напряженные, полные саспенса и ужаса эпизоды. Зрители самонадеянно уверены, что они знают все приемы, но у Хичкока всегда наготове сюрпризы. Он презирает зрителей. Вам это слово кажется неоправданно резким? – Кей горько усмехнулась. – Презрение рождается из осознания своего превосходства. Хичкок играет с душой человека, проникая в самые потаенные глубины личности. Его фильмы оставляют неизгладимый след в человеческом сознании, и чем это впоследствии обернется, невозможно предугадать.

   Кей вспомнила, как бродила по мокрым от дождя тротуарам Лондона, размышляя над диссертацией, обдумывая книгу, которую напишет сразу же после получения степени, но при этом мечтая о чем-то большем. О чем-то более реальном, нежели призрачная фигура Хичкока. Как ему удалось на целых восемь лет подчинить себе ее жизнь?

   – Хичкок умеет пробудить наиболее глубокие и иррациональные страхи. Я хочу, чтобы вы посмотрели его фильмы, поскольку именно за этим вы сюда и пришли. Я хочу, чтобы вы изучили язык его фильмов. Но помните, помните всегда – эти фильмы коварны. Коварны и опасны.

   Студенты выглядели озадаченными. В ее словах звучало предостережение, смысл которого не был им понятен.

   – Брэдли, запускай следующий фрагмент, – сказала Кей.

   На экране появился оптически увеличенный крупный план актера Нормана Ллойда, цеплявшегося за пальцы руки Статуи Свободы, и Роберта Каммингса, который тянулся к нему, чтобы схватить за рукав.

   – Вы видите еще одного человека, балансирующего на самом краю. Герой Нормана Ллойда, нацистский шпион, в финале фильма «Диверсант»[120] оказывается загнан Робертом Каммингсом и Присциллой Лейн внутрь Статуи Свободы. Там, на вершине монумента, и наступает развязка. Мистер Ллойд падает за ограждение факела, но ему удается ухватиться за пальцы статуи… – Голос Кей дрогнул, она сделала глоток воды из стакана.

   Сантомассимо догадывался, о чем она думает и какую мысль хочет донести до студентов.

   – Роберт Каммингс пытается спасти Нормана Ллойда, ухватив его за рукав, но в этой сцене – самой напряженной из всех, когда-либо снятых Хичкоком или кем бы то ни было еще, – рукав начинает отрываться. – Кей сделала многозначительную паузу, затем сказала: – Ну что ж, давайте посмотрим, что было дальше.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РУКАВ

   Рукав начинает рваться

   КРУПНЫЙ ПЛАН. ЛЛОЙД

   Вспотевшее лицо, искаженное страхом. «Рукав! – кричит он. – Рукав отрывается…»

   КРУПНЫЙ ПЛАН. КАММИНГС

   На его лице испуг. Он еще крепче хватается за рукав, но напрасно

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РУКАВ

   Медленно, очень медленно рукав отрывается. Соскальзывает с руки Ллойда

   КРУПНЫЙ ПЛАН. ЛЛОЙД

   С криком летит вниз и разбивается насмерть

   Фрагмент закончился, и аудитория удовлетворенно, даже с каким-то наслаждением вздохнула, раздались редкие аплодисменты. Кей обернулась к собравшимся и в полумраке зала, освещенного лишь мерцающим светом экрана, искала взглядом Сантомассимо. На ее лице отразилась сложная гамма чувств, ее слова были адресованы в первую очередь ему:

   – Видите, как все до банальности просто? Как элементарная грамматика кино вызывает, вопреки здравому смыслу, чувство страха. Хичкок превращает смерть в забаву. Рукав в нужный момент отрывается, и человек летит вниз навстречу неминуемой смерти. Вымысел и случайное стечение обстоятельств далеки от реальной жизни, но, когда это изящно, лаконично и интересно сделано, мы принимаем это, мы испытываем трепет, даже если сама сцена вызывает отвращение. Мы покидаем кинотеатр, ощущая себя в полной безопасности. «Это всего лишь кино, – говорит себе каждый из нас, – подумаешь, рукав оторвался и человек упал со Статуи Свободы и разбился насмерть. Ко мне лично это не имеет никакого отношения». Однако эти образы запечатлелись в нашем сознании и останутся там… – Кей сделала паузу, затем чуть слышно закончила: – …навсегда.[121]

   Несколько студентов рассмеялись. Но на сей раз смех был натянутым. До них начал доходить смысл ее слов. Они постепенно осознавали, что психологический мир Хичкока намного сложнее, чем им представлялось раньше, и некоторые стали сомневаться, хотят ли они погружаться в него глубже.

   – Брэдли, – попросила Кей, – свет, пожалуйста.

   Коренастый Брэдли с зачесанными назад черными волосами включил свет, затем вернулся к проектору, снял с катушки пленку – желтый блестящий рулончик – и аккуратно положил ее в коробку.

   Лекция закончилась, и Сантомассимо вместе с толпой студентов направился к выходу. Кей в отчаянии посмотрела на него. В течение всей лекции она боролась с обуревавшим ее страхом. Неожиданно она вновь заговорила в микрофон:

   – Прошу всех задержаться! У меня остался один билет на тур «Места преступления», который включает посещение Статуи Свободы. Нам даже разрешено подняться на уровень факела, что является необычайной удачей, – он был закрыт с тысяча девятьсот шестнадцатого года. – Взгляд Кей остановился на спортивного вида блондинке с волосами, собранными в хвостик на затылке. – Может быть, ты, Синди? – спросила Кей. – Едут трое ребят, и девушка будет прекрасным дополнением к компании.

   Синди грустно улыбнулась:

   – Простите, профессор Куинн, но для меня это дорого.

   Кей заметила в толпе ассистента.

   – А ты, Брэдли?

   Брэдли обернулся и с улыбкой ответил:

   – Я бы с удовольствием, Кей, но по выходным я работаю.

   – Крис?

   Высокий блондин атлетического сложения, в синих джинсах и такой же куртке, обернулся.

   – У меня уже есть билет, – сказал он. – Мы едем втроем – я, Тед Гомес и Майк Риз.

   – Ах да… прости, Крис… вылетело из головы.

   Кей обратилась еще к трем студентам, которых звали Стив, Керри и Джейд. Но все они отказались. Сантомассимо знал, почему она так настойчиво предлагает билеты. Она боялась оставаться одна – как здесь, так и в Нью-Йорке. Недавние убийства изменили ее жизнь, с тех пор как обнаружилась их причудливая связь с идеями и приемами Хичкока. Они подчинили сознание Кей своей власти, равно как и сознание Сантомассимо. И нигде не было спасения.

   – Спасибо, что поприсутствовал, – сказала Кей, когда они остались в аудитории одни. – Хотя сегодня лекция не удалась.

   – Мне понравилось.

   – Я пыталась объяснить им то, о чем мы с тобой говорили. О прославлении насилия, о его превращении в искусство. Но я так и не смогла подобрать нужных слов. Я просто смутила и напугала их. Все получилось плохо.

   – Мне кажется, ты преувеличиваешь влияние Хичкока, – попытался успокоить ее Сантомассимо.

   – Меньше всего я ожидала услышать такие слова от тебя.

   Сантомассимо улыбнулся, и в его улыбке она заметила грусть, какой не видела прежде.

   – Может быть, поедем куда-нибудь? – спросил он. – Наедине мне будет легче все объяснить.

   Кей тяжело повисла на его руке, закрыла глаза и кивнула:

   – Поедем куда-нибудь подальше.

   – Куда?

   – Увези меня подальше от этих людей, Великий Святой. Подальше от кинотеатров, похожих на темные пещеры. Туда, где чисто, светло, где легко дышится.


   Сантомассимо повез ее к холмам за парком Эко.[122] По дороге он купил сандвичи, цыпленка, салат и фрукты. Все это он разложил на одеяле под высохшим эвкалиптовым деревом среди высокой травы. Они выпили бутылку белого сухого итальянского вина, и он принялся открывать вторую. Внизу по дороге, петлявшей между холмов, проносились машины, поблескивая в лучах заходящего солнца. Но на вершине холма шума оживленной автострады почти не было слышно.

   – Не слишком далеко мы заехали? – сказал Сантомассимо, с видимым усилием вытаскивая тугую пробку.

   – Ничего подобного. Не будь оживленного движения, смога, обилия рекламы и наркоманов, можно было бы подумать, что мы в Огайо.

   Сантомассимо улыбнулся:

   – Я бывал в Огайо. Но предпочитаю Лос-Анджелес.

   – Согласись, мы превращаем мир в кавардак. Вокруг так много прекрасных людей. Возвышенных мыслей, чудесных мечтаний. А нас привлекают безумцы, одержимые насилием.

   Они медленно опустошали вторую бутылку. Кей лежала, пристроив голову у него на коленях. Он гладил ее волосы, отводя падавшие на лоб прядки. Кей закрыла глаза. Он видел, как при каждом вдохе ее груди поднимались, натягивая тонкую ткань блузки. Сантомассимо пытался представить того мужчину, за которого она едва не вышла замуж. Бесспорно, он был законченным дураком. В ее жизни наверняка были и другие мужчины. А может быть, и нет. Она казалась абсолютно независимой. Но только не сейчас.

   – Безумцы бывают разными, – произнес он, выдержав паузу, чтобы не нарушить установившееся безмятежное настроение. – И не мы создаем их, они рождаются сами собой.

   – Я склонна думать, что создаем. Когда я писала диссертацию о Хичкоке, я жила в Лондоне, совершенно одна. Снимала крошечную квартирку под самой крышей в Кенсингтоне.[123] Погода стояла ужасная, каждый день лил дождь. И каждый день я по шесть часов проводила в Британском музее, в Национальном архиве, в частных архивах. А по вечерам отправлялась в Ист-Энд[124] и бродила по его улочкам.

   – А чем тебя привлекал Ист-Энд?

   – Хичкок родом оттуда. – Она слегка поменяла позу и вновь опустила голову на колени Сантомассимо. – Я изучала не только его сценарии и те образы, которые он создал, – мне было интересно узнать, что о нем думают люди, живущие там. Я хотела понять, каким он был человеком, постичь мрачную, ускользающую тайну его личности.

   – А почему ты выбрала его? – спросил Сантомассимо, закурив сигарету и глядя вдаль. К его удивлению, Кей ответила не сразу. – Почему? – повторил он. – Почему именно Хичкок?

   – Возможно, потому, что тогда я была одной из тех самых безумцев.

   – Ну-ну, продолжай.

   – Знаешь, там, в Лондоне, в чужой стране, я чувствовала себя очень одинокой. Одиночество как-то странно влияет на психику. И Хичкок был мне нужен. Странно, правда? Он целиком завладел моими мыслями и чувствами.

   – Ты была молодой, эмоциональной и впечатлительной. И, бьюсь об заклад, очень красивой.

   Кей улыбнулась. Сейчас она казалась совершенно успокоившейся и мечтательным взглядом провожала облака, медленно плывшие по вечернему небу.

   – Хичкок… он как бы стал… частью меня, что ли… – произнесла она. – Думаю, те, о ком пишутся диссертации, влияют на тех, кто их пишет. А может быть, дело в моем отце… а, черт, плевать на все это…

   – А что твой отец?

   – Тебе бы он не понравился. Большой человек. Университетская элита. Ужасно занятой, вечно куда-то спешащий. Комитеты. Заседания. Семинары. Доклады. В двадцать пять лет он уже занимал солидную должность.

   – Звучит впечатляюще.

   – Вполне.

   – А ты, похоже, в этом не уверена.

   Кей отвела взгляд в сторону и о чем-то задумалась.

   – Он был очень успешным и уверенным в себе человеком. Превосходил окружающих своим интеллектом. А когда располнел, даже стал походить на Хичкока. Он мог быть жестоким. Порой он уязвлял нас с мамой, подавлял своим превосходством. Он умер, когда я была в Лондоне.

   Сантомассимо молчал, не зная, что сказать в ответ. Наконец он спросил ее о матери.

   – Мама в добром здравии, живет в Пасадене,[125] – ответила Кей. – Два раза в месяц я ее навещаю. Странно… Старый дом, в котором его библиотека, награды, книги. Как будто он до сих пор жив и продолжает управлять мной, дергает за ниточки, словно марионетку.

   Сантомассимо не без удивления уловил нотку враждебности в ее голосе.

   – Но без отца я бы не стала такой, какой стала, – признала Кей. – Он просто фонтанировал идеями и постоянно их всем навязывал. С восьмилетнего возраста он готовил меня к карьере университетского преподавателя. У меня не было выбора. А он… он был непредсказуем. Мог взорваться в любой момент. Он был одержимым. Мне было нелегко освободиться от его влияния. – Кей посмотрела на Сантомассимо. – Тебе это кажется странным? – спросила она.

   – В моей семье были совсем другие отношения. В итальянских семьях никто никем не манипулирует, в них царит хаос, – он засмеялся, – хаос, полный любви.

   Кей положила голову ему на грудь. Дул легкий ветерок, несший с собой запах нагретой солнцем травы. Кей закрыла глаза и вновь увидела отца, сидящего в библиотеке с сигарой во рту и окидывающего ее все тем же оценивающим взглядом. Единственным местом, в котором она обретала свободу, был укромный уголок сада, где росли белые ирисы. Только цветам она могла доверить свои сокровенные мысли и мечты.

   Возможно, именно это и привело ее к Хичкоку и его фильмам, к миру. Нечто, выглядящее совершенно реальным, но по сути являющееся вымыслом. Но откуда у человека эта тяга к таким разрушительным фантазиям?

   – Скажи спасибо, что ты не изучала домашних мух, – сказал Сантомассимо, гладя ее по голове. – Иначе ты помешалась бы на них.

   Кей рассмеялась:

   – Фред, этих безумцев не высиживают, как цыплят. Они рождаются и затем воспитываются обществом на тех ценностях, которые мы превозносим, культивируем, почитаем. И одна из них – насильственная смерть. Чем больше насилия и хитроумных уловок, тем лучше.

   – Послушай, Кей, я имею дело с подобными людьми. Они хуже, чем просто безумцы. Они марсиане. Они воспринимают человеческую жизнь совершенно иначе, чем ты или я.

   Кей устроилась поудобнее и шутливо сказала:

   – Давай, профессор, прочти мне свою лекцию.

   – Никакой лекции. Дело в том… В общем, такие люди, как ты, совсем не знают изнанку жизни.

   – Я не так наивна, как ты думаешь, Фред.

   – Нет, конечно нет. Но существуют вещи, с которыми можно столкнуться лишь в полицейском участке… или морге… или темных закоулках города… – Он осушил свой бокал и вновь наполнил его. – Это не просто синяки, ножевые и пулевые ранения, травмы… Это безумие…

   – Я изучала психологию.

   Сантомассимо горько усмехнулся:

   – Я тоже. И не по книгам. Послушай, Кей, ты же читаешь газеты и знаешь, что есть люди, которые слышат голоса. Одних посещают пришельцы с Юпитера. Другим являются давно умершие родственники, которые велят им взять топор и снести головы соседям.

   Он помолчал. Вино было хорошее. Итальянское. Но оно не могло лишить его рассудительности.

   – Серийные убийцы – это особый тип людей, – тихо сказал он. – Разрушительные импульсы, толкающие на преступление, рождаются в самых потаенных глубинах их психики. Никто не знает доподлинно, как работает такое смятенное сознание. Их преступные побуждения могут быть вызваны закомплексованностью, унижением, неудачами, недостатком внимания и заботы со стороны родителей, наследственной предрасположенностью, наконец. Кто, черт возьми, это знает?

   Кей внимательно слушала его, не перебивая. Подул вечерний ветер, пригибая траву. Кей поежилась. Сантомассимо взял ее свитер и укутал ей плечи. Она удержала его руку.

   – Хуже всего, – продолжал Сантомассимо, – если они принимаются проигрывать в обратную сторону записи «Битлз» и якобы слышат в мешанине звуков голос сатаны, призывающий к действию.[126] Другие совершают убийства, повинуясь приказаниям собаки по кличке… ну, скажем, Сэм.[127] Это может быть и фильм, поразивший их воображение, или сыгравшая в нем актриса, как в случае с Джоди Фостер…[128]

   – Или Хичкок.

   – Именно. Никто не знает, что делает человека убийцей. Конечно, импульсом может стать сцена из «Психоза». Но проблема кроется значительно глубже. И не мы делаем из него убийцу. Не мы заставляем его убивать.

   – И все же я не могу избавиться от чувства вины. Фред, если бы ты видел сегодня лица студентов! Такие открытые, такие доверчивые. А что я им внушала? Что убийство – это искусство.[129] Как коррида или нечто в этом роде.

   Сантомассимо рассмеялся:

   – Нет, Кей, ты рассказывала им о том, как снимается кино, а не о том, как совершается убийство. Кино – это искусство.

   Он оперся спиной о сухой ствол эвкалипта. Они почти опустошили вторую бутылку, и вино наконец-то подействовало. Сантомассимо прикрыл глаза и, вдыхая свежий воздух, подставил лицо мягким лучам вечернего солнца.

   – А что это за поездка по местам преступлений, которую ты затеваешь? – спросил он.

   Кей улыбнулась:

   – Эта идея пришла в голову моему предшественнику и в качестве факультатива вошла в учебную программу. Мы совершаем такие поездки каждый семестр. Посещаем места, в которых Хичкок снимал свои фильмы. В прошлом году ездили двое студентов…

   – Только двое?

   – Да, поездка очень дорогая. И продолжительная по времени.

   – И где же вы были?

   – В Южной Дакоте. Видели гору Рашмор, где снимался финал «К северу через северо-запад».

   Сантомассимо недоверчиво покачал головой:

   – Только не говори мне, что они брали кредит для оплаты такой увлекательной поездки.

   Кей покраснела:

   – Мы ездим не отдыхать, а работать. Это совершенно разные вещи: видеть объект в реальности и на кинопленке – пересозданным стараниями оператора, монтажера и режиссера. Видеть, как он обретает новое измерение, обусловленное неповторимым режиссерским видением. Только самым одаренным студентам удается уловить эту разницу.

   Сантомассимо взял ее руки в свои и поцеловал их.

   – Прости, я не хотел смеяться над вашей учебной поездкой. Где еще вы были?

   – В позапрошлом году ездили в Квебек.[130] Чудесный город. Там снимался фильм «Я исповедуюсь»[131] и…

   Сантомассимо поцеловал ее в губы.

   – Куда еще вы ездили? – тихо спросил он.

   – В этом году, как ты слышал, мы едем в Нью-Йорк. Поистине золотое дно для Хичкока. Он снял там четыре фильма. В Гринвич-Виллидж есть комплекс зданий…

   Он целовал ее шею, мочку уха.

   – …который художник Сэм Комер в точности воспроизвел, создавая декорации к фильму «Окно во двор».[132]

   Он поцеловал ее в ямочку на шее. Она слегка изогнулась, оказавшись еще ближе к нему.

   – Что еще вы планируете посетить в Нью-Йорке? – спросил Сантомассимо.

   – М-м… особняк на Пятой авеню… его фасад использовался Хичкоком… в фильме «Незнакомцы в поезде»…[133]

   Его руки скользнули под желтую ткань ее блузки. Кей сперва задержала их, затем медленно отпустила. Его пальцы гладили шелковистую кожу грудей.

   – …потом дальше… в полицейский участок на Кэнел-стрит…

   Кей закрыла глаза, потому что он покрывал поцелуями ее лицо, прижался телом к ее телу, казалось заслоняя от всего мира, полного печали.

   – …где снимался «Не тот человек»…[134]

   Медленно, одну за другой, он расстегивал пуговицы блузки, целуя шею, впадинки ключиц, опускаясь ниже… Где-то совсем рядом раздался автомобильный гудок. Им сигналил бородатый старик, пошло скаливший беззубый рот. Рядом с ним сидел молодой человек с впалой грудью и желтовато-бледным лицом, он выглядел смущенным.

   Сантомассимо и Кей отстранились друг от друга. Она растерянно хмыкнула и принялась неспешно застегивать блузку.

   – Всевышний бережет святого от грехопадения, – усмехнулась она.


   Щелчок…

   Смех заглушал слова. Магнитофон записывал смех. Смех рвался из груди человека, который сидел на старой, разваливавшейся кушетке в доме, затерянном где-то в самом сердце Голливуда. Он смеялся до слез.

   – О господи… как он был хорош… само совершенство… Этому толстяку можно было бы вручить награду Академии… Жаль, что они дают награды только актерам…

   И снова последовали взрывы смеха.

   – О черт, мне надо успокоиться. Это серьезное дело, в конце концов. Награда Академии…

   Щелчок…

   – Где эти чертовы спички? Не могу же я раскурить «косяк», не имея спичек. Остается газовая плита. Старый испытанный способ. Надо было сунуть в нее голову давным-давно. Но теперь я ввязался в этот проект… Да, теперь каждая собака читает обо мне в газете… Они пытаются присвоить мне имя… «Киносталкер»… «Киноманьяк»… «Безумец с попкорном»… Журналисты – такое дерьмо!.. Почему просто не назвать меня тем, кто я есть на самом деле?…

   Режиссером…

   Человек сидел и молча курил, затем ловким движением открыл бутылку пива. Послышались шумные, жадные глотки, затем донесся звук лопавшихся кукурузных зерен.

   Щелчок… Запись возобновилась.

   – «Кукурузный убийца»!

   И снова зазвучал смех.

   – Что ж, неплохо. Ну так вот, как я уже сказал… Стив Сафран, телерепортер, жирная свиная туша, сыграл свою роль великолепно. Лучше, чем Нэнси Хаммонд. Даже лучше Чарльза Пирса, этого мускулистого болвана. Сафран… ну, что тут скажешь… я потрясен его талантом. Он и не догадывался о своих способностях. Жирный, по-лакейски исполнительный, нетерпеливый, жадный, умный до глупости. В тот момент, когда я его толкнул, его физиономия стала похожа на морду кабана, попавшего на чикагскую бойню. Вот что я вам скажу. Если я завтра умру, то умру сознавая, что поставил цельную, законченную, доведенную до совершенства сцену. Никакой секс не дает столь глубокого удовлетворения.

   Голос зазвучал задумчиво, смиренно, почти исповедально:

   – Так и вижу его взгляд, обращенный вверх, на меня, в то время как сам он летит вниз. В точности как у Хичкока – отъезд камеры с одновременным укрупнением плана… О боже, как он хряснулся о бетонный пол у основания лестницы… Я совершил это… На самом деле…

   Интересно, он видел «Иностранного корреспондента»?

   Щелчок… Человек встал и заходил по комнате… Поспешно схватил микрофон, нажал кнопку записи и, торопясь, заговорил снова…

   – Я не могу снимать фильмы… Их сняли, до меня… И я не могу шагнуть на экран и стать их частью… Поэтому я воссоздаю их в реальности… воспроизвожу лучшие сцены… лучшего режиссера из всех, кого Бог когда-либо посылал в этот мир…

   Я творю эпос. Правдивый и умопомрачительный.

   Щелчок…

   Прошли часы… Фигура появлялась и исчезала. В квартире было темно. В ней всегда было темно… Человек просматривал почту, бросая счета на пол.

   – Ничего, – бормотал он. – Еще один день, и опять ничего.

   По комнате поплыл запах жареного мяса. Со сковороды на грязные стены кухни летели капли жира. Человек наклонил сковороду, и кусок мяса соскользнул на немытую тарелку. Держа тарелку в одной руке, он схватил другой ведерко с попкорном.

   Сидя на полуразвалившейся кушетке, он ел в окружении больших, блестящих постеров фильмов Хичкока.

   Щелчок…

   – Я не получил стипендию. Я не говорил вам? На вечерних курсах я написал сценарий и представил его в Американский институт кино, надеясь получить режиссерскую стипендию. Но мне ее не дали. Наверное, надо быть чьим-нибудь сыночком либо дочкой или трахнуться с нужным, человеком, чтобы получить ее. На эту стипендию многие претендуют. Конкуренция не на жизнь, а на смерть.

   И с Калифорнийским университетом Лос-Анджелеса мне также не повезло. Отличное оборудование, хорошая профессура – по крайней мере те, кто преподает сценарное мастерство. Но все эти примадонны… Самодовольные бездарности. Носятся со своими дурацкими феминистскими фильмами, какими-то эстетскими глупостями, не имея ни малейшего представления об элементарных правилах грамматики кино. Вероятно, поэтому меня и не приняли. Хотя я дошел до собеседования. Их впечатлил мой сценарий. Думаю, они захотели посмотреть на автора. Они почувствовали, что в сценарии таилась опасность. Нечто не соответствовавшее привычным стандартам. За мои фильмы награды наверняка не дадут. Они слишком взрывоопасные. Слишком, черт побери, злые.

   Злые. А я не говорил вам, что однажды меня ограбили на бульваре, а мою квартиру грабили дважды? В этом городе каждый думает только о себе: бродяги, проститутки, наркоманы, студенты, актеры. Повсюду секс, наркотики, деньги – вечный товар, и еще один бесценный товар – кино. Все – за возможность попасть в кадр пусть даже самого паршивого фильма. А сколько непристойных предложений мне делали? Я мог бы многое об этом порассказать. И я принял бы их, если бы эти педрилы хоть что-нибудь смыслили в кино.

   Я даже ходил на вечерние курсы актерского мастерства. Потому что режиссер должен знать, как обращаться с этими тупыми животными. Но один из преподавателей обвинил меня в краже денег. В отместку я разнес костюмерную, и меня арестовали. Правда, быстро сняли обвинение, иначе я от этих недоносков и мокрого места бы не оставил. Думаю, они поняли, с кем имеют дело. Почувствовали во мне склонность к насилию. И испугались.

   Калифорнийский институт искусств вызвал у меня лишь разочарование. Я не знаю, где они откапывают тех придурков, которые протирают там штаны. Можно было, конечно, убраться к черту в Валенсию,[135] но там хороши только «Мэджик Маунтин»[136] да апельсиновые деревья. Я ненавидел и преподавателей, и студентов – за их прилежание, за их деловую хватку, за тошнотворную правильность. Конечно, они снимали более или менее приличное кино, но их энтузиазм и жизнерадостность вызывали у меня отвращение. Я не собирался потратить остаток жизни на рисование эскизов для какого-нибудь постановщика спецэффектов. Я отучился два курса и ушел. Декан предупредил, что не возьмет меня, если мне вдруг вздумается проситься назад.

   Этот город пронизан конкуренцией сверху донизу. Счастливый билет выпадает одному из тысячи. Пройдитесь по Голливудскому бульвару или бульвару Caнcern. Выгляньте из моего чертова окна. Вы увидите толпы спившихся, опустившихся неудачников. Они еще молоды, в них еще тлеют амбиции, но они уже сломлены неудачами, хотя никак не могут понять, что оказались выброшены на помойку жизни и теперь их единственное спасение – отправиться назад, в бухгалтерскую контору папочки, и вымаливать у него работу. Все эти школы и курсы нужно проверить, а деканов засадить в тюрьму. Выпускники получают дипломы, а потом им некуда деться. Сколько из них работает на студиях и снимает настоящее кино? Один процент. И тот вряд ли наберется. Эти школы только высасывают из тебя деньги. Ну, если, конечно, ты не стипендиат.

   Я не просто так рассказываю вам об этих школах. Я ведь просто так ничего не делаю. Вы же не считаете меня пустым болтуном. А если считаете, можете отправляться ко всем чертям. Все, что я говорю и делаю, имеет значение. Это как в кино, где каждый кадр ведет к грандиозной развязке. Поэтому сконцентрируйтесь и слушайте, может быть, вы и поймете что-нибудь. Если, конечно, не окажется слишком поздно. Но таков шоу-бизнес. Ха-ха. Сейчас я вам расскажу о выпускниках киношкол.

   Бульвары кишат ими, как щели кладовок – тараканами. Девяносто девять процентов из них – неудачники. А наивные юнцы с горящими глазами, которые только что встали на этот путь, даже не видят их. Не видят собственного будущего.

   Моему двоюродному брату по сравнению с ними просто повезло.

   Щелчок…

   – Мясо протухло… Точно. Меня сейчас вырвет.

   Человек, держа в руке микрофон, начал перемещаться в полумраке между постерами хичкоковских фильмов, то и дело глядя в окно, наблюдая за тем, как зажигаются огни на Голливудском бульваре и роскошные витрины превращаются в искусственном свете в зыбкий мираж. Небо на западе окрасилось лазурью, на фасадах домов вспыхивали, мигая и переливаясь, желтые и красные вывески. Внизу маячили проститутки, подозрительные типы, полицейские и бродяги.

   Щелчок…

   – А они неглупы… Этот полицейский, Сантомассимо… Репортер, сменивший Сафрана, брал у него интервью… Думаю, он знает… Чувствую, что знает…

   И эта Куинн тоже весьма сообразительна…

   Щелчок…

   Человек кинулся в туалет, его вырвало. Он долго умывался и наконец вернулся в комнату. Его сильно шатало, он чуть не опрокинул большую, накрытую тряпкой клетку. Из нее донесся пронзительный клекот.

   – Прости, Матильда. Господи, как ломит голову… Сейчас лопнет… Голова и все тело… Особенно тело. Теперь на улицах не будет ничего интересного. Ха-ха-ха. И для Куинн больше не будет ничего интересного…

   Куинн очень хороша… Знает своего Хичкока… умна и при этом привлекательна… В других обстоятельствах я мог бы полюбить ее… Но сейчас уже слишком поздно… Может быть, эту запись я посвящу ей… Памяти Кей Куинн…

   Я видел ее с Сантомассимо… Они подходят друг другу… Думаю, они трахаются…

   Кажется, я забыл сказать, что поступил в университет Южной Калифорнии. Посещаю семинар по Хичкоку. Это меня успокаивает. Я там отдыхаю душой… Я хорошо одеваюсь. Прилежно конспектирую. А в свободное от учебы время…

   …Ставлю сцены.

   Думаю, моя работа становится более определенной… Сафран был хитрым охотником, но сам оказался загнанным. А теперь охотники еще хитрее и умнее… Сантомассимо… Кей Куинн… Что это за фамилия – Сантомассимо? На кого он похож? На Фарли Грейнджера? Он – полицейский. Она – преподаватель. Полицейский и преподаватель. Хорошие профессии… во вкусе Хичкока. Следующие сцены необходимо разработать с особой тщательностью… Где же моя записная книжка?… Моя история…

   Да… моя история.

   Посвящается Кей Куинн… покойной…

   СТОП! ЗАТЕМНЕНИЕ!

11

   Сантомассимо отвез Кей домой. В лучах заходящего солнца бугенвиллея выглядела еще краснее, а белые хризантемы сделались алыми. Мимо проехал на скейтборде подросток. Он врезался в поребрик и отлетел к увитой плющом стенке. Как ни в чем не бывало он подхватил доску и пошел по лужайке к следующему дому.

   Рация издала пронзительно-призывный звук.

   – Прием. Прием. Лейтенант Сантомассимо, – послышался уставший голос Джима Бишопа. – Вы меня слышите? Ответьте.

   Сантомассимо взял микрофон:

   – Говорит Сантомассимо. Я в западной части города. Подвез профессора Куинн до ее дома.

   – Сэр, это вы? Где вы были? Вам лучше приехать сюда, сэр. Капитан…

   В эфир ворвался голос капитана Эмери:

   – Черт возьми, Фред, у нас вооруженное ограбление, перестрелка на Роуз-Корт и маньяк возле почты, угрожающий самосожжением. Где тебя черти носят, мать твою…

   – Я был в парке Эко, сэр.

   – Парке Эко?

   – По делу о серийных убийствах, сэр.

   – Послушай, я не знаю, зачем ты туда ездил, но мне не хочется ложиться под нож окружного прокурора. Я также не хочу, чтобы это дело развалило работу целого участка. Немедленно приезжай сюда, иначе я тебе башку оторву!

   – Сейчас буду, сэр.

   Капитан Эмери еще немного поругался и отключился. Сантомассимо вернул рацию на место и смущенно взглянул на Кей.

   – Извини его. Я понимаю, мы не такие утонченные, как твои друзья из университетской среды.

   – Надеюсь, у тебя не будет неприятностей?

   – Нет. Капитан Эмери относится ко мне как к сыну. Пойдем, я провожу тебя до двери.

   Сантомассимо вылез из машины, обошел ее и открыл ей дверь. Мимо проехал еще один скейтбордист, подпрыгнул и приземлился на лужайке, а его доска, изменив направление, прокатилась через дорогу. Сантомассимо подал Кей руку. Его смущение прошло. Подростки возвращались, держа скейтборды в руках. Они посмотрели в сторону Сантомассимо и Кей, стоявших возле «датсуна» и державшихся за руки. Он слегка отстранился и взглянул ей в глаза, впервые за все это время увидев в них веселые искорки. Однако в следующее мгновение она вновь стала серьезной.

   Было очень тихо. Дом купался в оранжевых лучах заходящего солнца, чуть заметно покачивались длинные перистые листья пальм. Со стороны вымощенного плиткой двора доносилось слабое журчание фонтана.

   Снова зашипела рация.

   – Лейтенант, – послышался голос Джима Бишопа. – Бронте нашел на пляже чемодан со шприцами. Вы можете сюда приехать как можно быстрее?

   – Надо ехать, – с явной неохотой сказал Сантомассимо.

   Кей кивнула и отперла калитку. Плитка вокруг фонтана была украшена изображениями ив и павлинов. На поверхности воды плавали кувшинки, над ними возвышались коричневые головки камышей. По дну лениво перемещался черный сомик, между стеблями растений сновали юркие золотые рыбки. На воду то и дело падали тени качавшихся в вышине пальмовых ветвей.

   – Красиво? – спросила Кей.

   – Красиво. Напоминает мою кровать.

   – Я тоже именно об этом подумала.

   Было прохладно. Со стороны дома не доносилось ни звука.

   – Что за люди живут здесь?

   – Разные люди. Адвокаты, один студент-медик, сотрудник фирмы, занимающейся импортом, одинокий профессор – очень милый человек. Мы довольны, что никто не устраивает здесь безумных вечеринок.

   – Ты давно тут живешь?

   – Три года. По меркам Лос-Анджелеса – давно. Я переехала сюда, когда начала преподавать в университете. А до этого годами снимала квартиры в менее живописных местах.

   – Этот дом похож на виллу моего дяди Паоло.

   – Да, выдержан в средиземноморском стиле. Псевдосредиземноморском, – уточнила Кей. – Зайдешь выпить кофе?

   – Я бы с удовольствием, но не могу.

   – У меня хороший кофе.

   – Дело не в кофе.

   – Тебе действительно нужно ехать?

   – Боюсь, что так.

   Они поднялись на лифте на верхний этаж, и, когда подошли к двери ее квартиры, Сантомассимо положил на плечо Кей руку. Она замерла.

   – Кей… ты знаешь… ты очень много для меня значишь.

   Он коснулся ее щеки, она поцеловала его руку.

   – Ты смущаешь меня, Великий Святой, – чуть слышно произнесла она. – Все сейчас как-то по-другому. Мне не хочется, чтобы ты уходил.

   Он прижал ее к себе, такую мягкую, нежную. Ни одна женщина не вызывала в нем столь сильного желания.

   Кей отперла оба замка и приоткрыла дверь. Тусклый свет выхватил из темноты часть ее лица. Казалось, она явилась ему в сладостном сне и была воплощением самого заветного, что есть в жизни. Стоило только протянуть руку…

   – Фред… зайди. Пожалуйста.

   – Не могу, Кей. Я хочу этого больше всего на свете. Но я должен ехать.

   Она поцеловала его в щеку и улыбнулась на прощание:

   – Я вернусь из Нью-Йорка, и мы наверстаем упущенное время.

   Она коснулась его губ своими губами, затем прижалась к нему всем телом. Сантомассимо пьянел, ощущая ее так близко, словно оказывался под действием сладкого яда.

   – Когда ты вернешься? – спросил он.

   – В понедельник вечером. Довольно скоро, не так ли?

   – Я буду скучать.

   Они целовались долго и страстно.

   – В котором часу твой самолет? – спросил Сантомассимо.

   – Вечерний рейс двадцать два сорок пять. Дешевый билет. Дешевая еда. Дешевый отель…

   – А какой отель?

   Кей сделала кислую мину.

   – «Дарби», Западная Пятьдесят пятая стрит. – Внезапно ее лицо просветлело. – Ты хочешь приехать?

   – Хотел бы, но, боюсь, не смогу. Но в аэропорт тебя отвезу.

   – Договорились, Амадео.

   – Ты единственная женщина, кроме моей мамы, которой я позволяю так себя называть.

   Кей тихо засмеялась и переступила порог квартиры. Сантомассимо увидел уютный интерьер со множеством книг в сделанных на заказ шкафах и красочными живописными работами на стене. Кей смотрела на него с какой-то отчаянной страстью, словно пыталась удержать ускользавшую мечту. Казалось, она хочет сказать нечто, предназначенное только ему. И вдруг она смутилась и закрыла дверь. Сантомассимо подождал, пока не защелкнутся оба замка, затем направился вниз.

   Выйдя из дому, он огляделся. Во дворе никого не было. Но в воздухе витало нечто необъяснимо страшное, пахнувшее смертью. Казалось, все живое вокруг – пальмы, лилии, камыши, золотые рыбки – съежилось от страха в сгущавшихся сумерках. Было удивительно тихо. Сантомассимо представил, как Кей раздевается у себя в спальне, готовясь ко сну.

   Оказавшись в машине, он тут же включил рацию. Сквозь шипение и треск до него донеслись команды, которые Джим Бишоп раздавал патрульным машинам.

   – Джим, – сказал он, – это Сантомассимо.

   – Да, сэр.

   – Джим, необходимо обеспечить профессору Куинн полицейскую охрану.

   – Сэр, у нас нет на это полномочий. Капитан Эмери никогда бы не дал…

   – Позвони капитану Перри из Управления по особо важным делам, скажи, что это по делу Хичкока. Скажи, что наш эксперт нуждается в охране. Роузмонт-Драйв, 1266. Все понял?

   – Капитана Эмери удар хватит.

   – Шевелись, Джим!


   Кей включила свет. Закрыв дверь, она оказалась одна в оглушительной тишине квартиры и бессильно оперлась спиной о стену. Она размышляла о неожиданном событии, случившемся в ее жизни. Этим событием был полицейский. Да еще с таким именем. Фред Сантомассимо. Амадео Сантомассимо. Он носил в своем сердце раздражение и обиду. Боялся собственных чувств. Но в то же время был способен проявить теплоту и нежность.

   Мужчины, с которыми она встречалась до Сантомассимо, были слишком сложными. Жившие напряженной внутренней жизнью, стремившиеся достичь предельных высот в интеллектуальной сфере, они доверялись только наблюдениям и логическим выкладкам, подвергаясь нападкам со стороны столь же блестящих и агрессивных умов в печатных изданиях и конференц-залах.

   Они были уязвимы, нервны, часто впадали в депрессии или прикладывались к бутылке. Жестокость нередко сочеталась в них с ранимостью.

   А Сантомассимо был жестким. Жестким и простым в своих внешних проявлениях. Этого от него требовала профессия. И эта жесткость была ей нужна так же, как и его нежность.

   Кей включила лампу, стоявшую возле софы. У нее было несколько керамических вещиц, но они не шли ни в какое сравнение с обстановкой в квартире Сантомассимо. Даже в художественной галерее она не испытывала такого трепета, какой ощущала, находясь в его спальне, пока там не появился призрак Маргарет. Мебель в его квартире была массивной и почти до нелепости изысканной. Кей подозревала, что и любовью он занимается в таком же стиле.

   Ее квартира была своего рода убежищем от повседневной суеты и необходимости постоянно быть на виду. На стенах висели фотографии старой студии «Илинг»[137] и редкое изображение молодого Альфреда Хичкока, сына зеленщика, гениального уроженца лондонского Ист-Энда.

   На полу лежал желтый, вздувшийся попкорн.

   – Боже…

   Кей замерла в оцепенении, ее взгляд остановился на попкорне. Она прислушалась. В квартире царила тишина. Кей обвела взглядом гостиную: ковер на полу, письменный стол, дверь спальни… приоткрыта.

   Она попятилась к окну и сквозь жалюзи посмотрела на улицу. Сантомассимо разворачивал свой голубой «датсун». Она подергала ручку окна, но та не поддалась. Кей обернулась. Дверь спальни чуть заметно качнулась. Она отчаянно забарабанила по стеклу. Рванула задвижку, и окно наконец открылось.

   Безумная тень выпорхнула из спальни, с криком пронеслась над письменным столом и, ударив Кей, отбросила ее к книжному шкафу.

   – О боже!..

   Сокол почуял добычу и впился кривыми когтями ей в лицо.

   – Фред! – вскрикнула она.

   На нее посыпались книги с полок. Она закрыла лицо, но огромная птица стала рвать ей руки. Отбиваясь вслепую, она ударила сокола по крылу. Раздался пронзительный крик, и клюв вонзился ей в шею.

   – Фред!

   Поток воздуха, поднятый взмахами крыльев, донес до нее теплое зловоние, которое исходило от перьев птицы. Сокол целил ей в глаза, но промахнулся и слегка расцарапал лоб.

   – Фред!

   Сантомассимо резко остановился, выглянул в окно и посмотрел наверх. Он увидел Кей и падавший книжный шкаф, затем через гостиную перелетела лампа. Он заглушил мотор, выскочил из машины и понесся к калитке.

   – Кей!..

   Он слышал ее крики. С грохотом упала и разбилась еще одна лампа. До его слуха донесся еще какой-то звук, похожий на колыхание простыней на ветру или на хлопание крыльев хищной птицы, готовой ринуться на добычу.

   – Кей! – закричал он. – Кей!

   Он колотил кулаками в дверь, изо всей силы навалился на нее плечом. Она даже не дрогнула.

   – Кей!

   На четвереньках Кей ползла к двери гостиной. Ее юбка была разорвана, на желтой блузке проступили кровавые полосы. Сокол, распластав крылья, вновь набросился на нее, он бил ее клювом, рвал когтями, подбираясь к глазам.

   Боковым зрением она увидела изогнутый клюв с застрявшим в нем пучком волос – ее волос – и жуткий, зловещий блеск в крошечных глазках с горящими черными точками зрачков.

   Птица издала дикий победный крик. Кей кубарем перелетела через край софы и упала на пол. Птица с лету Ударилась ей в грудь, разрывая блузку, пытаясь дотянуться когтями до вены на шее.

   – Фред! Господи! Фред!

   Сантомассимо вновь навалился на дверь. Но она была сделана из крепкого ясеня и дополнительно усилена стальными пластинами. Он развернулся, бросился к панели звонков и принялся нажимать на все кнопки, звоня во все квартиры.

   – Кто-нибудь, откройте дверь! – кричал он в микрофон переговорного устройства. Нажав на кнопку квартиры Кей, он отчаянно крикнул: – Кей, дверь!

   Кей закрыла лицо подушкой. От яростного удара птицы подушка лопнула, распалась на отдельные клочья, окрашенные кровью – ее кровью. В рот Кей набились мелкие птичьи перья – белые, коричневые. Сокол поднялся к потолку и, шумно хлопая крыльями, начал кружить по гостиной.

   Выбрав сломанный кофейный столик, валявшийся между Кей и дверью, он опустился на него и на мгновение замер, не спуская с нее настороженных глаз, словно примериваясь к вене на ее шее. Кей больше не понимала, где находится. Она испытывала жуткое чувство, будто попала в какой-то фильм ужасов, гротескное grand guignol,[138] срежиссированное Хичкоком. Она ощущала его ироничное присутствие, чувствовала, как он, улыбаясь, наблюдает за происходящим со стороны. Казалось, и сокол смеется над ней, зная, что ей от него не спастись. И, словно в подтверждение этого, птица снова устремилась к ее лицу.

   – Кей! – донесся из переговорного устройства голос Сантомассимо. – Отопри калитку!

   Закрывая лицо руками, Кей закричала, отброшенная от двери неожиданной атакой сокола. Ее вопль и клекот птицы смешались с криками Сантомассимо, доносившимися из громкоговорителя. Звонок входной двери, словно обезумев, не умолкал ни на секунду.

   – Кей!

   – Фред! О боже!

   Теперь сокол атаковал непрерывно, гоня ее к спальне. Кей швырнула в него лампу, кофейник, вазу. Но птицу это не останавливало. Кей почувствовала, что слабеет. Неожиданно вопреки всякой логике в ее сознании стал сочиняться сценарий: КРУПНЫЙ ПЛАН. КЕЙ. ВЕЧЕР. Кей борется, слабеет, до ее смерти остается всего несколько мгновений. Маньяк, натравливая сокола, управлял ее смертью. Он развлекался.

   – Фред… – Голос ее дрогнул. – Боже мой… Спаси меня.

   Сантомассимо продолжал нажимать все кнопки подряд. Наконец кто-то открыл дверь. Он побежал через двор к дому.

   Из-за двери выглядывала пожилая женщина в домашнем халате.

   – Что тут такое творится?

   Сантомассимо рванулся к лифту, но тут же передумал и пустился бежать по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

   Женщина в испуге захлопнула дверь изнутри.

   Он подбежал к двери квартиры Кей и заколотил в нее кулаками. Он слышал ее плач и шумное биение птичьих крыльев.

   Кей споткнулась и упала, вытянувшись вдоль стены. Сокол изменил тактику. Он отлетел в дальний угол комнаты, развернулся и, как только она поднялась, с невероятной скоростью спикировал на нее. От удара ее руки непроизвольно раскинулись в стороны, и она упала спиной на письменный стол. Сокол предвкушал победу. Руки Кей дрожали и не слушались. Она что-то бессвязно, истерически бормотала.

   Сокол сделал разворот, отбросив огромную тень, скользнувшую по стенам.

   – Фред… Помоги мне…

   Он продолжал колотить в дверь.

   – Кей, попытайся открыть дверь!

   – Я… я не могу…

   – Ты должна! Открой дверь!

   Сокол ударил ее, стул, которым она защищалась, отлетел в сторону. Увертываясь от мелькавших вокруг нее крыльев, пригибаясь, Кей побежала к двери, в то время как сокол взмывал к потолку и пикировал на нее сверху.

   Израненной рукой Кей кое-как дотянулась до замков. Одновременно отодвинула обе щеколды, и в это миг сокол ударил ее в руку, оставив брызги крови на двери.

   – Фред…

   Голос ее прозвучал слабо, почти безжизненно. Сантомассимо ударил в дверь плечом. Боль пронзила руку, как будто он вывихнул сустав. Он навалился на дверь другим плечом. Окровавленные пальцы Кей дотянулись до дверной цепочки и неверным движением сняли ее.

   Она тут же без сил свалилась на пол. Он смог открыть дверь только наполовину – недостаточно, чтобы войти, но вполне достаточно, чтобы ощутить запах крови и увидеть беспорядок в гостиной. И, прежде чем он увидел хищника, Сантомассимо почувствовал впившиеся в его тело острые когти.

   – Боже!.. – закричал он.

   Кей с трудом перевернулась, отодвинувшись от двери, и попыталась сесть. Она уже плохо понимала, что происходит. В ее глазах застыл ужас. Сопротивляться смертельным атакам дикой птицы у нее больше не было сил.

   Сокол с остервенением накинулся на новую жертву, вырывая клочья ткани из пиджака Сантомассимо. Тот размахивал руками и вращался на месте вслед за кромсавшей его одежду птицей. Несмотря на израненные руки и стекавшие по шее струйки крови, он сумел протиснуться в квартиру и продолжал бить кулаками птицу, нападавшую на него с пронзительным криком.

   Сантомассимо схватил лежавший на софе шерстяной плед и ударил им сокола. Это ввело хищника в замешательство. Он отлетел к опрокинутому книжному шкафу. Тяжело дыша, стиснув зубы, Сантомассимо приближался к птице, снова и снова встряхивая пледом. Негромкие отрывистые звуки пугали сокола, и он с шипением отступал.

   – Не нравится? На-ка еще.

   Сокол отлетел к самой стене. Он угрожающе выпустил когти, но Сантомассимо приближался, продолжая пугать его пледом. Сокол ударился огромными крыльями о стену, увидел открытое окно и выпорхнул в него.

   Сантомассимо закрыл окно и, пошатываясь, приблизился к софе. Кей застонала, он подошел и осторожно поднял ее с пола. Она что-то бессвязно бормотала.

   Снаружи сокол отлетел от дома и плавно опустился на фонарный столб.

   – Все хорошо, Кей, все хорошо. Прости меня, это моя вина. Моя вина.

   Сантомассимо крепко держал ее. Осторожно коснулся лица Кей. Вопреки его опасениям, царапины оказались не слишком глубокими. Но она все еще была в шоке, ее сердце неистово колотилось, а тело сотрясала дрожь.

   – Все закончилось, Кей, – шептал, успокаивая ее, Сантомассимо, – все позади.

   Но каждый раз, бросая взгляд в окно, он видел сокола, который невозмутимо сидел на фонарном столбе, повернув голову в сторону дома.

   – Все хорошо, – повторял он, целуя Кей и гладя ее по голове, – все хорошо.

   Огромная птица, расправив широкие крылья и на мгновение заслонив ими свет, покинула фонарный столб и поплыла по воздуху вдоль дороги, вскоре растворившись в темноте.

   – Фред…

   Голос Кей дрожал и звучал жалобно, как у человека, пережившего глубокий шок. Сантомассимо часто приходилось слышать подобные голоса. Он усадил Кей на софу и обнял. Она опустила голову ему на плечо. Она никак не могла прийти в себя.

   – Он пытался меня убить…

   – Успокойся, Кей, – шептал Сантомассимо. – Птицы больше нет. Она улетела…

   Продолжая одной рукой держать Кей, Сантомассимо дотянулся другой до валявшегося на полу телефона. Он не заметил, как сокол покинул свой наблюдательный пост.


   Сокол парил над аллеей, постепенно снижаясь. Выставив вперед лапы с выпущенными когтями, подняв вверх крылья и выгнув туловище почти вертикально, он опустился на сжатую в кулак человеческую руку в черной кожаной перчатке.

   Черный колпак накрыл голову птицы, и она мгновенно затихла. Птицу осторожно опустили на землю, обхватили двумя руками и посадили в черный кожаный саквояж с дырочками для вентиляции. Перчатку сняли и сунули в карман куртки. Саквояж защелкнули. Затем его, изрядно потяжелевший, подняли над поношенными белыми кроссовками «Рибок».

   Человек, насвистывая, пошел по аллее. Нарушая ночную тишину, мелодия эхом отдавалась в пустынной аллее. Отдельные ноты, резкие и отчетливые, печально протяжные, напоминали погребальную песню. Но если прислушаться, становилось ясно, что это марш.

   «Похоронный марш марионеток» Гуно.

12

   Три патрульные машины подъехали к дому Кей. Сирены нарушили хрупкий покой в квартале, установившийся после того, как улетел сокол. Жители окрестных домов высыпали на улицу и потянулись туда, где затормозили машины.

   Из автомобиля вышел капитан Эмери. У него был измученный и, как он ни старался этого скрыть, испуганный вид. Он недооценил убийцу. Ему и в голову не могло прийти, что маньяк переключится на них. Теперь во всем Лос-Анджелесе не было средства, способного восстановить покой и равновесие в его душе.

   Из другой машины вылезли Лу Бронте и детектив Хейбер и остановились на тротуаре рядом с Эмери. На их лицах тоже читался испуг. Мигалки патрульных машин, вращаясь, отбрасывали красно-синие блики на их лица и стены дома Кей, придавая ему жутковатые очертания. Через пару минут к детективам присоединился капитан Перри.

   – Ну что, мы опять столкнулись с «Хичкоком»? – сухо бросил он.

   – Да, – буркнул в ответ капитан Эмери. – Похоже, он теперь взялся за своих поклонников.

   Подъехала «скорая». Мигающие красные огни освещали толпу зевак. Полицейские оттесняли любопытных с тротуара. Перри посмотрел на окно квартиры Кей. Сквозь закрытые жалюзи пробивался тусклый свет.

   – У меня вопрос к тебе, Билл, – произнес Перри.

   – Что за вопрос?

   – Из какого это фильма?

   Эмери устало пожал плечами:

   – «Кинг-Конг встречает гребаную Годзиллу»…[139] Черт, откуда мне знать?!

   Он обернулся. Двое экспертов вылезли из патрульной машины, двое врачей – из «скорой». Медики с носилками и пластиковыми пакетами с плазмой выглядели зловеще. Капитан Эмери провел их через толпу к калитке, а затем к дому. Вместе они поднялись по лестнице наверх.

   На стенах квартиры виднелись борозды от когтей птицы, на полу валялись клочки волос. В остальном все выглядело обыденно, не было никаких следов взлома, и ничто не указывало, каким образом сокол оказался в квартире Кей Куинн.

   – Фред! – едва переступив порог, крикнул Лу. – Ты в порядке? – Он заглянул в полуоткрытую дверь гостиной. – Фред?

   Бронте остановился. В свете чудом уцелевшей люстры Сантомассимо осторожно промывал раны на руках и ногах Кей. Рядом стояла небольшая миска с теплой водой и лежали ватные шарики. В первый момент это зрелище напомнило Бронте сакральное омовение. Тишина, медленные, плавные движения рук. Сантомассимо стоял на коленях перед Кей, сидевшей на софе, ее лицо искажала мука, и вместе с тем оно светилось бесконечной любовью.

   Лейтенант заметил застывшего в дверях Бронте. Они обменялись взглядами. Сержант сразу понял, как сильно досталось Кей. Он тихо вошел. Кей даже не повернула головы в его сторону. Сантомассимо продолжал смывать с ее тела кровь.

   – Слава богу, что он не задел глаза, – сказал Сантомассимо, прикладывая антисептик к синяку на ее нижнем веке.

   Кей поморщилась и протянула ему бокал с недопитым хересом.

   – Еще, – сказала она.

   Бронте и Сантомассимо вновь переглянулись. Бронте видел, что она все еще находится в шоковом состоянии. Он отправился на кухню, принес полупустую бутылку хереса и налил ей в бокал. Кей по-прежнему не смотрела на него.

   В дверях появились, заслонив свет, капитаны Эмери и Перри, детектив Хейбер, эксперты и врачи. Удивленным взглядом они окинули разгромленную гостиную, затем посмотрели на Кей. У нее был такой жалкий вид, что глаза Эмери погрустнели. Он прошел в комнату. Врачи опустили на пол носилки, положили рядом пакеты с плазмой и подошли к софе.

   Капитан Эмери смотрел на Кей со смешанным чувством сострадания и страха и надеялся, что она этого не заметит.

   – Вы в порядке, профессор Куинн? – спросил он.

   Кей подняла голову и посмотрела на него, но ничего не сказала.

   – Ей здорово досталось, Билл, – ответил за нее Сантомассимо.

   – О боже, Фред, – вздохнул Эмери, – я должен был предвидеть…

   – Мы все должны были предвидеть.

   Эксперты приступили к осмотру квартиры. Начали с балкона, затем, ползая на коленях, внимательно исследовали пол. Сфотографировали с разных ракурсов стены, потолок, мебель – разодранную софу, опрокинутый книжный шкаф, разбитый письменный стол. Они осмотрели потайные ящички в ее спальне и туалет, обработали порошком все подоконники, ища отпечатки пальцев, специальными щипчиками сняли со стен крошечные, испачканные кровью перья и сложили их в пластиковые пакетики.

   Бронте, не говоря ни слова, поднял валявшийся под телевизором попкорн и упрятал его в пластиковый пакет. Только Сантомассимо это заметил.

   – Да, птичка хорошо здесь поработала, – пробормотал Бронте.

   Обивка мебели была изодрана, портьеры свисали лоскутами, на стенах остались глубокие щербины. Перья, покрывавшие пол, мягко разлетались, потревоженные суетившимися людьми.

   Кей покорно слушалась врачей, но Сантомассимо не нравился ее пустой, отрешенный взгляд.

   – Похоже, сотрясения мозга у нее нет, – заключил один из медиков. – Несколько глубоких порезов на руках, лице и шее. Следовало бы увезти ее в больницу.

   – Ни за что, – пробормотала Кей.

   Эмери сделал знак Сантомассимо, и они отошли к окну.

   – Что случилось, Фред? Как сюда попала эта птица? Что, дверь была открыта?

   – Нет, но возможно, сокола запустили через балкон.

   – Черта с два. Балкон в тридцати футах от земли. Он что, еще и альпинист ко всему прочему?

   – Он играет с нами, Билл. Как боги, обрывающие крылья мухам. Так, кажется, сказано у Шекспира?[140] Сперва был Хасбрук, потом Нэнси, футболист из колледжа, Стив Сафран. Какая-то безумная игра. И мы теперь тоже в игре.

   Мы?

   – Да. Кей стала первой. А кто следующий, Билл? Ты? Я? Бронте?

   Врач, недовольный тем, что Кей отказалась поехать в больницу, оставил ей стерильные бинты и медикаменты, которых должно было хватить на ночь. И хотя транквилизатор еще не начал действовать, Кей, казалось, немного успокоилась; возможно, ей помог херес. Но ее зеленые, влажные от слез глаза по-прежнему были полны ужаса.

   Бронте подошел к окну и открыл его. Повеяло прохладой, и только теперь все поняли, как тут жарко.

   – Фред? – тихо позвал Бронте.

   – Что, Лу?

   – У тебя на руке кровь.

   Сантомассимо глянул на свою руку. Два алых ручейка стекали параллельно друг другу по правому запястью, рукав рубашки и обшлаг пиджака были пропитаны кровью. Левая рука тоже была изранена.

   – Что у тебя с плечом? – спросил Эмери. – Ты как-то криво стоишь.

   – Повредил, когда высаживал дверь.

   – Да, вы, итальянцы, крепкие орешки. Вас ничем не расколешь.

   Никто не улыбнулся его шутке.

   – Ей нужна охрана, Билл, – сказал Сантомассимо. – В университете. В пути. Везде. Ее ни на минуту нельзя оставлять без наблюдения.

   Капитан Эмери кивнул:

   – Никаких возражений.

   Прибыли эксперты и фотографы из отдела Перри, и в гостиной стало совсем тесно.

   – Привет, ребята! – воскликнула Кей, неожиданно нарушив тишину. – Рада вас видеть.

   Ее губы скривились в подобие улыбки. Сантомассимо понял, что у нее начинается истерика, как давеча в церкви Святого Амоса.

   – Простите за вторжение, профессор Куинн, – сказал детектив Хейбер. – Нам просто нужно…

   – Как приятно снова вас видеть, – с сарказмом перебила его Кей. – На этот раз вы пожаловали ко мне, а не я к вам.

   Полицейские и эксперты удивленно воззрились на нее. Она говорила не просто раздраженно. Они посмотрели на капитана Эмери, затем на Сантомассимо и снова на Кей. Врач попытался ватным тампоном промокнуть выступившую у нее на руке кровь, но Кей оттолкнула его руку.

   – Скажите мне, – произнесла она, повысив голос, – чем вы, ребята, занимаетесь, кроме того, что выезжаете на место очередного убийства?

   – Кей… – подходя к ней, начал Сантомассимо.

   – Зачем все эти люди… господи, все это оборудование… спреи… черный порошок… белый порошок… пылесосы… Для чего все это, я вас спрашиваю? Что вы все делаете? – Она нервно допила херес. – Что вы, черт побери, делаете, кроме того, что увозите труп и оставляете бардак на месте человеческой трагедии?

   – Успокойся, Кей.

   Она пропустила его слова мимо ушей.

   – Вы хоть раз кого-нибудь поймали? – спросила она у детектива Хейбера, затем посмотрела на капитана Эмери, который, казалось, съежился под ее взглядом. – Неужели вам повезет и вы поймаете его? Поймаете прежде, чем он совершит пятое убийство? Пятая в списке я, капитан Эмери. Я, понимаете?

   Сантомассимо попытался обнять ее, но она отстранилась. Он видел, что ее опять начинает бить дрожь.

   – Кей, пожалуйста, – шептал он, – успокойся…

   – Успокоиться? Как я могу успокоиться? Этот сукин сын едва не убил меня! – Она повернулась к полицейским. Она уже не говорила, а кричала: – И знаете почему? Потому что я – Сьюзан Плешетт из фильма «Птицы», вот почему!

   – Кей, – Сантомассимо попытался погладить ее по голове.

   Ее глаза наполнились слезами.

   – Она была школьной учительницей…[141] О господи… Сантомассимо крепко обхватил ее и поставил на ноги.

   Она закачалась, пытаясь удержать равновесие, и ухватилась за его руку. Врач тоже встал.

   – Кей, я помогу тебе собрать вещи, – сказал Сантомассимо. – Я хочу увезти тебя отсюда.

   – Куда? К тебе домой? Зачем? Разве он растеряется, попав в интерьер арт деко? Неужели ты не понимаешь, что я выбрана на роль следующей жертвы? Я вписана в его чертов сценарий! – Изменившись в лице, она повернулась к полицейским. – Вы знаете, что такое быть игрушкой? – выкрикнула она. – Игрушкой в руках психопата. Я играю главную женскую роль в его безумном фильме!

   – Это не так, Кей, – мягко возразил Сантомассимо. – Ты знаешь лучше кого бы то ни было, что Хичкок снял множество самых разных фильмов. Думаю, что у убийцы и без тебя довольно длинный список потенциальных жертв, и возможно, как раз сейчас он ставит свою следующую сцену.

   Кей вздохнула и пожала плечами.

   – Я уже ничего не понимаю, – устало произнесла она.

   Сантомассимо посмотрел на капитана Эмери.

   – Можно, я отвезу ее к себе домой, Билл? – спросил он. – Могу я это сделать?

   – Отвези, конечно, Фред, – тихо сказал Эмери. – Только выходите через черный ход. Чертовы газетчики и телевидение установили передвижную студию на улице, прямо у центрального входа, не стоит давать им лишнюю информацию. Пусть убийца думает, что и этот сюжет у него получился. Так она будет в большей безопасности.

   Кей тихо плакала, уткнувшись в грудь Сантомассимо.

   – Увези меня отсюда. Увези к себе домой, под свою защиту, – всхлипывая, просила она.

   Сантомассимо вновь посмотрел на Эмери.

   – Ну что стоишь, поезжай! – гаркнул капитан.

   Он велел Хейберу связаться с участком и организовать дежурство в доме Сантомассимо. Эксперты и медики ушли, Хейбер, Перри и Бронте отбыли на патрульной машине. Всю дорогу до участка Бронте думал о Сантомассимо. Отныне лейтенант был нерасторжимо связан с Кей Куинн, и никто не мог предугадать, к чему это приведет. Бронте был смущен этим и сам не понимал почему.


   Сантомассимо открыл дверь и зажег в квартире свет. Кей слабо улыбнулась встречавшему ее стилю арт деко. Это было невероятно… и так великолепно. Мебель приятно поблескивала в свете ламп и торшеров.

   – Может быть, хочешь пожить в другом месте? – спросил Сантомассимо. – В каком-нибудь мотеле? Кстати, у меня есть сестра в Вествуде…

   Кей сжала его руку и покачала головой. Ткань его костюма впитала прохладу и влажность туманной ночи. Пальцы Кей безотчетно теребили лацкан его пиджака.

   – Нет, – сказала она. – Здесь я чувствую себя в безопасности. Это как дворец изящных искусств. Как ты думаешь, у него есть вкус? У нашего «Хичкока»? Готова поспорить, он живет в душной квартирке с красными пластмассовыми стульями.

   – Капитан Эмери обеспечит нам полицейскую охрану, Кей, – пообещал Сантомассимо.

   – Отлично. А как насчет моей репутации?

   – Не знаю. На моей это скажется положительно.

   Он вытащил из бара графин с бренди и поднял его вверх, ожидая ее одобрения. Она кивнула. Две рюмки наполнились янтарной жидкостью, одну Сантомассимо протянул Кей. Она содрогнулась.

   – Зачем он это делает со мной? Что ему от меня нужно?

   – Ответной реакции.

   – Нет, ему нужно представление. Эффектное представление, Фред. Но, полагаю, сегодня он не получил того, что хотел.

   – Полагаю, что нет, – согласился Сантомассимо.

   – Я должна была умереть.

   Ничего не говоря, он нежно обнял ее и стал укачивать, как ребенка. Она закрыла глаза и склонила голову к нему на грудь, ощущая тепло успевшей высохнуть одежды и слушая биение его сердца.

   – Я испортила его спектакль, – сказала Кей.

   – Еще как испортила.

   – И что будет дальше? Новая попытка? Или другая сцена? Еще одно убийство из репертуара мастера?

   – Кей, никто не причинит тебе вреда. Ни здесь, ни где-либо еще.

   Она взглянула в его глаза и попыталась улыбнуться.

   – Я почти верю, когда ты так говоришь, – сказала она.

   – Верь мне, Кей. На этот раз его спектакль провалился.

   Ее зеленые глаза внимательно изучали его лицо, словно стараясь отыскать источник его уверенности. Глаза Сантомассимо были темными и злыми. Как ни странно, это успокоило ее.

   – Когда я увидела на полу попкорн…

   – Забудь про это, Кей. Все закончилось. Это было плохое кино, и публика ушла из зала.

   – Я знала… знала, что должна умереть. И все святые мира, великие и малые, не могли спасти меня, когда эта птица напала… из ниоткуда, и это было…

   Сантомассимо нежно поцеловал ее в губы. Они оказались неожиданно холодными.

   – Это было так… словно я… актриса… – тихо сказала Кей. – Разве не этого хотят садисты, когда мучают свои жертвы? Чтобы кто-то воплощал их фантазии в жизнь.

   Она выпила бренди и задумалась, стараясь сознательным усилием воли побороть страх.

   – Я понимала, я чувствовала… – продолжала она, – даже когда боролась за свою жизнь… пытаясь спрятать глаза… я ощущала себя актрисой в его руках… руках режиссера… – Она посмотрела на Сантомассимо. – Это безумие? Это значит, что я сошла с ума? Убийца управлял мной, используя этого сокола.

   – Кей, тобой никто не управлял.

   – Фред, он навязывал мне логику поведения. И я подчинилась этой логике. Не могу это объяснить. Это некая эмоциональная логика. Он был режиссером всей этой сцены.

   Сантомассимо не нравилось, что разговор приобретает такой поворот. Щеки Кей по-прежнему горели. Она допила бренди, Сантомассимо последовал ее примеру. Он решил взглянуть на это дело с профессиональной точки зрения.

   – Эти маньяки, как правило, технически грамотные ребята, – сказал он хрипло. – Именно это и делает их опасными. Они мыслят иначе, чем обычные люди, поэтому их бывает так трудно вычислить.

   Кей подошла к балкону. Вдалеке шумно дышал океан, бросая на берег волны.

   – В то время как я боролась с птицей, у меня в голове прокручивался сценарий: ОБЩИЙ ПЛАН. КЕЙ. ВЕЧЕР. Сокол пикирует, целится в глаза. Раздирает когтями лицо. Это было ужасно. Это было словно галлюцинация.

   – Кей, тебе надо уехать из Лос-Анджелеса, – сказал Сантомассимо. – Я рад, что ты едешь в Нью-Йорк. Ты должна отвлечься и отдохнуть.

   – Ты нужен мне, Великий Святой. Мне нужна твоя кровать с невероятными японскими узорами, золотыми рыбками и лилиями. Мне нужна твоя страсть, я хочу ощущать тяжесть твоего тела… на поле из перламутровых цветов.

   – И я тоже этого хочу, – признался Сантомассимо, забирая из ее руки рюмку. – Очень хочу.

   Воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким тиканьем старинных часов под акварелью Джона Марина. Затем Сантомассимо взял Кей за руку и повел в спальню. Она посмотрела на кровать и устремила на него вопросительный взгляд.

   – Это наша спальня, Кей. Не Маргарет, а твоя и моя. Отныне и навеки.

   Сантомассимо щелкнул выключателем, и свет в комнате погас. Он обнял и крепко прижал Кей к себе.

   – Если ты этого хочешь, – прошептал он ей на ухо.

   – Поцелуй меня…

   Сантомассимо чуть наклонился вперед и поцеловал ее в шею, затем прижал к себе. Кей обвила его руками, перебирая пальцами волосы на затылке. Тело ее дышало теплом, которое обволакивало его, разжигая страсть.

   – Фред… – шептала она, – мне было так страшно.

   Он увлек ее на край кровати, медленно расстегнул одну за другой пуговицы блузки. Его пальцы скользили по гладкой округлости грудей. Он коснулся губами ее губ. Кей закрыла глаза. Сантомассимо медленно расстегнул застежку лифчика, поцеловал ямочку на шее, почувствовал учащенное биение ее пульса.

   – Кей… – шептал он, – Кей…

   Он освободил ее тело от оставшейся одежды и опустил на толстое покрывало.

   – Я люблю тебя, – услышал он собственный голос.

   После развода Сантомассимо не доверял женщинам, но сейчас его страх, уже ставший привычным, исчез. Он вновь почувствовал себя свободным. Он погружался в знакомый мрак женщины, где ни для одного мужчины, кем бы он ни был, не существовало путеводного света. Но теперь он не боялся. Ее пальцы гладили и впивались в его поясницу.

   – Да… да… пожалуйста… – выдохнула Кей.

   Сантомассимо откинул покрывало, и они соскользнули на простыни. Его обожгло жаром, когда он вошел в нее. Она погрузилась в сладостное забытье. Исчезло все – ужас, боль, страх. Все растворилось в потоке его тепла.

   – …Милый… – словно издалека услышал он ее голос.

   Сантомассимо был бесконечно нежен. Слабый стон сорвался с ее уст, потом еще один, затем она вскрикнула. Она растворялась в нем, они сливались в единое целое, уплывали по широкой полночной реке, стремясь по ее волнам к неведомому океану.

   – Кей…

   Так продолжалось долго. Он тяжело дышал. Еще раз произнес ее имя и содрогнулся. Теперь он двигался медленно, пока совсем не остановился. Они лежали, обнявшись, молча, наслаждаясь покоем.

   У окна кружила любопытная чайка.

   – Отныне и навеки, – прошептала Кей, целуя кончики его пальцев.

   Они уснули, окутанные мраком ночи, прижавшись друг к другу. Погружаясь в сон, Сантомассимо чувствовал, что обрел покой, о котором всегда мечтал.

   Их разбудил сильный ветер, поднявшийся за окном. Они снова занялись любовью. Потом Кей уснула, положив руку ему на грудь. Она не хотела его отпускать. Она не хотела просыпаться. Ей нравилось то тайное убежище, в котором они оказались.


   Щелчок…

   – Профессор Куинн… Моя дорогая Кей Куинн… Сокол за десять минут рассказал вам о Хичкоке гораздо больше, чем вы узнали о нем за те четыре года, когда писали свою диссертацию… Интересно, а мне дадут ученую степень за такой бесценный урок? Третью степень.[142] Ха-ха-ха. Третью. Ха-ха-ха-ха-ха…

   Магнитофон записывал… Голос звучал глухо и монотонно…

   – Должен заявить всем, кто думает, что мои слова о таланте – брехня. Мой сценарий, над которым я работал в Нью-Йорке, переделывал в Лос-Анджелесе, теряя время по вечерам на дурацких курсах, непрерывно дорабатывал,* – мой сценарий, говорю я… Я вложил в него всю свою душу, свой разум, свою кровь, все, что я знал о кино и о жизни… И он не был жестоким в каждой своей строчке. Там была любовь, отвергнутая любовь и удивительная нежность – вы удивились бы, узнав, каким нежным я могу быть… И этот сценарий нашел свое применение, но не такое, о котором я мечтал.

   Мой сценарий был о крушении надежд, слишком смелых, слишком сладостных для этого мира… Я отнес в агентство «Си. Ди. Би.». «Кассо, Дитерлинг и Борн». Самое крупное в Лос-Анджелесе, а может быть, и в мире агентство по поиску талантов. Размениваться по мелочам, дамы и господа, не мой стиль.

   Как только я переступил порог этого агентства, сердце у меня начало бешено колотиться. Я злился оттого, что мне не хватало профессионализма, чтобы вести себя в подобном месте непринужденно. Я обливался потом. Они не замечали, но я-то знал, насколько стесненно себя чувствую, и стыдился этого. Сюжет, скажу я вам, был чертовски хорош. Характеры неоднозначные, заставлявшие сопереживать. А финал… Господи!.. Такой финал может родиться только милостью Божьей.

   Я зарегистрировал свое сокровище в гильдии сценаристов, получил их штампик на первой странице и отдал младшему агенту. Этим агентом была некая мисс Говард, маленькая веснушчатая блондинка с вьющимися волосами и в очках с толстыми стеклами, похожая на белого ежика. По ней сразу было видно: неудавшийся писатель. Она положила мой сценарий поверх других, стопкой громоздившихся на столе, пообещала прочесть.

   Я подождал две недели. Как вы уже поняли, я не слишком терпелив. На исходе третьей недели мои нервы были натянуты до предела. Знаете, какие чувства испытываешь, гадая, запустят ли в производство твой первый сценарий? Конечно, не знаете. А я знаю. Это сродни пребыванию между жизнью и смертью. Но, как бы то ни было, я не собирался провести остаток дней в полутемной каморке, как мисс Говард.

   В конце месяца я снова пришел в агентство и прямиком направился в кабинет белобрысого ежика. Эта сука меня не помнила, зато она помнила мой сценарий. Оцените. Этот белесый бурундук одобрил его и отправил главному чтецу по фамилии Зелч.

   Я ткнулся в кабинет этого Зелча, до отказа забитый такой роскошной кожаной мебелью, какой я в жизни не видел. Похоже, Зелч был геем. Он выставил меня вон без лишних церемоний, но перед этим пообещал, что непременно прочтет мой сценарий в течение недели.

   Я потерял около десяти фунтов веса. Я не мог есть, я только курил, пил кофе и пиво. Я был взвинчен до предела. Желудок давило так, будто я наглотался свинца. Знаете ли вы, что чувствуешь, когда твоя мечта, твое самое заветное желание, то, ради чего Господь послал тебя на землю, находится на расстоянии вытянутой руки, когда тебя отделяет от этой мечты всего лишь неделя, день, несколько часов, – и они никак не могут пройти, подобно рождественскому утру, которое никак не наступит! Боже, как это жестоко! И все потому, что между тобой и успехом, который ты заслужил по праву, встает ничтожество, чье мнение не стоит ни цента.

   Но так устроена жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Все мы черви. Для проигравших пощады нет.

   Подумайте об этом. Представьте, что было бы, если бы у вас был талант. И вы поймете – даже если вы занимаетесь черт-те чем, чтобы заработать себе на жизнь, – поймете и запомните навсегда: каждый художник мечтает о том единственном случае, который даст ему шанс создать нечто великое.

   Это ведь не трудно понять? Я чувствую, что вы поняли.

   Стоит ли говорить, что Зелч так и не позвонил? Его секретарь ни за что не хотел меня с ним соединять. Я звонил по три раза в день и каждый раз слышал одно и то же: «Мистер Зелч на конференции». Черт, сколько конференций может быть у агента? В конце концов я написал письмо, якобы от своего адвоката, в котором требовал дать ответ в течение недели. Секретарь письмом уведомил меня, что господин Зелч будет рад встретиться со мной в четверг.

   От такого известия у меня случилось расстройство желудка, и меня все время рвало. В ожидании встречи я не находил себе места, был словно помешанный. Конечно же, они захотят просто использовать мои идеи, но я буду настаивать на своем авторстве, и в конце концов они уступят. Они сани не поймут, как отдадут бразды правления в мои руки. Поверили же они Джорджу Лукасу. Так почему бы им не поверить мне?

   Я даже отдал в чистку костюм. Я похудел и выглядел ужасно. Но этого я не мог исправить. Зато я купил новые ботинки и подстригся. И не где-нибудь, а в студии «Джерри». Имя в Голливуде много значит. И вот в таком виде я отправился в литературное агентство «Си. Ди. Би.».

   День выдался чудесный. Накануне в Лос-Анджелесе прошел дождь, и теперь воздух был чист и прозрачен, видны были даже покрытые снегом горные вершины в округе Сан-Бернардино.[143] Я чувствовал себя заново родившимся и мысленно поблагодарил Бога. Он незримо стоял за моими страданиями, страхами и болезнями, и Он дал мне силы все это выдержать.

   Я не встретился с Зелчем. Он улетел в Рим на деловые переговоры то ли с Понти,[144] то ли с какой-то другой итальянской шишкой. И я удостоился чести лицезреть самого Большого Босса – главу агентства мистера Дитерлинга.

   Дитерлинг был похож на упитанного вульгарного нациста, возможно, у него имелись и эсэсовские медали за убийство евреев во время Второй мировой. Он так долго скреб свою лысую башку, что я даже подумал, не чесотка ли у него.

   Он почти не смотрел на меня. Он вернул мне сценарий, который уже не был чистым и аккуратным, каким я его принес, а выглядел так, будто его драли собаки. Он сказал, что сценарий очень интересный, но, по случайному совпадению, у них есть очень похожий и по нему сейчас снимается фильм.

   Я никогда не забуду, даже если бы мне довелось прожить тысячу лет, ту наглую ухмылку, которая появилась у него на лице при этих словах.

   Я был в бешенстве. Помню, появилась секретарша с охранником. По всей видимости, у Дитерлинга была кнопка вызова под столом. Я кричал, что он фашист, бесстыжий плагиатор, осквернитель могил. Я вопил, что засужу его, взорву его сраное агентство, убью его детей.

   А он спокойно улыбался. И когда меня, скрутив, поволокли по коридору, он вежливо сказал мне: «Удачного дня».

   Прежде чем выбросить меня на улицу, охранник посоветовал мне помалкивать, если я хочу работать в этом городе, потому что у мистера Дитерлинга связи со всеми агентствами и студийными боссами и ему достаточно пары звонков, чтобы создать мне такую репутацию, что я даже не смогу купить попкорн в кинотеатре.

   Кстати, я обожаю попкорн и могу съесть целую тонну, но только собственного приготовления, подсоленный и жаренный на настоящем масле.

   Вот такая история произошла с моим сценарием. Я обратился в гильдию сценаристов. Мне сказали, что я имею право подать в суд. Но хватит ли у меня денег, чтобы с ними судиться? Кроме того, Дитерлинг наверняка кое-что переделал в сценарии, видоизменил сюжетную линию и характеры героев. Через этот город проходят тысячи сценариев, и совпадения вполне возможны. Вероятнее всего, мне даже адвоката не удастся найти.

   Спустя десять месяцев я увидел свой фильм. «Пейзаж любви». Возможно, вы его тоже видели. Действие они перенесли из Калифорнии в Нью-Мексико, героя сделали на десять лет старше и изменили его профессию. Внесли еще кое-какие косметические изменения, но все равно это было то, что написал я. Вслед за актерами я повторял реплики и диалоги, которые знал наизусть. Черт возьми, это же был мой текст! Зрители у меня за спиной начали возмущаться и требовать, чтобы я заткнулся, подошел билетер и попросил меня выйти. Я ушел, но отнюдь не так тихо и мирно, как им хотелось.

   Разве с Микеланджело обращались подобным образом? Как с собакой, которую пинком выбрасывают вон.

   Но мне было уже все равно. Годы уходили. Уходила жизнь. Мои силы искали приложения. Вы же понимаете, я не мог потратить пять, десять, пятнадцать лет на борьбу с этой системой, не мог плутать по бесконечным лабиринтам агентств и студий в поисках своего шанса, который, вероятно, уже никогда не выпадет на мою долю, потому что в этом треклятом городе распяли настоящий талант. Талант здесь ненавидят. Ничто так не пугает Голливуд, как оригинальность.

   Мне необходимо было режиссировать. Кому-то необходим секс. Кому-то власть. Кто-то ищет Бога. Меня же распирало от неистовой энергии, словно я упал в стремительную реку и, чтобы не утонуть, должен был совладать с течением. Скажете, это звучит не слишком поэтично? Но что делать, именно так я чувствую. Если я… не выражу себя… не важно, каким способом… любым… я утону. Моя душа погрузится в пучину. Если у вас есть душа, вы меня поймете…

   Щелчок.

   – Проклятая птица… поранила мне руку…

   Щелчок… магнитофон продолжил запись… Сколько времени прошло? Минута? Несколько часов? Недель?… Разве машина это знает?

   – Вам когда-нибудь приходилось кромсать сокола в печи для мусора? Ха-ха-ха-ха-ха! Поймите меня правильно, я люблю братьев наших меньших. Но я не хочу, чтобы отслужившее свое птица становилась у меня на пути. А эта тварь постоянно возвращалась ко мне.

   Эй, Джо, похоже, в мусорном баке валяется дохлая птица. Должно быть, служили утренний молебен в День благодарения. Ха-ха. О господи! Это все мусор.

   Верно, парень?!

   Все! Стоп! СТОП!

13

   Солнечный свет пробивался сквозь задернутые шторы. Сантомассимо сидел на ореховом стуле с позолоченной спинкой, инкрустированной бирюзой. Он смотрел на Кей. Простыня наполовину скрывала ее обнаженное тело. У нее был спокойный взгляд влюбленной женщины. На ее изящных губах играла нежная улыбка. Ему нравилось смотреть на нее. Он протянул руку и набросил простыню ей на плечо. Ее теплая рука тут же легла на его руку.

   Сантомассимо часто приходилось видеть жертв жестоких нападений, они утрачивали чувство реальности и не были уверены даже в прочности земли, по которой ступали. С Кей произошло то же самое, и легкий след этой неуверенности не исчез до сих пор.

   Сантомассимо сунул ноги в ботинки. На нем были белая рубашка и темно-серые брюки на кожаном плетеном ремне. Он направился на кухню приготовить Кей кофе. Поджарил тост, намазал его маслом и тонким слоем джема, привезенного из Прованса, затем положил его на китайское блюдце, украшенное изящным орнаментом из переплетенных побегов плюща. В высокий бокал налил апельсиновый сок.

   Держа в руках поднос, он открыл носком ботинка дверь спальни.

   Кей успела встать и надеть его темно-синий халат. Он оказался ей слишком велик и волочился по полу. Рукава она закатала и теперь была похожа в этом наряде на гнома из «Белоснежки».

   – Доброе утро, Кей, – нежно сказал он.

   – Доброе утро, милый.

   Он снял повязки с ее исцарапанных рук, обработал раны антисептиком и перевязал их чистыми бинтами. Забавляясь, она строила ему пальцами смешные фигурки.

   Они смеялись. Кей, одетая в его халат, проснувшаяся в его спальне, немного смущалась, еще не вполне освоившись в новой обстановке и в новой роли. Они обменялись взглядами, и Сантомассимо понял, что ее страх прошел.

   – Давай позавтракаем на балконе, – предложила она.

   – С удовольствием.

   Сантомассимо вынес поднос на балкон. Кей устроилась в белом шезлонге. Мягким, еще полусонным движением она откинула со лба прядь волос и, часто моргая, стала смотреть на открывавшийся отсюда великолепный вид: бескрайний океан, который переливался всеми оттенками синих и зеленых цветов, и бледно-голубое небо над ним, окутанное легкой дымкой у самого горизонта. Простор дарил душе отдохновение, которое было сродни блаженной невинности ребенка.

   – La donna è mobile…[145] – пропел Сантомассимо, опуская поднос на стоявший рядом с ее шезлонгом белый столик.

   Кей улыбнулась и обеими руками взяла бокал с соком. Она знала, что он непрерывно наблюдает за ней, ловит каждое ее движение, и это ее немного смущало. Сантомассимо сел на плетеный стул и слегка наклонился вперед.

   – Ведь ты не такая? – спросил он, касаясь ее щеки.

   – Какая?

   – Mobile… Переменчивая… Непостоянная…

   – Нет. Я никогда не была такой и никогда не буду. В этом смысле, Великий Святой, я старомодна.

   Кей закрыла глаза и подставила лицо солнцу, ее рука легла на его руку. Она снова смутилась.

   – Эта ночь была замечательным завершением ужасного вечера, Фред. Спасибо.

   – Это была чудесная ночь. Мне хорошо с тобой, – сказал Сантомассимо, сжимая ее руку.

   – У нас еще будет много таких ночей, правда?

   Он целовал кончики ее пальцев, один за другим.

   – Правда, Кей, и все они будут прекрасны.

   Он придвинул стул к ее шезлонгу, погладил ее груди, мягкими бугорками выступавшие под тканью халата. Она не сделала движения к нему навстречу, но и не отстранилась.

   Кей, я хочу, чтобы ты забыла о нападении, – сказал он.

   – Я постараюсь. Я очень рада, что поеду в Нью-Йорк. Я люблю Нью-Йорк. Я посещала там школу. Как много лет прошло с тех пор! И я по нему скучала. – Она улыбнулась и придвинулась ближе, халат распахнулся. – Ты все еще чувствуешь себя виноватым за то, что втянул меня в это дело? – спросила она.

   – Да.

   – Но тогда мы не встретились бы с тобой, Великий Святой.

   – Тогда мы не встретились бы.

   Сантомассимо откинулся на спинку стула. Несмотря на ранний час, на волнах замелькали серферы, их яркие доски то появлялись, то исчезали среди пенных гребней.

   – Кей, ты очень много значишь для меня. – Голос Сантомассимо сделался глухим, чувствовалось, что он старательно подбирает слова. – Это чувство возникло почти сразу. Я очень хотел, чтобы ты стала частью моей жизни. А вместо этого я сделал тебя мишенью убийцы.

   – Ничего страшного. Я провалила его кинопробу. Я не умерла.

   В ее глазах мелькнул страх, но она тут же подавила его. Спокойно и рассудительно, как настоящий профессионал, она спросила:

   – Удалось выяснить, как он попал в квартиру?

   – Через пожарный выход. Дверь на террасу была открытой.

   – Прекрасно.

   – Кей, я хочу кое-что сказать. Это… это касается нас. Я хочу заботиться о тебе. Мне это необходимо. Любой, кто захочет тебя обидеть, будет иметь дело со мной. Понимаешь? Тебя больше никто не обидит.

   – Я верю тебе, верю.

   Он помолчал, глядя на кофейные чашки, затем перевел взгляд на океан и снова повернулся к ней. Кей была необыкновенно красивой. Когда женщина счастлива, оттого что любима, она прекрасна.

   – Кей, я многих преступников упрятал в тюрьму. Одного я очень хорошо помню. Роджер Маккиммон… Год назад его застрелили в Орегоне.[146] А до этого он совершил вооруженное нападение в Голливуде. Я арестовал его, и он меня возненавидел. Я приказал Бронте не упускать его из виду. Через два года его выпустили под залог, но я продолжал держать его в поле зрения и заносил данные в компьютер.

   Он вдруг запнулся, почувствовав, что ему трудно об этом говорить. Кей поняла это и положила руку ему на колено.

   – Я возвращался с Маргарет из кино домой. Мы смотрели «Звездные войны».[147] Никогда не забуду тот вечер. Тысячи людей на тротуарах, кинотеатр переполнен, стоянки забиты машинами.

   Кей внимательно посмотрела на него. Выражение лица Сантомассимо стало напряженным.

   – Что случилось в тот вечер, Фред?

   – Он выстрелил. Пуля отрекошетила от счетчика на автостоянке и влетела в машину через открытое окно со стороны Маргарет. Оцарапала ей щеку и прошла сквозь крышу автомобиля. У меня с собой не было оружия. Я выскочил из машины и принялся искать его как одержимый. Для Маргарет это стало сильным потрясением, она несколько месяцев не могла прийти в себя. Она похудела, стала ужасно рассеянной… начала обвинять меня… Я не знаю. Я должен был предвидеть… должен был защитить ее…

   Кей поцеловала его и сказала:

   – Ты слишком сильно волнуешься за своих женщин.

   – Но, Кей, я же знал, что он охотится за мной. В суде он предупредил, что достанет меня.

   – Ты не можешь винить себя, Фред. Ты же старался держать его в поле зрения. Ты сделал все, что мог.

   – На мне лежала ответственность за Маргарет, и я знал, что он меня ненавидит. Я знал, что он вышел из тюрьмы. Почему же у меня не было при себе пистолета? О чем я думал? Когда я увидел кровь на щеке Маргарет… – Он тяжело вздохнул. – Это очень осложнило наши отношения. О чем я думал, Кей? Как я мог так рисковать? Ради чего?

   Она придвинулась совсем близко:

   – Элементарно, дорогой Ватсон. Если человек хочет избавиться от того, кого любил, то, когда с тем, другим, действительно происходит какое-либо несчастье, он испытывает чувство вины. Почитай Фрейда.

   – Фрейда? Он может объяснить, почему из-за меня чуть не убили Маргарет?

   Кей придвинулась и обняла его.

   – Ты боишься за меня?

   – Да. Я не могу тебя потерять. Ты вернула меня к жизни, Кей.

   Она не разжимала рук. Он чувствовал, что она дрожит, и медленно гладил ее по спине. Он вдруг понял, что верит в нее, как многие верят в Бога.

   – Я сумею защитить тебя. – В его голосе послышалась решимость. – Больше никакого риска. Никогда.

   Зазвонил телефон. Сантомассимо неохотно поднялся и подошел к белому аппарату, висевшему на стене. Несколько минут он молча слушал, затем повесил трубку на место.

   – Это Лу, – сообщил он. – Мне нужно кое-что проверить. Ты не против того, чтобы провести этот день в роли домохозяйки?

   – Домохозяйки?

   – Я не хочу, чтобы ты выходила на улицу.

   Кей на мгновение задумалась.

   – Мне придется отменить занятия.

   – Отмени.

   Сантомассимо надел галстук и затянул его.

   – Дверь никому не открывай. На звонки не отвечай. Я не жду ни посылок, ни телеграмм. Я никого не жду.

   – Capisco.[148]

   – Capisco? Откуда ты это знаешь?

   – Из Феллини.

   Сантомассимо наклонился и поцеловал ее в плечо. Они взялись за руки. Ему не хотелось уходить.

   – Внизу в холле дежурит полицейский. Еда в холодильнике. Телевизор в спальне. Где стоит выпивка, ты знаешь.

   Кей засмеялась:

   – Хватит с меня выпивки.

   – Ну и умница.

   – Поцелуй меня, – попросила она.

   Сантомассимо снова поцеловал ее, на этот раз в губы, мягко и нежно, словно боялся поранить. «Может быть, она моя единственная надежда», – подумал он. Он боялся надеяться снова.

   Сантомассимо надел пиджак и вышел за дверь. Он слышал, как дважды щелкнул замок. Вчера двойной замок не спас Кей от сокола. Но здесь до земли было пятьдесят футов, а дверь террасы, ведущей к пожарному выходу, закрыта на два висячих замка. Через балкон тоже нельзя проникнуть в квартиру, балконы в доме располагались в шахматном порядке. Кей была в безопасности.

   Внизу Сантомассимо встретил полицейского.

   – Доброе утро, сэр, – приветствовал тот лейтенанта.

   – Доброе утро. К двери моей квартиры никто не должен подходить. Понятно?

   – Понятно.

   – А сейчас пойдем осмотрим мою машину.

   – Да, сэр.

   Почти полчаса они осматривали «датсун». Похоже, к машине никто не приближался. Она мягко завелась, и Сантомассимо, кивком указав полицейскому на дом, тронулся с места, но поехал не в участок, а туда, где капитан Эмери приказал ему встретиться с Бронте.

   На соколиное ранчо в заросшем высокой травой каньоне Топанга.[149]


   Сокол взмыл высоко в небо, превратившись в точку, которая описала круг и начала увеличиваться, приближаясь к земле. Птица распростерла крылья и стала плавно парить, словно купаясь в лучах солнца, а потом резко начала падать вниз.

   А. Э. Мередит, одетый в рабочий костюм цвета хаки, стоял, запрокинув голову, и свистел в свисток. Человеческое ухо едва различало этот свист, но сокол его хорошо слышал. Огромная птица пронеслась над ранчо и клетками, сделала круг над деревьями на холме и, закрыв собой солнце, опустилась на одетую в перчатку руку Мередита. Сантомассимо инстинктивно пригнул голову, когда сокол подлетал к ним. Мередит надел на голову птицы черный колпак, и та замерла.

   Несмотря на свои шестьдесят три года, Мередит выглядел крепким и здоровым мужчиной. Толстые стекла очков делали его глаза неестественно большими. На поясе у него висел длинный нож в кожаных ножнах. Черные кожаные сапоги доходили ему почти до колен.

   – Какой необычный свисток! – удивился Бронте.

   – Вы правы, его слышит только сокол-сапсан. У этих птиц поразительный слух. Стоит кролику пискнуть где-нибудь за две мили отсюда, и сокол уловит этот звук.

   Мередит был президентом Ассоциации соколиной охоты Соединенных Штатов Америки. Сейчас он заметно нервничал. Бронте и Сантомассимо внимательно его слушали, что заставляло Мередита нервничать еще больше. Полицейские в строгих городских костюмах выглядели чужаками на его территории, и их вид не предвещал ничего хорошего.

   Сантомассимо не сводил глаз с птицы, которая сидела неподвижно, вцепившись когтистыми лапами в перчатку Мередита. При виде сокола его пробирала дрожь.

   – Это сокол-сапсан, – продолжал Мередит. – Король в семействе ястребиных. Доминантная характеристика – нападение. Преследует добычу, убивает и пожирает. Неумолимый и беспощадный. Видит на расстоянии пяти миль. Если очень голоден, может атаковать добычу равных с ним размеров.

   – Но не больше? – уточнил Сантомассимо. – На человека не может напасть?

   Мередит покачал головой. Вопрос его обидел.

   – Никогда не слышал, чтобы соколы нападали на человека.

   – Даже если очень голоден? – продолжал настаивать Сантомассимо.

   – Даже если очень голоден.

   Бронте внимательно рассматривал птицу. Но стоило ему чуть приблизиться к ней, она почувствовала это и напряглась. Бронте отпрянул. Острые когти, торчавшие из шишковатых лап подобно грязным шипам, произвели на него впечатление.

   – Вообразите, что птицу закрыли в комнате на несколько часов, – сказал Бронте, – или даже на целый день. А до этого ее не кормили.

   – И она нападает на человека, – продолжил за него Сантомассимо, – сразу же, едва тот войдет в комнату.

   – Нет, сэр, лично я не могу в это поверить, – стоял на своем Мередит. – Сапсаны не едят человеческое мясо.

   – А из страха он может напасть? – спросил Бронте.

   – Нет. Если его напугать, он улетит. Он охотник и нападает на то, что ест, – на кроликов, мелких лис, белок.

   Сантомассимо закурил сигарету. Мередит неодобрительно посмотрел на него. Вокруг клеток было много сухого сена, и он боялся, что одна искра может вызвать пожар.

   Сокол давил своей тяжестью на его руку.

   – Простите меня, джентльмены, – сказал Мередит и понес птицу к большой клетке внутри вольера.

   Он осторожно снял сокола с руки и посадил его на деревянную жердь, после чего закрыл клетку. Сантомассимо заметил, что, несмотря на все свои заверения о безопасности сокола для людей, Мередит почувствовал облегчение, освободившись от сапсана. Теперь они втроем наблюдали за птицей. Накрытый черным колпаком, похожий на средневекового инквизитора, сокол гордо сидел, излучая опасность и смерть, окутанный тайной, которая была непостижима, как сама дикая природа, неподвластная воле человека.

   – Нет, я, конечно, не утверждаю, что большой ястреб или сокол-сапсан не могут нанести человеку серьезных травм… У меня у самого стеклянный глаз, видите? Неправильно взял за лапы. Такие когти могут разорвать кожу даже непреднамеренно. Но чтобы убить? Нет, подобного случая я не припомню.

   – Мне пришлось отбиваться от нападавшей птицы, мистер Мередит, – сказал Сантомассимо. – И это не было похоже на игру.

   Мередит снова покачал головой.

   – При всем уважении к вам, офицер, – сказал Мередит, глянув на руку Сантомассимо и глубокую царапину над его бровью, – я глубоко сомневаюсь, что сокола оставили в квартире для убийства.

   – Но птица напала на человека, – тихо возразил Бронте.

   – Ну, если с птицей дурно обращались, она, вероятно, могла напасть, но не для того, чтобы убить, а только чтобы напугать.

   Сантомассимо вышел из тени на солнце. Ранчо раскинулось на краю луга, вытянутого в длину в направлении каньона Топанга. Откуда-то издалека доносился шум машин. Над головой летали мелкие птички, должно быть, воробьи. Обед для соколов. Мередиту достаточно было снять колпак и открыть клетку.

   – А где продаются такие свистки? – спросил Сантомассимо, раздраженный слепой уверенностью Мередита в своей правоте.

   – Да где угодно. В зоомагазинах, в охотничьих магазинах, и наша ассоциация…

   – А соколы легко поддаются обучению?

   – Легко. Достаточно двух месяцев. Ими движет голод. В этом и заключается секрет тренировок. Это машины-убийцы. Но убивают они только ради того, чтобы насытиться.

   – А можно сокола научить каким-то другим вещам? Скажем, нападать, целясь в лицо человека?

   Мередит задумался. Сантомассимо ткнул носком ботинка сухой комок земли и пронаблюдал за тем, как тот пылью разлетается на ветру. Он чувствовал запах сидевшего в клетке сокола – тошнотворный, смердящий.

   – В принципе это возможно, – произнес наконец Мередит. – Для тренировки можно использовать приманку, которая будет провоцировать у птицы определенные ассоциации. Но до такого способен додуматься только ненормальный.

   – А вы продаете своих птиц? – неожиданно спросил Бронте.

   Мередит повернулся и взглянул на него. Эти копы все время гнули в одну сторону, притом довольно агрессивно. Это его нервировало и заставляло чувствовать себя виноватым, хотя он никак не мог понять, из-за чего им могла заинтересоваться полиция.

   – Членам нашей ассоциации, – ответил он.

   – Исключительно?

   – В основном.

   – А мог бы я, просто проезжая мимо, завернуть к вам и купить понравившуюся мне птицу? – спросил Сантомассимо, сняв темные очки и в упор глядя на Мередита.

   Теперь Мередит повернулся лицом к нему. Полицейский стоял на расстоянии вытянутой руки, и его глаза сверкали какой-то странной злобой. Мередит вновь посмотрел на царапину над бровью лейтенанта и подумал, что тот прав – это не было игрой.

   – Ну, полагаю, да, – замялся Мередит. – Если вы готовы выложить круглую сумму. Обученный сокол – не дешевая игрушка, лейтенант.

   – И мне не обязательно быть членом вашей ассоциации?

   – Нет, разумеется, вы должны быть зарегистрированы.

   – А вы это проверяете?

   – Я прошу предъявить членский билет.

   – А если я скажу, что забыл его?

   Мередит вновь задумался.

   – О членстве в ассоциации говорит не только билет, – сказал он после паузы. – Можно продемонстрировать свою осведомленность и умение правильно обращаться с соколами.

   – И сколько стоят ваши птицы? – спросил Бронте.

   Мередит, попав под перекрестный огонь вопросов, вертел головой то в одну, то в другую сторону. Он попытался опереться на калитку загона, но она оказалась слишком хлипкой.

   – До пяти тысяч долларов, – сказал он.

   Сантомассимо присвистнул.

   – А в последнее время у вас были покупатели?

   – Несколько.

   – А были среди них не члены вашей ассоциации?

   – Это можно проверить. Пройти в офис и проверить.

   – Давайте пройдем, мистер Мередит.

   Сокол в клетке пронзительно закричал, и крик этот, похожий на странный хохот, эхом прокатился над лугом. Было видно, как в высокой траве быстро промелькнул кролик. «Еще одно живое блюдо для сокола», – подумалось Сантомассимо.

   Под прохладной тенью ив они прошли вслед за Мередитом в его дом. Переступив порог, сразу же оказались в его кабинете – обычной комнате, стены которой были обшиты панелями из светлой фанеры и густо увешаны всевозможными дипломами и наградами.

   – Я ничего противозаконного не делаю, джентльмены, – бормотал по дороге Мередит. – Продаю согласно правилам. У меня хорошая репутация во всем каньоне. Я уже пятнадцать лет являюсь президентом Ассоциации соколиной охоты.

   – Покажите нам свои бухгалтерские книги, мистер Мередит, – попросил Сантомассимо. – Вы продавали каких-нибудь птиц, не делая записей?

   – Нет, сэр.

   Пока Мередит доставал с полки толстую тетрадь зеленого цвета и, разложив на столе, искал последние записи, Бронте рассматривал грамоты, висевшие на стенах. Мередит состоял членом нескольких орнитологических организаций. Он также был чемпионом по стрельбе из лука и винтовки.

   Сантомассимо принялся изучать записи в бухгалтерской книге, водя пальцем по колонкам, перелистывая страницу за страницей. Почти все покупатели были членами Ассоциации соколиной охоты США. Исключение составляли несколько человек.

   – А это кто? – спросил присоединившийся к Сантомассимо Бронте.

   – Гарриет Сентер. Из Тафта, что в Род-Айленде.[150] Мне пришлось доставлять ей птиц спецрейсом. В некоторых штатах соколы на грани вымирания. Я же вам говорю, у меня все…

   – Кто она такая?

   – Гарриет Сентер, – Мередит взглянул на запись. – Дженкинс-авеню, 481. Телефон – 207/555-1173. Было это два года назад. Пожилая англичанка, большая поклонница Вальтера Скотта.

   Бронте достал свой черный блокнот и записал ее данные. Мередит, просматривая бухгалтерскую книгу, оживился, стал вспоминать старых клиентов, особенности поведения и кормления птиц, которых он великолепно знал. Он выращивал и обучал их. Пока он предавался воспоминаниям, Сантомассимо размышлял. Что происходит со старыми соколами? Существуют ли кладбища для их захоронения? Или они идут на шашлык?

   – Расскажите о самых последних продажах, – потребовал Сантомассимо.

   – Конечно, лейтенант. Вот, шестнадцатого июля этого года. Продано Митчеллу Бреннеру из Инглвуда.[151] Мейпл-авеню, 2736. Телефона нет.

   – Как он выглядел?

   – Отставной капитан военно-воздушных сил. А, нет. Я перепутал его с Митчеллом Райдером из Мемфиса.[152] Это тот был капитаном военно-воздушных сил. Чертовски славный малый. Мы с ним как-то ездили на рыбалку на Рашн-ривер.[153] Он умер от рака. Если рак добирается до поджелудочной железы…

   – Мистер Мередит, ближе к делу. Вы помните, как выглядел мистер Бреннер из Инглвуда?

   – Вежливый. Молодой, приятной наружности. Среднего роста. Чертовски хорошо знал соколов, каждый их вид. И в соколиной охоте здорово разбирался. Он мог бы учебник написать. Вот почему я решил, что он член ассоциации. Если это не так, то ответственность за это лежит на нем.

   – Запиши адрес, Лу, – сказал Сантомассимо. – Это все, мистер Мередит? За последние месяцы вы больше никому не продавали птиц?

   – Нет, лейтенант.

   – А напрокат вы их сдаете?

   – Лейтенант, это все-таки живые существа, а не мебель.

   Сантомассимо впился в единственный живой глаз Мередита, скрытый толстым стеклом очков.

   – Бреннер заплатил чеком?

   – Нет, наличными.

   – Сколько?

   – Три тысячи.

   Сантомассимо сделал Бронте знак рукой, принятый среди итальянцев. Тот чуть заметно кивнул. Больше здесь нечего было делать. Бронте протянул Мередиту визитку с номером телефона полицейского участка Палисейдс. У самой двери Сантомассимо обернулся и сказал:

   – Если что-нибудь вспомните о мистере Бреннере, соколах или еще о чем-нибудь интересном, позвоните нам.

   Мередит покраснел и любезно улыбнулся:

   – Конечно, буду рад помочь.

   Сантомассимо и Бронте вновь оказались под палящими лучами солнца. Пока они шли к «датсуну» через двор, усыпанный сухой соломенной трухой, их начищенные ботинки покрылись слоем пыли и потеряли блеск. Бронте оперся о крыло машины и посмотрел на друга. Он знал, что тот еле сдерживает раздражение.

   – Мне этот Мередит тоже не понравился, – сказал сержант. – Но, похоже, он сказал нам правду.

   – Ты действительно веришь, что он за последнее время продал только одного сокола? Тому типу из Инглвуда?

   – Может, и нет. Но проверить этого мы не можем. Будем надеяться, что нам повезет и этот тип – тот, кто нам нужен.

   – Ну да, – зло хмыкнул Сантомассимо, – мистер Бреннер упадет перед нами на колени и сам во всем чистосердечно признается.

   – Если так, на что же ты жалуешься?

   – Хорошо бы, так и было, – усмехнулся Сантомассимо.

   Они помолчали. Сантомассимо чувствовал, что у Бронте есть что-то на уме.

   – Лу, не тяни, выкладывай, – сказал он.

   – Почему полицейский? Почему ты?

   – Не понял. Ты это о чем?

   – О Куинн. Кей Куинн. Она же преподаватель. Профессор. И вдруг положила глаз на полицейского. Человека с каменным лицом, молчаливого, одинокого, с грустными глазами. Что она в тебе нашла?

   Выпад Бронте застал Сантомассимо врасплох.

   – Лу, я сам себя об этом спрашиваю. Наверное, все дело в моих глазах. А может быть, в моей улыбке – мальчишеской и доброй…

   – Фред, я серьезно. Между вами что-то есть?

   – Что-то есть. Но что она во мне нашла… Чего ждет от меня… Откуда мне знать? Это невозможно понять. Думаю, я был внутренне готов к чему-то вроде этого…

   – Ты достаточно взрослый, чтобы понимать, что делаешь.

   – Ты ревнуешь, Лу?

   – От пулевого ранения можно излечиться. От женщин – никогда.

   – Basta.[154]

   – Как скажешь. Она непростая женщина, Фред. Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

   Бронте запрокинул голову, подставляя лицо солнцу, поскреб лысеющий затылок. Ему столь о многом хотелось поговорить с Сантомассимо. Конечно, эта Кей Куинн была очаровательной женщиной. Яркой. Умной. Чувственной. Но в ней было нечто, что не давало Бронте покоя, и он не мог понять, что именно. Она была такой чувствительной, нервной. Конечно, она подверглась неожиданному нападению. Но что если ее нервозность носила более глубокий характер? Кей напоминала Бронте его кузину Джованну, которая стала монахиней только потому, что влюбилась в священника. И после того как она преодолела множество препятствий, чтобы быть рядом со своим возлюбленным, ее отправили миссионеркой в Африку. Может быть, и Сантомассимо, подобно Джованне, пытается вновь обрести мечту – мечту, навсегда потерянную.

   – Хочешь, я проверю адрес Бреннера, а ты проверишь, как там Кей, – предложил Бронте.

   – Сделай одолжение, Лу.

   – Нет проблем, – ответил Бронте и направился к своей машине, стоявшей на другой стороне дороги.


   Сантомассимо подъехал к дому во второй половине дня. Он поднял голову и посмотрел на балкон. Кей там не было. Чуть ли не бегом он направился к входу. В вестибюле Сантомассимо увидел дежурного полицейского, выходившего из туалета и застегивавшего ширинку. Поднявшись на свой этаж, лейтенант почувствовал запах чего-то теплого и хорошо знакомого.

   Он открыл дверь и сразу же увидел Кей. С подобранными волосами, поблескивавшими на солнце, она стояла у плиты и помешивала готовившийся в глубокой сковороде томатный соус. На кухонном столе царил беспорядок – стояли извлеченные из кухонного шкафа стеклянные баночки и бутылочки, лежал лук, пакетики базилика, петрушки и прочих специй. Через балконную дверь на Кей широким потоком падал солнечный свет; ее тонкая, легкая юбка казалась полупрозрачной дымкой, таким же легким был и свободный короткий топ.

   Его обоняния коснулась смесь невероятных запахов, и он остановился. Казалось, вернулось далекое и дорогое сердцу прошлое. Сантомассимо стоял с закрытыми глазами, вдыхая его восхитительный аромат. Затем подошел к Кей, широко улыбнулся и, как истинный итальянец, выразил свое восхищение, поцеловав сложенные щепоткой пальцы.

   – Mamma mia! – воскликнул он. – Che odore![155]

   Кей рассмеялась, и он поцеловал ее в губы. Одной рукой обнимая ее за талию, другой он приоткрыл крышку, чуть наклонился и вдохнул запах. Притворно закатив глаза, он пробормотал:

   – Мадонна! Дэфушка не только красифа, но и умеет котофить!

   – Да что ты, я просто собрала все, что у тебя тут было, – засмеялась Кей. – А выбор у тебя скромный – консервированные томаты, чесночный порошок, сушеная петрушка, сушеный базилик и ни капли оливкового масла. Какой же ты итальянец, если вместо оливкового масла пользуешься кунжутным?

   – Кунжутное тоже неплохо, – пожал плечами Сантомассимо.

   Кей обняла его за шею забинтованными руками и поцеловала. Сантомассимо ощутил жесткость бинтов, тепло ее тела и мягкость отзывчивых губ.

   – Пошли, – прошептала Кей, – я приготовила тебе выпить.

   Она взяла его за руку и подвела к софе, подала поднос, на котором стояла бутылка красного вина и импровизированные закуски: анчоусы, арахис и крекеры.

   – Какой прием!.. – воскликнул Сантомассимо. – Я так быстро испорчусь.

   На мгновение все происходящее стало реальным, до невозможности реальным, он почувствовал себя так, словно они были уже женаты. Ему казалось, что с Кей осуществимо все. Он готов был расплакаться, но вместо этого протянул руку с бокалом и легко чокнулся с ней.

   – За тебя, дорогая, – тихо сказал он.

   – За тебя.

   Кей выглядела гораздо более спокойной, чем прежде. Вероятно, она выспалась днем, на ее щеках играл румянец, хотя, возможно, она просто раскраснелась у плиты. На бинтах не было видно крови, похоже, раны начали затягиваться. Но они были – отвратительные следы, напоминавшие, что она стала жертвой больной фантазии маньяка, который выбрал ее в актрисы для своей извращенной постановки.

   – Итак, – сказала Кей, – рассказывай.

   Сантомассимо наклонился вперед, рассеянно водя пальцем по краю бокала:

   – Мы нашли эксперта по соколам. Он утверждает, что сокола-сапсана можно обучить охотиться на птиц и мелких животных, но нападение на людей – большая редкость.

   – Видимо, как раз такая редкость пришлась на мою долю.

   – Я хочу сказать, что кто-то обучил птицу нападать на человека и оставил в твоей квартире, чтобы напугать тебя.

   Кей растерянно откинулась на спинку дивана:

   – Напугать меня? Но сокол чуть без глаз меня не оставил! Почему, Фред? Из-за того, что я консультирую полицию?

   Сантомассимо кивнул, допил вино и вновь наполнил их бокалы.

   – Ему нужно напугать тебя и вывести из игры.

   Кей недоверчиво взглянула на него:

   – Ты действительно в это веришь?

   – Таково мнение эксперта.

   – А ты что думаешь? – резко спросила она.

   Сантомассимо вздохнул и посмотрел ей в глаза:

   – Кей, я не хочу обманывать тебя. Думаю, он хотел тебя убить.

   Возникла пауза. Сантомассимо взял Кей за руку.

   – Но в этом есть и один положительный момент. Мы узнали, что упомянутый эксперт разводит, обучает и продает соколов. Недавно один человек купил у него птицу. Возможно, это и есть убийца. Сейчас Бронте проверяет его по указанному адресу.

   Кей прищурилась:

   – А как зовут этого покупателя?

   – Митчелл Бреннер.

   Кей саркастически усмехнулась. На ее лице появилось выражение, которое он уже видел в церкви Святого Амоса и в ее квартире после нападения сокола. Это был страх.

   – Митчелл Бреннер – персонаж фильма «Птицы», которого сыграл Род Тейлор,[156] – дрогнувшим голосом произнесла она.

   – Кей…

   – Бронте никогда не найдет его ни по какому адресу! – выкрикнула Кей. – Этот маньяк умнее всех полицейских Лос-Анджелеса, вместе взятых.

   Сантомассимо сжал ее руку:

   – Кей, не надо думать об этом. Прошу тебя, выбрось все это из головы. Поверь мне, я не позволю ему приблизиться к тебе во второй раз. И потом, сегодня вечером ты улетаешь в Нью-Йорк. В это время года он очень красив, и он так далеко от Лос-Анджелеса. – Он поцеловал ее и продолжал: – Не терзай себя страхом. Я же вижу, как это тебя травмирует.

   Сантомассимо обнял ее, чтобы она не расплакалась. Но Кей и не думала плакать, она разозлилась. «Маньяки в любом случае оказываются победителями, – мысленно заключил Сантомассимо. – Даже если удается выжить, чувство страха остается с тобой навсегда».

   – Я очень хочу, чтобы ты поехал со мной в Нью-Йорк, – сказала Кей. – Мы чудесно проведем там время.

   – Боже мой, Кей, если бы ты знала, как я этого хочу!

   Внезапно она прижалась к нему.

   – Я тоже хочу этого, Великий Святой, – сказала она.

   Его рука скользнула по ее шее, а затем по спине, под свободный топ. Неожиданно в зеленых глазах Кей вспыхнули озорные искорки.

   – А ты не хочешь сначала поесть? – спросила она.

   – Хочу!

   Он опустил Кей на подушки, прерывая поцелуями ее смех.

   На ужин она приготовила пасту, брокколи и салат. Соус получился отменный. Ее импровизация удалась. На десерт было мороженое, но, взглянув друг на друга, они предпочли лакомству спальню.

   Сантомассимо поставил на бюро подсвечник. Трепетавшее пламя свечей неровными бликами ложилось на их тела, вытянувшиеся на толстом японском покрывале. Кей почти ничего не говорила. Они лежали, держась за руки, наблюдая, как солнце медленно ползет к горизонту и погружается в безбрежный океан. Тихо тикали часы, неумолимо отсчитывая время. Они занимались любовью, потом уснули и, проснувшись, вновь занялись любовью, после чего, обессиленные, заснули опять.

   Было 19.30, когда Сантомассимо отдернул портьеры, открывая окно. Солнце, клонясь к закату, окрасило небо в густой розовато-лиловый цвет. Кей зашевелилась и тут же проснулась, широко открыв глаза.

   – Пора вставать? – спросила она.

   – Да.

   – Нужно заехать ко мне домой, собрать вещи.

   – Заедем. Время есть.

   Они поцеловались, оделись, съели мороженое. Оба чувствовали себя так, словно наглотались снотворного. Им страшно хотелось спать после долгого секса под мерный шум освещенного закатным солнцем океана.


   Сантомассимо остановил машину около ее дома. Кей открыла ключом калитку. Он обхватил рукой ее плечи, и так, обнявшись, они поднялись в квартиру. Там по-прежнему царил разгром и было холодно. Повсюду валялась разбитая мебель, в полосах света, пробивавшегося сквозь жалюзи, Сантомассимо увидел письменный стол, на который упала Кей, и пучки перьев с засохшей темной кровью.

   Сантомассимо наблюдал, как Кей быстро и аккуратно укладывает вещи. Он подумал о том, как мало знает о ней, и понял, что ему это вовсе не нужно. Он также подумал, что она куда более одинока, чем показалось ему при первой встрече. То, что она красива, не означало, что она не могла быть одинокой.

   Он внимательно осмотрел дверь на террасу. Хотя сейчас она была заперта, с пожарной лестницы через нее легко можно было проникнуть в квартиру. «Убийца, должно быть, наблюдал за представлением, стоя в тени аллеи, выбрав лучшее место в партере», – подумал Сантомассимо.

   Кей, собрав вещи, храбро посмотрела на него и улыбнулась, но было заметно, что она боится покидать квартиру. Было уже 20.55. Сантомассимо взял ее дорожную сумку, и они спустились к машине. Он быстро выехал на шоссе Санта-Моника, а затем свернул в сторону Лонг-Бич.[157] Когда они проезжали университет Лойола,[158] по лицу Кей пробежала тень.

   – Откуда он узнал обо мне, Фред?

   – Как ты сама предположила на заседании у прокурора, он мог, смешавшись с толпой, присутствовать на месте каждого преступления. Он мог видеть тебя вместе со мной, и не один раз. Выяснил, что ты преподаешь в университете. И решил, что ты вполне вписываешься в его очередной сценарий.

   – Получается, он знает, что мы оба втянуты в его безумную игру, как знал это Стив Сафран. – Кей повернулась к нему. – Фред, ты должен быть очень осторожным.

   – Я постараюсь, потому что хочу встретиться с мистером Хичкоком лицом к лицу, – сказал Сантомассимо, сжав руль, – и высказать ему свое мнение о его постановках.


   Международный аэропорт Лос-Анджелеса был переполнен людьми. В стелившемся по земле тумане оранжевые и синие огни взлетных полос расплывались радужными пятнами. В окнах терминалов виднелось множество лиц. Такси непрерывно въезжали и выезжали со стоянки, привозя и увозя пассажиров. Туристы выходили из зала прибытия и, разинув рты, смотрели на яркие городские огни.

   Кей зарегистрировалась у стойки компании «Пан Американ». Они прошли по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, к посту контроля. Объявили о завершении посадки на рейс 147. Они так долго предавались любви в квартире Сантомассимо, что теперь им пришлось бежать к выходу на посадку.

   Пассажиры уже успели получить посадочные талоны и занять места в салоне самолета. Стюардесса закрывала стальную дверь рукава перехода.

   – Подождите! – закричал Сантомассимо. – Не закрывайте дверь!

   Стюардесса заметила Сантомассимо, размахивавшего дорожной сумкой, и бежавшую следом Кей, улыбнулась и щелкнула пальцами. Запыхавшись, они подлетели к ней, она быстро проверила билет Кей и выдала ей посадочный талон.

   – Мои студенты… из университета Южной Калифорнии… уже в самолете? – с трудом переводя дыхание, спросила Кей.

   – Могу подтвердить только, что все пассажиры, кроме вас, на борту, – ответила стюардесса.

   – Слава богу. Еще бы две минуты…

   – Самолет отправляется, профессор Куинн.

   – Да, да, хорошо. Фред, прошу, будь осторожен. Обещаешь? Я позвоню тебе. Я буду думать о тебе все время.

   Сантомассимо приблизился, чтобы поцеловать ее, но она отстранилась:

   – У меня студенты в самолете.

   – А что, у профессора не может быть личной жизни?

   – Только не на работе.

   Кей устремилась по рукаву перехода, но неожиданно вернулась, крепко поцеловала его и снова побежала к самолету, махнув на прощание рукой.

   – Позвоню из Нью-Йорка! – крикнула она, исчезая внутри самолета.

   Сантомассимо вытер лицо платком. В аэропорту было влажно и душно. Повинуясь профессиональной привычке, он огляделся. Казалось, представители всех стран и континентов собрались этим вечером в международном аэропорту Лос-Анджелеса: сикхи в своих тюрбанах, китайцы, мексиканцы, африканцы… Не заметив ничего подозрительного, Сантомассимо быстро направился к оставленному на стоянке «датсуну». Заглянув под машину, он не обнаружил никаких посторонних предметов и уже собрался было открыть дверцу, но передумал и вернулся в здание аэропорта. Найдя телефон-автомат, он позвонил в участок. Капитан Эмери, несмотря на поздний час, был на рабочем месте.

   – Билл? Это Сантомассимо. Я только что посадил Кей на самолет до Нью-Йорка, вылет в двадцать два сорок пять. Она остановится в отеле «Дарби», на Западной Пятьдесят пятой стрит… – Он сделал паузу, подбирая слова. – Не то чтобы я волновался, Билл, просто хочу избежать неприятных сюрпризов. Позвони, пожалуйста, капитану Перри, попроси его связаться с полицией Нью-Йорка, пусть они держат Кей в поле зрения… Да… Я знаю, знаю… у них тоже дел по горло, но ты все-таки попытайся. – Сантомассимо снова вытер лицо платком, слушая капитана Эмери и кивая. – Хорошо, Билл, отлично… спасибо.


   По проходу бизнес-класса Кей пробиралась к своему месту. Забинтованные руки с трудом удерживали дорожную сумку. Где-то вдалеке, в салоне эконом-класса, поднялась знакомая фигура и помахала ей рукой. Это был ее студент, Крис Хайндс.

   – Мы здесь, профессор Куинн! – крикнул он.

   Кей кивнула ему, улыбнулась и продолжила пробираться вперед. Наконец она опустилась в кресло между Крисом и другим студентом из ее группы – Майком Ризом. Она попыталась втиснуть сумку под кресло переднего ряда, но у нее ничего не получилось. Майк встал и засунул ее наверх. Кей благодарно улыбнулась ему.

   – Господи, профессор Куинн, – воскликнул он, – что у вас с руками и лицом?

   – Обожглась на кухне.

   – Выглядит ужасно. С вами все в порядке?

   – Конечно. Это был всего лишь кипяток из-под спагетти.

   – Ожог третьей степени? – спросил Крис, глядя на ее забинтованные руки.

   – Первая… третья… я никогда в этом не разбиралась, – засмеялась Кей. – Знаю только, что мой ожог – минимальный, так что беспокоиться не о чем.

   – Да-а, – сочувственно вздохнул Майк.

   – Мы будем заботиться о вас, профессор Куинн, – раздалось за ее спиной. Голос принадлежал высокому худощавому студенту, которого звали Тед Гомес.

   – Спасибо, Тед, это приятно.

   Кей посмотрела в темный иллюминатор. Где-то там был сейчас Сантомассимо, но увидеть его она, конечно, не могла. Она находилась в замкнутом, хорошо просматриваемом пространстве «Боинга 747», под неусыпным контролем авиакомпании «Пан Американ». У нее было ощущение, будто ей удалось избежать опасности в самый последний момент, и ее нервы были на пределе. Кей с нетерпением ждала, когда стюардесса начнет разносить напитки, ей хотелось выпить ликера. Но не подаст ли она этим дурной пример своим студентам?

   – Наконец-то! – облегченно вздохнула она. – Можно расслабиться и наслаждаться покоем!

   Чья-то рука осторожно коснулась ее затылка. Кей вздрогнула.

   – Что? – в ужасе вскрикнула она.

   Обернувшись, она увидела Брэдли Бауэрса, своего ассистента.

   – Здравствуйте, профессор, – сказал он.

   – Брэдли? А ты как здесь?

   – Я купил билет в самый последний момент. Все-таки решил поехать.

   – Отлично, Брэдли. Теперь нас стало на одного человека больше. Ты можешь оказаться полезным.

   – Я рассчитываю еще и научиться кое-чему. И Нью-Йорк… просто потрясающий город. Там скучать не придется.

   – Это уж точно.

   Брэдли откинулся на спинку сиденья и начал листать журнал. Это был журнал о кино.

   Взревели двигатели «Боинга 747». Самолет ожил, выехал на взлетную полосу, замер на мгновение, а затем начал разбегаться по бетонной полосе, вздрогнул и оторвался от земли. Набирая высоту, он слегка накренился, и с левой стороны перед Кей раскинулось изумительное бесконечное море янтарных огней.

   Кей заказала себе коньяк, Брэдли минеральную воду, Тед колу, Крис белое вино, а у Майка, как у спортсмена, был свой режим, и он вообще не пил.

   Кей испытывала радость оттого, что покидает Лос-Анджелес. Недавние события изменили привычный ход ее жизни. Перед ней словно разверзлась пропасть, и ей казалось, что она скользит на самом краю. Нью-Йорк был словно мир иной, он поможет ей прийти в себя. Там можно будет все начать сначала, вновь сосредоточиться на анализе фильмов и забыть про потрясения последних дней. Но знали бы ее студенты, с какой радостью она предпочла бы лететь в Нью-Йорк не с ними, а с итальянцем-полицейским, у которого было непроницаемое лицо и добрые глаза. С Сантомассимо.

14

   как нарочно, в тот день, когда они прилетели в Нью-Йорк, служащие аэропорта Кеннеди объявили забастовку. Тед нес сумку Кей, а Крис прокладывал дорогу сквозь толпу, ведя их к стоянке такси. Майк с красными глазами плелся позади и, едва они сели в такси, достал глазные капли.

   – Бог мой, ну и полет, – проворчал Брэдли. – В стиральной машине я бы и то лучше выспался.

   В 5.15 утра такси остановилось у входа в отель «Дар-би». На улице было еще темно. За грязной стойкой портье листал засаленные страницы журнала регистрации. Майк с ужасом взглянул на пожилых мужчин, спавших в вестибюле гостиницы, – по-видимому, на них не хватило номеров. Исходивший от них запах пота смешивался с плесневелым запахом красного ковра на полу вестибюля. Майк и Кей обменялись взглядами.

   – Что будем делать, Майк? – спросила Кей. – Нам надо хотя бы немного поспать.

   Он бодро улыбнулся:

   – Если вы терпите, профессор Куинн, то и я могу потерпеть.

   – А как остальные? – спросила Кей.

   – Полагаю, что у нас нет выбора, придется остановиться здесь. Лишь бы тараканов не было, – сказал Крис.

   – Тед?

   – Я как все. Хотя этот отель мне не нравится.

   – Честно говоря, – подал голос Брэдли, – это позор, а не отель. Готов поспорить, что они работают без лицензии. Смотрите, какая тут грязь. Похоже, эти шторы не стирали с тех пор, как индейцы продали остров.[159]

   – Но у нас действительно нет выбора, Брэдли, – сказала Кей.

   Наконец портье перестал листать журнал регистрации.

   – А, да, нашел. Куинн, номера 334 и 336. – Он посмотрел на Кей. – А… кто будет… как это сказать… вы все вместе… Вы решили, кто с кем в каком номере будет?

   – Я бронировала одноместный номер для себя, и мне обещали еще один для остальных, – со злостью произнесла Кей.

   – Номер трехместный, вы не сообщали о четвертом человеке.

   – А что, дополнительную кровать нельзя поставить?

   – Извините, но номер слишком мал для этого. Кроме того, существуют нормы пожарной безопасности. – Портье нетерпеливо барабанил пальцами по журналу и насвистывал. – Следовательно, кто-то должен поселиться вместе с вами. Вы сообщили, что, кроме вас, будет три человека.

   – Это возмутительно, – вмешался Крис. – Это профессор Куинн. Она проделала путь от самой Калифорнии, чтобы провести тур…

   – И она может вернуться обратно в Калифорнию, сынок. Здесь полно желающих занять эти номера. Отели переполнены. Вам чертовски повезло, что мы забронировали для вас эти два номера. Так что решайте быстрее, берете вы их или нет.

   – Не называйте меня сынком, если не хотите, чтобы я засунул вам журнал туда, где ему не место.

   Кей встала между ними, откинула рукой упавшие на лоб волосы. Ей так хотелось спать, что у нее кружилась голова.

   – Пожалуйста, покажите нам комнаты, – попросила она.

   – Что их смотреть, хорошие комнаты.

   – Но мы все же хотим их посмотреть.

   – Послушайте, я не обязан…

   Тед зашел за стойку и вытащил из ячеек ключи.

   – Эй…

   – Мы берем эти номера, – сказал Тед, подхватывая с полу свою сумку и сумку Кей. – Не стоит будить ваших гостей, – добавил он, кивнув в сторону спавших на диванах людей.

   Они подошли к лифту, но тот не работал. На лестнице пахло гнилой капустой, а в коридорах чем-то еще более гнусным. Брэдли открыл номер 334, Кей заглянула внутрь. Допотопная, пятидесятых годов мебель была вся в царапинах, в розовом покрывале зияла дыра, прожженная сигаретой, обои едва держались на стенах. Особой грязи не наблюдалось, но трогать руками все же ничего не хотелось. С первого взгляда было ясно, что кровать слишком мягкая и потом целый день будет ломить спину. Но делать было нечего. Не раздеваясь, они завалились спать: Кей – на кровати, Брэдли – устроившись в кресле.


   Спали они скверно. Через три часа их разбудил телефонный звонок. Полусонные, они спустились в вестибюль, где их ждал человек в полицейской форме. Широкоплечий, плотный ирландец, как и подобает представителям его нации, огненно-рыжий, зеленоглазый, с белесыми ресницами и бровями. Карикатура на нью-йоркского полицейского. Он отдал честь и улыбнулся Кей.

   – Доброе утро, мэм, – произнес он густым басом. – Администратор сказал, что вы и есть мисс Куинн. Это так?

   – Все так, – ответила Кей, слегка нервничая. – А что, возникли какие-то проблемы?

   – Никаких, мэм, – улыбнулся ирландец и показал свое удостоверение. – Я – Даффи. Офицер первого ранга из Двадцать восьмого участка. Нам позвонили из Лос-Анджелеса, чтобы мы… это… держали вас в поле зрения, пока вы в Нью-Йорке.

   Кей словно ледяной водой окатили. Неужели Фред оберегает ее и здесь, подумала она, а вслух сказала:

   – Благодарю вас, я признательна вам за беспокойство, но, право, нет причин волноваться, у нас все в порядке.

   – Отлично, мэм. – Даффи широко улыбнулся. – Вообще-то у нас работы невпроворот. Так что мы, как бы нам того ни хотелось, не сможем постоянно вас сопровождать. – Он достал из бумажника карточку. – Вот телефон нашего участка, если будет нужна помощь, звоните. В любое время дня и ночи.

   Кей взяла карточку и положила ее в портмоне. Даффи снова отдал честь, развернулся и уже направился было к выходу, когда Кей вдруг осенило:

   – Постойте…

   – Да, мэм?

   – Не могли бы вы помочь нам подыскать отель получше?

   Даффи на секунду задумался.

   – Мисс Куинн, – сказал он, – сожалею, но вы выбрали для поездки не самое удачное время. Уж не знаю почему, но город сейчас просто наводнен приезжими. Ума не приложу, что вам посоветовать…

   – Хорошо, не беспокойтесь. Мы справимся сами, – улыбнулась Кей.

   Полицейский еще раз взял под козырек и вышел, крутнув захватанную множеством рук вертушку двери.

   Студенты стояли поодаль, пока Кей разговаривала с полицейским. Когда офицер ушел, они приблизились к ней.

   – Что ему было нужно? – спросил Майк.

   – Ничего. Всего лишь знак нью-йоркского гостеприимства, здесь так принято.

   Они недоверчиво посмотрели на нее.

   – Ну ладно, пойдемте, – устало сказал Крис. – Предлагаю взять такси. Водители, как правило, знают гостиницы города. Может, найдем какую-нибудь, где не помрем.

   Они дождались «универсал», который мог вместить всех пятерых. Тед и Брэдли устроились на откидных сиденьях.

   – Какая паршивая поездка, – проворчал Брэдли.

   – Да заткнись ты! – огрызнулся Майк.

   – Кругом так грязно, – не унимался Брэдли.


   Такси доставило их к отелю «Уилтон». Отель был старый, но в кафе перед входом и в туалетах царили чистота и порядок. Они принялись ждать регистратора, чтобы выяснить, есть ли здесь свободные номера.

   Воздух Манхэттена был насыщен выхлопными газами, и шум не стихал ни на секунду. Кей подумала о Сантомассимо. Он ни за что бы не остался в таком неуютном месте. Но энергия Манхэттена уже начала оказывать на них свое заразительное влияние. Это был глоток иной жизни. И ее мысли незаметно переключились на кино.

   В туалете Кей сняла бинты и внимательно осмотрела свои раны. Они понемногу затягивались. Она аккуратно залепила их пластырем и вернулась в фойе. Студенты крепко спали, утонув в красных диванах.

   За огромными окнами отеля шумел город. Безжалостный и равнодушный, всякий раз новый и захватывающий дух, Нью-Йорк, несомненно, был первым городом мира. Вопреки всем неприятностям, поездка обещала стать яркой и увлекательной.

   Настроение Кей омрачало только одно. Всем своим существом она чувствовала, что следующей мишенью маньяка должен стать Сантомассимо. Хичкок снял много фильмов о полицейских. «Кто, – спрашивала она себя, – рыщет сейчас по Лос-Анджелесу в поисках Великого Святого?»


   Сантомассимо плохо спал в эту ночь. Без Кей квартира казалась пустой. Вечером он не задернул шторы, и теперь яркое утреннее солнце светило ему прямо в лицо. Солнце и телефонный звонок разбудили его. Еще не вполне проснувшись, он потянулся к трубке.

   – Великий Святой? – раздался в трубке далекий и веселый голос Кей.

   Сантомассимо мгновенно проснулся и сел.

   – Привет! – прохрипел он. – Который час?

   – Девять.

   – Это в Нью-Йорке девять, значит, здесь шесть.

   – А я думала, полицейские никогда не спят.

   – Я сплю. Моя смена начинается в полдень.

   – К тому времени мы проведем два часа в полицейском участке на Кэнел-стрит, идя по маршруту героя Генри Фонды[160] из фильма «Не тот человек», преследуемого блюстителями закона.

   В трубке слышался звон посуды и гул голосов – вероятно, Кей звонила из кафе или ресторана. Он слышал автомобильные гудки и представлял себе бурлившие жизнью улицы Нью-Йорка.

   Сантомассимо закрыл глаза, и в его сознании возникли обрывки только что виденного им сна. Сейчас он был рад, что Кей нет в Лос-Анджелесе.

   – Фред! – позвала его Кей. – Ты слушаешь?

   По ее веселому голосу чувствовалось, что ей нравится в Нью-Йорке, и Сантомассимо приободрился. Он окончательно проснулся и вновь ощутил каждой клеточкой своего тела любовь, так неожиданно вошедшую в его жизнь.

   – Я звоню тебе, чтобы сказать, что мы провели в «Дарби» всего несколько часов, а потом съехали оттуда. Это не отель, а какой-то клоповник. Грязь, вонь, бардак.

   – В какой отель вы переехали?

   – Сейчас мы в кафе отеля «Уилтон» на углу Восьмой и Сороковой стрит.

   – Зарегистрировались?

   – Пока нет. Ждем. Свободных мест нет. Но регистратор уверен, что после полудня номера освободятся. Мы первые в списке. Между прочим, зачем ты натравил на нас нью-йоркскую полицию?

   – Что? – Сантомассимо не сразу понял смысл ее вопроса, но потом вспомнил, о чем просил накануне капитана Эмери. – Нью-йоркская полиция? Они связались с тобой?

   – Конечно, – Кей засмеялась, – прислали своего лучшего офицера. Милого, розового, очаровательного ирландского поросеночка. Где только они таких набирают?!

   – Отлично. Если понадобится, они тебе помогут. Но, думаю, до этого не дойдет, Кей. Расслабься и просто отдыхай, наслаждайся Нью-Йорком. А вечером, когда вернетесь в отель, позвони мне.

   – Обязательно. А теперь ложись и поспи еще. И чтобы во сне ты видел только меня, и никого другого.

   Он вздохнул и хрипло сказал:

   – Кей, я так хочу тебя. Прошлая ночь была словно год назад. Возвращайся скорее.

   Сантомассимо услышал ее смех, и на душе у него потеплело. Затем, по-видимому, кто-то невзначай налетел на нее, послышался глухой звук и извинения, после чего она снова заговорила:

   – Фред, не волнуйся за меня. Со мной четверо ребят, один из них футболист, тут есть кому меня защитить.

   – Отлично, ты там весело проводишь время в компании красавцев атлетов, а я здесь прозябаю с Бронте.

   Сантомассимо был очередной мишенью, и Кей знала об этом. И он тоже знал. Она чувствовала это по его голосу. Они так сблизились, что стали понимать друг друга без слов. Кей снова охватил страх.

   – Будь осторожен, дорогой, – прошептала она.

   Сантомассимо положил трубку, лег в еще теплую постель и закрыл глаза. Однако спать ему не хотелось. Он встал, отправился на кухню, сварил себе кофе покрепче и вышел завтракать на балкон.


   Кей повесила трубку и, лавируя между столиками и снующими официантами, направилась к стойке регистрации. Никакой информации об освободившихся номерах пока не поступало. Солнце светило ярко, а воздух сделался влажным; одинокий желтый лист на тротуаре возвещал о наступлении осени.

   Кей вернулась к своему столику. Он был рассчитан на двоих, поэтому студенты разместились по двое на одном стуле. Кей села во главе стола. Ребята так увлеченно спорили о Хичкоке, что едва заметили ее возвращение. Кей достала из сумочки очки-полусферы и аккуратно отпечатанное расписание паромов и принялась его изучать.

   Одетый в темный костюм Брэдли подался вперед, нависая грудью над своей тарелкой с остатками яичницы, его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне затуманенного окна.

   – Логика, – яростно настаивал он, – меньше всего интересовала Хичкока. Единственная цель, которую он преследовал, – непрерывное нагнетание напряжения. Понимаете? Зритель, сползший на краешек кресла, дрожащий от страха, с трудом переводящий дыхание, – вот что самое важное, и к чертям логику!

   Кей подняла голову, сняла очки и спрятала их в черный футляр, который положила в сумочку.

   – О чем это вы спорите? – спросила она.

   – О фильме «Саботаж»,[161] – ответил Тед, пятерней зачесывая назад упавшие на лоб волосы.

   Он был столь же уверен в своей правоте, как Брэдли – в своей, но не умел так образно изъясняться. Он ничуть не смутился под пристальным взглядом зеленых глаз Кей.

   – Мы обсуждали эту тему в минувший четверг, – продолжал он. – Хичкок допускает гибель мальчика, который доставляет бомбу.[162]

   Крис тоже подался вперед. Он был необычайно возбужден, и, по всей видимости, не только спором, но и особой атмосферой Манхэттена, обилием людей самой невероятной наружности, циркулировавших в кафе, в отеле, на улицах.

   – То, что Хичкок отправил мальчика отнести бомбу детективу, – сказал Крис, обращаясь к Теду и убирая со лба прядь светлых волос, – было ошибкой. Я имею в виду, Оскар Гомолка допустил ошибку, используя для этой цели маленького братишку своей жены.

   – А почему ты считаешь, что это ошибка? – вмешалась Кей.

   Крис повернулся в ее сторону:

   – Потому что полиция могла легко установить личность мальчика. Ведь так? А это привело бы прямо к убийце.

   – Крис, твоя точка зрения понятна. И что должен был сделать Хичкок? По логике вещей?

   Крис молчал, похоже, он не знал, что ответить, и от этого злился. Тед, крутя на столе чайную ложку, улыбнулся с видом превосходства.

   – По логике вещей, Хичкок должен был использовать чужого Гомолке мальчика, – задумчиво произнес он. – Какого-нибудь паренька из другого района Лондона.

   – А разве этот паренек не смог бы вывести полицию на убийцу? Описать его приметы? Опознать? – спросила Кей.

   Тед заколебался.

   – Нет, если бы убийца изменил свой облик.

   Брэдли закатил глаза и зло отодвинул свою тарелку.

   – Знаете, ребята, кто вы такие? – огрызнулся он. – Правдолюбцы! Так Хичкок называл людей, которым нужно все разжевать, да еще и в рот положить.[163]

   – Ладно, ладно, – сказал Майк. – Мы – приверженцы правдоподобия. Это что, преступление?

   – Это ведет к поверхностному восприятию кино.

   – Но это не повод переходить на личности, Брэдли, – сказал Крис вполне дружелюбно, но строго.

   Кей внезапно осознала, что совершенно не знает этих людей. Они были студентами, посещавшими ее семинар, а Брэдли – ее ассистентом. Но они посещали и другие лекции и семинары, вместе участвовали в съемках учебных фильмов. Между ними существовали определенные отношения – как можно было видеть, довольно напряженные. Бывает, что члены съемочной группы дерутся друг с другом, как кошки.

   – Это глупо, – сказал Брэдли. – Вы не хотите понять строй мысли гения! Вы… вы до сих пор остались заурядными зрителями!

   – Тогда скажи нам, умник, – фыркнул Тед, – каким образом мальчик мог не привести полицию к убийце?

   Брэдли сорвал салфетку, предусмотрительно повязанную вокруг шеи. Он был довольно плотный, от спора ему стало жарко, на лбу у него выступили капельки пота. Вытерев его салфеткой, он бросил ее на стол. Лицо его было бледным. «Возможно, это от перелета и почти бессонной ночи, – подумала Кей. – Возможно, это приступ клаустрофобии оттого, что его зажали в угол. А может быть, Нью-Йорк действует на него угнетающе».

   – Хичкок сделал так, чтобы мальчик не смог опознать кого бы то ни было! – заявил Брэдли, победно поднимаясь. – Он взорвал его вместе с бомбой!


   Майклу Гордону было двенадцать. Он бесцельно слонялся у магазина «Удачная покупка», когда к нему подошел незнакомец и обратился со странной просьбой. Родители запрещали ему разговаривать с незнакомыми людьми. Он жил в западной части Лос-Анджелеса, где дети знают о совращении малолетних. Но, несмотря на запрет, Майкл выслушал незнакомца. Просьба его действительно была странной, но в двенадцать лет сто долларов – большие деньги, тем более что на тело Майкла этот человек не покушался. И Майкл согласился.

   Сейчас он неуверенно ерзал на заднем сиденье душного такси. Он сожалел, что не попросил у незнакомца денег еще и на проезд. Но даже за вычетом транспортных расходов он сегодня был богачом. Майкл повертел головой. Его мама накрахмалила рубашку, и воротник натер ему шею. Водитель то и дело поглядывал на него в зеркало заднего вида.

   – Вы знаете, где это находится? – спросил Майкл.

   – Да знаю, знаю, – ответил водитель.

   – А я знаю таксистов. Любят колесить по городу, только чтобы содрать побольше.

   За окном мелькали пальмы, мебельные магазины, магазин кожаных изделий, затем потянулась череда ресторанов, заполонивших бульвар Санта-Моника. Майкл разглядывал людей на улице. Было много туристов, бизнесменов, уличных торговцев, попадались и просто бродяги.

   – Мы еще не приехали? – спросил он.

   – Почти приехали.

   – Я знаю этот район, так что не надо наматывать лишние километры.

   – Мальчик, я везу тебя прямо в полицейский участок.

   – Хорошо, – нетерпеливо сказал Майкл.

   На коленях у него лежал какой-то предмет, завернутый в плотную коричневую бумагу.

   Такси остановилось возле полицейского участка Палисейдс. Перед зданием выстроились в ряд патрульные машины, на ступеньках толпилось несколько патрульных, на крыше на тонком шпиле развевался городской флаг. Майкл вышел из такси.

   – Подождите меня, – сказал он водителю. – Я сейчас вернусь.

   Он сунул пакет под мышку и направился было к участку, но водитель окликнул его:

   – Послушай, парень, многие пассажиры вот так уходят и потом не возвращаются.

   – Я только этот пакет отдам и сразу же вернусь, честно.

   – Счетчик работает. У тебя хватит денег расплатиться?

   – Хватит. У меня много денег.

   – Ну хорошо, если так.

   Майкл понес пакет в участок. На входе его остановил Джерри Роллинс, полицейский с пятилетним стажем службы. Майкл хотел пройти мимо, но Роллинс выскочил из-за стойки и схватил его за руку.

   – Не так быстро, мой юный друг. К кому это ты направляешься?

   Майкл перевернул посылку и посмотрел на наклейку.

   – Лейтенант Сан… сан… то… ма… – Он никак не мог прочесть сложную фамилию.

   – Сантомассимо. Хорошо, давай сюда пакет. Я передам.

   – Нет, меня просили доставить ему лично в руки.

   – Хорошо, хорошо, я передам это ему лично.

   Майкл посмотрел в глубь коридора.

   – Ну, что раздумываешь, давай, – настаивал Роллинс. Майкл повернулся к нему. Он прикинул, что уже отработал свои сто долларов, и протянул пакет Роллинсу.

   – Только передайте ему до двенадцати часов.

   – Почему до двенадцати?

   Майкл не знал почему, так ему сказал незнакомец, и просто повторил:

   – Передайте, пожалуйста, до двенадцати часов.

   Роллинс глянул на висевшие над дверью часы. Было 11.30.

   – Хорошо, передам, – сказал он.

   Майкл вышел на улицу. Роллинс наблюдал за тем, как он сел в такси, и недоумевал, откуда у мальчишки столько карманных денег, чтобы в одиночку разъезжать по городу. Когда он был в таком возрасте, у него и полтинника не набиралось. Мальчишка не мог быть сыном Сантомассимо. У лейтенанта с Маргарет не было детей. Роллинс взглянул на пакет.

   Красная наклейка была почтовым стикером факультета кино университета Южной Калифорнии. В графе «адресат» было вписано: Фред Сантомассимо. Участок Палисейдс, полиция Лос-Анджелеса. В графе «отправитель» значилось: Кей Куинн.

   Роллинс усмехнулся. Профессор Куинн консультировала Сантомассимо по делу «Хичкока». Роллинс видел ее в одном из выпусков новостей Стива Сафрана. У нее были потрясающие ножки. Ходили слухи, что у Сантомассимо с нею роман.

   Роллинс услышал шаги и обернулся. Это был детектив Хейбер. Роллинс протянул ему пакет.

   – Его величеству лейтенанту, – улыбаясь, сказал он. Хейбер глянул на наклейку:

   – От Куинн. Как ты думаешь, Джерри, что здесь? Спортивная майка?

   – Тяжеловато для майки. Книга какая-нибудь.

   – Да ты что! Сантомассимо и читать-то не умеет.

   Хейбер понюхал пакет, надеясь уловить запах духов. Но пахло только бумагой и, как ему показалось, немного потом – скорее всего, того, кто доставил посылку.

   – Мальчишка принес. Сказал, чтобы вручили Сантомассимо до полудня.

   – Мальчишка? Что за мальчишка?

   – Не знаю. Я его никогда прежде не видел.

   – Смена у Фреда начинается в двенадцать, – сказал Хейбер. – Я положу на его стол.

   Хейбер поднялся по лестнице в отдел.

   Утренний ливень хорошо промыл стеклянную крышу, и в отделе было непривычно светло. Работа кипела, на столах лежали груды документов. Несколько детективов спорили по поводу очередного отчета. Радио трещало без умолку. Пять машинисток долбили по клавишам. Непрерывно звонили телефоны. Был обыкновенный рабочий день.

   Бронте, держа в руке пластиковый стаканчик с кофе, стоял у окна и смотрел куда-то вдаль, в направлении пляжей, которых отсюда не было видно. Где-то там, под палящими лучами солнца, разгуливали красотки в бикини, кокетливо поглядывая в сторону мускулистых парней, упражнявшихся на брусьях. Он представил себе, как серферы взлетают на гребень волны, а затем устремляются с нее вниз, и вздохнул. Завтра выходной, и он во что бы то ни стало выберется на пляж – хотя бы на несколько часов.

   К его столу подошел запыхавшийся детектив Хейбер. Он выглядел еще хуже Гилберта, у которого нашли-таки язву и которого этим утром как раз оперировали в госпитале Святого Иосифа. Хейбер хлопнул Бронте по плечу:

   – Много думать вредно, старина. От этого рано седеют.

   Он прошел к столу Сантомассимо и положил пакет поверх бумаг.

   – Что это ты там принес? – спросил Бронте.

   Хейбер пожал плечами:

   – Да это Фреду. Какой-то презент от его подруги из университета. Ну, что тут у нас новенького?

   – Все как обычно. Пара взломов. Изнасилование на Восьмой стрит. Два избиения за неуплату долгов. Обе жертвы в больнице. У одного сломана челюсть, у другого ключица. Жить будут.

   – А по делу «Хичкока»?

   – По «Хичкоку»? А по «Хичкоку» ничего нового пока.

   Хейбер усмехнулся:

   – Может, у него выходной. Надеюсь, что так. Слишком уж я устал. Работаю все лето как проклятый.

   – Не ты один, Джон.

   Хейбер подошел к таблице фильмов Хичкока, пришпиленной булавками с зелеными головками к стене за столом Сантомассимо. В последнее время она постоянно притягивала к себе внимание детективов. Хейбер, засунув руки в карманы, жуя жвачку и покачиваясь на каблуках, изучал длинный столбец с названиями фильмов.

   – Интересно, какой из них мы увидим следующим? – задумчиво произнес он.

   Бронте посмотрел на часы. 11.42. Он допил кофе и уселся за стол. В ожидании Сантомассимо сержант погрузился в размышления. Еще одно убийство с идиотскими вывертами, трюками и подброшенным попкорном точно перевернет их отдел с ног на голову.

   В дверях появился Сантомассимо. По лицу лейтенанта Бронте сразу понял, что его друг влюбился. Должно быть, накануне они с Кей провели сумасшедшую ночь. Бронте надеялся, что на этот раз Сантомассимо не обожжется.

   – Привет, лейтенант, – окликнул Сантомассимо детектив Хейбер, отходя от схемы и протискиваясь между стеной и вращающимся креслом Сантомассимо. – Что-то ты рано сегодня.

   – Спасибо. Нам как раз был нужен хороший хронометр, – огрызнулся Сантомассимо. – Что у нас, Лу?

   – Ничего, – покачал головой Бронте. – «Хичкок», должно быть, консультируется со сценаристами.

   – Послушай, – вмешался Хейбер, – тут тебе посылка. От твоей… гм… от твоего консультанта Куинн.

   – От Кей?

   – Да. Только что принесли.

   Сантомассимо подошел к столу и посмотрел на пакет. Нахмурился. Удивленные Хейбер и Бронте молча наблюдали за ним. Сантомассимо взял посылку, покачал на руке, взвешивая, и осторожно положил на стол.

   Бронте и Хейбер подошли ближе.

   – Не хочешь взглянуть, что там внутри? – спросил Хейбер.

   – Когда это принесли?

   – Минут десять назад. Какой-то мальчишка передал его Роллинсу. Служба доставки, в некотором роде. А я принес сюда. А что такое?

   – Какая именно служба доставки?

   – Не знаю, Фред, мне посылку передал Джерри.

   – Позови сюда Роллинса.

   Хейбер, явно смущенный таким оборотом дела, кивнул и побежал вниз за Роллинсом. Бронте подошел к Сантомассимо и положил ему на плечо руку. Теперь они вместе не отрываясь смотрели на таинственный пакет.

   – Тебе что-то не нравится, Фред? – спросил Бронте.

   – Этот пакет не нравится. Зачем Кей вдруг понадобилось его посылать?

   – Быть может, тут книги о Хичкоке. А может быть, она просто сентиментальна. Женщины такие тонкие и непредсказуемые создания…

   – Спасибо, я знаю женщин. А вот что здесь делает этот пакет, не знаю.

   Сантомассимо обошел вокруг стола, не отрывая глаз от красной наклейки на пакете.

   – Когда она могла отправить эту посылку, Лу, если последние два дня провела со мной?

   – Не представляю.

   – Вчера вечером я посадил ее на самолет до Нью-Йорка.

   – Ну…

   Бронте внимательно посмотрел на наклейку.

   – Университетская почта. Она могла отправить посылку несколько дней назад. Университетская почтовая система работает медленно.

   Сантомассимо начинал злиться. Появились Хейбер и Роллинс.

   – Что за мальчик принес эту посылку? – обратился к Роллинсу Сантомассимо.

   – Самый обычный мальчишка, лейтенант.

   – На нем была форма службы доставки?

   – Нет, сэр. Просто мальчик.

   – Во что он был одет, Роллинс?

   – Брюки, довольно хорошие, на ногах – тенниски. На вид лет двенадцать. Уехал на такси.

   В глазах Роллинса читалось замешательство. Бронте заметил, как побледнел Хейбер.

   – Ты узнал его имя? – продолжал расспрашивать Сантомассимо.

   – Нет, – ответил Роллинс и упавшим голосом зачем-то спросил: – А что, нужно было?

   – Да, это могло бы оказаться полезным, – саркастически бросил Сантомассимо.

   Из своего кабинета вышел капитан Эмери. Он увидел подчиненных, собравшихся вокруг стола Сантомассимо. Эмери приблизился к ним, чтобы выяснить, в чем дело, и сразу почувствовал всеобщую растерянность и нервозность, причины которых он не знал. Все, что он увидел, это обыкновенный коричневый пакет, лежавший на столе.

   В установившейся тишине неестественно громко и отчетливо прозвучал голос Бронте:

   – Фред, ты думаешь, это бомба?

   Взгляд Сантомассимо был прикован к пакету. Затем он резко развернулся и подошел к висевшей на стене схеме. Детективы и полицейские побросали работу и обступили стол лейтенанта, машинистки перестали стучать по клавишам, радио смолкло – воцарилась гнетущая тишина.

   – «Шантаж».[164] «Убийство».[165] «Номер семнадцать»,[166] – читал Сантомассимо, ведя пальцем вдоль списка фильмов.

   В соседних колонках были указаны профессии жертв и способы убийства.

   – «Человек, который слишком много знал», – продолжал читать Сантомассимо, – «Тридцать девять ступеней», «Секретный агент»…[167]

   Все затаили дыхание и неотрывно следили за пальцем Сантомассимо.

   – …«Саботаж», «Молодой и невиновный»…

   – Постой, Фред, – прервал его Бронте.

   – Что?

   – Вернись к «Саботажу».

   Профессия жертвы: Детектив. Способ убийства: Бомба.

   Сантомассимо облизал пересохшие губы и отошел от схемы. Комната закружилась у него перед глазами, теряя очертания, – так расплываются перед глазами строчки телеграммы, когда читаешь о смерти близкого человека. Он мгновенно вспотел, его сердце бешено заколотилось. Сантомассимо резко повернулся и впился взглядом в лежавший на краю стола коричневый бумажный пакет.

   Все недоуменно переглядывались, смотря то на схему, то на застывшее лицо Сантомассимо. Капитан Эмери не выдержал и зло рявкнул:

   – Что, черт возьми, здесь происходит?

   Мальчишка просил передать до полудня, – как-то неопределенно заметил Роллинс.

   Сантомассимо бросил взгляд на часы. Было 11.59. Он молниеносно схватил пакет.

   – Лу, открой окно! – заорал он.

   Бронте опешил.

   – Открой это чертово окно!

   Бронте рванулся к окну и распахнул его настежь. Сантомассимо с расширившимися от ужаса глазами ринулся за ним следом, крича:

   – Есть кто-нибудь внизу?

   – Никого!

   Сантомассимо со всего размаху швырнул пакет, тот полетел к стоянке машин, а он бросился прочь от окна, увлекая за собой Бронте. Они видели, как пакет, медленно вращаясь в воздухе, упал, подпрыгнул и вновь ударился об асфальт, замерев между двумя пустыми патрульными машинами.

   Роллинс не мог сдержать любопытства и медленно направился к окну. Остальные потянулись за ним. Они высунулись наружу. Потерявший форму и лопнувший пакет спокойно лежал на стоянке. Эмери покачал головой.

   – Кажется, Фред, у тебя крыша поехала, – тихо сказал он.

   За его спиной раздался тихий щелчок. Все обернулись. Большая красная стрелка часов дернулась и перескочила одно деление. Наступил полдень.

   Сантомассимо повернул голову и посмотрел на пакет.

   Взвилась шаровая молния, за ней взлетели патрульные машины и с металлическим скрежетом ударились в кирпичную стену здания полицейского участка. Куски асфальта, обивки сидений и горячая грязь каскадом полетели в разные стороны, подброшенные ударной волной. Кабинет словно обдало мощным порывом горячего ветра, который смел со столов лампы дневного света, телефоны, бумаги и кофейные кружки.

   На первом этаже из окон и дверей повылетали стекла. Сантомассимо услышал крик дежурного. В асфальте на том самом месте, где лежал пакет, образовалась широкая яма с рваными краями. Сантомассимо и Бронте отбросило к противоположной стене. С капитана Эмери сорвало очки и расцарапало стеклом лицо. Чтобы не упасть, он ухватился за вешалку.

   Роллинс ударился о боковую стену, сверху на него посыпалась штукатурка. Под ноги ему упала лампа, разлетевшись дождем осколков. В клубах дыма и пыли Роллинс увидел детектива Хейбера, который, сбросив упавший ему на спину ящик стола, с почерневшим от копоти лицом, в разорванных на коленях брюках, на четвереньках пятился от окна.

   По полу со стонами ползали детективы и полицейские, ничего не соображавшие от шока; их руки инстинктивно продолжали сжимать то, что держали до взрыва: телефонные трубки, пистолеты, блокноты… Один из полицейских выполз в коридор, поднялся, ощупывая себя в поисках возможных ранений, и внезапно упал, потеряв сознание.

   – Что это за чертов ублюдок, Фред! – прошипел Эмери в бессильной ярости.

   Сантомассимо закрывал рот платком. Едкий, маслянистый дым от полыхавшей патрульной машины проникал в здание. С улицы доносились крики, топот множества ног и вой пожарных сирен, который становился все громче, приближаясь со стороны бульвара Санта-Моника.

   В комнату вбежали врачи. Сантомассимо отмахнулся от них, предоставляя им возможность позаботиться о тех, кто пострадал более серьезно.

   По кабинету летали, как конфетти, почерневшие обрывки таблицы фильмов Хичкока, и на отдельных ее фрагментах можно было прочитать: «Психоз». Бомба. Продавец. Склад. Особняк на Пятой авеню. Пустынное поле. Статуя Свободы. «Птицы». «Веревка». Пистолет. Все смешалось – названия фильмов, места преступлений, профессии жертв, способы убийства. Кружились, падая на пол, обрывки: «Саботаж». «Диверсант». Лондон. «Маунт-Рашмор». Нью-Йорк. Кей была в Нью-Йорке.

   Сантомассимо натыкался на обезумевших от боли и ужаса людей, сидевших на полу, ползавших, лежавших поджав ноги. Некоторые поднимали головы и смотрели на него, словно ища ответа. Но ему нечего было им сказать. Наконец он выбрался в коридор, судорожно хватая ртом воздух.

   Это был второй раз, когда убийца потерпел фиаско. Что будет дальше? Что еще придумает этот ублюдок?

   Кашляя, в коридор вывалился Бронте. Покрасневшими, слезившимися глазами он уставился на Сантомассимо.

   – Что скажешь, старина? Все ценные части твоего тела на месте?

   Сантомассимо в упор смотрел на него невидящим взглядом.

   – Что это с тобой, Фред? – спросил Бронте.

   – Не знаю, – хрипло ответил Сантомассимо, откашлялся и сплюнул. Потом произнес: – Она в Нью-Йорке.

   Бронте прищурился:

   – Я знаю. Ну и что?

   – Там были сняты «Незнакомцы в поезде». И «Диверсант». И есть еще пара мест, которые они должны посетить.

   Бронте молчал, ожидая, что лейтенант скажет дальше, но Сантомассимо словно окаменел.

   – Все так. Но к чему ты клонишь? – не выдержал он.

   – Они собираются побывать в особняке на Пятой авеню. И… да… в полицейском участке на Кэнел-стрит.

   Бронте расплылся в улыбке:

   – Хотел бы я посмотреть, как он сможет развернуться в участке на Кэнел-стрит.

   – А еще они намерены посетить Статую Свободы…

   – Ну и что, Фред? Место действия для него не главное. Он скинул Сафрана с колокольни церкви Святого Амоса, а не с лондонского собора. Девчонку он укокошил в роскошном отеле, а не в грязном мотеле на окраине Фресно,[168] как того требует оригинал.

   – Статуя Свободы всего одна, – сказал Сантомассимо.

   – Ясно. Ты хочешь сказать, что он отправился следом за ней в Нью-Йорк. И что ты собираешься делать? Звонить в Нью-Йорк и требовать, чтобы Статую Свободы закрыли для посещений? Только потому, что у тебя предчувствие?

   – Полагаешь, неубедительно?

   – На данный момент неубедительно. Сейчас нам нужно опрометью нестись в университет Южной Калифорнии, на факультет кино, и попытаться установить отправителя этой посылки.

15

   Влага испарилась, и воздух Манхэттена стал сухим и студено-хрустким. Стоял поздний сентябрь, в природе чувствовалось дыхание осени, и душу наполняла тоска по чему-то несбыточному, чему-то дорогому и утраченному.

   Кей в сопровождении своих студентов шла по Кэнел-стрит. Собранная ею группа даже внешне была разношерстной – на Крисе поверх свитера была надета легкая синяя ветровка, на Майке – куртка университетской футбольной команды, а Брэдли вышагивал в черном мятом костюме. Он все время смотрел себе под ноги, аккуратно переступая через кучки собачьего дерьма, отставал от группы, потом догонял и шел рядом с Кей или вырывался вперед.

   Брэдли нервничал. Регистратор отеля до сих пор не гарантировал наличие свободных мест, и он боялся, что ночь им придется провести в поисках ночлега.

   Здание полицейского участка на Кэнел-стрит наполовину было освещено солнцем, наполовину утопало в тени. Из дверей вышел сержант, глянул на них подозрительно и лениво, вразвалку направился к патрульной машине, припаркованной у края тротуара. Майк предусмотрительно отошел подальше от дороги. Машина сорвалась с места, обрызгав тротуар маслянистой водой.

   – Здесь снимался «Не тот человек», – сказала Кей, – единственный фильм Хичкока, сделанный в документальной манере.[169] Полицейский участок на Кэнел-стрит – единственное из реально существующих манхэттенских зданий, которые мы видим в его фильмах. Не считая особняка на Пятой авеню, который, впрочем, полностью перестроили, так что теперь его облик разительно отличается от того, что мы видим в фильме Хичкока.

   – А как же клуб «Аист»?[170] – спросил Майк.

   – Его больше не существует, – ответила Кей. – В свое время клуб играл заметную роль в культурной жизни Манхэттена, но стихия перемен стерла его с карты Нью-Йорка.

   – Но ведь было еще здание страховой компании «Пруденшиал Иншурэнс», – вступил в разговор Крис.

   – И его тоже нет.

   – Постойте, а дом, в котором жили Мэнни и его жена, – его тоже снесли? – удивился Тед.

   – Тед, мы на Манхэттене, а этот дом находится в районе Куинс.[171]

   Ребята засмеялись. Они все время пытались Кей на чем-нибудь подловить, но им это никак не удавалось. Промахнувшись в очередной раз, они принялись вместе с ней рассматривать фасад здания полицейского участка.

   – Ну, как вам это здание? – спросила Кей.

   – Вид вполне безобидный, – сказал Крис.

   – Вот именно, Крис, безобидный. Но мы-то знаем, что за его стенами разыгрываются настоящие человеческие драмы, а подчас и трагедии. Там хранятся отчеты о несчастных случаях, насилии, убийствах. Но фасад здания молчит обо всем этом.

   – Однако Хичкок заставил его говорить, – подхватил Тед.

   – Да, он изменил его облик, выбрав особые ракурсы, создав путем искусного монтажа атмосферу напряженности и тревоги.

   – Он заставил нас увидеть здание таким, каким видел его в своем воображении, – сказал Майк.

   – И как только вы попадаете в пространство его воображения, – подхватила Кей, – вы оказываетесь в опасном месте. Хичкок начинает играть с вашим сознанием.

   Слушая ее, Крис и Майк параллельно делали наброски здания в своих блокнотах, помечая на полях всплывавшие в памяти кадры из фильма Хичкока. Именно за этим Кей привезла их сюда – чтобы они увидели разницу между экранным образом и реальностью.

   – А правда, – спросил Тед, – что сперва над сценарием работал Максвелл Андерсон?

   – Правда, – кивнула Кей.

   – Но его заменили Энгусом Макфайлом, – вмешался Брэдли.

   – Верно, Брэдли, – подтвердила Кей.

   Самоуверенное всезнайство Брэдли раздражало Теда. Он закрыл блокнот и приблизился к зданию полицейского участка, вглядываясь в окна. Крис и Майк подошли к входной двери и заглянули внутрь. Их взорам предстал вестибюль, в котором находилось несколько полицейских. Кей посмотрела на часы.

   – Послушайте, ребята, – сказала она, – уже почти два часа. Предлагаю отменить экскурсию в Гринвич-Виллидж и позаботиться о регистрации в отеле.

   – Тоска, – снова заныл Брэдли. – Мы приехали сюда, чтобы посетить места, где Хичкок снимал свои фильмы, а вместо этого вынуждены мотаться по грязным отелям.

   – Расслабься, Брэдли, – попыталась успокоить его Кей. – Завтра мы посвятим этим местам целый день.

   На такси они вернулись к отелю «Уилтон». Кей опрометчиво надела не слишком удобные для длительных прогулок туфли, и теперь у нее болели лодыжки. Майк непроизвольно посмотрел на ее ноги, Кей перехватила его взгляд, он покраснел, она сдержала улыбку.


   Патрульная машина Сантомассимо сиреной разрывала горячий, насыщенный смогом воздух над шоссе. Бронте, закрыв рот платком, надрывался от кашля. Оказанной наскоро медицинской помощи ему явно было недостаточно. Хотя Сантомассимо ехал со скоростью 80 миль в час, их постоянно обгоняли. Некоторые умудрялись на большой скорости встроиться в ряд прямо перед ними. Несмотря на мигалку и включенные фары, машина вынужденно замедляла ход. Впереди была пробка, растянувшаяся на мили. Раздраженные водители отчаянно жали на клаксоны, сотрясая надсадными гудками плотный, душный воздух.

   В районе университета Южной Калифорнии стало совсем нечем дышать от густого, едкого смога. Сантомассимо припарковал машину у красного бордюра за звуковой студией Стивена Спилберга,[172] выскочил из машины, бегом пересек небольшую лужайку, перепрыгнул через кусты и оказался во дворе факультета кино.

   Бронте старался не отставать и бежал следом, тяжело дыша и обливаясь потом. Завернув за угол, они чуть не сбили с ног Алису Кейхал – секретаря факультета. Сорокапятилетняя Алиса, обычно имевшая строгий и неприступный вид, сейчас растерянно моргала, глядя на неожиданно возникших перед ней мужчин в грязных костюмах, чьи лица были покрыты копотью и ссадинами. Несколько студентов повернули головы в их сторону.

   – Вы полицейские? – спросила Алиса.

   – Да, мэм, – ответил Сантомассимо.

   – Я предупредила вас по телефону, что по субботам мой рабочий день заканчивается в двенадцать.

   – Спасибо, что дождались нас.

   По дороге в свой кабинет Алиса не умолкала ни на секунду. Она явно нервничала. В кабинете стояло четыре стола, на которых неровными стопками, разобранные по окончании рабочей недели, лежали бумаги. Стены были увешаны фестивальными киноплакатами и дипломами, полученными студентами и выпускниками факультета. Многие из их обладателей сейчас были известными режиссерами,[173] и это произвело сильное впечатление на Бронте.

   – Я уже говорила по телефону, что никаких посылок мы вам не отправляли, – сказала Алиса. – Я это знаю наверняка, поскольку все почтовые отправления делаю сама.

   – Да, но на посылке был стикер с адресом вашего факультета, – возразил Сантомассимо.

   Алиса подошла к своему столу, открыла ящик и вытащила красный стикер.

   – Вот такой?

   Сантомассимо взял наклейку, повернул так, чтобы поверхность не отсвечивала и можно было прочитать надпись. Затем протянул стикер Бронте, тот изучающе повертел его в руках и вернул секретарю.

   – Да, такой, – сказал Сантомассимо. – Кто еще имеет к ним доступ?

   – Вы что, шутите? – удивилась Алиса.

   – Мне не до шуток, мисс Кейхал.

   – Извините, но к ним имеет доступ любой: студенты, преподаватели, ассистенты. Представители других факультетов, которые пытаются попасть в нашу программу обучения. Даже родители, затевающие разбирательства со всякими комиссиями. Бизнесмены из Голливуда – мы получаем бесплатное оборудование, стипендии и прочее… Не говоря уж о секретарях…

   – И все они могут пользоваться этими наклейками?

   – Не только наклейками, но и конвертами, канцелярскими принадлежностями, схемами расположения классов, кофейными чашками, плакатами, степлерами. Все, что размерами меньше коробки из-под ксерокса и не прибито гвоздями. И это не воровство, лейтенант Сантомассимо. Творческий хаос – это стиль жизни факультета.

   Бронте и Сантомассимо переглянулись. Бронте тихо выругался по-итальянски. Сантомассимо бросил взгляд на Алису, надеясь, что она не знает этот язык.

   – И даже… уборщица? – запинаясь, произнес Сантомассимо. – Любой человек? Какой-нибудь приятель студента? Преподавателя…

   – Лю-бой, – по складам произнесла Алиса.

   – И студент тоже, – спокойно сказал Сантомассимо.

   В его сознании медленно зрела зловещая мысль. Ошибка, которой он обещал и Кей, и себе никогда не повторять, была совершена снова – он опять не заметил очевидного. Сантомассимо почувствовал, как у него по спине заструился пот – не столько от жары, сколько от еле сдерживаемой бессильной ярости.

   Бронте смотрел на него с недоверием.

   – Почему нет? – сказал Сантомассимо. – Возможно, даже кто-то из студентов Кей.

   – Фред… ты допускаешь» что он из ее семинара?

   Сантомассимо кивнул:

   – Класс «Хичкок пятьсот». Исключительно хорошее гнездышко для него. Второй дом.

   – Господи, Фред…

   – Мисс Кейхал, у вас есть список студентов профессора Куинн? – спросил Сантомассимо.

   – Конечно.

   Алиса принялась ловко перебирать папки, вытащила одну, открыла и положила на стол. Сантомассимо и Бронте склонились над компьютерной распечаткой. Длинная колонка имен, напротив каждого – профилирующая дисциплина, фамилия куратора, его должность…

   – В классе тридцать шесть студентов, – подсказала Алиса.

   – А где они могут быть по субботам? – спросил Сантомассимо.

   – Съемочные группы по выходным на съемках. Скоро экзамены, и сценаристы торчат у «Большого мальчика Боба»[174] и повторяют правила построения сюжета. Остальные либо отправились за город, либо с палатками – в горы Сан-Бернардино, либо поехали навестить родителей, либо остались в общежитии. Словом, они могут быть везде.

   – А некоторые могли отправиться на экскурсию, – добавил Сантомассимо.

   – Фред… – Бронте понял, куда клонит Сантомассимо, и ему это явно не понравилось.

   – В Нью-Йорк, например, – настойчиво продолжал Сантомассимо. В его почти молитвенном тоне, казалось, звучало признание: «Mea culpa».[175]

   Неожиданно в кабинет вошла Синди Маклафлин – блондинка лет двадцати с потрясающими голубыми глазами, одетая в белый свитер и юбку-шотландку. Как и большинство студенток, которых видел здесь Сантомассимо, она выглядела нежной и хрупкой, но очень амбициозной.

   – Я заметила, что кабинет открыт, – сказала Синди, обращаясь к секретарю. – Можно я напечатаю анкету на стипендию?

   Она села за стол и включила печатную машинку. Гробовое молчание, воцарившееся в кабинете, ее ничуть не смутило. Бронте вновь повернулся к Алисе Кейхал.

   – Кто из студентов поехал в Нью-Йорк с профессором Куинн? – спросил Сантомассимо. – У вас есть список?

   Волнуясь, мисс Кейхал протерла очки. По правде говоря, она не помнила, куда положила этот список. К концу семестра накапливалось столько бумаг, что в них неизбежно возникал беспорядок. Она повернулась к Синди.

   – Синди, должно быть, знает лучше меня, – сказала Алиса. – Она как раз из класса профессора Куинн. Синди…

   Девушка подняла голову. Ее глаза были невинными, как у куклы, но Бронте заметил в них интерес.

   – Синди, это – полицейские, – сказала Алиса, – Они хотят знать, кто из студентов поехал в Нью-Йорк с профессором Куинн.

   – Тед Гомес, Крис Хайндс и Майк Риз, – сказала Синди.

   Бронте записал имена в блокнот.

   – Только эти трое? – уточнил он.

   – Да. Хотя постойте… Я случайно столкнулась с Брэдли Бауэрсом, ассистентом. Он сказал, что, возможно, тоже поедет. Это было перед самым отъездом. Не знаю, успел он или нет.

   Сантомассимо вспомнил коренастого, полноватого ассистента, его лицо, на котором то и дело читалось нетерпение, его мятый и не вполне чистый костюм. У лейтенанта мгновенно испортилось настроение.

   – Вы знаете, где они собирались остановиться в Нью-Йорке? – спросил Бронте.

   – Простите, – усмехнулась Синди, – но об этом мне никто не докладывал.

   Неожиданно Сантомассимо грохнул кулаком по столу мисс Кейхал.

   – Черт!

   – Ты что, Фред? – опешил Бронте.

   – Я знаю, где они остановились. По крайней мере знал. Кей звонила сегодня утром… Они выехали из отеля… «Дарби»… и намеревались перебраться в другой. Их включили в лист ожидания.

   – Что это за отель?

   Сантомассимо в отчаянии качал головой.

   – Господи, Лу, я не могу вспомнить. Я был полусонный, когда она позвонила. «Уайленд»? Нет… «Уиленд». Нет. Я помню только, что название начинается на «У».

   Бронте подошел к столу мисс Кейхал и порылся в бумагах, но ничего полезного, кроме списков студентов, не обнаружил.

   – Мисс Кейхал, профессор Куинн не оставляла вам программу поездки? – спросил Бронте.

   – Нет.

   Синди закончила печатать и выдернула листок из машинки.

   – Утром первого дня они собирались поехать в полицейский участок на Кэнел-стрит, а после обеда – в Гринвич-Виллидж. Утром следующего дня – Статуя Свободы, а после обеда – особняк на Пятой авеню. Нет, – Синди задумалась, – кажется, они начнут с особняка, а потом отправятся к Статуе Свободы.

   – А где живут эти четверо студентов? – спросил Бронте. – В студенческом городке?

   – Надо посмотреть регистрационную книгу, – сказала Алиса.

   Она подошла к стеллажу с папками, достала одну и раскрыла. Там было подколото множество всевозможных листочков. Очевидно, некоторые студенты часто меняли место жительства.

   – Так… Тед Гомес и Майк Риз, – прочитала мисс Кейхал. – Майк – звезда футбола. Он еще новичок, но сотню он пробегает за…

   – Мисс Кейхал, – прервал ее Сантомассимо, – пожалуйста, ближе к делу, у нас каждая минута на счету.

   – Майк живет в общежитии «Пси Дельта Чи». Там очень хорошие условия, лейтенант Сантомассимо. А Тед проживает в общежитии для семейных пар, у него жена и сын.

   – У Майка не будет неприятностей? – спросила Синди. – Он потрясающий парень!

   Сантомассимо забрал у Алисы листок, и они с Бронте принялись его изучать.

   – А Крис Хайндс? И ассистент профессора Брэдли Бауэрс? Где они живут? – спросил Сантомассимо.

   – Снимают квартиры.

   – По каким адресам?

   – Похоже, этих данных не было в компьютере. Но это не моя вина, – принялась оправдываться Алиса.

   – Мисс Кейхал, нам крайне нужны эти адреса, – сказал Сантомассимо.

   – Я… я думаю, в канцелярии должны быть записи, они их постоянно обновляют, это необходимо для назначения стипендий и…

   – Там есть кто-нибудь сегодня?

   – Да. Там сейчас должен быть декан Рейнолдс, и мисс Уилсон работает по субботам. Я отведу вас, но прежде надо позвонить туда, иначе нам не откроют дверь.

   – Звоните, только побыстрее, мисс Кейхал, – сказал Сантомассимо и повернулся к Бронте. – Лу, позвони капитану Перри, попроси его связаться с Нью-Йорком и передать словесный портрет Кей, пусть они срочно задержат ее и студентов для допроса.


   В холле отеля «Уилтон» было не протолкнуться. Гостиница, состоявшая в одной сети с «Уилтоном» и на данный момент уже полностью забитая, направила сюда участников сельскохозяйственной конференции. Холл, пестревший красочными графиками роста урожайности, щитами, рекламировавшими сельскохозяйственную технику, туристические достопримечательности, яхтенные причалы и виноградники, представлял собой сюрреалистическое зрелище. Мужчины с пластиковыми карточками участников на лацканах пиджаков оккупировали бар, курили и рассуждали об инвестициях.

   Теду сделалось не по себе от такого обилия людей в замкнутом пространстве холла. Даже в переполненном «Амфитеатре» Голливуда он чувствовал себя более свободно. Это ужасное столпотворение было для него невыносимо и вызвало приступ клаустрофобии. Кей отчаянно пробивалась сквозь толпу к стойке регистрации, за ней шел Майк, неся свою и ее сумки, следом двигались Крис и Брэдли Бауэрс.

   – Подобный кошмар я видел только на бойне в Чикаго! – крикнул Майк.

   В царившем вокруг шуме его никто не услышал. Работая локтями и нервно кусая губы, Кей наконец-то добралась до стойки. На ее глазах портье выдал ключи трем участникам конференции. Кей он не видел, а когда увидел, не смог вспомнить, кто она такая.

   – Куинн! – прокричала Кей. – Вы обещали поселить нас!

   – Вы бронировали номера?

   – Вы что, не помните? Мы были у вас в девять утра, нас пять человек.

   – У меня нет брони на фамилию Куинн.

   Кей подалась вперед и чуть ли не грудью легла на стойку, оттеснив какого-то очередного участника конференции.

   – Черт возьми, но вы же обещали!

   – Простите, мисс, – сказал портье, вытирая шею платком, – я ошибся. Многие из тех, кто должен был выехать, не выехали. Вы пробовали остановиться в «Дарби»? Обычно там есть свободные номера.

   – Конечно, там есть свободные номера, потому что в них даже свиньи не захотят селиться. Утром мы прибыли к вам как раз оттуда.

   – Вам не следовало съезжать.

   В отчаянии Кей повернулась к Майку. Но тот не знал, что делать. От Брэдли вообще не было никакого проку. Какие-то визгливые девицы оттеснили его от стойки, и теперь он, презрительно морщась, стоял между потертыми диванами и высокими пепельницами.

   Кей вновь повернулась к портье, решив пустить в ход любезность:

   – Пожалуйста, помогите нам. Мы вчера прилетели из Калифорнии. За последние двое суток мы почти не спали. Я профессор Куинн из университета Южной Калифорнии, а это мои студенты. Нам очень нужно где-нибудь остановиться.

   Портье – коротышка с необыкновенно круглым лицом, как будто кто-то сел на него в детстве и расплющил, – вымученно улыбнулся. Ему не хотелось ругаться с профессором Куинн. После недельного общения с бизнесменами, дымившими сигарами, и подвыпившими высокомерными дамами было приятно видеть перед собой красивое лицо, и он сожалел о том, что заставил Кей так нервничать и раздражаться.

   – Попробуйте обратиться в Центр гостеприимства, это возле вокзала «Пенн-стейшн», – посоветовал он.

   Вместо ответа Кей швырнула в него журнал регистрации. Портье едва успел поймать его, опрокинув при этом ящик с карточками для бронирования номеров.

   – Спасибо за помощь! – выкрикнула Кей. – Центр гостеприимства! Хорошо, что не предложили переночевать под Бруклинским мостом! Пошли, Майк. Забери Брэдли. Мы уходим отсюда!

   Вслед за высоким, продвигавшимся сквозь толпу как танк Майком они вышли из отеля и оказались в объятиях теплого сентябрьского вечера. Стоя на тротуаре, Кей с тоской смотрела на бурливший жизнью Манхэттен, занятый только собой и равнодушный ко всему остальному миру. Проносились, сигналя, такси, машины, автобусы, на углах торговали выпечкой, проехал невероятно длинный черный лимузин с чопорными иностранцами на задних сиденьях, тысячи, миллионы самых обычных людей сновали туда-сюда мимо магазинов и ресторанов.

   – Я чувствую себя бездомным, – пробурчал Брэдли. – Проклятье! Это сводит меня с ума.

   Он зажимал платком нос, из которого текла кровь. Увлекаемый толпой, он оказался захвачен вращающимися дверями отеля, а потом отброшен к витрине, где был выставлен во всем своем великолепии богатый урожай Новой Англии.

   Кей совершенно выбилась из сил.

   – Ну, Майк, что будем делать? – растерянно спросила она.

   – Искать другой отель, полагаю.

   Сказав это, он подошел к краю тротуара и принялся ловить такси, но даже с такси им сегодня не везло.


   Судья Робертсон был человеком полным, добродушным и обожавшим дорогие сигары. Сейчас он лежал на солнце в бассейне с подогревом и читал триллер. Ступни его ног приятно щекотала струя воды из подводного массажера. Перри и Эмери вслед за горничной проследовали через гостиную и остановились, заслонив солнце, у трамплина. Судья Робертсон прикрыл ладонью глаза.

   – Уоллес, ты, что ли? – спросил он.

   – Да, Генри, это я, – ответил Перри, заходя вместе с Эмери с другой стороны бассейна. – Генри… у нас к тебе очень срочное дело.

   – Догадываюсь, иначе вы не пришли бы ко мне домой в субботу.

   Судья Робертсон сунул в руки Перри книгу, отплыл назад, подобно толстому тюленю, с удивительной ловкостью нырнул под воду, а затем, цепляясь за поручни металлической лестницы, выбрался из бассейна. Надел махровый халат, зачесал назад черные как смоль волосы и указал визитерам на белые стулья под зонтом.

   – Что случилось, Уоллес? – спросил он, вытирая лицо белым полотенцем.

   Они сели. Уоллес Перри неудачно выбрал место, и послеполуденное солнце немедленно начало слепить ему глаза.

   – Генри, это капитан Эмери, шеф полицейского участка Пасифик-Палисейдс.

   Судья Робертсон и капитан Эмери пожали друг другу руки.

   – Один из его детективов, лейтенант Сантомассимо, возглавляет группу, расследующую убийства в стиле Хичкока. Я курирую это расследование.

   – Ах да, Хичкок, – сказал судья Робертсон. – И чем я могу помочь вам?

   Капитан Перри продолжил:

   – Есть веские основания полагать, что убийца – студент факультета кино университета Южной Калифорнии, и в данный момент он находится в Нью-Йорке в составе группы профессора Куинн, совершающей тематическую экскурсию.

   Капитан Эмери подался вперед:

   – Ваша честь, в группе четыре студента. Все – мужчины. Мы точно не знаем, кто из них убийца. Нам нужны ордера на обыск в их квартирах, чтобы найти возможные улики, указывающие на причастность одного из них к этим преступлениям.

   Судья Робертсон слегка приподнял брови:

   – Четыре, говорите?

   – Да, сэр.

   – Мне нужна более подробная информация.

   Перри развернул перед ним копию схемы, составленной Сантомассимо, и показал красную почтовую наклейку с надписью «Университет Южной Калифорнии. Факультет кино». Судья Робертсон посмотрел на все это с неприязнью.

   – Вы что, всерьез полагаете, что на основании этих «улик» я выдам вам ордер – четыре ордера – на обыск?

   – Сэр… – начал Перри.

   – Я не играю с гражданскими свободами, – отрезал Робертсон. – Черт побери, весь штат, вся страна пристально следят за вашими действиями. И я не позволю вам на основании подобной ерунды ломать чужие двери…

   – Тогда вы позволите убийце развернуться на Манхэттене, – жестко оборвал его Перри.

   – И это не понравится американцам. И прессе тоже, – добавил капитан Эмери. – Ваша честь, у нас достаточно оснований подозревать, что по меньшей мере одному человеку угрожает серьезная опасность. Профессору Кей Куинн.

   Судья Робертсон вернул схему и наклейку капитану Перри.

   – Этого недостаточно, Уоллес, – решительно заявил он. – Такую наклейку мог взять любой.

   – Да, нам это известно, – устало сказал капитан Перри. – Сейчас мы допрашиваем студентов и сотрудников факультета. Но мы думаем – и я допускаю, Генри, что это чисто интуитивная догадка, – что один из студентов профессора Куинн, который сейчас находится вместе с ней в Нью-Йорке, и есть убийца.

   – Ваша честь, – убеждающе добавил Эмери, – бомба, предназначавшаяся лейтенанту Сантомассимо, разрушила половину западной стены моего участка!

   – Капитан Эмери, я читаю газеты и смотрю новости. Я в курсе.

   – Скольких еще людей он должен убить? – продолжал Эмери. – Скольких еще он должен сделать участниками своих сумасшедших фантазий?

   Из инкрустированной коробки красного дерева судья Робертсон извлек толстую сигару. Он трижды пытался раскурить ее, но у него не получилось. Он бросил эту затею и принялся просто жевать закругленный конец сигары.

   – Это неубедительно, – произнес он. – Основания, которые вы мне предоставили, неубедительны.

   – Для «Уотергейта»[176] потребовалось еще меньше оснований, – сказал Перри.

   – У нас мало времени, – добавил Эмери.

   Судья Робертсон раздавил в пепельнице так и не прикуренную сигару, ногтем снял прилипший к зубам кусочек табачного листа и проворчал:

   – Как мне не хочется, Уоллес, чтобы ты втягивал меня в это дело!

   – Генри, мы уже увязли в нем по уши, все увязли. «Хичкок» многих поставил на уши.

   Судья Робертсон, продолжая ворчать, отправился в спальню, быстро оделся и вышел. Они приехали в суд, где у него ушло полчаса на то, чтобы подписать четыре ордера.


   Нежданный визит полиции взволновал старосту общежития «Пси Дельта Чи» Роя Петерса. Одетый в шорты и кроссовки, он суетился, стараясь помочь. Слух о том, что полицейские, расследующие дело о серийных убийствах, проводили здесь обыск, мог нежелательным образом сказаться на репутации общежития. Рой Петерс с трепетом наблюдал, как Сантомассимо осматривает комнату Майка Риза. Все было на виду, чисто и аккуратно. На книжных полках – минимум книг, на кровати простыни и покрывало по-военному подоткнуты под матрац, но и постель полицейские переворошили.

   – А этот парень что, не учится? – спросил Сантомассимо.

   – Учится, но он занимается не здесь, Майк большую часть времени проводит в библиотеке, – сказал Рой Петерс.

   – Вы с ним там бываете?

   – Нет, сэр.

   – А кто с ним бывает?

   – Майк по натуре одиночка.

   Сантомассимо заглянул в кухонный шкаф. Майк явно предпочитал здоровую пищу – забитый йогуртами холодильник был тому подтверждением. В углу комнаты стояли гири.

   – Как часто он ходит на футбольные тренировки? – спросил Сантомассимо.

   – Каждый день после обеда. Здесь проживают пять членов футбольной команды. Они лучшие в университете. Да, сэр, и Майк тренируется каждый день, и по субботам тоже.

   – Чем он еще занимается, кроме учебы и тренировок?

   – Смотрит фильмы.

   – Какие?

   – Комедии. Лаурел и Харди. Чаплин. Он хочет писать сценарии для комедий.

   – Он весельчак?

   – Майк? Да нет.

   Пожимая плечами и глядя без всякого выражения на Сантомассимо, из ванной комнаты вышли детективы. Больше осматривать было нечего. Сантомассимо чувствовал смутную неудовлетворенность. Комната была слишком опрятной.

   Оперативная группа ничего не нашла ни в спальне Майка Риза, ни в закрепленном за ним шкафу в коридоре. Сантомассимо перерыл все ящики стола в поисках телефонных номеров, списков мебельных складов, электроинструментов, книг о соколах, фотографий. Ничего. Он хлопнул дверью и рявкнул:

   – Кто следующий в списке, капитан?

   – Тед Гомес.


   Общежитие для студентов, имевших семьи, оказалось бетонной коробкой с небольшим газоном перед входом и аккуратными рядами фонарей вдоль дорожек. Хотя солнце уже село, по дорожкам, болтая, гуляли молодые мамаши с колясками. Полицейские поднялись по лестнице и постучали в металлическую дверь. Дверь открыла миловидная брюнетка с маленьким мальчиком на руках, вид у нее был крайне удивленный.

   – Теда нет дома, – сказала она с легким мексиканским акцентом.

   Затем, увидев, сколько людей стоит за спиной Сантомассимо, она заволновалась и отступила от двери. Глаза ее округлились, когда лейтенант показал ей полицейский значок.

   – С ним ничего не случилось? – неуверенным голосом спросила женщина.

   – С ним все в порядке. Позвольте нам войти. Нам нужно задать вам несколько вопросов о Теде.

   Она неохотно впустила их в квартиру. По ее лицу Сантомассимо видел, что она крайне озадачена.

   – Он не торгует кокаином, – сказала женщина. – Он такими вещами не занимается.

   – Я в этом уверен, миссис Гомес.

   В комнате стоял детский манеж, по полу были разбросаны разноцветные пластмассовые кубики и утята. Над обеденным столом висели, покачиваясь, пластмассовые кольца и фигурки. К пробковому планшету были прикреплены семейные фотографии. Пахло мексиканской едой.

   – Скажите, миссис Гомес, в последнее время Тед часто уходил по вечерам из дому?

   – А почему вас это интересует?

   – Пожалуйста, миссис Гомес, отвечайте на вопрос. Тед часто отлучался по вечерам?

   – Нет, он обычно занимается в спальне.

   – Каждый вечер?

   – Нет, иногда он уходит прогуляться.

   Миссис Гомес не понравилось, когда полицейские направились к спальне. Впрочем, очень скоро они вышли оттуда, пожимая плечами. Сантомассимо вновь повернулся к миссис Гомес. Малыш у нее на руках занервничал, дрыгая ножками и пуская пузыри.

   – Теду, должно быть, нелегко приходится, – сказал Сантомассимо.

   – Конечно, женатому человеку тяжело учиться. У него много забот. Он пишет об этом в своем дневнике.

   – Дневнике?

   – Да, так он его называет. Но я в него никогда не заглядывала. Я даже не знаю, где он лежит.

   – Он просто выплескивает свои мысли и переживания на бумагу?

   – Не только. Когда он нервничает, то надолго уходит гулять и возвращается домой уже более спокойным. Таким образом он снимает напряжение. Киношкола – это не развлечение.

   – Да, миссис Гомес, мы это понимаем.

   Полицейские обошли и внимательно осмотрели квартирку – гостиную, кухню, туалет и ванную. Ни дневника, ни подозрительных химических препаратов, ни оружия они не нашли. Это был просто уютный дом, наполненный ароматами тушенного по-испански мяса и нежным запахом маленького ребенка.

   – Он вам звонил после отъезда?

   – Из Нью-Йорка? А зачем? Разве что-то случилось?

   – Большинство мужей звонят своим женам, приезжая в незнакомый город.

   – Если бы что-то случилось, он обязательно позвонил бы.

   Сантомассимо улыбнулся:

   – Скорее всего, он вам позвонит. Миссис Гомес, у вас есть его фотография?

   – Конечно, и не одна.

   Полицейские ушли, прихватив с собой фотографию Теда, которую капитан Эмери обещал вернуть сразу же, как только с нее снимут копию.

   – Ничего не могу сказать об этом парне, – задумчиво произнес Эмери, когда они шли по лужайке к машинам. – Ведет дневник. Гуляет по вечерам. С чего бы ему так нервничать? Неужели так трудно учиться на этом факультете кино? По мне, так это просто скучно.

   Полицейские обменялись взглядами. Капитан Эмери пытался нащупать нить, ведущую к убийце, но здесь ее было не отыскать, и они это понимали.

   – Я думаю, надо ехать к Брэдли Бауэрсу, и побыстрее, – нервно сказал Бронте.

16

   Брэдли Бауэрс с отвращением окинул взглядом фойе старого здания филиала «Христианской ассоциации молодых людей».[177] Строение находилось на пересечении довольно оживленных Девятой авеню и Тридцать третьей стрит, и потому внутри было очень шумно. Быстро темнело. Вся вторая половина дня ушла у них на поиски ночлега. Свет фар проезжавших мимо и неистово сигналивших машин озарял вспышками стол для настольного тенниса, стоявший в углу вестибюля. Приличный вид мужчин, читавших в небольшом зале библиотеки, не внушал Брэдли особого оптимизма. Здешняя атмосфера была буквально пропитана косностью и пережитками прошлого.

   – Как здесь гадко, – проворчал Брэдли. – Крис, что скажешь?

   – Привыкай, Брэдли.

   Крис оставил его горевать у входа в читальный зал, а сам присоединился к остальным, разместившимся вместе с багажом на коричневых пластмассовых стульях и диванах.

   – Ну, по крайней мере здесь чисто, – оглядываясь по сторонам и улыбаясь, сказал неунывающий Майк.

   – И очень тихо по сравнению с «Уилтоном», – подхватил Тед. – Там галдели как на мексиканских петушиных боях.

   Кей отошла от стойки регистрации, за которой стоял молодой человек, под чьей белой майкой рельефно проступали крепкие бицепсы. Если потребуется кого-то вразумить не столько словом, сколько делом, лучшего человека для этого не найти.

   – Все устроено, – сказала Кей, – вам придется спать в одной комнате, но мне сказали, что там чисто и уютно. И если вы устали так же, как я, то стоит вам только лечь, и сразу уснете. Мне же еще нужно добраться до своего корпуса. Прошу прощения за сегодняшний безумный день. Обещаю, что завтра все пройдет как надо.

   – Вы не виноваты, профессор Куинн, – сказал Крис, – так что не волнуйтесь об этом.

   – Как бы то ни было, мы успели посетить полицейский участок на Кэнел-стрит, – сказал Тед.

   – Хорошо. О боже! – воскликнула Кей, взглянув на часы. – Уже почти полночь! Спокойной ночи!

   – Спокойной ночи! – хором ответили Майк, Тед и Крис.

   Кей помахала рукой, Брэдли сделал ответный прощальный жест, и она вышла на улицу. До женского корпуса было довольно далеко, а добираться пешком в столь поздний час Кей побаивалась. Она остановилась у перекрестка, надеясь поймать такси. Как назло, улицы были пусты. Она пошла по тротуару, все время поглядывая на Девятую авеню в поисках такси, и вдруг услышала за спиной чье-то тяжелое дыхание. Кей резко обернулась. Это был Брэдли. Он шел за ней, его лицо то исчезало в тени, то появлялось вновь в красном свете неоновых ламп.

   – Извините, если напугал вас, – сказал Брэдли. – Можно, я провожу вас, профессор Куинн?

   Кей мысленно чертыхнулась. Брэдли отвлек ее, и она пропустила такси, которое, мигая красным огоньком, уже заворачивало за угол.

   – Брэдли, пожалуйста, не стоит беспокоиться. Я поймаю такси на следующем перекрестке.

   – Мне не трудно, профессор Куинн.

   – Спасибо, я сама доберусь.

   Кей улыбнулась Брэдли и поспешила вперед, неистово махая рукой появившемуся такси, но оно, не останавливаясь, проехало мимо. Брэдли догнал ее и заглянул ей в лицо:

   – На улицах небезопасно, профессор. Пожалуйста, позвольте мне проводить вас.

   – Брэдли, правда, не стоит. Я очень устала от кино, от разговоров о кино, от Нью-Йорка. Я хочу остаться одна и как следует выспаться.

   Брэдли взглянул на ее руки. Даже покрытые шрамами, они были красивы, но сейчас дрожали.

   – Конечно, – сказал Брэдли, – я понимаю.

   Кей улыбнулась. Лицо у нее было бледное и измученное.

   – Спокойной ночи, Брэдли. Спасибо тебе за заботу, но пойми меня правильно. Я действительно очень устала. И пожалуйста, скажи ребятам, чтобы завтра ровно в восемь они были готовы к выезду. Паром отходит от причала парка Бэттери в девять часов.

   – Хорошо, профессор, я передам.

   – Спасибо, Брэдли. Спокойной ночи.

   – Спокойной ночи, профессор.

   Брэдли развернулся и пошел назад, опустив плечи, пнув мятый стаканчик из-под кофе, подвернувшийся ему под ноги.

   Кей остановилась на перекрестке и взяла поудобнее дорожную сумку. Опускался туман, теплый и насыщенный влагой, несмотря на то что воздух был прохладным. Свет фонарей, неоновых вывесок и автомобильных фар искрящимися бликами ложился на черный, влажный асфальт. Вереница образов пронеслась в ее сознании: убийственная толчея в отеле, сокол, мебель арт деко, терминал аэропорта… Как-то сразу навалилась невыносимая усталость, которая накапливалась все последние недели. Кей тряхнула головой, собирая остатки сил. Она вновь замахала рукой, пытаясь остановить такси, но и на этот раз ей не повезло – машина была заполнена пассажирами.

   Брэдли стоял у входа в мужской корпус «Христианской ассоциации».

   Красный свет неоновой вывески выхватывал из тьмы его небритое лицо, почерневший от грязи воротник некогда белой рубашки и маленький нос, который днем был до крови разбит о стеклянную витрину отеля, так безжалостно выставившего их на улицу. Темные щелки глаз наблюдали за тем, что происходит на углу Девятой авеню, они буквально впились в фигуру, метавшуюся взад и вперед в свете уличного фонаря. Кей безуспешно пыталась поймать такси. Вывеска мигала, и лицо Брэдли то появлялось из темноты, то вновь исчезало; это было похоже на колебания света в старых немых фильмах – у раннего Чаплина или Мельеса.[178]


   К северу от бульвара Гувера, в самом центре Лос-Анджелеса и в миле от университета Южной Калифорнии, стоял четырехэтажный жилой дом. Стены его были выкрашены в ярко-зеленый цвет, а пожарные лестницы – в нежно-персиковый, по стенам тянулись, обвисая, телефонные провода. На карнизах еще сохранились цветочные орнаменты, сделанные в прошлом веке.

   Оперативная группа во главе с Сантомассимо, капитаном Эмери и Бронте вошла в дом. Трое полицейских держали в руках топоры. Их вид ужасно расстроил управляющего домом, невысокого грека по фамилии Илиасис, который встретил оперативников на лестнице и, взглянув на значок и ордер, предъявленные капитаном Эмери, запричитал:

   – Только не надо ломать двери. Я содержу дом в чистоте и порядке, и никто никогда не жаловался…

   – Мистер Илиасис, – прервал его стенания Сантомассимо, – нам нужно попасть в квартиру на верхнем этаже.

   – Конечно, конечно, – залепетал Илиасис, пятясь по ступенькам вверх, – вот только у меня нет страховки на случай повреждений топором.

   Напор полицейских заставил растерявшегося Илиасиса прижаться к перилам и пропустить их наверх. Придя в себя, он побежал за ними следом, перепрыгивая через несколько ступеней.

   – Только не топоры! Прошу вас, ничего не ломайте! – кричал он.

   На четвертом этаже было темно, и только дверь в самом конце коридора виднелась в свете мигавших реклам. Сантомассимо глянул в окно и увидел вывески бутиков и продуктовых магазинов; желтые и красные светлячки зажженных автомобильных фар скользили вдоль бульвара Гувера.

   – Фред, вот эта дверь, – сказал Бронте.

   Полицейские подошли к двери по соседству с пожарным выходом и остановились. Повисла пауза, которая еще больше нервировала Илиасиса. Полицейские были напряжены, топоры наготове, но все чего-то ждали. Щелкнув пальцами, Сантомассимо подозвал Джорджа Шмидта, специалиста по замкам. Тот достал из кожаного чемоданчика внушительную связку ключей и приступил к работе.

   Глаза Сантомассимо и Бронте были устремлены на дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен», сделанную от руки печатными буквами. Ниже виднелась еще одна надпись: Это значит ТЕБЕ!!! А еще ниже, совсем маленькими буквами, но разборчиво: Б. Бауэрс.

   – Быстрее, Джордж! – свистящим шепотом произнес Сантомассимо.

   – Я и так тороплюсь, лейтенант. Насколько могу тороплюсь, черт побери.

   За спиной Шмидта застыл Илиасиас, продолжавший твердить:

   – Только не ломайте двери! Только не ломайте!

   Бронте оттащил его в сторону.

   – Постойте там, мистер Илиасиас, – сказал Сантомассимо. – Вы заслоняете свет.

   Полицейский поднес фонарик ближе к замочной скважине. Шмидт все менял и менял ключи, и наконец замок щелкнул. Он толкнул дверь. Сантомассимо и Бронте вошли внутрь прежде, чем капитан Эмери успел пошевелиться.

   Сантомассимо включил свет. Полицейские заморгали, привыкая к свету, и переступили порог, едва не споткнувшись о брошенные на полу книги.

   Квартира Брэдли Бауэрса представляла собой нечто невероятное: повсюду валялись кипы журналов, гнилые фрукты, у батареи громоздилась куча грязного белья, и даже осенние листья шуршали под ногами, вероятно, занесенные сюда ветром через окно. За красным ободранным диваном стояла узкая кровать, и никакого постельного белья – ни наволочек, ни простыней, только армейское одеяло. Шурша, вдоль стены пробежала мышь.

   – Чудесно, – поморщился капитан Эмери, – просто дворец какой-то.

   Кухни как таковой не было. На столе стояла плитка, рядом находилась раковина, доверху наполненная грязной посудой, пустыми консервными банками и пировавшими тараканами.

   Санузел дополнял общее впечатление: унитаз от ржавчины почернел, в занавеске душа зияли дыры.

   Сантомассимо молча осматривал квартиру, тенью следовавший за ним Бронте то и дело качал головой.

   – Надо бы у него адресок дизайнера взять, вдруг пригодится, – сказал он с усмешкой.

   Атмосфера квартиры была гнетущей. Грязь и запустение выдавали глубочайшее одиночество жившего здесь человека. Сантомассимо заглянул под кровать, за сломанное кресло, вытащил еще одну кипу журналов, все они были о кино: «Скрин», «Сайт энд саунд», «Филм куотерли» и залитый кофе номер «Вэрайети».

   – Думаешь, он и есть убийца? – спросил капитан Эмери.

   – Не знаю, Билл. Глядя на этот мусор, я даже не знаю, что думать.

   Капитан, осторожно ступая, подошел к окну и глянул вниз. Он увидел автостоянку и заднюю стену кинотеатра.

   – По этой конуре не скажешь, что здесь живет маньяк. Законченный свин – да. Но убийца…

   Эмери отвернулся от окна и стал наблюдать за тем, как Бронте, поочередно поднимая грязные крышки кастрюль, заглядывает внутрь. Затем сержант открыл дверцу холодильника и изучил его содержимое. «А у Бронте крепкий желудок, – подумал Эмери, – раз у него хватает духу смотреть на всю эту вонючую гниль».

   – Ну а ты что скажешь, Лу? – спросил его капитан Эмери.

   – Вполне возможно, хотя я в этом не уверен. Мы нашли гору журналов о кино. Но они должны быть у каждого студента его факультета.

   Бронте глянул на Сантомассимо. Лицо лейтенанта выражало глубокую тревогу.

   – Я думаю, нам нужно открыть еще одну дверь, Фред, – сказал Бронте.

   – Да. Криса Хайндса.


   Бледно-молочный свет ночных огней Манхэттена ложился пятнами на мокрый асфальт. По Девятой авеню, тяжело пыхтя, проезжали автобусы. Ослепляя фарами, похожий на огромную блестящую рыбу, проплыл невероятно длинный лимузин. Кей стояла на краю тротуара и ловила такси. Но все они были либо заняты, либо направлялись в парк.

   В полном отчаянии Кей посмотрела на часы. Был второй час ночи. Она едва не расплакалась. Ей не хотелось простоять на улице до утра.

   – Сюда… Сюда! О черт!

   Пустое такси проехало мимо, нырнуло в боковую улочку и пересекло Восьмую авеню. Светофор загорелся зеленым, она перешла через дорогу. На нее налетела ватага молодых людей – все с коротко стриженными крашеными волосами. Они кричали, хохотали, некоторые пританцовывали на тротуаре. Это было их время. Кей с трудом пробилась сквозь галдевшую толпу и дошла до Тридцать второй стрит.

   Мелькали куртки, лица, глаза, кроссовки, теннисные туфли, кожаные черные ботинки и даже сандалии, звучала симфония безликих голосов, обрывки каких-то разговоров… Кей с трудом замечала все это, находясь словно в полусне. Ее тело как будто налилось свинцом, она с трудом передвигала ноги. Лишь образ кровати и чистой постели в женском корпусе «Христианской ассоциации», рисовавшийся в ее сознании, заставлял Кей идти вперед. Дойдя до очередного угла, она вновь пересекла улицу.

   За ней улицу пересекли кроссовки «Рибок».

   Кей увидела пустое такси и побежала.

   – Такси! – закричала она.

   Но таксист ее не заметил и поехал дальше по Девятой авеню. Кей дошла до середины квартала и остановилась у ярко освещенной витрины магазина хозяйственных товаров. Здесь ее будет хорошо видно.

   Тихо следовавшие за ней кроссовки «Рибок» тоже остановились.

   На перекрестке в конце квартала мелькали такси, шедшие из западной части города. Приободрившись, Кей ступила в темноту и направилась к перекрестку.

   Кроссовки «Рибок», не обращая внимания на лужи, решительно последовали за ней.


   Топор рубил дверь квартиры Криса Хайндса. Щепки разлетались по коридору, Сантомассимо и Бронте прикрывали лица. Топор рубил снова и снова, пока в двери не образовалась щель.

   – Чертов дуб… – выругался оперативник, замахиваясь для нового удара.

   Дверь застонала и поддалась. Сантомассимо налег на нее плечом и ввалился в квартиру Криса Хайндса. За ним, разломав руками панель, вошел Бронте.

   Оперативник включил фонарь. В квартиру проник капитан Эмери, затем остальные полицейские. Луч фонаря выхватывал из тьмы странные очертания комнаты Криса.

   Казалось, они попали в музей Хичкока. Комната была забита плакатами, открытками, фотографиями, видеозаписями фильмов, виднелись даже самодельные макеты отдельных сцен, сооруженные из грубого картона и установленные на шатких деревянных консолях. Книжные полки прогибались под тяжестью томов, посвященных Хичкоку.

   Осторожно ступая, Сантомассимо обошел комнату. Здесь, как и в квартире Брэдли Бауэрса, царил страшный бардак, но совсем иного рода, с признаками системы. Это был творческий беспорядок человека, который напряженно и много работал. Бронте включил 16-миллиметровый проектор, в который была вставлена пленка. Капитан Эмери наблюдал за его действиями. Высветилась, мерцая, до боли знакомая, гипнотически-завораживающая сцена. Сцена из «Саботажа».

   Мальчик со свертком ехал в автобусе. Часы отсчитывали секунды. На Пиккадили-серкус автобус попал в пробку. Ничего не подозревавший мальчик ощупал пакет, который лежал рядом с ним на сиденье. Затем произошел взрыв. Рука вращала рукоятку проектора, медленно сменялись кадры: осколки и искореженные обломки автобуса, разлетавшиеся в клубах дыма. Капитан Эмери потер щеку. Шрамы все еще болели.

   – Это почти то, что произошло с нами, – сказал он с некоторым удивлением в голосе. – Секунда за секундой.

   Сантомассимо внимательно изучал папки, валявшиеся на полу. В них были собраны отрывки сценариев, просительные письма, адресованные различным студиям и продюсерам, их автор предлагал свои услуги в качестве сценариста, помощника сценариста и даже посыльного. Похоже, все эти письма остались без ответа. Здесь также была подшита курсовая работа с отметкой «А», поставленной профессором Куинн. Тема работы – «Техника алогичности в жанре триллера».

   – Капитан, лейтенант, – позвал один из детективов.

   На столике в ванной, рядом с ржавой бунзеновской горелкой, лежали пипетки, стеклянные пузырьки, колбы, трубки, мотки медного провода и большой ящик с химикатами. Бронте наклонился и заглянул в мензурку, рассматривая осадок, который имел специфический, неприятный запах. В плотно завязанном полиэтиленовом пакете было вещество розовато-кремового цвета. Полицейский начал развязывать пакет, но Бронте положил ему на плечо руку.

   – Это пластид, – спокойно сказал он.

   Полицейский отдернул руку и отошел:

   – Здесь хватит, чтобы эта комната улетела в Пасадену.

   – Он бережливый, – сухо заметил Бронте. – Продюсеры были бы в восторге от такой экономии средств. – Он перехватил взгляд Сантомассимо. – У него тут и нитроглицерин есть, – продолжал он. – Наверное, остался от начинки самолета, взорвавшего Хасбрука. В участке бомба сработала от часового механизма, а у Хасбрука – от удара.

   Бронте с отвращением бросил на столик моток провода и несколько маленьких батареек и, повернувшись, едва не натолкнулся на Сантомассимо, стоявшего у него за спиной со сковородкой в руке.

   – Что это?

   – А ты открой и посмотри.

   Бронте снял крышку. На сковородке лежал попкорн, круто посоленный и щедро политый маслом, но уже успевший засохнуть. Бронте опустил крышку.

   – Он готовил эту дрянь в больших количествах, – сказал Сантомассимо.

   – Да, все верно, это автограф, – сказал капитан Эмери.

   С плаката на стене на них смотрел Альфред Хичкок. Тучный гений, безмятежный, как ребенок, и зловещий, как Джек Потрошитель. Он молча наблюдал за полицейскими, и они чувствовали на себе этот взгляд.

   – Лу, включи свет, – попросил Сантомассимо.

   В комнате зажегся свет. Сантомассимо извлек из-под кровати Криса Хайндса несколько огромных папок. Он развязал черные тесемки и открыл первую. Внутри лежал тщательно выполненный эскиз, напоминавший эпизод из фильма «К северу через северо-запад». Только вместо кукурузного поля, по которому убегал от нагонявшего его самолета Кэри Грант, здесь были изображены песчаный пляж и гребень волны, накатывавшей на берег. Самолет был обведен в кружок карандашом, а рядом сделана пометка: миниатюрный. Далее в папке шли листы меньших размеров: эскизы и чертежи самолета с указанием места расположения взрывчатки, несущего винта, скорости движения модели, рассчитанной с учетом столкновения.

   Рисунки были выполнены превосходно, чувствовалось, что у того, кто их сделал, точная и быстрая рука.

   Во второй папке тоже оказались эскизы. Обнаженная женщина в душе, очень красивая, чем-то похожая на молодую Джанет Ли, ее голая нога касается провода. Там были и план расположения труб, и схема заземления тока.

   – Хватит уже любоваться живописью! – зло рявкнул капитан Эмери.

   – Фред… – позвал Бронте.

   Сантомассимо обернулся. Бронте стоял, уставившись на магнитофон, находившийся возле мягкого кресла. Это был аппарат для профессиональных пользователей – старая «Награ». Бобины были вставлены, приемная бобина на три четверти заполнена. Полицейские собрались вокруг поблескивавшего магнитофона.

   – Включи его, Фред, – тихо сказал капитан Эмери.

   – А вдруг это ловушка?

   – Вряд ли он ждал нас.

   Бронте подошел к магнитофону, нагнулся и внимательно осмотрел его. Сантомассимо посмотрел на капитана Эмери, затем обвел взглядом детективов и полицейских. Те попятились к двери.

   – Лу, дай мне кусок провода, – попросил Сантомассимо.

   Бронте порылся на столе и, найдя нужный кусок, протянул его Сантомассимо. Тот медленно просунул провод под днище и поднял магнитофон. Аппарат оказался тяжелым, и провод врезался в руки Сантомассимо. Бронте заглянул под днище.

   – Ничего, – констатировал он.

   Днище было в пыли. Ничто не указывало на то, что магнитофон недавно вскрывали.

   – Желающие могут выйти в коридор, – сказал Сантомассимо.

   Никто не сдвинулся с места.

   Сантомассимо включил магнитофон. Зажглась красная лампочка. Он нажал клавишу «Воспр.». Пленка вначале ослабла, а затем натянулась. Все затаили дыхание, но магнитофон не издал ни единого звука, слышались только статические и комнатные шумы. Сантомассимо нажал на «Стоп», затем вдавил клавишу перемотки. Пленка свистяще зашипела, и через мгновение раздался высокий голос быстро говорившего человека, звучавший в обратном направлении. Сантомассимо перемотал еще немного и вновь включил воспроизведение. До них донесся немного дрожавший голос Криса Хайндса.

   – Извините, но я вынужден на время прервать свой рассказ. Нужно ехать на съемочную площадку. Рыцарь Куинн, этот жалкий макаронник, спас ее. И теперь мне придется подготовить для нее новый сюжет.

   К сожалению, меня не будет в Лос-Анджелесе, и я не увижу замечательный эпизод с Сантомассимо, в котором его мозги будут отскребать от пола и стен полицейского участка. Жаль, что придется пропустить собственную постановку, но что делать, таковы издержки профессии режиссера. Придется довольствоваться заметкой в «Нью-Йорк пост».

   Я не говорил вам? Я еду в Нью-Йорк. Профессор Куинн организовала экскурсию по местам съемок фильмов Хичкока. И там мы с ней поставим сцену из «Исступления» – одной из лучших картин мастера.

   СТОП! На сегодня достаточно!

   Сантомассимо остановил пленку и схватился за трубку телефона. Он набрал номер справочной службы Нью-Йорка. В трубке хрипело и свистело, и он уже хотел нажать на рычаг и набрать номер заново, когда услышал голос нью-йоркского оператора.

   – Оператор, я звоню по срочному делу.

   – Какому конкретно?

   – Это вопрос жизни и смерти. С вами говорит лейтенант полиции Фред Сантомассимо. Номер моего значка шестьдесят пять сорок, я возглавляю отдел убийств участка Палисейдс в Лос-Анджелесе.

   – Так что у вас за срочное дело?

   – Необходимо определить местонахождение одного человека.

   – Его имя, сэр?

   – Мне нужен список отелей на Манхэттене, названия которых начинается на «У».

   – Мы не предоставляем такую информацию, сэр.

   – «У» как в «Уильям».

   – Сэр, в Нью-Йорке очень много отелей.

   – Препятствие следствию – серьезное преступление, и оно уголовно наказуемо. Я приказываю вам зачитать мне все необходимые названия.

   Возникла пауза. Сантомассимо услышал в трубке клацание клавиш компьютерной клавиатуры. Потом другой оператор зачитал ему список отелей. Сантомассимо поспешно записывал названия, адреса, телефоны.

   Бронте рассматривал большой рекламный плакат «Исступления», висевший над столом, – лицо человека, искаженное слепой ненавистью. Актер Барри Фостер[179] душил галстуком молодую женщину.

17

   Лицо Криса Хайндса исчезло в темноте. Мертвенно-бледный овал стал пятном тени, и только глаза сосредоточенно смотрели вперед – тяжелым, неподвижным взглядом. Кей быстро шла к освещенному перекрестку. Она перебросила сумку с одного плеча на другое, откинула со лба волосы. За спиной она слышала звук чьих-то шагов – поскрипывали прорезиненные подошвы. В тридцати футах от нее Крис Хайндс ускорил шаг и стащил с шеи галстук.

   Носок ее туфли попал в выбоину на тротуаре, и Кей остановилась. Звук шагов за ее спиной замер. Страх не позволял ей оглянуться. Она же на Манхэттене. Кто может ее преследовать, останавливаясь, когда она останавливается, и устремляясь вперед, когда устремляется она? Грабитель? Или… Она пошла еще быстрее.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. КЕЙ. НОЧЬ

   Кей споткнулась на тротуаре, она слышит за спиной шаги

   Кей нервно хихикнула. Вся эта поездка по местам съемок Хичкока походила на последнюю ночь перед выпускным экзаменом. В ее памяти всплывали неясные образы, факты, отдельные кадры. Ей казалось, что вот сейчас, идя по темным, как в ночном кошмаре, улицам самого неприветливого в мире города, она вместе с мастером пишет сценарий.

...

   ЕЕ ВОСПРИЯТИЕ. ПЕРЕКРЕСТОК. НОЧЬ

   Перекресток, к которому она направляется, ярко освещен светом витрин. Но сзади, ЗА КАДРОМ, мы слышим методичный скрип кроссовок

   Кей снова хихикнула. Это было клише, но оно невероятно точно отражало реальность. Ее нервы были расстроены, ее терзали страх и усталость. Происходящее напоминало кадры еще не завершенного фильма, и они, стремительно сменяя друг друга, заполняли ее сознание.

   Кей снова споткнулась и так сильно ушибла большой палец, что вынуждена была остановиться. В тишине темной улицы она услышала, что и шаги того, кто шел за ней следом, замерли. Она как можно быстрее пошла к освещенному перекрестку. Преследователь также ускорил шаг.

   – О… боже…

   Теперь все стало реальным. Слишком реальным. Она слышала за спиной быстрые шаги мягких подошв. Кей побежала. Крис тоже побежал. Они еще находились в неосвещенной части улицы. Он сжимал галстук, словно петлю.

   Кей не знала, кто ее преследует, она боялась оглянуться. Она побежала еще быстрее, каблуки гулко застучали по асфальту, и кроссовки тоже ускорили темп, постепенно догоняя жертву… В голове Кей замелькали картины:

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. БЕГУЩИЕ НОГИ. НОЧЬ

   Последовательно сменяются кадры: женские ноги в туфлях на низком каблуке мелькают все быстрее и быстрее, ноги в кроссовках также ускоряют бег

   Впереди на перекрестке показалось такси.

   – Такси! – закричала Кей.

...

   ВОСПРИЯТИЕ КЕЙ. ТАКСИ

   Такси проезжает перекресток и исчезает. За ее спиной, ЗА КАДРОМ, слышится прерывистое дыхание приближающегося убийцы

   – Господи… – в ужасе прошептала Кей.

   Неужели ее ждет такой конец? Без выстрелов и взрывов, без мольбы – она просто станет жертвой банальной мелодрамы?

   – Такси!

   Но перекресток был пуст – ни такси, ни случайной машины. Было слишком поздно. Перед ее мысленным взором возникла новая сцена:

...

   ВОСПРИЯТИЕ УБИЙЦЫ. КЕЙ БЕЖИТ

   Он видит медленно приближающуюся спину. Кей устремляется к перекрестку и отчаянно машет рукой

   Кей неслась к пересечению улиц, а в голове ее мелькнула безумная мысль: «Что поместил бы Хичкок в этом месте сценария, будь все происходящее его фильмом?»

   Конечно же, не может быть никакого такси, на котором она могла бы спастись. Напряжение должно достигнуть максимума – таковы правила игры в его фильмах. Внезапно в ее сознании пронеслась другая, еще более ужасная мысль: «Что если ей отведена не главная, а второстепенная роль и ее героиню, согласно сценарию, должны просто догнать и убить на улице ночного города?»

   Но нет, тут же подумала она, в фильме Хичкока сейчас непременно появилось бы такси, призванное создать иллюзию спасения. Она села бы в него и избежала бы смерти – чтобы быть убитой позже. Это в стиле Хичкока.

   Кей добежала до перекрестка как раз в тот момент, когда там появилось такси. Она забралась внутрь и дрожащей рукой захлопнула за собой дверцу машины.

   Крис резко остановился почти у самого края тротуара. Он сжал галстук в кулаке и отступил в темноту. Такси отъезжало, он видел Кей в окне машины, уже недосягаемую. Такси развернулось и умчалось по Восьмой авеню.

   – Везучая сука, – сардонически усмехнулся Крис.

   Он облизал губы. В горле у него пересохло. Тело обмякло, под стать скомканному в кулаке галстуку. Он развернулся и с недовольным видом пошел назад, к мужскому корпусу «Христианской ассоциации молодых людей».

   – Ищешь шею, чтобы повязать галстук, малыш?

   Крис обернулся. У входа в магазин стояла девушка с густо нарумяненными щеками. Невысокая, с черными вьющимися волосами, в облегающих джинсах и свитере с глубоким вырезом. Крис остановился как вкопанный. Девушка улыбнулась и приблизилась к нему. Он показался ей приезжим. Такой наивный, наверное, студент колледжа, молодой и горящий желанием. Она облизала губы и улыбнулась.

   – Ну? Что скажешь? Что собираешься делать со своим галстуком?

   Крис опустил глаза и посмотрел на свой мятый галстук, болтавшийся в руке. Его пальцы инстинктивно сжались в кулак.

   «Этот птенчик кончит в три секунды, – подумала она. – Натянут от напряжения, как струна».

   – Ну пойдем, малыш. Мне так холодно одной. А ты такой горячий! Я вижу, тебе кто-то нужен.

   Она кивнула куда-то в сторону. Крис кивнул в ответ и подошел совсем близко к ней. Его глаза загорелись, девушка подала ему прекрасную идею. Он с силой стиснул ее руку.

   – Совсем не обязательно быть таким грубым, дружок, – сказала она. – Я знаю, на что ты способен.

   Вместо ответа он молча увлек ее в нишу, где находилась дверь магазина.

   – Эй…

   – Откуда тебе, черт побери, знать, на что я способен? – прошипел он.

   – Ты это… полегче…

   Крис толкнул девицу на стеклянную дверь и навалился на нее всем телом.

   – Прекрати! – испугалась она. – Ты что, пудель, чтобы заниматься этим, стоя на улице? Пойдем, у меня тут неподалеку теплая комнатка…

   – Как тебя зовут?

   – Карла… Карла Мендоса…

   – Врешь! Тебя зовут Анна Мэсси,[180] ты работаешь в баре, а подрабатываешь проституцией!

   Он накинул ей на шею галстук и туго затянул его.

   – Ты что делаешь…

   В ужасе она вцепилась в галстук. Крис с силой стукнул ее головой о стекло. Ее руки хватались за галстук, она начала пинаться, попадая высокими каблуками в стоявшую рядом урну.

   – Ты угодила в кинофильм, детка! Он называется «Исступление». Тебе досталась роль второго плана.

   – Пожалуйста… не… – Голос девушки оборвался.

   Накрашенные ногти впились Крису в лицо. Он ощутил прилив бешеного восторга и туже затянул галстук. Девушка взвизгнула, как подстреленный кролик. Глаза у нее расширились, губы посинели. Она обмякла. Крис продолжал изо всех сил затягивать галстук.

   Ее тело сделалось тяжелым и грузно осело на выложенный каменной плиткой порог магазина. Крис проверил ее пульс и ничего не почувствовал. Один глаз проститутки был устремлен прямо на него. Тяжело дыша, он перешагнул через тело, ухватил его под мышки и поволок к мусорному баку. Там он прикрыл ее газетами и картоном. Затем достал из кармана горсть попкорна и, съев почти весь, бросил последнее зерно к ее ногам.

   – Неплохо, – самодовольно сказал он. – Отличный эпизод.

   Он не спеша пошел прочь, представляя себе, как камера медленно отъезжает от лежащего в темном убежище трупа.


   Эта ночь для Ларри Диксона выдалась ужасной. Вначале его поставили дежурить за стойкой регистрации «Уилтона», а затем пригнали толпу участников конференции, которые вели себя хуже надравшихся под завязку студентов. Трое из них уже успели наблевать на ступеньках у входа в отель. И одному богу известно, что происходило сейчас в номерах. В буквальном смысле этого выражения. Диксон был благочестивым методистом.[181] И будь на то его воля, он наутро сжег бы все простыни.

   В холле спали люди, ожидавшие, когда освободятся какие-нибудь номера. Разве так должен работать уважающий себя отель?

   В Нью-Джерси, откуда он был родом, овощи выращивались на настоящем огороде, на настоящей земле, под настоящим солнцем, а не на камнях или в теплице. Там он чувствовал дыхание природы. Там были церкви, в которых звучал глас Божий. А в Нью-Йорке Иисус непрерывно подвергался нападкам и оскорблениям и все время вынужден был защищаться от мерзостей жизни. Быть методистом в Нью-Йорке равносильно тому, что нести зажженную свечу под порывами ураганного ветра.

   Телефонный звонок прервал размышления Ларри Диксона.

   – Отель «Уилтон», – сказал он в трубку.

   Откуда-то издалека донесся мужской голос, такой глухой, что слов было почти не разобрать.

   – Кто? Что? Нет, это не частная квартира, мистер. Это отель «Уилтон».

   Диксон хотел было положить трубку, но мужчина на другом конце провода проявлял крайнюю настойчивость.

   – Куинн? Как Энтони Куинн?[182] Кто? Что? Мистер, вы не могли бы говорить громче? Сейчас посмотрю.

   Диксон скользил пальцем по записям в регистрационном журнале. Как он и предполагал, такой фамилии не обнаружилось.

   – Извините, Куинн не регистрировалась.

   К нему подошел другой дежурный, Рэй Велос:

   – Ну-ка подожди, Ларри, не вешай трубку.

   – Подождите, пожалуйста, – сказал в трубку Ларри и повернулся к Рэю. – Это полиция. Из Калифорнии.

   – Дай-ка мне трубку, – сказал Рэй.

   – Зачем?

   – Не будь таким обструкционистом, дай мне эту чертову трубку.

   Диксон, смутившись, молча протянул трубку. Он не знал столько ученых слов, сколько знал Белое, хотя тот и был пуэрториканцем.

   – Алло! – закричал в трубку Велос. – Вы сказали Куинн? Женщина? Да, сэр. Она была у нас в очереди на регистрацию. Нет, мы не смогли ее разместить. Все верно, сэр. Четыре студента. Они уехали из отеля во второй половине дня. Нет, извините, я не знаю, куда они поехали… – Белое замолчал, слушая. – Все отели в городе переполнены, лейтенант.

   Рэй Велос повесил трубку и вернулся к чтению беговых сводок. Диксон отправился выпить чашку кофе. Пьяный участник конференции зарулил в холл отеля, сшиб стойку с программой мероприятий и неверным шагом направился к лифту.


   От стойки регистрации Сантомассимо и Бронте быстрым шагом направились на посадку.

   – Твой самолет прибывает в пять тридцать утра, – заглядывая в блокнот, сказал Бронте. – В аэропорту Кеннеди тебя встретит инспектор Марксон. Капитан Перри попросил нью-йоркскую полицию объявить розыск группы по всему Манхэттену. И фотография Теда им отправлена.

   – Хорошо.

   – На рассвете они выставят патрули у Статуи Свободы и у особняка на Пятой авеню. Они будут искать молодую женщину и четверых студентов. Они найдут ее, Фред.

   – Если она еще жива.

   Сантомассимо, сопровождаемый Бронте, прошел досмотр. Посадка заканчивалась, проходили последние пассажиры. Повинуясь неизменной итальянской сентиментальности, Бронте коротко обнял лейтенанта.

   – Будь осторожен, Фред, – шепнул он.

   – Молись за нее, Лу.

   Сантомассимо крепко сжал руку Бронте и быстро пошел к самолету.

   Бронте по привычке окинул пристальным взглядом зал отправления, но в нем, кроме него самого, никого не было.


   Комната Кей в женском корпусе «Христианской ассоциации молодых людей» была обставлена по-спартански. Стояла кровать, застланная чистым белым покрывалом. На дощатом полу лежал овальный плетеный коврик. Сантехника в ванной комнате была старой, но сияла чистотой. Окно выходило в темный и пустынный в столь поздний час переулок.

   Кей поставила сумку на мягкое кресло, опустила шторы и закрыла дверь.

   В ушах все еще стоял звук вкрадчивых шагов за спиной, она чувствовала слабость и дрожь во всем теле. Ей хотелось бренди. И даже не столько бренди, сколько того, чтобы Сантомассимо был рядом. Она присела на край кровати, сняла телефонную трубку и услышала голос оператора.

   – Соедините с Лос-Анджелесом, пожалуйста, – попросила Кей.

   Она слышала, как оператор набирает номер, затем раздались длинные гудки. Она считала их и ждала. Кей знала, где в квартире Сантомассимо телефоны: один, белый, – на стене у балкона, второй, тоже белый, – на кухне, под шкафчиком со специями, и третий, светло-зеленый, – у кровати. После двенадцатого гудка раздался голос оператора:

   – Извините, никто не отвечает.

   – Спасибо, – сказала Кей, положила трубку и немигающим взглядом уставилась в темноту.

   Затем она встала, медленно разделась и прошла в ванную. Шрамы на руках почти полностью затянулись. Она выдавила в ладонь большую каплю ароматного жидкого мыла, вымыла лицо и шею.

   Она снова позвонила Сантомассимо, и снова никто не ответил. «Где, черт возьми, его носит?» – удивленно подумала она и повесила трубку.

   Едва ее голова коснулась подушки, Кей забылась тяжелым сном. Завертелся калейдоскоп страшных образов и пугающих звуков.

   Шаги… сокол… мертвец на бетонном полу церкви… гримаса на мертвом лице, выглядывающем из сундука… и снова шаги, преследующие ее по темной нью-йоркской улице…

   Этот лихорадочный сон резко перешел в другой, хорошо ей знакомый. Она входит в темную комнату. Ее отец, похрапывая, спит на диване. Она совсем маленькая, ростом чуть выше дивана. Она идет по мягкому ворсистому ковру и трогает отца за плечо. Но он не просыпается. Она тормошит его, но он продолжает спать. И вдруг она замечает струйку крови, стекающую по дивану и образующую на ковре огромное пятно. Он мертв, но почему-то храпит. На полу лежит револьвер, ее детская игрушка. Она слышит, что пришел какой-то человек рыть могилу, в пруду с золотыми рыбками он вырывает все лилии. В ужасе она бежит к матери, но та сидит на залитой солнцем террасе и играет в бридж с тремя подругами. Она не слышит, как Кей стучит в стеклянную дверь.

   Все это предстает в черно-белой гамме, как в старом немом кино.

   Кей проснулась. Сердце ее бешено колотилось. Неужели вся ее жизнь превратилась в фильм-нуар?[183] Кто убил ее отца? Почему ее преследует этот сон, похожий на фильм? Кто, черт побери, пытался убить ее и Сантомассимо?

   Часы показывали 3.15. Она снова позвонила Сантомассимо, и снова никто не ответил. Она уткнулась лицом в мягкую спинку кресла и заплакала.

   – Господи, – молила она, – пожалуйста, пусть все это кончится, пожалуйста, ну пожалуйста…

   Но вместо спасения Бог послал ей сон. Она уснула прямо в кресле, и мучительный фильм-сновидение продолжился. Мертвый отец, недовольный тем, что его потревожили, поднялся из могилы (теперь диван был его могилой) и ударил ее по лицу.

   Кей вздрогнула и проснулась. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Ей страшно хотелось пить. Она всегда боялась своего отца. Почему он так злился? Потому что она слишком независима? Потому что сама выбрала свой жизненный путь? Потому что влюблена в мужчину, которому нужна?

   Категоричная уверенность отца в собственной правоте была неотъемлемой чертой его натуры. Он не замечал, как больно ранит ее, не замечал истерики, которая угнездилась в глубинах ее души по его вине. Она любила его, но он всегда оставался для нее чем-то непостижимым, нереальным, чем-то большим, нежели сама жизнь. Он подавлял, нет, напрочь отвергал ее сексуальность, он отказывался считаться с тем, что она женщина, и потому так упорно толкал ее к научной карьере. Карьера сделала ее бесполой. И мужчины, с которыми она встречалась, были такими же бесполыми. Но сейчас, с Сантомассимо…

   Кей вновь позвонила ему, и вновь безрезультатно. Она попробовала читать, но чтение при тусклом свете лампы, стоявшей возле кровати, подействовало на нее как снотворное. Замелькали, быстро сменяя друг друга картинки, одна страшнее другой. Полутемный кинозал. Идет фильм, и Кей принимает в нем участие. Мужчины в масках и в разноцветных карнавальных костюмах бегают, поскальзываясь на банановой кожуре, и разбрасывают пироги. Клоуны вооружены кинжалами и револьверами. Вдруг оказывается, что Кей должна режиссировать сцену. За спиной у нее стоит человек, высокий и тучный, как ее отец, и приказывает: «Повторить сцену! Повторить еще раз!»

   Но это не отец, это – Альфред Хичкок. И он кричит: «Убейте полицейского! Убейте полицейского!»[184]

   Затем Кей видит за шарами и колясками, среди колонн галереи, хорошо знакомый тучный силуэт диктатора. На его правой руке сидит сокол, за его спиной – сундук, из которого торчит конец веревки. Освещенный ярким светом красно-желтый автомат фейерверком разбрасывает попкорн.

   Кей должна ставить сцену, но у нее нет сценария, и она ничего не знает о персонажах. Неожиданно она видит Сантомассимо с револьвером в руке, высматривающего в толпе убийцу и не замечающего, что клоуны, которые швыряют в разные стороны пирожные с кремом и свистульки, вооружены ножами.

...

   ОБЩИЙ ПЛАН. САНТОМАССИМО. ДЕНЬ

   Ничего не подозревающий полицейский входит в спальню. Она полна клоунов. Полицейский не видит убийцу, притаившегося за дверью

   Внезапно клоуны отбрасывают пирожные, вынимают ножи и накидываются на Сантомассимо. Под их ударами он корчится от боли, течет кровь и окрашивает конфетти в багровый цвет. Кей кричит: «Нет!»

   Но Хичкок настаивает на том, чтобы повторить сцену и прикончить этого чертова полицейского, как того требует сценарий.

...

   КАМЕРА НАПРАВЛЕНА НА САНТОМАССИМО

   Под ударами ножей клоунов Сантомассимо судорожно дергается, падает на пол и пытается ползти по скользкому от крема полу. ЗВУЧИТ НАДСАДНАЯ МУЗЫКА. Сантомассимо в агонии. Клоуны продолжают неистово наносить удары

   «Еще раз! – кричит Хичкок. – Ударьте его в живот! Как в сценарии!»

   Кей проснулась в холодном поту, с острым ощущением реальности привидевшегося ей кошмара. Это был даже не сон, а некая галлюцинация. Кей посмотрела на свое отражение в зеркале, висевшем на стене. Вид собственного лица испугал ее: выпученные от ужаса глаза, всклокоченные волосы, перекошенный рот, смертельно бледные щеки…

   В панике она кинулась звонить Сантомассимо. Ответа не было. Она спросила у оператора, нет ли повреждений на линии. Линия была в полном порядке. Кей повесила трубку.

   В тишине комнаты ночной кошмар возвращался. Он стремился ожить в кричащих цветах жестокости и сюрреализма. Кей не знала, каков тайный смысл этого кошмара. Она больше не хотела смотреть. Она не хотела оставаться в Нью-Йорке. Она не хотела совершать тур по местам преступлений, изображенных в хичкоковских фильмах. Она хотела только одного – оказаться сейчас рядом с Сантомассимо.

   Было ровно четыре часа утра. Кей умылась, оделась, оживила лицо тенями и губной помадой и спустилась в ночное кафе. В ушах у нее все еще стоял крик Хичкока.

   Почему Хичкок – или тот, кто принял его облик, – хотел убить Сантомассимо? И где Сантомассимо? Почему его нет дома? Кей пила кофе, пытаясь прогнать сон. Мигавшие флюоресцентные лампы делали ее лицо болезненно-серым. В кафе было пусто, официант лениво протирал бокалы, за стойкой бара стояла девица, напоминавшая проститутку, в конце коридора шваброй мыли пол.

   Однажды в Лондоне она едва не довела себя до умопомешательства. Три с половиной месяца, почти не отдыхая, она работала в Британском музее, никого не видела, ни с кем не общалась, а по вечерам ужинала в своей крошечной квартирке в полном одиночестве. Она фанатично отдалась работе над диссертацией о Хичкоке, и это пагубно отразилось на ее здоровье. И в это время ей позвонили из Лос-Анджелеса и сообщили, что с отцом случился удар. Она не отходила от телефона, не могла спать, постоянно ждала нового звонка. Это ожидание было изматывающим. Ей непрерывно рисовались картины отцовской смерти, они маленькими монстрами наполняли ее комнату, доводя Кей до отчаяния. Она воображала, как доктора ставят над ним опыты, обкалывают наркотиками, засовывают разные трубки во все отверстия, словно в какой-то порнографической шараде. Затем пришло сообщение о его смерти, но Кей осталась в Лондоне. Мама считала, что ей не стоит прилетать на похороны.

   Постепенно эти видения, порожденные страхом и расстроенными нервами, рассеялись. Прошло время, она успокоилась.

   До сегодняшней ночи.

   Приснившийся ей кошмар оставил ощущение, что она попала в зону испепеляющей враждебности. Казалось, земля вот-вот разверзнется и ее поглотит бездна.

   Кей помешала ложечкой кофе. Она любила кофе со взбитыми сливками и тертым шоколадом. В Лондоне он успокаивал ее. Но сейчас тревога и дрожь не хотели отступать.

   Чуть позже, в 4.20 утра, когда начало светать и бездонно-черное небо окрасилось в цвет индиго, многое уже казалось не таким страшным.

   Все еще дрожавшими руками она обхватила кофейную чашку, безразличная к тому, что подумают о ней девушка за стойкой и официант.

   Когти сокола… колокольня… гротескно увеличенное лицо Нормана Ллойда… скрип кроссовок за ее спиной, раздающийся все ближе… и крик: «Убей, как написано в этом долбаном сценарии!»


   Сквозь разрывы облаков поблескивали звезды. Самолет пролетал над Ютой. Сантомассимо взял предложенный стюардессой бренди, поблагодарил, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, сделал глоток.

   Перед отлетом он наказал Бронте при необходимости связываться с капитаном Перри. В Нью-Йорке сейчас было 2.56. Через пять часов Кей со своими студентами отправится от причала Бэттери к Статуе Свободы.

   Сантомассимо повернул голову к иллюминатору. Юта исчезла под толщей густых облаков. Теперь все зависело от того, успеет ли нью-йоркская полиция перехватить их прежде, чем они окажутся в особняке на Пятой авеню или прибудут к Статуе Свободы. «Если Кей жива», – подумал он и тут же отогнал эту мысль. Она должна быть жива! Но дьявол внутри него вертелся и нашептывал: «А почему она должна быть жива? Если Крис Хайндс собрался задушить ее галстуком, зачем ему ждать до утра? Это удобнее сделать ночью, в темной безлюдной аллее, а не средь бела дня, находясь в центре города на глазах у множества людей. Кто ночью услышит? Кто заметит и придет на помощь? Манхэттен славится своим равнодушием к человеку. Кто найдет тело Кей среди спящих на улице бездомных и сообщит о ее смерти в полицию?»

   – Господи, – молился Сантомассимо, – спаси ее! Сохрани ее! Для меня!

   Он незаметно перекрестился, подозвал стюардессу и заказал еще бренди. На этот раз двойной.


   В крохотной комнате вдоль стен стояли четыре узкие кровати. Неоновую вывеску над входом в «Христианскую ассоциацию» давно выключили. В окно проникал лишь ровный голубоватый свет с автостоянки. Брэдли Бауэрсу не спалось, он сидел на кровати, одетый в грязный полосатый халат, и читал «Истории, которые мне не дадут поставить на телевидении»[185] Альфреда Хичкока.

   Тед сидел за журнальным столиком, подогнув пальцы босых ног. На нем были только черные брюки, рубашку он снял и засунул в пакет для стирки. Напротив него, закрываясь от света лампы веером карт, сидел Майк Риз.

   Было 3.15. Несмотря на усталость, они никак не могли уснуть.

   – Джин, – объявил Майк, выкладывая на столик тузы и несколько карт червовой масти.

   – Да ты мухлюешь, Майк, – проворчал Тед.

   – Фортуна не любит ворчунов и неудачников, – засмеялся Майк, принимаясь считать очки. – Итого с тебя двадцать восемь долларов, Тед. Если так и дальше пойдет, то моя поездка полностью окупится.

   – Это не смешно. Не надо было садиться играть с тобой, ты просто жулик.

   Майк довольно рассмеялся, собрал карты и принялся их тасовать. Дверь открылась, и вошел Крис Хайндс. Ворот его рубашки был расстегнут, в руках он держал пакет с продуктами. Тед посмотрел на карты, которые ему сдал Майк, поморщился и бросил их на стол.

   – Черт! – выругался он. – Что мы как каторжные сидим в этой комнатушке? Мы же не где-нибудь, а в Нью-Йорке! Пошли развлекаться, здесь полно интересных мест!

   – А зачем куда-то идти, можно развлекаться и не выходя из комнаты, – сказал Крис.

   Он подошел к столу и вывалил принесенные пакеты с чипсами, печеньем, орехами, попкорном, упаковку из шести банок пива «Будвайзер», присовокупив ко всему этому две бутылки текилы, которые извлек из дорожной сумки.

   – Кто пьет текилу? – спросил он.

   Майк и Тед одновременно ухватили бутылку. Крис открыл банку, вылил содержимое в стакан, вставил соломинку и протянул Брэдли.

   – Это тебе, Брэдли, – улыбнулся он. – Ты же не пьешь крепкие напитки.

   Брэдли взял стакан:

   – Кока-кола? Здорово, Крис, спасибо. Что это с тобой? Грехи замаливаешь?

   Тед добавил к текиле сельтерской, прикрыл стакан ладонью и хорошенько встряхнул. Жидкость забурлила, он выпил ее одним глотком и, ошалело улыбаясь, спросил:

   – Послушай, Крис, где это ты раздобыл текилу?

   – Это часть моего походного набора. Я не уезжаю из дому без нее.

   Майк открыл пачку печенья «Твинкиз».

   – Бог мой! – сказал он с набитым ртом. – Это вкусно до отвращения. А мы все гадали, куда ты делся после ухода профессора Куинн.

   Крис улыбнулся открытой мальчишеской улыбкой. Он присел на край кровати и наблюдал, как Майк, Тед и Брэдли передают друг другу пакетики с чипсами, печеньем, орехами и попкорном. Сам он довольствовался лишь последним.


   «Боинг 747» летел над погруженной в ночную тьму Америкой. Большинство пассажиров спали, Сантомассимо прильнул взглядом к черному кругу иллюминатора, потягивая третий бокал бренди. В преддверии рассвета он бодрил лучше кофе. Сантомассимо посмотрел на часы. В Лос-Анджелесе было 12.45. Он перевел стрелки на нью-йоркское время: 3.45.

   Панель над ним загорелась, и раздался звуковой сигнал. Сантомассимо поднял голову. «Не курить» – высветилось на панели. Затем другая надпись: «Пристегните ремни». Сантомассимо пристегнулся и одним глотком допил бренди.

   По радио зазвучал голос командира:

   – Прошу прощения, что вынужден разбудить вас. Говорит командир «Боинга 747» Уилсон. У нас возникла небольшая проблема с электропроводкой во втором двигателе. Волноваться не стоит. В целях безопасности мы запросили посадку на военной базе в Седалии, штат Миссури.

   – О боже…

   – От имени авиакомпании приносим вам свои извинения. Чтобы скрасить ожидание, вам предложат дополнительные напитки. В любом случае задержка будет недолгой.

   Сантомассимо посмотрел по сторонам, оглядывая пассажиров. Одни недовольно ворчали, другие смиренно приняли неизбежное, третьи продолжали спать и ничего не слышали, четвертые уже вытягивали шеи в предвкушении новой порции бесплатной выпивки.

   – Пресвятая Дева Мария, – застонал Сантомассимо и в отчаянии откинулся на спинку кресла.

   Было 4.00 по нью-йоркскому времени.


   В комнате сделалось душно. Брэдли открыл окно. Тед собрал в кучу пустые пакеты и бутылки и выбросил их в урну. В воздухе висел густой запах пива.

   – Я волнуюсь за профессора Куинн, – сказал Майк.

   – Почему? – удивился Крис.

   – Не знаю. Она, кажется, нервничает. Это на нее не похоже.

   – Это все из-за предстоящего назначения на новую должность, – предположил Брэдли. – Назначат? Не назначат?

   – Не знаю, – сказал Майк. – У нее голова занята чем-то посторонним. Никак не связанным с нашей поездкой.

   – А что за мужчина к ней приходил? – спросил Тед. – Всегда в темном костюме. Похож на грека. Думаю, у нее с ним роман.

   Майк лег на кровать и закинул руки за голову:

   – Да-а, он должен быть чем-то особенным. Потому что она-то уж точно особенная.

   – А не вздремнуть ли нам немного, ребята? – Крис выключил верхний свет. – Я отрубаюсь.

   Не прошло и десяти минут, как Брэдли уснул сидя, с книгой Хичкока на коленях. Крис улыбнулся, взял книгу и положил ее на стол, а Брэдли укрыл одеялом. Майк уснул мгновенно, его громкий храп наполнил комнату. Крис подошел к нему и также укрыл одеялом.

   Тед шепотом прочел молитву, перевернулся на бок и тут же уснул. Крис укрыл и его.

   – Спокойной ночи, мои дорогие, – сказал Крис. – Крепкого вам сна.

   В корпусе стояла тишина, не было слышно ни радио, ни телевизора, ни шума машин с улицы. Крис снял рубашку и засунул ее в холщовый мешок. Затем снял брюки и закашлялся. Насторожившись, посмотрел на спящих и покачал головой. «Черт возьми, спят, как ангелочки», – буркнул он себе под нос.

   Он лег на кровать, но укрываться не стал. Он не думал ни о чем, кроме сцены, которая должна была разыграться наступающим утром.


   На базе ВВС в Седалии желтый тягач буксировал «Боинг 747» подальше от главной взлетной полосы. У ангара он остановился. Ремонтная бригада в серых спецовках поднялась по трапу ко второму двигателю и приступила к устранению поломки.

   Сантомассимо нашел офицерский клуб и, переступив порог, сразу же направился к телефону. Набирая номер, он поглядывал в окно на копошившихся у самолета людей в сером. В трубке раздались длинные гудки. «Ну же, Лу, просыпайся! Возьми трубку!» – повторял он про себя.

   В Лос-Анджелесе Бронте перевернулся на другой бок, инстинктивно защищая свой сон от трезвонившего телефона. Терри открыла глаза и локтем толкнула мужа в бок.

   – Лу, телефон.

   Бронте сонно заворчал, сел, зажег свет и, с трудом разлепив веки, снял трубку. Он предчувствовал, что сейчас услышит голос Фреда.

   – Это я, Лу, – сказал Сантомассимо.

   – Откуда ты звонишь?

   – Я в Седалии, Миссури. Что-то случилось с электрикой, и нам пришлось сесть.

   – Вот черт!

   – Это военная база. Поэтому на другой рейс пересесть невозможно. Нам объявили, что ремонт займет около часа. Это значит, что я буду в Нью-Йорке только в восемь тридцать.

   – Хорошо, я позвоню ребятам в Нью-Йорк. И дам знать Перри.

   – Ты связывался с участком на Кэнел-стрит?

   Бронте тряхнул головой, прогоняя остатки сна:

   – Да, но там никто не видел преподавателя с четырьмя студентами. И еще, в университете не оказалось фотографии Кей. Но мне удалось достать фото Майка Риза, футболиста, оно висело на стенде команды. Я отправил его в Нью-Йорк.

   – Спасибо, Лу.

   Слушая Бронте, Сантомассимо вспомнил голос Криса Хайндса на пленке. Голос человека самоуверенного, предельно наглого, фанатично изобретательного, непредсказуемого.

   Перед его мысленным взором замелькали образы: Кей на вершине холма, рассказывающая о своей странной привязанности к Хичкоку и о страхе, который он стал вызывать у нее после недавних событий. Кей в полумраке лекционного зала, пытающаяся предупредить студентов о той опасности, которая им угрожает, хотя сама не вполне понимающая природу этой опасности, и неестественно увеличенное лицо актера, смотрящее на нее с экрана в это время.

   – Лу?

   – Я слушаю тебя, Фред.

   Сантомассимо боялся задавать этот вопрос.

   – Как там… есть новости… какие-нибудь?

   – Нет, Фред. Никаких сообщений об удушении галстуком не поступало. По крайней мере по сведениям на два часа утра.

   – Позвони Марксону. Мне понадобится вертолет, когда я прилечу в Нью-Йорк. Прямо в аэропорту.

   – Куда полетишь? – помолчав, спросил Бронте.

   – К Статуе Свободы.

   – А почему туда, Фред? – спросил Бронте и замолчал, о чем-то раздумывая. Потом продолжил: – Марксон должен доставить тебя в особняк на Пятой авеню. Помнишь, что сказала Синди? С утра они отправятся к особняку и только потом к Статуе Свободы.

   – Синди не была в этом уверена. И в любом случае мне кажется, что я уже могу читать мысли этого ублюдка. Статуя Свободы – уникальное место, она единственная в своем роде. В его глазах это – идеальное хичкоковское место убийства. Она потрясает. Она вдохновляет. Интуиция подсказывает мне, что именно там наш мальчик собирается отличиться.

   – Фред, с утра там будет выставлен полицейский патруль.

   – Я знаю. Это хорошо. Но они будут работать вслепую. Они ведь не знают Кей в лицо. А я увижу ее и в многотысячной толпе.

   Бронте по опыту знал, что не стоит спорить со старшим по званию и с сильной привязанностью.

   – Хорошо, я позвоню Марксону.

   – Спасибо, Лу.

   Бронте повесил трубку. Он сидел на краю кровати и тупо смотрел в одну точку. Терри положила ладонь на его руку. Бронте вяло улыбнулся, но одновременно его посетило мрачное ощущение, что они опоздали и Крису Хайндсу удастся завершить свой очередной фильм. Он снял телефонную трубку.

   Сантомассимо привалился спиной к стене, ладонями провел по лицу. Он смотрел в затуманенное окно на самолет и не знал, что делать – попытаться уснуть или выпить еще бренди. Он опустился в кресло, закрыл глаза. И увидел Нормана Ллойда, хичкоковского актера, который пристально смотрел на него.

18

   Солнце, поднявшись над горизонтом, неожиданно и резко залило город светом. Начался погожий осенний день. Осень прочно вступила в свои права. Оконные стекла были мутными от осевшего на них холодного тумана. Высоко над головой летела гусиная стая, выстроившись клином в сторону юга.

   Уличные фонари еще горели. На Восемьдесят второй стрит, неподалеку от особняка на Пятой авеню, остановилась полицейская машина без опознавательных знаков. В машине сидели два нью-йоркских детектива в штатском. Наблюдение началось.

   На значительном расстоянии от особняка над водами Гудзона летел вертолет. Он кренился на бок и постепенно снижался, казалось, он вот-вот коснется бугрившейся волнами темной воды. Детективы внутри сосредоточенно смотрели в окна. Место, к которому они летели, заставляло их осознавать ответственность момента. Величественная в лучах восходящего солнца, в благородной голубовато-зеленой патине к ним приближалась бесстрастная леди – Статуя Свободы. Над заливом вокруг монумента кружились птицы.

   Вертолет плавно опустился на бетонную площадку острова Свободы, детективы выпрыгнули на землю и побежали к причалу. Один встал на самом причале, двое – на дорожке, которая вела к статуе, четвертый принялся расхаживать по небольшой зеленой лужайке у основания монумента. Все как по команде надели темные очки. Детективы ждали прибытия первого парома.

   Наблюдение у Статуи Свободы началось.


   На Кей были белая блузка и юбка кирпичного цвета, на плечи она набросила красновато-коричневый, в тон юбки, свитер. Все утро она звонила Сантомассимо. Но ответа не было. Она подумала, не позвонить ли в полицейский участок Палисеидс, но затем решила не делать этого, чтобы не выглядеть навязчивой. Поймав такси, она отправилась в парк Бэттери.

   На причале толпились туристы. Конечно, это была не та грандиозная толпа, что заполняла пристань в разгар сезона, в июле – августе, но все же сухая и теплая осень собрала из соседних штатов немало желающих ознакомиться с достопримечательностями Нью-Йорка. У причала стояло пять паромов. Тянувшиеся к корме канаты были украшены голубыми флажками, трепетавшими на ветру. Причал гудел множеством голосов.

   Не успело такси Кей остановиться, как к стеклу бокового окна прилипла физиономия Криса Хайндса, впившегося в нее пронзительным взглядом. На нем были слаксы песочного цвета и легкий коричневый пиджак. Других ребят не было видно. Крис открыл дверцу машины, и она вышла.

   – А где остальные? – спросила Кей.

   – Они не придут, профессор Куинн, они спят.

   – Как спят? Они что, с ума сошли?! Поехали, разбудим их!

   Она повернулась к еще не успевшему отъехать такси, но Крис преградил ей дорогу:

   – Простите, профессор, но после вашего ухода они отправились развлекаться и вернулись только под утро. Их не добудиться.

   – Развлекаться? Куда?

   – Не знаю, кажется, на дискотеку. Похоже, они заразились лихорадкой Манхэттена. По правде говоря, они вернулись час назад, совершенно без сил. Брэдли вырвало. Уверяю вас, профессор, мы напрасно потратим время, в данный момент они потеряны для мира.

   Кей недоверчиво покачала головой:

   – О боже, эта поездка превращается в какой-то кошмар!

   Крис сочувственно улыбнулся.

   – Я готов к экскурсии, профессор, – сказал он, – и паром сейчас отправится.

   Кей вздохнула:

   – Невероятно!

   – Эта та экскурсия, которой я ждал больше всего, – настаивал Крис.

   Кей посмотрела на паром.

   – Что за поездка! – Она повернулась к Крису. – Хорошо, Крис, похоже, нас будет всего трое – ты, я и статуя.

   Он усмехнулся. Пока они шли к причалу, Кей рассматривала Криса. Он был одним из тех студентов, которых она знала мало. Он никогда не приходил на индивидуальные консультации, она понятия не имела, что он за человек, и сейчас пыталась это понять. Мальчишеский энтузиазм, приятная улыбка. Но она интуитивно чувствовала, что он не так наивен, как казалось на первый взгляд.

   Очередь за билетами пугала своей протяженностью. Крис взял Кей за руку и, аккуратно оттеснив группу туристов, повел в конец очереди.


   Аэропорт Кеннеди окутал туман. В расплывчатых оранжевых пятнах электрического света медленно катились тележки с почтой. «Боинг 747», опоздав на три часа, выруливал к терминалу. Помятые, сонные пассажиры готовились к выходу.

   Сантомассимо растолкал столпившихся у выхода бизнесменов, которые все никак не могли расстаться, похлопывая друг друга по плечу, пожимая руки, смеясь и обмениваясь адресами.

   – Простите, я очень тороплюсь, простите… извините… – повторял он.

   Он первым выскочил в зал прилета, достал из кармана полицейский значок и поднял его над головой. Подталкиваемый толпой пассажиров, Сантомассимо поспешил к эскалатору.

   Ему навстречу сквозь поток пассажиров пробирался инспектор Нью-Йоркского управления полиции Дэниел Марксон.

   – Сантомассимо! – крикнул он.

   Лейтенант обернулся. Марксон был высоким мужчиной со шрамом над левой бровью. Сантомассимо обогнул группу служащих аэропорта и подлетел к нему:

   – Ну вот, я прибыл. Ведите.

   Вслед за Марксоном он устремился по длинным коридорам. Они отскочили в сторону, чтобы избежать столкновения с тележкой, на которой горой возвышался чей-то багаж, перепрыгнули через потерявшегося пуделя и наконец свернули в короткий коридор. Сквозь стеклянные двери уже был виден полицейский вертолет.

   Пилот предусмотрительно не выключил двигатели. Завидев Марксона и Сантомассимо, он помахал им рукой. Они бежали по бетонной площадке, пригнувшись и придерживая пиджаки, развевавшиеся на ветру. Сантомассимо забрался внутрь и ощутил холодок в груди. Марксон крикнул:

   – Вперед, Джо!

   Шасси вертолета оторвались от земли.


   Остров Свободы лежал к югу от Манхэттена, выделяясь зеленоватой грядой на фоне темной воды и голубого неба. Статуя Свободы высилась над водной гладью. Огромная бронзовая рука вздымала к небу факел, бесстрастное женское лицо смотрело в сторону гавани.

   Туристы, щелкая затворами фотоаппаратов, поднимались на борт «Либерти Бель». Крис, лавируя между пассажирами, прокладывал путь сквозь толпу. Кей чувствовала себя неловко, поскольку за все время, что они стояли в очереди за билетами, Крис не сказал ни слова.

   – Быстрее на посадке, – подгонял туристов матрос.

   Крис и Кей поднялись на палубу, за ними прошли еще пять человек, и матрос, сняв причальный канат, втащил его на палубу и надежно закрепил.

   – Ты впервые в Нью-Йорке? – как можно непринужденнее спросила Кей.

   – Нет, я был здесь и прежде, но тогда мне не понравилось.

   На лице матроса, что бы он ни делал, сияла улыбка, тогда как большинство туристов пребывали в дурном расположении духа. Им хотелось понежиться в постели, а тут нужно рано подниматься, отправляться на экскурсию, и за день столько впечатлений, столько обильных обедов и ужинов! Если им так уж хотелось сделать инвестицию в туристическую индустрию, то могли бы просто перечислить деньги, а сами оставаться дома.

   – Что ж, постараемся сделать так, чтобы на этот раз вам понравилось, – сказал матрос Крису.

   Как только паром отошел от причала, пронизывающий ветер заставил Кей съежиться и поплотнее закутаться в свитер. Паром накренился, делая поворот. Туристы взвизгнули и засмеялись. Выровнявшись, паром взял курс к Статуе Свободы.


   Служащий мужского корпуса «Христианской ассоциации молодых людей» негодовал. Этот скандальный случай выходил за рамки всего того, что проповедовала их организация. Проживающие повысыпали из своих комнат, вновь прибывшие забыли, что им надо регистрироваться, – все с любопытством наблюдали за происходящим. Но помимо подмоченной репутации учреждения служащего крайне беспокоило состояние трех молодых людей, которые лежали в своих постелях и не хотели просыпаться.

   Он побежал за комендантом. Тот подошел к неподвижно лежавшему Теду Гомесу, приподнял верхнее веко, расфокусированный взгляд Теда уставился в потолок. Включив ручку-фонарик, комендант поводил ею перед зрачком Теда.

   – Еще расширяется. Он жив. Пока.

   Комендант проверил пульс на запястье, затем на шее:

   – Джим, они все в глубоком обмороке. Наверное, передозировка.

   – Как думаете, очухаются?

   – Вызывай «скорую», – коротко бросил комендант.

   Перепуганный служащий, окинув взглядом почти бездыханных Теда Гомеса, Майка Риза и Брэдли Бауэрса, побежал к телефону.


   Полицейский вертолет, накренившись, пролетел над дорогой, по которой медленно двигались грузовики и электрокары. Сантомассимо сидел рядом с пилотом, Марксон устроился сзади. Вертолет поднялся еще выше, пересекая Бруклин и держа курс на залив. Справа они видели оконечность Манхэттена, слева – мост Верразано. Далеко впереди в утреннем тумане вырисовывались пустынные доки Нью-Джерси, а в центре залива серой громадой возвышалась Статуя Свободы.

   Пилот развернул машину влево, стойки вертолета задрожали. Сантомассимо наблюдал, как вертолетная тень скользит по трущобам Бруклина, кучам мусора, заросшими камышом болотами и кружащими над ними чайками.

   Пилот поправил солнцезащитные очки, Сантомассимо проверил наличие оружия в кобуре.

   Паром, поднимая пенные волны, приближался к острову Свободы. Пестро одетые туристы столпились на носу. Казалось, что огромная статуя, скользя по воде, плывет им навстречу. Яркие лучи утреннего солнца заливали светом ее безмятежный лик. Кей разглядела следы дождевых потоков, протянувшиеся от головы статуи вдоль ее туловища. Прежде ей никогда не приходило в голову, что у символа Свободы меланхоличное выражение лица.

   – Она совсем не такая, как в «Диверсанте», правда? – обратилась она к Крису. – Как, по-твоему, в чем различие?

   Крис облизал сухие губы и улыбнулся:

   – Эта более… м-м-м… бесстрастная, что ли.

   – Да, верно. Ее лицо ничего не выражает.

   – Пока Хичкок не показал нам, что она опасна.

   – Именно.

   «Наконец-то удалось его разговорить», – подумала Кей. Облокотившись о поручень, она разглядывала огромную корону-тиару на голове статуи, из которой сквозь небольшие окошки, казавшиеся отсюда черными точками, можно было любоваться видом гавани с высоты птичьего полета.

   – Знаете, профессор, – сказал Крис, становясь более разговорчивым по мере приближения к острову, – если подумать, то «К северу через северо-запад» – прямой наследник «Диверсанта», и в обоих фильмах используется схема «Тридцати девяти ступеней».[186] Структурно эти три фильма идентичны.

   Кей внимательно посмотрела на него. Крис ее озадачил. То он молчал, словно воды в рот набрал, то вдруг пустился в глубокомысленные рассуждения.

   – В каком смысле, Крис?

   – В основе сюжета – захватывающая шпионская история, межконтинентальные преследования… хотя, конечно, в «Диверсанте» действие перемещается с запада на восток, из Калифорнии в Нью-Йорк, и завершается на голове Статуи Свободы, а не на президентских головах на горе Рашмор.

   Кей молчала, давая Крису возможность высказаться. Подобно другим студентам, он пытался произвести на нее впечатление. Ей нравились его рассуждения. Похоже, он действительно хорошо знал Хичкока. Но его голос каким-то странным образом раздражал ее. Она немного отвлеклась, рассматривая затененную сторону статуи.

   – В любом случае «Диверсант» – самый слабый фильм из этой триады, – долетели до нее слова Криса. – Вы не согласны, профессор? Роберт Каммингс и Присцилла Лейн хороши, но они совсем не годятся на эти роли.[187] А сюжет? Господи, до чего неправдоподобный! Все эти искусственные задержки, призванные нагнетать напряжение! То в машине кончается бензин, то самолет совершает вынужденную посадку. Все это так вымученно, так фальшиво – равно как и диалоги. Даже Дороти Паркер[188] не смогла спасти положение. Все надуманно, все слеплено кое-как. Наигранно. Натянуто. А эти нелепые встречи! Эти цирковые уроды со своими дурацкими трюками – мертвый слепок с «Убийства», не так ли, профессор Куинн? А сцена с наручниками? Это же копия сцены с Донатом[189] в «Ступенях». Повторять самого себя – это равносильно мастурбации. Извините за резкость, но ведь мы хорошо знаем Хичкока, так давайте без ложной скромности говорить все как есть. Даже сцена в кинотеатре, когда Норман Ллойд, приводя зрителей в ужас, затевает перестрелку с полицией на фоне экрана и становится частью происходящего там действия, идентична сцене из «Саботажа». Я и то смог бы сделать это лучше. И я делал лучше.

   Крис был заметно раздражен. Кей казалось, что его слова затягивают все вокруг в какую-то сеть, искажая и деформируя. Ей стало трудно следить за ходом его рассуждений. Неожиданно Крис замолчал. Он стоял, запрокинув голову и глядя на статую. Паром, раскачиваясь на волнах, причаливал к берегу, и складывалось впечатление, что статуя тоже медленно раскачивается. Одновременно и паром, и статуя замерли. Замерли тиара, факел и загадочно-бесстрастные глаза, которые спокойно смотрели на мир, храня свою тайну. Они так много видели. И им еще так много предстоит увидеть.

   – А эта финальная сцена, что разыгралась в ее голове… – снова заговорил Крис – Злодей убегает, поднимаясь по руке на факел, затем до нелепости смешно переваливается через ограждение и летит вниз, навстречу смерти. Музыка становится громче, следует затемнение. Боже мой! Как примитивно. Наивно. Беспомощно. Ужасно, что Хичкока вынудили пойти на такой компромисс.

   Кей повернулась к Крису. Солнечный свет, попеременно отражаясь от воды и неба, менял цвет его глаз, из карих они превращались в зеленые и наоборот. Кей решила, что пора вернуть его с небес на землю.

   – Вынудили? – удивилась она. – Но кто?

   – Те, кто стоял над ним и от кого он зависел! Цензоры! Хейсы и брины![190] Ревнители общественного вкуса и морали. Сами-то они вытворяли такое, что Иероним Босх сгорел бы от стыда! Разве вы не понимаете, профессор Куинн, что Хичкок был вынужден делать то, что они считали приемлемым для общественных нравов.

   – Крис, я не могу с тобой согласиться. Ты говоришь «те, кто стоял над ним и от кого он зависел». Но кто это? Хичкок к концу своей карьеры владел двадцатью процентами акций студии «Юниверсал». И это приносило ему огромный доход. Он был очень влиятельным человеком в Голливуде. Никто не мог указывать ему, что делать.

   – Цензоры…

   – Хичкок всегда умел – и даже любил – намекать на то, что не мог показать открыто. Лобовой прием свидетельствует о недостатке творческой фантазии и изобретательности.[191]

   Крис улыбнулся и попытался, прикрыв огонь ладонью, прикурить на ветру.

   – Не могу не признать, профессор, – сказал он, – вы необычайно умны.

   – А ты, Крис, необычайно много знаешь о Хичкоке. Значительно больше того, чему я вас учила. Но мы, кажется, прибыли, пора сходить на берег.

   Матрос закрепил на причале швартовый канат, опустил узкий трап и все с той же неизменной улыбкой на лице, помогая пожилым, начал выпускать пассажиров на остров Свободы.


   Вслед за полицейским мотоциклом, завывая сиренами, на Восьмую авеню выехали две машины «скорой помощи». Водители, прижимаясь к обочине, неохотно уступали им дорогу. «Скорые», повернув за угол, остановились у входа в корпус «Христианской ассоциации молодых людей».

   – Да быстрее вы! – нелюбезно встретил их комендант. – Там одного так трясет!


   С высоты Сантомассимо смотрел на Манхэттен, на беспокойные воды гавани, на доки, где чернели грузовыми контейнерами баржи, медленно перемещались стрелы кранов, перенося упаковочные клети, огромные деревянные ящики, трактора, где копошились грузчики, разгружая горы тюков на поддонах.

   Инспектор Марксон похлопал Сантомассимо по плечу. Лейтенант обернулся. Марксон показал на окно по правому борту вертолета. Совсем близко возвышалась Статуя Свободы, и она неожиданно показалась Сантомассимо хрупкой. Вода вокруг нее бурлила от обилия лодок и паромов. К своему ужасу, Сантомассимо увидел, что первый паром с туристами уже стоит у причала.

   – Нельзя побыстрее? – наклонившись к пилоту, прокричал Сантомассимо.

   – Хотите разбиться?

   Тем не менее пилот увеличил скорость, машина накренилась, стойки затряслись. Быстрее замелькали перед глазами гребни темной холодной воды.


   Поднявшись в комнату, врачи не стали терять время на диагностику. Едва взглянув на Теда, Майка и Брэдли, они тут же уложили ребят на носилки, пристегнули ремнями, вставили им в ноздри кислородные трубки, спустили вниз на лифте и загрузили в машины. У всех троих кардиограф показал прерывистый пульс.

   – Поехали! – скомандовал санитар. – Быстрее!

   Машины «скорой помощи» сорвались с места. Санитары приемного покоя больницы «Бельвью» бегом покатили носилки по коридорам в реанимацию.

   Глаза Теда Гомеса по-прежнему были открыты, но он ничего не видел. Ни розовых занавесок, задернувшихся вокруг его носилок, ни медсестер, ни пациентов, лежавших на кроватях в отделении, – ничего.


   Подгоняемые толпой туристов, Кей и Крис покинули «Либерти Бель». Четверо полицейских в штатском внимательно изучали прибывших. Крис сразу узнал их по темным очкам, характерным лицам и позам и едва заметным вздутиям пиджаков на груди, ближе к подмышке.

   Крис принялся кашлять, закрывая платком нос и рот. Детективы пристально оглядывали каждого проходившего мимо них человека. Они старались делать это незаметно, что вызывало обратный эффект.

   Крис похлопал себя по карманам:

   – О черт, кажется, я обронил карту.

   – Мы можем купить другую, Крис.

   – Нет, вы идите, а я вас догоню.

   Крис развернулся и сквозь напиравшую толпу стал пробираться назад. Люди ворчали, когда он наступал им на ноги.

   Глаза детективов ощупывали толпу. Они искали привлекательную женщину и четырех молодых людей. У каждого при себе были фотографии Майка Риза и Теда Гомеса. Один из детективов остановил высокого темноволосого парня атлетического сложения, но тот оказался немцем и по-английски не говорил.

   – Ja, ja. Bitte. Ist alles in Ordnung?[192]

   – Да, да. Все в порядке. Гут. Очень гут.

   Растерянно улыбаясь, немец спрятал свой паспорт в бумажник.

   Крис, заглядывая под скамейки, притворяясь, будто ищет что-то, внимательно наблюдал за этой сценой. Он заметил, что детективы держат в руках фотографии. Рост и сложение немца подсказали ему, кого они ищут.

   Крис присоединился к последней группе туристов – пожилым женщинам, вооруженным тростями и ходунками. Они с трудом спускались по трапу, и он, склонив пониже голову, кинулся им помогать. Детективы скользнули взглядом мимо него, мимо пожилых женщин и обнаружили, что паром пуст. Поравнявшись с ними, Крис улыбнулся и присоединился к Кей на дорожке, которая вела к статуе.

   – Ну, нашел свою карту? – спросила Кей.

   – Вышло недоразумение. Оказывается, я ее не терял, она все время лежала у меня в кармане.

   Кей и Крис направились к затененному входу в основание статуи.


   В реанимационной доктор Аира Робард отнял стетоскоп от груди Теда Гомеса.

   – Они приняли лошадиную дозу фенобарбитала, – сказал он. – Но с ними все будет в порядке.

   Лежавший на носилках Брэдли Бауэрс застонал. Медсестра снова измерила ему давление. Оно почти нормализовалось. Доктор Робард присоединился к стоявшему у стола полицейскому, который сопровождал пострадавших в больницу. Офицер держал в руках листок бумаги.

   – Это их имена? – спросил он у доктора Робарда.

   – Да, по крайней мере так они зарегистрировались.

   Доктор Робард заметил беспокойство в глазах полицейского. Ненадолго отлучившись, он вернулся с медицинским лотком, на котором помимо мензурок, стерильных шприцев в упаковках и регистрационных форм лежал черный кожаный бумажник.

   – Мы нашли его в кармане одного из пациентов, – пояснил врач.

   Полицейский раскрыл бумажник. Там было сорок пять долларов, кредитная карта и квиток авиабилета на рейс из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Полицейский вытащил лежавшую в бумажнике визитку.

   – Тед Гомес, – прочитал он. – Университет Южной Калифорнии, факультет кино. Лос-Анджелес, Калифорния.

   – Туристы. Вероятно, кто-то на улице угостил их фенобарбиталом, – предположил доктор Робард.

   – Где здесь телефон? – спросил полицейский, не выпуская из рук визитку.

   – У входа на отделение.

   Полицейский, громыхая тяжелыми высокими сапогами, подошел к телефону и, держа перед собой визитку, принялся набирать номер.


   Покачиваясь, вертолет опускался на бетонную площадку острова Свободы. Лопасти замедлили вращение, шасси коснулись бетона. Сантомассимо отстегнул ремень и выпрыгнул из машины, не дожидаясь остановки двигателя.

   Им навстречу бежали четыре детектива.

   – Я лейтенант Сантомассимо. Что здесь происходит?

   – Прибыл первый паром с туристами, – сообщил один из детективов. – Никого похожего на тех, чьи фотографии мы получили по факсу от сержанта Бронте.

   – А женщина?

   – Ни одной группы из четырех молодых людей и женщины.

   Сантомассимо посмотрел на фотографии Майка и Теда. Майк, одетый в легкую спортивную куртку, улыбался, сощурившись на ярком калифорнийском солнце. По такой фотографии трудно было кого-либо узнать.

   Сантомассимо поднял голову и окинул взглядом статую. Люди – и те, что стояли внизу, и те, что поднимались наверх, – казались совсем крошечными на ее фоне. Он вернул фотографию детективу и коротко выругался.

   Белые чайки вились над последней группой, входившей внутрь массивного основания статуи. От причала Бэттери отошло еще несколько паромов. Два из них, вырвавшись вперед, маячили между буксиром и баржей.

   – Долго длится экскурсия? Когда эти люди спустятся вниз? – спросил Сантомассимо.

   – Минут через десять, может быть, двадцать, – ответил детектив.

   Сантомассимо и Марксон направились по дорожке к статуе. Детективы поспешили занять свои позиции на причале. Сантомассимо смотрел на паромы, приближавшиеся к острову, и что-то шептал, шевеля губами. Марксон не слышал слов, но было понятно, что это молитва.

19

   Внутри огромного полого тела статуи было холодно, и невозможно было определить, на какой высоте они находятся в данный момент. Витая лестница вела наверх, в густые сумерки головы монумента. Сквозь верхние окна струился слабый дневной свет, по стенам тянулись ряды электрических ламп. Туристы, тяжело дыша, поднимались по лестнице, их нервный смех и покашливание эхом отдавались в пустоте. Кей подняла голову и увидела полосы ржавчины, спускавшиеся по стенам вниз с вершины монумента. Вереница туристов неумолимо тянулась к свету, лившемуся из окон на площадке тиары.

   – Вы в порядке, профессор? – спросил Крис.

   – В порядке. Хотелось бы быть в лучшей форме, но…

   – Вы в прекрасной форме.

   Кей казалось, что она попала в сырой, пахнущий плесенью склеп, оказалась в лимбе Дантова «Ада», полном шорохов, неясных голосов и непрерывного движения.[193] Гулкое эхо оживило в ее памяти звук бьющихся над головой крыльев большой хищной птицы.

   – Возьмите меня за руку, – предложил Крис.

   Кей поблагодарила и ухватилась за протянутую руку, оказавшуюся сухой, теплой и сильной. Они поднялись на небольшую площадку и разняли руки. Кей тяжело дышала. Крис внимательно наблюдал за ней. Кей казалось, что на нее смотрят все – и туристы, и экскурсовод. «Какая-то паранойя, – подумала она. – Это, наверное, от усталости и недосыпания».

   Что она делает здесь, когда ее нервы на пределе и голова плохо соображает? Ведет экскурсию? Семинар?

   – Остался последний пролет, профессор, – подбодрил ее Крис.

   – Иди вперед, Крис, я следом.

   Чем выше они поднимались, тем сильнее Кей ощущала себя загнанной в ловушку. Впереди и позади нее шли люди, за перилами, закручивавшимися спиралью, открывалась глубокая пропасть. Она явственно услышала хлопанье крыльев сокола.

   – Господи, осторожно, кого-то вырвало прямо на ступеньки, – сказал Крис, указывая на скользкую лужицу.

   Кей, сжав зубы, продолжала подъем. Она видела впереди пожилую пару, остановившуюся перевести дух. Самые обычные американцы, подумала она. Чуть погрузневшие к старости, в одинаковых свитерах бирюзового цвета и белых панамах, заботливо помогающие друг другу. Защищены ли они от тайных страхов, живущих в их подсознании? Оставил ли в нем Хичкок свой незримый след?

   А в ее подсознании? Она ведь в течение десяти лет по кадрам анализировала его извращенные фильмы.

   Передохнув, пара двинулась дальше. Кей и Крис последовали за ней, все выше и выше поднимаясь по узкой металлической лестнице.

   – Не отставайте, профессор, – весело подбадривал ее Крис.

   Гонимый каким-то непонятным нетерпением, он неумолимо стремился вверх по сужавшимся ступеням. Он все время оглядывался по сторонам, будто примерялся к чему-то. Добравшись до смотровой площадки внутри тиары, Крис обернулся и подал Кей руку. Она отвергла его помощь и сама поднялась на площадку.

   От вида, открывавшегося с высоты, у нее перехватило дыхание. В высокое, защищенное решеткой окно ворвалась холодная тугая струя ветра, ударившая Кей в лицо. Она не отрываясь смотрела на бескрайнюю гладь величайшей в мире бухты, и это зрелище стерло из ее сознания все неприятности и страхи.

   – Какое великолепие… – выдохнула Кей.

   Вдали ослепительно ярко сияла линия горизонта. А перед ней раскинулся громадный город в обрамлении прекрасных голубых лагун. В окна короны со свистом врывался ветер, под его порывами волосы Кей трепетали.

   Возле окон толпились люди, пораженные красотой открывшегося с высоты вида.

   – Изумительно, – прошептала Кей. – Какой величавый покой!

   – Да, – нервно подхватил Крис, оглядываясь по сторонам.

   – Я чувствую себя так, словно умею летать, – мечтательно произнесла Кей.

   – Вряд ли вам понравилось бы это, – сказал Крис, стараясь выглядеть веселым, но в его голосе чувствовалось напряжение. – Помните: комар сорвется с такой высоты, и ему хоть бы что, муха, ударившись о землю, подпрыгнет и полетит дальше, птица сломает крыло, а человек разобьется вдребезги.

   Кей удивленно посмотрела на Криса. В глубине его существа клокотала с трудом сдерживаемая злоба, и временами она вопреки его желанию прорывалась наружу. В замешательстве он отошел к дальнему окну и стал смотреть на сверкавшую гладь бухты.

   – Чертовски замечательное место для убийства, – после паузы произнес Крис. – Только на убийство это было мало похоже. Скорее несчастный случай, правда? Впрочем, фильм закончился смертью, это главное.

   Кей смотрела в окно и вспоминала себя в детстве. Как она играла с бабушкой и дедушкой на пляже под таким же ослепительно синим небом Санта-Барбары. Она пыталась удержать сладостные картины детства, но они растаяли как утренняя дымка.

   Туристы беспрерывно щелкали фотоаппаратами. Гид сообщал сухие факты о размерах статуи, о тоннах бронзы, пошедших на ее изготовление, о проблемах, которыми сопровождались ее демонтаж во Франции, транспортировка в Америку и установка на острове Свободы.[194]

   – Так эффектно и так банально, – сказал Крис. – Это в духе Хичкока, не так ли? Места, подобные этой статуе и горе Рашмор, ласкают взор патриотам нации. Питают светлые надежды добропорядочных граждан Америки.

   Крис нетерпеливо ждал, когда гид уведет пожилых туристов вниз по винтовой лестнице. Прямо под ними стоял, сложив на груди руки, охранник, за спиной которого находился выход на руку статуи. Он пристально посмотрел на Кей и Криса и спросил:

   – Это вы преподаватель с группой студентов, у которых разрешение подняться на факел?

   – Да, – поспешно откликнулся Крис. – Это профессор Куинн.

   – А разве вас должно быть не пятеро?

   – Да, – чувствуя неловкость, ответила Кей. – Должно быть пятеро. Но остальным пришлось пропустить эту экскурсию.

   Охранник кивнул и открыл дверь.

   – Я должен сопровождать вас, – пояснил он. – Там опасно. И ветер сильный.

   В это время на лестнице внизу произошло легкое замешательство. Пожилая женщина поскользнулась и, по всей видимости, подвернула ногу. Охранник обеспокоенно посмотрел вниз.

   – У этих стариков кости такие хрупкие, – сочувственно сказал он. – Подождите здесь, я сейчас вернусь.

   Охранник спустился вниз, и вскоре они услышали, как он уговаривает женщину попробовать сделать шаг. Неожиданно Кей тоже охватило смутное беспокойство, и она направилась к лестнице. Пережитый прошлой ночью ужас выпустил свои щупальца, и страх холодком пробежал у нее по спине.

   – Крис, я думаю, нам следует спуститься вниз, – сказала она. – Я волнуюсь за остальных ребят.

   – Только не сейчас! – резко выкрикнул Крис.

   Пораженная его тоном, Кей остановилась.

   – Вид здесь действительно захватывающий, – продолжала она, – но мы не туристы. Мы анализируем различие между реальностью и экранным образом. И нам еще нужно посетить особняк на Пятой авеню.

   – Я не хочу уходить, – упрямился Крис.

   – Крис, ей-богу, нам пора возвращаться.

   Она повернулась к лестнице. Крис, отскочив от окна, схватил ее за руку:

   – Профессор!..

   Испугавшись, Кей отдернула руку. Она пристально вглядывалась в его лицо. Оно было все таким же симпатичным, и только в глазах Криса читалось неестественное напряжение.

   – Пожалуйста! – взмолился он, пытаясь выглядеть вежливым. – Давайте останемся здесь до прихода следующего парома. Это займет всего несколько минут.

   – Нет, Крис, я хочу вернуться с этой группой. Несмотря на поведение ребят, это не просто увеселительная поездка, это часть учебной программы. И они, должно быть, уже проснулись.

   Кей спустилась на первую ступеньку лестницы. Крис преградил ей дорогу.

   – До сих пор это было мало похоже на часть учебной программы, не так ли? Вначале неудачи с отелями, потом Брэдли и компания так глупо сошли с дистанции. Но я хочу задержаться здесь, нам обязательно нужно подняться на факел.

   – Крис, это будет нечестно. Остальные тоже имеют право участвовать. Хотя бы особняк мы должны посетить все вместе. Возможно, они уже ждут нас там.

   – Не думаю.

   Голоса туристов затихали по мере того, как они спускались и выходили наружу. Охранник и гид помогали спуститься пожилой женщине, пытаясь приободрить ее с помощью шуток. На площадке тиары гулко завывал ветер. Кей почувствовала леденящий холод. Но причиной тому был не ветер, а что-то внутри нее.

   Крис усмехнулся и тяжелым взглядом посмотрел ей прямо в глаза.

   – Подумайте, профессор, здесь… здесь когда-то были Присцилла Лейн, Роберт Каммингс, Норман Ллойд… разве вы не чувствуете их присутствия? Не слышите их голоса? Не видите их? Несмотря на все свои недостатки, «Диверсант» все-таки чертовски хороший фильм, ведь правда?

   – Да, хороший.

   – Ну так давайте воздадим ему должное…

   Какой-то частью своей натуры – какой именно, она сама не понимала и не хотела понимать, – Кей боялась Криса. Или себя. Боялась поддаться панике, как вчера ночью на темных нью-йоркских улицах.

   – Хорошо, Крис, – вздохнула она, – мы дождемся следующего парома.

   – Спасибо, профессор, вы оказали мне неоценимую услугу.

   Кей вернулась на площадку тиары, к окнам. Опершись о подоконник и глядя в окно, она попыталась вернуть себе испытанное недавно чувство покоя. Но едва она закрыла глаза, перед ней вместо живописной панорамы залива возникла колокольня и падающий вниз человек. Кадр из «Иностранного корреспондента». Только это был Стив Сафран. Господи, снова эти образы! Пожалуйста, останови их!

   Она почувствовала сзади горячее дыхание и вздрогнула. Она не слышала, как Крис подошел и встал у нее за спиной, глядя на гавань.

   – Каков вид, – чуть слышно выговорила Кей.

   Она чувствовала себя хрупкой, как стекло.

   – Какое замечательное место для съемки, – сказал Крис.


   Сантомассимо стоял на причале, вперив взгляд в только что пришвартовавшийся «Американ игл», под завязку забитый туристами. Весело переговариваясь, они сходили на берег с красными, белыми, синими флажками в руках. Голос из громкоговорителя вещал об острове Свободы. Бойскауты и группа пуэрториканских ребятишек из Бронкса с криками носились по палубе.

   Марксон и детективы отправились к другому причалу. К нему подходил паром «Куинн оф харбор». Он привез группы школьников с учителями, и теперь все они, запрокинув головы, с восхищением взирали на бронзовый символ Свободы. Несколько японских пар, все в темных костюмах, облокотясь о белые перила и улыбаясь, по очереди фотографировали друг друга на фоне острова.

   Неугомонные юные пассажиры «Американ игл» по узкому трапу сходили на берег. Сантомассимо стоял у них на пути, сложив на груди руки, готовый в случае необходимости мгновенно выхватить из кобуры револьвер. Мрачным взглядом он изучал лица матросов. Они выглядели как настоящие морские волки. Такие лица часто мелькают в дешевых мелодрамах. Ни одной женщины, хотя бы отдаленно напоминавшей Кей, он не увидел.

   – Ну, что у вас? – спросил он, подходя к Марксону, когда все пассажиры сошли на берег.

   Марксон покачал головой:

   – Группы из четырех студентов и преподавателя не было. Мы даже паром осмотрели.

   – А что первая группа? С «Либерти Бель»?

   – Все на борту. Одна пожилая женщина подвернула ногу, вон она, сидит на скамейке.

   Сантомассимо поднял голову, вглядываясь в огромное бронзовое лицо статуи. Наполовину скрытое тенью, оно, как ему показалось, чуть заметно повернулось. Чернели окна тиары. Сантомассимо уже ненавидел саму идею возить сюда толпы туристов, которые сейчас заполонили все дорожки острова. Ситуация выходила из-под контроля.

   – А на площадке тиары никого нет? – спросил он.

   – Хотите посмотреть? – Марксон протянул Сантомассимо бинокль.

   Лейтенант отчетливо видел сиявшую на солнце бронзовую руку и факел, небольшую площадку вокруг него и тонкие металлические прутья ограды. Площадка была пуста. Ниже, в темном окне тиары, он, как ему показалось, заметил какое-то движение. Вероятно, это были птицы. Он долго всматривался, но движение не повторилось. Сантомассимо вернул бинокль Марксону. Тот видел, как сильно нервничает лейтенант.

   – Я уверен, что все пассажиры «Либерти Бель» спустились, – сказал Марксон.

   Сантомассимо кивнул, но слова инспектора его не успокоили. Он знал, что имеет дело с маньяком, который пытался убить Кей, напустив на нее хищную птицу, и уничтожить его самого, прислав бомбу. И сейчас он кожей чувствовал, что Крис Хайндс готовит напоследок нечто особенное. Возможно, даже массовое убийство. Но где же Кей и три других студента?

   – У вас есть снайперы? – неожиданно спросил Сантомассимо.

   – Уилсон. Вон тот, высокий.

   – Винтовка у него с собой?

   – В вертолете. Принести?

   – Пока не надо. Не хочу сеять панику среди туристов.

   Сантомассимо, прищурившись, посмотрел на небоскребы Нью-Йорка. Оттуда к острову плыли паромы с туристами. Он снова повернулся к Марксону:

   – Инспектор, вы видели фильм Хичкока, где финальная сцена разворачивается на Статуе Свободы?

   – Старый фильм, да? Черно-белый?

   – Кажется.

   – Видел один раз. Странный фильм. Если не ошибаюсь, про нацистских шпионов, да?

   – Вы помните концовку?

   – Кто-то погиб. Кажется, злодей. Насколько я знаю, так заканчиваются все фильмы. Разве нет?

   – Так было раньше, – загадочно ответил Сантомассимо и направился к скамейке поговорить с Уилсоном.

   В «Психозе» Хичкок наэлектризовал аудиторию, убив звезду, Джанет Ли, в первой трети фильма. Какую хитроумную сцену, гадал Сантомассимо, готовит Крис Хайндс, если сейчас рядом с ним находится его любимая актриса?


   Высоко наверху, укрывшись в тени, Крис посмотрел вниз, на залитую солнечным светом площадку у подножия статуи. Он увидел мужчину в строгом черном костюме, правая рука которого то и дело норовила нырнуть за лацкан пиджака.

   Сантомассимо!

   И хотя Крис не был в этом полностью уверен, поскольку легко ошибиться, глядя с такой высоты, он непроизвольно отпрянул от окна. Побледнев и дрожа всем телом, он долго стоял в тени. Он совершенно не представлял, каким образом Сантомассимо мог остаться в живых.

   – Как, черт побери, ему удалось спастись? – прошептал он.

   – Что?

   Крис взял себя в руки.

   – Ничего, профессор. Извините. Просто думаю о фильме. Высоковато здесь падать, правда? – Он неприятно усмехнулся и повернулся к Кей. – Вы не могли бы встать у окна, профессор? – попросил он.

   Кей недоуменно посмотрела на него:

   – Зачем?

   – Тогда бы мы встали точно на те места, где стояли Присцилла Лейн и Норман Ллойд перед тем, как появился Роберт Каммингс с полицией, чтобы арестовать Ллойда.

   Крис выглядел больным. Или ей так показалось, потому что она сама чувствовала себя усталой?

   – Ты слишком проникся атмосферой фильма, Крис. И чересчур буквально воспринимаешь цель нашей поездки.

   – Пожалуйста…

   Кей неохотно подошла к окну. Неожиданно налетевший порыв ветра вызвал страх, мгновенно передавшийся по ее нервам. Внезапно все потемнело, и только один, безошибочно кинематографический образ возник в сознании Кей как тягостное, болезненное дежа вю.

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. ПРИСЦИЛЛА ЛЕЙН. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Присцилла Леш стоит рядом с Норманом Ллойдом у окна внутри тиары Статуи Свободы

   Кей видела это так ясно, словно смотрела фильм. Это и был фильм. «Диверсант». Образ из реальности «Диверсанта». Только она была его частью. Или наблюдала со стороны? Как в кошмаре, что снился ей минувшей ночью, она была и актрисой, и зрителем одновременно и не могла освободиться и убежать. Все происходило вокруг нее и вместе с тем внутри нее. Теряя ощущение реальности, она чувствовала себя как рыба, попавшая в сеть.

   – Что с вами, профессор? У вас закружилась голова?

   – Нет… кажется, это… усталость…

   – Думаю, у вас был трудный семестр.

   Голос Криса звучал почти саркастически, казалось, и этот голос, и галлюцинация исходят из одного и того же источника.

   – Да. Мне бы… лучше сесть.

   Но сесть было не на что, и Кей привалилась к решетке окна, упершись лбом в руку. Холод металлической решетки помог ей прийти в себя. Сердце уже не так бешено колотилось. Чем был представший ей кинообраз? Просто результатом переутомления? Или она заразилась одержимостью Криса?

   – Крис, ты же понимаешь, – заговорила она, пытаясь вернуть его к реальности, – что большая часть «Диверсанта» снималась не здесь, а в павильонах «Юниверсал».

   – Конечно. Но здесь все выглядит более реалистичным, разве не так, профессор? Мы же здесь затем, чтобы понять разницу между экранным образом и реальностью, так ведь?

   И вновь под натиском его безудержного воодушевления у нее перед глазами замелькали крапинки и точки, превращая видимый мир в зернистую кинопленку, и даже Крис стал расплываться, трансформируясь в черно-белый человеческий образ. Кей оперлась о выступ окна. Наваждение прошло, но страх остался.

   – Я… я должна уйти, Крис. Сейчас. Пожалуйста…

   – Конечно, профессор, еще только одну минутку…

   – Ни минуты…

   – Ну тогда секунду!

   Крис осторожно выглянул в окно. Сантомассимо бежал по причалу, полицейские в штатском, придерживая кобуры под пиджаками, прочесывали береговую линию.

   – Паршивый мальчишка, – прошипел Крис. – Наверное, он вообще не доставил посылку. Надеюсь, его кишки разбросало по всему Беверли-Хиллз.

   – Что ты говоришь, Крис?

   – «Саботаж». Другой фильм. И другая сцена.

   Внезапно Сантомассимо резко вскинул голову, и Крис мгновенно отступил в тень. Кей пристально смотрела на него. Крис стоял, прижавшись спиной к стене, и дрожал.


   Сантомассимо был в отчаянии. Он подозревал, что Крису каким-то образом удалось проскользнуть незамеченным мимо полицейских. Чувство вины затмевало рассудок, лишая способности трезво мыслить. Он хорошо понимал, что это он втянул Кей в дело Хичкока. Его любовь могла привести к ее смерти.

   – Сантомассимо!!

   Он обернулся. Пилот вертолета неистово махал ему рукой.

   – Из участка звонят, сэр! – кричал он. Сантомассимо подбежал к вертолету. Надев наушники, он закричал в микрофон:

   – Лейтенант Сантомассимо!

   – Лейтенант, – заскрипел голос в наушниках, – мы нашли трех парней в реанимационном отделении больницы «Бельвыо» с признаками передозировки фенобарбиталом. Их зовут Майк Риз, Тед Гомес и Брэдли Бауэрс. Все трое – из университета Южной Калифорнии, с факультета кино.

   – Хайндс! – закричал в микрофон Сантомассимо. – Где Хайндс?

   – Неизвестно. Служащий корпуса «Христианской ассоциации молодых людей» сказал, что Крис Хайндс, по всей видимости, съехал рано утром.

   – Рано утром?

   – Да, лейтенант, до того, как обнаружили этих троих.

   – Куда он мог направиться?

   – Понятия не имеем, сэр.

   – А как он выглядит, знаете?

   – Типичный американец. Так его описал Брэдли Бауэрс. Но он еще не полностью пришел в себя.

   – Хорошо. Продолжайте допрашивать их. Узнайте все, что можно.

   – Понял. Конец связи.

   Сантомассимо провел ладонями по лицу. Что делать? Мучительные мысли вихрем проносились в его голове. Острое чувство вины сводило с ума. Кей была с Крисом. Это очевидно. Но где? Все прибывшие на остров паромы, кроме «Либерти Бель», были проверены. У Марксона и детективов имелись фотографии только двоих – Майка Риза и Теда Гомеса, как выглядят остальные, они не знали.

   Сантомассимо посмотрел на залитую солнечным светом Статую Свободы. И снова ему почудилось какое-то движение в окнах тиары. Внезапно он понял.

   – О господи! – пробормотал Сантомассимо. – Он же там, наверху! С ней!


   Сверху Крис видел, как движения полицейских внизу неожиданно приобрели направленность. В руках у них появились револьверы, один вооружился винтовкой с оптическим прицелом, принесенной из вертолета. Сантомассимо во весь дух несся к статуе, остальные, расталкивая туристов, бежали за ним следом.

   Крис все это видел. Он понимал, куда и зачем они так спешат. Это было частью сценария. Нараставшие риск и страх еще большее воодушевляли его. Он попятился, скрываясь в тени, и натолкнулся на Кей.

   – Простите…

   Кей отпрянула. Она никак не могла понять, почему Крис вдруг так побледнел. Проследив за его взглядом, она увидела, как далеко внизу мужчина, точнее его силуэт, так хорошо ей знакомый, бежит от вертолета ко входу в основание монумента. Это был Сантомассимо. Словно загипнотизированная, она не могла ни двигаться, ни говорить. Ее сотрясала дрожь, а в голове всплывали строки сценария:

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. ПРИСЦИЛЛА ЛЕШ. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Охваченная ужасом Присцилла Лейн и Норман Ллойд стоят у окна тиары и смотрят вниз

   ИХ ВОСПРИЯТИЕ. РОБЕРТ КАММИНГС. ДЕНЬ

   Вид с головокружительной высоты. Роберт Каммингс и полицейские бегут по лужайке ко входу в статую

   Видение рассеялось. Кей казалось, что его внушили ей Крис, статуя и некий далекий и могущественный источник – Сантомассимо. И теперь она точно знала, кто такой Крис.

   Долго, очень долго она смотрела вниз, боясь оглянуться и взглянуть на него. Сантомассимо и полицейские уже достигли постамента, снизу гулким эхом доносился топот их ног, а она все стояла, не двигаясь, не говоря ни слова.

   – Вы в порядке, профессор? – Голос Криса прозвучал холодно и жестко.

   – Спасибо, в порядке. – Кей не узнала собственный голос, охвативший ее ужас сделал его бесцветным и вялым. – Я думаю, напряжение последних дней плохо сказывается на мне.

   – Да, жаль, что с гостиницами так не повезло.

   Он улыбался, глядя на нее. Дрожа, она прижалась к окну тиары, чувствуя себя совершенно беззащитной.

   Крис видел, как лейтенант и его когорта нырнули в основание монумента. «Всю ночь, должно быть, летел», – подумал Крис.

   – Да, профессор, – после долгой паузы произнес Крис, – похоже, ваш дружок все еще жив.

   – Жив? – как эхо выдохнула Кей, не решаясь смотреть на Криса. – Что это значит?

   Она была бледной и едва дышала. Она ощущала, как он медленно приближается, его тень упала на ее лицо.

   – Видимо, бомба взорвалась слишком рано. Это значит, что разнесло на куски одного никчемного мальчишку.

   – Бомба? Мальчишку? О чем ты, Крис?

   – Прямо как в «Саботаже», профессор. Помните? Детектив уцелел, а мальчишка погиб. Как банально!

   Крис встал так, что отрезал ей путь к лестнице. Кей повернулась к нему и усилием воли заставила себя посмотреть ему в лицо. Прищуренные глаза пронзительно смотрели на нее. «Взгляд как у сокола», – подумалось ей.

   – Хичу это понравилось бы, – сказал Крис, сверля ее взглядом.

   Страх сковал тело Кей. Ее жизнь висела на волоске в том самом городе, куда она бежала, ища спасения. Сам символ Свободы обернулся для нее ловушкой. В эту минуту все стало бессмысленным: карьера, написанные ею книги и статьи, долгие годы учебы, диспуты с коллегами, даже любовь Сантомассимо. Все стоило теперь не больше горсти пепла.

   Потому что сейчас перед ней была реальность, а не кино. Она видела это в кривой усмешке, застывшей на лице Криса. И снова в ее сознании возникла иррациональная череда образов, которые затем выкристаллизовались в кадр:

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. ПРИСЦИЛЛА ЛЕЙН. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Присцилла Лейн в ужасе пятится от Нормана Ллойда. А он, зловеще улыбаясь, наступает на нее

   На этот раз видение исчезло не полностью. «Диверсант» упал на ее сознание словно занавес, через который она видела Криса, неотрывно наблюдавшего за ней. Все то же мальчишеское лицо, тот же пиджак. Он был одновременно и студентом, и актером Норманом Ллойдом.

   Снизу отчетливо доносился топот ног, бежавших по металлической лестнице.

   Крис прислушался.

   – Вы слышите, профессор, – усмехнулся он, – вас бегут спасать. Все как в «Диверсанте». Конечно же, Норман Ллойд должен был убить Присциллу Лейн. Прямо здесь, на этом самом месте…

   Крис полез в карман, вынул оттуда горсть попкорна и принялся есть:

   – Но… нет! Норман Ллойд ее не убивает! Он не может убить героиню фильма. Сейчас героиня вы, профессор. В кино он не мог ее убить! Так ведь? Как смешно! Хича, наверное, тянуло блевать всякий раз, когда он думал об этом. Он терпеть не мог счастливых финалов, ибо знал, что в жизни так не бывает. Что это просто идиотская шутка!

   Кей наблюдала за тем, как Крис все быстрее и быстрее поглощает попкорн. Совсем недавно его лицо казалось ей привлекательным, по-американски приветливым и открытым. Сейчас оно было страшным, его черты исказились от напряжения и маниакальной злобы.

   – Я преодолел границы, твою мать! Мне надоело потакать посредственности и слушать всякую чушь. Реальные люди, профессор, хорошие люди уступили мне. Я осуществил истинные желания Хича! Я реализовал то, что ему не разрешали делать в кино! Я воплотил в жизнь его гений!

   – Ты… ты безумен…

   Крис усмехнулся:

   – Эта реплика недостойна героини. Ему это не понравилось бы.

   – Кем… кем ты себя возомнил? – едва смогла выдавить из себя Кей.

   Крис холодно улыбнулся.

   – Я – режиссер, – с леденящей душу убежденностью произнес он.

   Несмотря на все отвращение, которое она к нему испытывала, Кей подумала, что в рамках своей извращенной логики Крис был прав.

   – Что ты сделал с ребятами? – спросила она.

   Крис засмеялся:

   – Я же вам уже говорил, они потеряны для этого мира.

   – Кей! – донесся снизу крик Сантомассимо. – Крис!!

   Крис вздрогнул и посмотрел в пустоту лестничного колодца. Далеко внизу маячило шесть крошечных темных фигурок. Полицейские спешили наверх.

   Сантомассимо уже ни о чем не рассуждал, все его силы и воля были устремлены к единственной цели. На лекции Крис ничем не привлек его внимания, и как он выглядит, лейтенант мог только предполагать. Ростом около шести футов, стройный, бледный, слегка анемичный. Справиться с таким профессионалу не составит труда. Лишь бы удалось оторвать от него Кей.

   – Спускайся вниз, Крис! – приказал Сантомассимо.

   – Да пошел ты, засранец!

   Снайпер присел на колено и вскинул винтовку, и в этот момент Сантомассимо увидел Кей, стоявшую за спиной Криса.

   – Подожди! – остановил он Уилсона. – Она на линии огня, у него за спиной.

   Сантомассимо чуть помедлил, чтобы перевести дух, и снова устремился наверх по металлическим ступеням.

   Крис схватил Кей за руку и потащил за собой. Она сопротивлялась. У нее перед глазами вновь замелькали обрывки кадров из «Диверсанта» – лица, бегущие ноги, ступени и оглушительная музыка.

...

   ОБЩИЙ ПЛАН. РОБЕРТ КАММИНГС. ПОЛИЦИЯ. ДЕНЬ

   Вид сверху. Роберт Каммингс ведет полицейских вверх по винтовой лестнице, к тиаре Статуи Свободы.

   Крис чувствительно ударил ее по щеке, схватил за волосы и поволок от лестницы. Она дико закричала. До слуха Сантомассимо донесся крик человека, находившегося на грани безумия.

   – Мы здесь! – крикнула Кей.

   Сантомассимо видел, как она, борясь с Крисом, исчезла с площадки тиары. Сердце у него замерло, ноги едва не подкосились.

   Крис швырнул Кей к лестнице, которая вела на факел. Она упала на холодный, пыльный металлический пол.

   – Вставай, – приказал Крис, – мы поднимаемся на факел!

   – З-зачем?

   – Потому что там происходит финальная сцена фильма. И у нас с тобой это финальная сцена!

   – Нет…

   – Покажем этим ублюдкам, что такое настоящий хичкоковский финал!

   В руке Криса сверкнул нож.

   – Нет… – умоляла Кей.

   – Ты будешь делать то, что тебе говорит режиссер, малышка!

   Крис взмахнул ножом, лезвие прошло совсем рядом с ее лицом. Кей охнула и отпрянула, ударившись спиной о железные перила лестницы.

   – Нет… – просила она. – Ты же не хочешь так закончить фильм!

   – Почему бы и нет?

   – Потому что в фильме погибает Норман Ллойд!

   Крис обернулся. Сантомассимо стремительно приближался.

   – В фильме запаниковал именно Норман Ллойд! – выкрикнула Кей.

   – Профессор, что за чушь вы несете?

   Внезапно все вокруг приобрело зернистую структуру. Потемнел пиджак Криса. Потемнели его волосы. На Кей вдруг оказалось давно вышедшее из моды платье. Рука, которую она, защищаясь, вытягивала вперед, стала неестественно белой, как в старых фильмах. И вся площадка предстала перед ней в черно-серых тонах.

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. РОБЕРТ КАММИНГС. ПОЛИЦИЯ. ДЕНЬ

   Роберт Каммингс и полицейские бегут по металлической лестнице

   КРУПНЫЙ ПЛАН. НОРМАН ЛЛОЙД. ПОЛИЦИЯ. ДЕНЬ

   В панике Ллойд разворачивается и один бросается наверх по металлической лестнице к факелу

   – Видишь? Я же тебе говорила! – крикнула Кей.

   – Что говорила? – Крис схватил ее и грубо толкнул к лестнице, почти вертикально уходившей вверх.

   – Присцилла Лейн не поднималась на факел! Норман Ллойд увидел полицию и побежал туда один, – сказала Кей с расстановкой, словно объясняя нечто важное бестолковому студенту.

   Крис взмахнул ножом, лезвие, ударившись в железные перила, выбило искры.

   – Я ломаю условности и стереотипы! Я ставлю сцены так, как хотел поставить их Хич! Быстро поднимайся наверх, сука!

   Он подгонял ее, размахивая ножом.

   Железная дверь, выводившая на площадку факела, распахнулась. Вместе с ней открылось бесконечное осеннее небо, холодное и равнодушное, как сама смерть. Кей казалось, что она попала в какое-то другое время и другое место и что человек у нее за спиной – иностранец.

   Он был Норманом Ллойдом, нацистским шпионом. На одной из лекций в университете она рассказывала студентам, что безумцы редко фигурируют в фильмах Хичкока. Зритель никогда не станет симпатизировать герою-психопату. А Хичкок хотел, чтобы изображенные им убийцы вызывали симпатию публики.[195]

   В один миг все видения рассеялись. Крис вытолкнул ее на открытую площадку факела, огражденную доходившими до пояса перилами, за которыми начинались двести футов головокружительной высоты.

   – Кей! – закричал Сантомассимо, поднявшись на площадку тиары.

   На полу в полоске солнечного света, лившегося сквозь высокое окно, лежал попкорн. Сантомассимо остановил на нем взгляд, горько усмехнулся, понимая, что это значит, и крепко сжал револьвер.

   – Лейтенант, дверь к факелу закрыта, – сказал Уилсон.

   – Нам придется брать его штурмом, – сказал Марксон.

   – Я могу продырявить ему башку, – сказал Уилсон. – Честное слово, могу.

   – Нет, – угрюмо отрезал Сантомассимо. – Она с ним. Я пойду один.

   Сантомассимо быстро поднялся по лестнице. Железная дверь была чуть приоткрыта, он осторожно вытянул шею и заглянул в щель. Он увидел, как Крис, сжимая в одной руке нож, а другой обхватив Кей за шею, навалился вместе с ней на перила металлической ограды. Сантомассимо прижался животом к холодным ступеням и медленно, стараясь не шуметь, начал поднимать револьвер. Крис приставил лезвие ножа к горлу Кей. Они боролись, и голова Кей то и дело закрывала Криса. Стрелять было слишком рискованно. Сквозь свист холодного ветра до Сантомассимо долетели обрывки разговора. Он не мог понять, то ли Кей просто тянет время, то ли происходит что-то еще.

   – Ты что, не согласна, что Хичкок предпочел бы именно такой финал? – кричал Крис.

   – Погиб убийца, Крис! – кричала в ответ Кей.

   – Фальшь! Фальшь!

   – Нет, он погиб заслуженно! Он был шпионом! Убийцей! Человеком, лишенным совести!

   – Злодеи получают по заслугам, а влюбленные под фанфары отправляются на супружеское ложе! Это фальшь! Так не бывает!

   Сантомассимо подтянулся немного выше. Кей отклонилась назад, опираясь на тонкие перила, открывая голову Криса, но тот дернул ее к себе и вновь оказался прикрыт.

   – Чем тебе не нравятся счастливые финалы? – выкрикнула Кей.

   – Они неправдоподобны! Жизнь дерьмо, и она заканчивается дерьмом!

   – Если бы Кэри Грант был убит «кукурузником», то фильма бы просто не было.

   – Это ничего не доказывает!

   – Хичкок всегда оправдывал ожидания зрителей!

   – Хичкок сворачивал им мозги набекрень, заставляя принять то, что сам ненавидел!

   – Люди нуждаются…

   – Даже по телевидению он всякий раз принужденно извинялся за то, что убийце удалось осуществить задуманное.

   – Это был его стиль…

   Неожиданно Крис идеально сымитировал ленивый и зловещий говор Альфреда Хичкока – говор кокни,[196] со свойственной им манерой растягивать слова:

   – «Позже убийца был пойман ретивым полицейским, недавно закончившим академию…» Все это так, пустое, всего лишь пища для ума, и Хич знал это!

   Они говорили на своем, только им понятном языке, на тайном языке посвященных. Сантомассимо с ужасом осознал, что втянул Кей в невероятно опасное дело, и сейчас, столкнувшись с безумным сознанием серийного убийцы, ее собственный рассудок, кажется, пошатнулся.

   – Крис!! – закричал он и, толкнув дверь, выпрыгнул на площадку факела.

   Металл под его ногами отозвался оглушительным грохотом. Крис резко повернулся и увидел нацеленный ему в голову револьвер. Пальцы Сантомассимо подрагивали от еле сдерживаемого желания нажать на курок. Кей отодвинулась от Криса. С расстояния в пятнадцать футов одного выстрела было достаточно, чтобы разнести его голову на куски.

   – Брось нож! – прорычал Сантомассимо.

   Крис колебался, не веря своим глазам.

   – О, появился сэр Галахад, белый рыцарь.[197] Самая затасканная сюжетная линия в нашей пьесе.

   – Брось нож! – повторил Сантомассимо.

   – Кто написал этот сценарий, Сантомахизмо? Сплошные сопли!

   – Брось, я сказал!

   Крис пристально посмотрел на дуло револьвера, нацеленное ему в лоб, и на горевшие бешенством глаза Сантомассимо. Копы, которым подсылают бомбы и чьих любовниц терзают соколы, страдают патологическим отсутствием чувства юмора.

   На лице Криса засияла ангельская улыбка. «Какого черта? – подумал он. – Надо импровизировать». Он отступил назад и бросил нож на площадку. Нож, звякнув, подпрыгнул и, крутанувшись, подкатился к ногам Сантомассимо.

   – Хорошо, мистер полицейский, – усмехнулся Крис. – Я его бросил. Что дальше?

   Кей, съежившись под яростными порывами ветра, вжалась в железную стену, ветер теребил ее волосы с такой силой, что лица почти не было видно. Она смотрела на Сантомассимо, но в ее глазах была черная пустота, при виде которой у него сжалось сердце.

   – Руки за голову и иди сюда, только медленно, – приказал Сантомассимо.

   – Очень хорошо, – сказал Крис. – Но давай попробуем еще раз. Теперь более насыщенным голосом, не гнусавя, как только что.

   – Двигай сюда, ублюдок!

   – О черт, он импровизирует!

   Сантомассимо немного приблизился к Крису. Он задыхался от бешенства. Револьвер был все так же нацелен в голову Криса, но лейтенант краем глаза наблюдал за Кей. Она была как натянутая струна, в ее взгляде читались гнев и безумный ужас, которых он никогда прежде не видел. Кей не стремилась спастись, не бросилась к нему. Она отступала назад, словно видела что-то сверх происходившего на этой площадке.

   – О боже, – пробормотал Сантомассимо. – Кей…

   Но Кей не видела его, она продолжала пятиться, у нее перед глазами мелькал, постепенно фокусируясь, черно-белый кадр:

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Норман Ллойд падает спиной на ограждение, переваливается через него и кричит

   – Падай! – скомандовала Кей. – Немедленно падай!

   Крис с изумлением обернулся, на его лице были написаны смятение и страх.

   – Ч-что? – запинаясь, произнес он.

   – Так погиб нацист! – злобно выкрикнула Кей и бросилась к Крису.

   В панике Крис отпрянул, натолкнулся на ограждение, потерял равновесие и перевалился через перила. Все случилось так неожиданно, что Сантомассимо не успел схватить Криса прежде, чем тот оказался за оградой. Крис начал сползать вниз, цепляясь за металлические выступы и края, он кричал, скатываясь все ниже по массивному основанию факела. Наконец ему удалось уцепиться за руку статуи, между большим и указательным пальцами, и повиснуть там в причудливом объятии.

   Обезумевшему от ужаса Крису казалось, что это происходит во сне. Он висел в воздухе на высоте нескольких сотен футов, над лужайкой и бетоном. Снизу до него донеслись испуганные вопли туристов, вначале разрозненные, а затем слившиеся в многоголосый хор, когда все, кто стоял на земле, увидели крохотную темную фигурку, свисавшую с пальцев статуи.

...

   ОБЩИЙ ПЛАН НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Вид снизу. Высоко над головами туристов темная крошечная фигурка Нормана Ллойда свисает с руки статуи, высоко поднявшей факел

   Сцена вспыхнула и погасла в смятенном сознании Кей – одна из многих мрачных и безжалостных сцен Хичкока, пугавшая неизбежностью смерти.

   – П-п-профессор… помогите… – Патетический крик Криса был едва слышен сквозь завывания ветра.

   – Не могу, – спокойно, даже печально ответила Кей. – Эта сцена должна окончиться именно так.

   – Нет… Пожалуйста… Не дайте фильму… завершиться… подобным образом…

   Сантомассимо засунул револьвер за пояс, перелез через ограждение и стал спускаться к смертельно бледному Крису. Одержимость Кей передалась им обоим.

   – П-помогите… профессор!.. – кричал Крис.

   – Этого нет в сценарии! – парировала Кей.

   – Отойди от перил! – резко крикнул ей Сантомассимо.

   Кей посмотрела на него, растерянная и озадаченная. Сантомассимо взглянул на Кей, и выражение ее лица испугало его. Это была не паника. Он даже не мог определить это словами. На нем застыла какая-то мечтательная задумчивость, легкомысленная просветленность, которую он видел на лицах стариков, потерявших способность видеть и осознавать реальность и навсегда затворившихся на крохотном островке собственной памяти. Он пытался угадать, что видят в этот момент глаза Кей, остановившиеся на Крисе.

   Марксон и детективы вышли на площадку и встали вокруг Кей возле перил. Оцепенев, они смотрели на Криса, повисшего над пустотой, и на Сантомассимо, который спускался все ниже и пытался дотянуться до него.

   Крис впился взглядом в бесстрастное лицо Кей. Он знал, что она видит.

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. ПРИСЦИЛЛА ЛЕЙН. ПОЛИЦИЯ. ДЕНЬ

   Присцилла Лейн и полиция. Они пристально следят за Каммингсом и Ллойдом

   Кей режиссировала финальную сцену «Диверсанта».

   Неожиданно безумный страх на лице Криса сменился пониманием.

   – Ты ставишь сцену, да? – спросил он удивленно. – Ты ее видишь, не так ли?

   – Оставь ее, Крис! – рявкнул Сантомассимо.

   – Нет! – Крис засмеялся, у него больше не осталось сомнений. – Она видит. Она чувствует. Она знает, что значит быть режиссером!

   Кей отступила назад, затрясла головой, отчаянно пытаясь вырваться из плена иллюзий, затягивавших ее в мир кинематографического кошмара.

   – Ну же, профессор, признайся! Признайся! – повторял Крис как заклинание. – Ты же видишь! Чувствуешь! Знаешь! Ты знаешь!

   – Я… я… – запиналась Кей, балансируя между фантасмагорией и реальностью. – Я… да, да, я вижу… вижу это. Боже, помоги мне! Я чувствую это! Я знаю…

   – Кей! – закричал Сантомассимо, затем обернулся к детективам. – Уведите ее отсюда!

   Но Кей ускользнула от них и двинулась вдоль площадки. Попытка детективов увести ее только спровоцировала поток галлюцинаторных видений. Она шла на то самое место, где стояла Присцилла Лейн, наблюдая за тем, как гибнет герой Нормана Ллойда. Кадры из «Диверсанта» замелькали перед ее мысленным взором. Финал картины был предрешен. Никто не может изменить сюжет уже начавшегося фильма. И она увидела этот финал.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РОБЕРТ КАММИНГС. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Рука Роберта Каммингса тянется к рукаву Нормана Ллойда

   Хватайся за мою руку! – крикнул Сантомассимо.

   – Нет! – запротестовала Кей. – Ты должен схватить его за рукав!

   – Да уберите вы ее! – взорвался Сантомассимо.

   Марксон и детективы впервые столкнулись с человеком, находившимся в состоянии одержимости, и не знали, что делать. Они в оцепенении наблюдали за болтавшимся в воздухе Крисом и тянувшимся к нему Сантомассимо. Его рука скользнула мимо кисти Криса к рукаву. Кей критически наблюдала за происходящим, загипнотизированная этой смертельной сценой.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РОБЕРТ КАММИНГС. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Роберт Каммингс хватает Нормана Ллойда за рукав

   Сильная рука Сантомассимо схватила рукав Криса, лицо которого было белее мела.

   – П-пожалуйста… не отпускай!.. – выдавил он.

   Сантомассимо, держась одной рукой за ограждение, а другой за рукав Криса повыше локтя, изо всех сил пытался подтянуть парня к себе. Но в том оказалось немало веса. Сантомассимо ощутил сильную боль в плече – том самом, которым он выбивал дверь Кей. Он стиснул зубы, сдерживая стон.

   – Я вызову вертолет! – крикнул Марксон.

   – Не надо! – крикнул в ответ Сантомассимо. – Воздушный поток сметет нас обоих. Найдите веревку!

   Марксон побежал вниз.

   Сантомассимо крепко держал парня за рукав. Внезапно ужас до неузнаваемости исказил черты Криса.

   – Держи! Держи меня! – хныкал он. – Мой рукав не должен оторваться, как у него!

   Кей перегнулась через ограждение и наблюдала, ожидая неизбежного.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РУКАВ НОРМАНА ЛЛОЙДА. ДЕНЬ

   Нитка за ниткой рукав Нормана Ллойда начинает рваться в плече. Постепенно шов расползается

   – Да, да… – выдохнула Кей, прижав руку к губам.

...

   КРУПНЫЙ ПЛАН. РУКАВ НОРМАНА ЛЛОЙДА. ДЕНЬ

   Оторвавшийся рукав медленно сползает с руки Нормана Ллойда

   Кей смотрела, затаив дыхание, но рукав Криса не рвался. Она испытывала разочарование. Сцена не должна была пробуксовывать. Рукав должен рваться! Именно сейчас! Кей крикнула. В свисте ветра Сантомассимо услышал бесцветный, чужой голос, выкрикивавший только одно слово:

   – Отрывайся! Отрывайся!

   Сантомассимо понял: сейчас она была режиссером и руководила съемкой. По спине у него побежали мурашки.

   – Давайте сюда веревку! – крикнул он.

   И снова, смешиваясь с завыванием ветра, до него долетел голос Кей, настойчивый и бесстрастный:

   – Его рукав должен оторваться! Должен! Он предатель! Шпион!

   Дико улыбаясь, Крис уставился на Кей. Сантомассимо перевел взгляд с измученного лица Криса на ее лицо. Оба, профессор и ученик, тонули в мутных водах одной и той же галлюцинации. Детективы стояли по обе стороны от Кей и держали ее за руки.

   – Все верно, Хич… – криво усмехнулся Крис, цепляясь за пальцы статуи. – Ставь свой чертов финал… Согласно сценарию…

   Кей как завороженная смотрела прямо на Криса, но казалось, она глядит сквозь него, куда-то вдаль.

   – Я стараюсь, – виновато сказала Кей. – Но я не Хичкок.

   – Он не мог бы сделать это лучше, чем вы, – поздравил ее Крис. – Простите, что не могу вам помочь. Рукав крепкий, никак не хочет рваться. – И вдруг его словно озарило: – Ваш последний кадр, режиссер!..

...

   СРЕДНИЙ ПЛАН. НОРМАН ЛЛОЙД. ДЕНЬ

   Норман Ллойд с криком срывается вниз и летит навстречу смерти

   Крис разжал руки и отпустил пальцы статуи.

   – Все равно я не хотел появляться на свет! – прокричал он миру.

   – Идиот! – вырвалось у лейтенанта. Невыносимая боль вновь пронзила плечо Сантомассимо, когда Крис всем своим весом повис на его руке.

   – Профессор! – донес ветер хриплый крик. – Снимайте! Мотор!

   Крис Хайндс выскользнул из руки Сантомассимо.

   – Приближение!. Приближение!.. При-и-бли-и-же-е-ни-и-е-е-е!..

   Тело Криса, переворачиваясь в воздухе, летело вниз со скоростью почти двухсот миль в час. Волосы развевались, колыхались полы пиджака, из кармана вывалился и трепетал на ветру конец галстука. Приближаясь к земле, тело сделало сальто и грохнулось на бетонную площадку у основания статуи, распластавшись в виде свастики.

   Туристы истошно завопили и бросились врассыпную. Бежавший от вертолета с мотком веревки на плече Марксон остановился как вкопанный и оторопело уставился на лежавшее перед ним тело.

   От удара о землю оно было изуродовано так, что даже чрезмерно любопытные и хладнокровные отводили взгляды.

   – Отойдите! Пожалуйста, отойдите! – как автомат твердил ошеломленный полицейский.

   У сломанного запястья Криса россыпью лежали несколько зерен попкорна.

   Сантомассимо уперся спиной в бронзовое основание факела и закрыл глаза. Его терзал страх, который был вызван не падением Криса, не риском, которому он себя подвергал, а состоянием Кей. Он был в ужасе от того, что сам сделал с ней.

   Кей долго смотрела вниз. Затем ее губы беззвучно произнесли одно-единственное слово: «Стоп!» Почувствовав на себе взгляд Сантомассимо, она повернулась к нему с еле заметной улыбкой на устах.

   – Тебе понравилось, Великий Святой? – спросила Кей. – Хочешь, завершим все это объятиями и поцелуями!

   Нервный смех слетел с ее губ и перешел в истерический хохот, который пробрал Сантомассимо до костей. Ее безумие стало его чистилищем.

   – Эй, герой! – кричала Кей. – Ну, где же твои поздравления?

   Сантомассимо молча стоял, вжавшись в холодную, безжизненную бронзу статуи.

   – Ну же, глупый! Съемка закончена! Ты должен расцеловать ведущую актрису! Ты что, никогда раньше не был на съемочной площадке?

   Сантомассимо с трудом сглотнул. Детективы, опасаясь, что она может прыгнуть вниз, крепко схватили ее сзади за локти.

   – Отпустите меня, ублюдки!.. – истошно завопила Кей.

   Она пыталась вырваться, кусалась, они уворачивались, продолжая крепко держать ее.

   Наконец Сантомассимо взобрался на площадку и обхватил ее, прижав к груди. Опасность, которой он в свое время подверг Маргарет, не шла ни в какое сравнение с тем, что он сделал с Кей Куинн.

   – Кей! Прости меня! – молил он.

   Он прижал ее голову к своему лицу:

   – Родная моя, прости меня. Все закончилось. Закончилось. Навсегда…

   – Он должен был упасть. Он знал это. Я знала это. Почему же ты не мог этого понять, глупый итальянский коп?

   – Кей! Фильм закончился! Поверь мне, все позади…

   – Поверь?! Ты мне это уже говорил!

   Упрек больно задел Сантомассимо. Кей вырывалась, но он продолжал удерживать ее.

   – Я люблю тебя, Кей. Больше всех на свете! Поверь мне, все закончилось!

   – Ты плачешь, Великий Святой! – торжествующе выкрикнула она. – Полицейские не должны плакать во время финального объятия.

   – Это жизнь, Кей. Это не кино.

   Она попыталась улыбнуться, но вдруг разрыдалась и приникла к его груди.

   Он целовал ее лицо, волосы, шею, по его щекам тоже текли слезы.

   – Тихо, тихо, успокойся, – уговаривал он.

   – Это было как наваждение… Я видела… Это как сон… Я была Хичкоком… Это был «Диверсант»… И я была приговорена… смотреть, участвовать, снимать его…

   – Я знаю, родная, знаю…

   Никого не стесняясь, Кей рыдала в голос.

   – Господи! – выкрикнула она. – Я была в аду…

   Сантомассимо укачивал ее и повторял:

   – Все позади. Все позади…

   – Спаси меня, спаси, – всхлипывая, с трудом выговорила она. – Скажи мне, что все хорошо… Все хорошо…

   – Все хорошо, Кей. Все закончилось. Все хорошо.

   Детективы молча смотрели на них. Кей и Сантомассимо казалось, что они простояли так целую вечность, прежде чем начали спускаться по длинной лестнице, протянувшейся внутри Статуи Свободы. Но и оказавшись внизу, они по-прежнему продолжали ощущать над собой властную силу хичкоковских кошмаров.

20

   Щелчок…

   Голос изменился… Он уже не был напряженным, стал более мелодичным и даже приятным…

   – Я вспоминаю одно Рождество в Небраске – мне тогда, кажется, было лет семь, – снегу намело в тот год высотой в одиннадцать футов. Соседей не было видно из-за сугробов, наши окна завалило снегом. Я вышел на улицу. Вокруг была такая сияющая белизна, как в первый день Творения.

   Я шел по дороге, потому что тротуары еще не успели расчистить, и чувствовал себя чистым, как окружавший меня снег. Никто не ругался и не надрывал мне душу тем, что я не такой, как все. Не знаю, как объяснить, но в тот момент даже Небраска казалась мне раем.

   Куда я шел? И что собирался сделать? Я расскажу вам, потому что это был поворотный момент моей жизни.

   Я шел в магазин Гринбаума. Мои родители не смогли придумать, что подарить мне на Рождество. Они вручили мне конверт с пятидолларовой банкнотой и сказали, что я могу купить себе все, что захочу. Вы можете себе представить, что родители могут быть столь черствыми, настолько лишенными воображения, настолько скупыми в своих чувствах к ребенку? Даже если бы они подарили мне пару захудалых носков, я был бы безмерно счастлив. Но нет, я вынужден был отправиться в магазин сам.

   Меня воспитывали в строгости. Я говорил, мои родители были баптистами. Они внушали мне, что люди приходят на землю не для веселья и праздности. Поэтому они хотели, чтобы я купил себе что-нибудь полезное, например книгу, галстук или носки. В общем, всякую ерунду. Я же хотел играть. Я хотел жить, черт возьми, хотел радоваться. Все-таки Рождество! А они надеялись, что я выброшу из головы странные мысли о веселье и развлечениях, что я буду практичным и серьезным. Это был их маленький жестокий тест. Понимаете? И я это знал.

   Я был страшно расстроен. Я понял, насколько я одинок и как мало родители могут дать мне. Практически ничего из того, в чем я нуждался. В то Рождество я осознал, что я сирота и останусь сиротой на всю жизнь.

   В подвале у Гринбаума стояла большая благотворительная коробка. Там лежали поношенная одежда и сломанные игрушки, бедняки покупали их за бесценок. Среди отверженных я чувствовал себя своим. В этой коробке я нашел кое-что – восьмимиллиметровую заводную камеру «Белл и Хауэлл».

   Бог или дьявол привел меня туда? Решайте сами. Я-то знаю ответ.

   Когда я взял в руки камеру, я почувствовал прилив необычайной силы, способной разрушить устоявшийся миропорядок. Я понял это. Это отвечало моим внутренним устремлениям. Давало ощущение жизни. Это привело меня к тому, к чему я пришел. И я ни о чем не жалею. Как не жалею о Хасбруке и остальных.

   Потому что с того самого Рождества я стал создавать себя заново из ничего. Я жил в фильмах, и только в фильмах. Я воспринимал жизнь как неумелое, плохо снятое кино. А потом я познакомился с Хичкоком, и он безраздельно и бесповоротно завладел моим существованием.

   Подозреваю, что вы считаете мою жизнь идиотской шуткой. Конечно, вы правы. Но не я сделал ее такой. Меня искалечила сила, бурлившая во мне… Я был кастрирован… заперт в доме без дверей…

   Щелчок… Звуки глухих ударов… что-то упаковывалось… что-то упало… Медленно ползла пленка, записывая слова и звуки…

   – Хичкок научил меня слышать ужасающий смех смерти и видеть безумие, скрывающееся в незамысловатой жизни самых заурядных людей.

   Всю свою жизнь и все, что я могу достичь в этой жизни, я посвящаю Альфреду Хичкоку.

   Щелчок… Щелчок… Голос снова стал напряженным, словно старался пробиться сквозь непонимание, найти отклик…

   – Образы Хичкока преследовали и мучили меня. Я сделал их реальностью. Я дал им вечную жизнь. Священники понимают этот жизненный принцип – служение великому. Почитание святыни!


   Сантомассимо выключил магнитофон. Они с Кей находились высоко в горах Сьерры, в районе «Кингс-каньон»,[198] в арендованном домике, с запасом дров, вина и полуфабрикатов. Они сидели на полу у камина. Здесь, на высоте более шести тысяч футов над уровнем моря, ветер налетал порывами, раскачивая секвойи, наводя рябь на темную гладь озер, теребя мягкие ветви пихт. Сейчас, когда Сантомассимо остановил пленку, казалось, навсегда оборвалась связь с потрясениями последнего месяца и вошел новый гость: тишина.

   На Кей были свободный свитер и светло-коричневые брюки. Она только что вымыла голову и сидела у камина с мокрыми волосами и босая. Сантомассимо недавно вернулся снаружи, где рубил дрова. Он был одет в джинсы и свитер крупной вязки, с высоким воротом. Он не очень уверенно чувствовал себя в роли туриста, но радовался тому, что они с Кей вырвались из города.

   – Не знаю, может быть, мне не следовало привозить сюда эту запись, – сказал он. – Я нашел ее на квартире Криса, на бобине была наклейка: Для профессора Куинн. В случае неудачи. Я подумал, что, возможно, ты захочешь ее прослушать.

   – Спасибо.

   – Я сожгу ее прямо сейчас. Нам больше незачем это слушать.

   Сантомассимо потянулся за пленкой, но Кей, положив ему на плечо руку, остановила. Весело горели поленья в камине, отблески пламени играли на магнитофоне и бобине – последнем, что осталось от страданий Криса Хайндса.

   – Я больше не боюсь его, – сказала Кей. – И нет никакого смысла пытаться убежать от случившегося.

   Сантомассимо гладил ее по влажным волосам. Его все еще мучило чувство вины, он корил себя за то, что подверг Кей столь тяжелым испытаниям.

   – Бедный Крис, – сказала Кей. – Он был талантлив. Извращенно талантлив. Он превосходно знал свой предмет. Он вполне заслужил ученой степени.

   – Ты серьезно?

   – А почему нет? Я знаю случаи, когда присваивали степень и за меньшие заслуги. Кто знал о Хичкоке больше Хайндса?

   Кей посмотрела на Сантомассимо и улыбнулась. Он был рад наконец увидеть искорки смеха в ее обворожительных зеленых глазах.

   – Финал его жизни был совершенно в стиле Хичкока. Мастер остался бы доволен, доведись ему увидеть эту сцену, – сказал Сантомассимо и вдруг сделал неловкую попытку заговорить голосом Хичкока – говорком кокни, ленивым, зловещим, с придыханием: – Крис Хайндс доказал, что обладает незаурядными знаниями о мире, враждебном человеку. И престижный университет Калифорнии присвоил ему звание доктора искусств. С прискорбием сообщаем, что по смерти Криса Хайндса диплом будет доставлен его дяде, который проживает на Среднем Западе, в штате, славящемся своими урожаями пшеницы. Он может счастливо хранить этот диплом на каминной полке.

   Они оба рассмеялись, но смех Кэй был каким-то неуверенным. Сантомассимо коснулся ее руки, и она вздрогнула.

   – Фред, я все еще чувствую себя… беззащитной…

   Он зарылся лицом в ее волосы. Ему стало стыдно, что своей неуклюжей шуткой он заставил ее вспомнить кошмар, пережитый на Статуе Свободы.

   – Это были страшные дни, ты едва не погибла. Естественно, ты чувствуешь себя уязвимой.

   – В этих кинообразах… была такая властная сила…

   – Безумие может быть заразительным.

   – Я была так же безумна, как и Крис Хайндс.

   – Когда в меня впервые стреляли, мне показалось, что я покинул собственное тело, – признался Сантомассимо. – Казалось, что я вижу происходящее со стороны, вижу, как регистрируют мою смерть. Это было похоже на галлюцинацию. Хотя на самом деле пуля пролетела мимо моей головы.

   Кей внимательно посмотрела ему в глаза. Казалось, она никак не может поверить, что отныне все будет хорошо.

   – Кей, это всего лишь страх, – сказал он. – Страх, отдаляющий нас от самих себя.

   Кей отвернулась, взяла кочергу и помешала угли в камине, которые затрещали и выбросили сноп искр. Сантомассимо налил в бокалы красного вина.

   – Я действительно отдалилась от себя и словно бы раздвоилась, – сказала Кей. – Я восторгалась Хичкоком большую часть своей сознательной жизни. Как и Крис, я была совершенно беззащитна перед его зловещим обаянием. – Она отвернулась от огня, посмотрела на стоявший рядом магнитофон, затем на лицо Сантомассимо, освещенное мягкой улыбкой, – и сердце ее сжалось. – Запасись терпением со мной, Великий Святой. Я тебе уже говорила это, но вынуждена повторять снова и снова… Кино – это мощный инструмент манипуляции человеческим сознанием. Крис был прав. Фильмы способны управлять человеческими эмоциями, желаниями, мыслями, внушать те или иные идеи – посредством довольно сложных визуальных приемов, о которых обычные люди и понятия не имеют.

   – Ты пытаешься убедить меня, что Нэнси Хаммонд. Стива Сафрана, Хасбрука, бежавшего рано утром по пустынному пляжу, убил Хичкок?

   Кей кивнула:

   – Так мне кажется.

   Сантомассимо шумно, большими глотками допил вино и вновь наполнил бокал.

   – Это все равно что обвинять «Битлз» за то, что слышат в их песнях разные психопаты.

   – Человек, лишенный привычных для него способов защиты, способен на все. А кино как раз и снимает с нас все защитные покровы, оголяет, делает беззащитными.

   – И человек начинает убивать? Нет, Кей, я не могу согласиться.

   – Режиссер обнажает души героев, помещает их в невероятные или страшные ситуации, используя любой пригодный для этого кинематографический трюк – зачастую темный, зловещий, опасный…

   – Кей, но то же самое делает театр, который существует столетиями. Люди платят шесть-семь долларов за полтора часа развлечения и получают несколько щекочущих нервы сцен, только и всего.

   – Только и всего? Тогда объясни, почему меня поймали, словно в ловушку, кадры старого фильма? Почему я не могла отделаться от навязчивых экранных образов? Нити фантазии Хичкока держали меня, точно марионетку – марионетку в его похоронном марше. И я была способна на убийство. Ты понимаешь! Мне было нужно, чтобы Крис упал! Я снимала фильм и не могла остановиться!

   Неистовость Кей застала Сантомассимо врасплох. Его пробрала дрожь.

   – Кей…

   – Там, на факеле, я мало чем отличалась от Криса Хайндса. И кто знает, сколько еще в этом мире безумцев, которые видят в кино больше чем просто развлечение и больше чем высокое искусство.

   – Хорошо, – согласился Сантомассимо. – Я допускаю, что по какой-то причине Альфред Хичкок занял в твоей жизни слишком значительное место, и ты заразилась страхами его подсознания. Это было сродни болезни. Но ведь сейчас нарыв вскрыт, Кей.

   Кей смотрела на Сантомассимо, размышляя над тем, насколько глубоко он осознает то, что с ней произошло. Он замолчал и глядел на нее – красивую женщину, уютно устроившуюся у камина, мягкую, как котенок. Возникла продолжительная пауза.

   – Я не вернусь в университет, – небрежно сказала наконец Кей.

   Сантомассимо вопросительно поднял брови:

   – Ты получила более интересное предложение?

   – Нет.

   – А что ты собираешься делать?

   – Начну писать. Может быть, сочиню роман. Но преподавать на факультете кино я больше не буду.

   – Кей, не принимай поспешных решений, дай себе время все хорошенько обдумать. Ты уверена, что хочешь оставить кино?

   – Уверена как никогда, – сказала Кей. – Это коварная забава. Утонченная, чарующая. Она гипнотизирует, глубоко закрадывается в душу и способна захватить власть над огромным количеством людей. Я больше не хочу открывать другим двери в этот мир.

   Сантомассимо знал, что спорить бесполезно. Он вздохнул. И вздох повис в воздухе немым вопросом.

   – Кей, – тихо позвал он, притянул ее к себе и заглянул ей в глаза.

   Ее мысли витали где-то далеко. Он смотрел в зеленую глубину этих умных глаз, в которых затаилась боль. Эту боль ей причинил он, слишком многое заставив увидеть и пережить.

   – Я люблю тебя, Кей. Ты нужна мне.

   Он придвинулся еще ближе и стал целовать ее. Сначала ее теплые и влажные губы ответили на его поцелуй, но затем она отстранилась.

   – Мне нужно время, Фред, – произнесла она. Чтобы не заплакать, она попыталась пошутить: – Я словно раздвоилась, а ты мне еще и себя предлагаешь. Трое – уже толпа. – Она все же не удержалась от слез.

   Сантомассимо обнял ее и прижал к груди.

   – Я удержу всех троих, – сказал он. – Кей, без тебя… я…

   Он почувствовал, как на глаза навернулись слезы, а в горле встал комок.

   – Можно, я буду звать тебя Амадео? – спросила Кей.

   – Ты можешь называть меня как хочешь.

   – Амадео, Амадео, Амадео, – пропела Кей, плача и смеясь одновременно.

   Он еще крепче прижал ее к себе и почувствовал щекой теплую влагу ее слез.

   – А в твоей кровати арт деко мы сможем плавать, как золотые рыбки?

   – В нашей кровати арт деко мы можем делать все, что нам заблагорассудится.

   – Он продолжает мне сниться… И сокол снится… и статуя… и Крис… как он падает…

   – Фильм окончился, Кей, – сказал он, нежно целуя ее лицо.

   – Правда?

   – Правда. Зрители разошлись по домам.

   – Разве так может быть? Разве смерть человека может когда-нибудь закончиться?

   – Может, если начинается новая жизнь.

   – Да… новая жизнь. Мне это нужно…

   Он позволил ей выплакаться, зная, что это слезы облегчения, а не горечи и боли, как прежде. Она плакала и смеялась, и эти звуки казались Сантомассимо прекрасными, как шорох капель весеннего дождя, стекающих по кусту сирени.

   – Амадео, держи меня крепче.

   – Я никогда тебя не отпущу. Никогда.

   – Амадео…

   – Плачь, Кей, плачь, – шептал Сантомассимо. – Это так прекрасно.

   Сантомассимо знал – и знал, что Кей тоже это знает, – что в их жизни начался новый фильм.


Примичания

Примечания

1

   Ирвин Р. Блэкер (1919–1985) – американский теле– и киносценарист, писатель, преподаватель сценарного мастерства, перу которого принадлежит авторитетное учебное пособие по этой дисциплине (опубл. 1996).

2

   Фрэнк Капра (1897–1991) – знаменитый американский режиссер, сценарист, продюсер итальянского происхождения. Дебютировал в режиссуре в 1920-е гг., а кинематографическую славу приобрел в 1930-е благодаря череде социальных комедий, созданных в сотрудничестве со сценаристом Робертом Рискином; среди них – «Леди на день» (1933), «Это случилось однажды ночью» (1934), «Мистер Дидс переезжает в город» (1936), «Вам этого с собой не унести» (1938), «Мистер Смит едет в Вашингтон» (1939). Широко известны также романтическая утопия Капры «Потерянный горизонт» (1937) – экранизация одноименного романа (1933) Джеймса Хилтона, «черная» комедия «Мышьяк и старое кружево» (1944) и мелодрама «Жизнь прекрасна» (1946) с Джеймсом Стюартом в главной роли, со временем ставшая культовым рождественским фильмом Америки. Упоминаемая героем Де Фелитты книга «Имя перед названием» – изданная в 1971 г. автобиография Капры.

3

   Перу Чарльза Спенсера Чаплина (1889–1977) принадлежат книги «Мой чудесный визит» (1922), «Мое путешествие за границу» (1922, рус. пер. 1991), «Моя биография» (1964, рус. пер. 1966), «Мои ранние годы» (1964), «Моя жизнь в фильмах» (1974) и др.

4

   Эрих фон Штрохейм (Штрогейм, 1885–1957) – американский режиссер, актер, сценарист, писатель; уроженец Австрии. В Голливуде с 1914 г. Из его режиссерских работ наиболее значительной является драма «Алчность» (1924) по роману Фрэнка Норриса «Мак Тиг» (1899), из актерских – роли в «Великой иллюзии» (1937) Жана Ренуара и «Бульваре Сансет» (1950) Билли Уайлдера. Как писатель Штрохейм известен романами «Паприка» (1935) и «Пото-Пото» (1956).

5

   Дуглас Фэрбенкс (наст. имя Дуглас Элтон Томас Ульман, 1883–1939) – знаменитый американский актер театра и кино, сценарист и продюсер; признанный «король Голливуда» 1920-х гг. Основатель – совместно со своей будущей женой, актрисой Мэри Пикфорд (наст. имя Глэдис Мэри Смит, 1893–1979), режиссером Дэвидом Уорком Гриффитом (1875–1948) и Чарли Чаплином – кинокомпании «Юнайтед артистс» (1919). Снискал международную славу, создав образы бесстрашных искателей приключений в полных оптимизма авантюрно-романтических кинолентах «Знак Зорро» (1920) и «Три мушкетера» (1921) Фреда Нибло, «Робин Гуд» (1922) Аллана Дуона, «Багдадский вор» (1924) Рауля Уолша, «Дон Q, сын Зорро» (1925) Дональда Криспа, «Черный пират» (1926) Альберта Паркера и др. В звуковом кино снимался без особого успеха. Автор книг «Смеяться и жить» (1917), «Создавая достойную жизнь» (1918), «Мой тайный успех» (1922), «Юность указывает путь» (1924) и множества статей и рассказов, публиковавшихся в периодике. Совсем недавно все сочинения актера были собраны в одну книгу, озаглавленную «Дуглас Фэрбенкс – своими словами» (2006).

6

   «Три придурка» – Ларри, Мо и Курчавый, персонажи комедийного трио (аналогичного знаменитой отечественной троице Бывалый – Трус – Балбес), возникшего в 1922 г. и снявшегося в огромном количестве – более 200 – фарсовых фильмов, как короткометражных (1930–1958), так и полнометражных (1959–1965), некоторые из которых были составлены из старых короткометражек. В разное время в составе участников труппы были братья Гарри Мозес (1897–1975), Сэмюель (Шемп, 1895–1955) и Джером Лестер (1903–1952) Горвицы, а также Луи Файнберг (1902–1975), Джо Бессер (1907–1988), Джо Де Рита (1909–1993) и Эмиль Ситка (1914–1998).

7

   Стэн Лаурел (Лорел; наст. имя Артур Стэнли Джефферсон, 1890–1965) и Оливер (Норвелл) Харди (1892–1957) – комический актерский дуэт, снявшийся в 1927–1951 гг. почти в 90 фарсовых комедиях, по большей части короткометражных, каждая из которых заканчивалась одной и той же «коронной» фразой: «Ну и влипли же мы опять по твоей милости». Комические ситуации в этих фильмах всегда так или иначе обыгрывали физический контраст тощего, пугливого, сентиментального Лаурела и толстого, плечистого, нахального Харди.

8

   Полицейские Кейстоуна – постоянные персонажи многочисленных немых короткометражек голливудской кинокомпании «Кейстоун», основанной в 1912 г. и возглавлявшейся продюсером и режиссером Маком Сеннетом (наст, имя Майкл Синнот, 1880–1960). Выдержанные в стилистике фарсовой комедии-«слапстика» (от англ. slapstick – затрещина, палочный удар), фильмы Мака Сеннета изобиловали трюковой эксцентрикой, невероятными ситуациями и всевозможными динамичными сценами – потасовками, драками, погонями, в которых с конца 1913 г. неизменно участвовала группа неуклюжих, придурковатых полицейских; этот образ всесильной власти и закона, выставленных в карикатурном виде, пользовался огромным успехом у американских зрителей и через некоторое время был дополнен командой бестолковых пожарных и группой полуобнаженных «красоток-купальщиц» (bathing beauties).

9

   Чарльз Рэймонд Старкуэзер (1938–1959) – один из самых знаменитых серийных убийц в американской истории, совершивший в декабре 1957 – январе 1958 г. 11 убийств в Небраске (т. е. на родине героя книги) и Вайоминге вместе со своей несовершеннолетней подружкой Кэрил Энн Фьюгейт (р. 1944). Схваченные 29 января близ г. Дуглас (Вайоминг), они были экстрадированы в Небраску и предстали перед судом штата в мае 1958 г. В соответствии с решением суда Старкуэзер был казнен в тюрьме 25 июня 1959 г., а его сообщница, приговоренная к пожизненному заключению, провела за решеткой 18 лет и была отпущена на свободу в июне 1976 г., после чего поселилась в Мичигане. Потрясшая Америку история юных убийц описана во множестве документальных книг и легла в основу нескольких художественных фильмов, среди которых выделяются «Пустоши» (1973) Теренса Малика (с Мартином Шином и Сисси Спейсек в главных ролях) и «Прирожденные убийцы» (1994) Оливера Стоуна по сценарию Квентина Тарантино (с участием Вуди Харрельсона и Джульетт Льюис); в обеих картинах довольно точно воспроизводятся реальные события, однако имена главных героев изменены. Кроме того, существуют по крайней мере две прямые экранизации кровавой истории Старкуэзера – мини-сериал Роберта Марковича «Убийство в провинции» (1993) с Тимом Ротом и Фейрузой Балк в главных ролях и кинофильм Байрона Уэрнера «Старкуэзер» (2004), в котором роли убийц исполнили Брент Тейлор и Шеннон Люцио.

10

   «Битва при Анцио» – так в английском прокате называлась военная драма американского режиссера Эдварда Дмитрыка «Анцио» (1968) с Робертом Митчумом в главной роли, посвященная высадке англо-американских войск близ упомянутого итальянского города в январе 1944 г.; любопытно, что одним из авторов сценария фильма был Фрэнк Де Фелитта, автор настоящей книги. Герой романа, разумеется, имеет в виду собственный римейк этой ленты.

11

   «Инцидент в Оксбоу» (1943) – вестерн режиссера Уильяма Уэлмана с Генри Фондой в главной роли, поставленный по мотивам одноименного романа (1940) Уолтера Ван Тилбурга Кларка.

12

   Этиология – здесь: причина возникновения болезни или патологического состояния (от грен, aitia – причина и logos – знание, наука).

13

   Хайку (хокку) – в японской поэзии – нерифмованное трехстишие из 17 (5+7+5) слогов, постепенно обособившаяся и ставшая самостоятельным жанром начальная полустрофа другой жанровой формы – танка. Возникнув в XVI в. как чисто развлекательный жанр с комическим содержанием, хайку со временем превратился в одну из ведущих форм японской философской и пейзажной лирики; его основополагающие принципы и классические образцы представлены в творчестве Мацуо Басе (1644–1694), Ёса Бусона (1716–1783) и Кобаяси Исса (1769–1827). В Новое время реформатором жанра выступил поэт и литературовед Масаока Сики (1867–1902), адаптировавший традиционную поэтику хайку к эстетическим требованиям своей эпохи и наметивший пути позднейших, весьма разнообразных трансформаций этой поэтической формы.

14

   Карбон-Бич – общественный пляж в Малибу

15

   Пасифик-Палисейдс – местность на побережье Тихого океана между Санта-Моникой и Малибу, западными пригородами Лос-Анджелеса.

16

   Дж. Пол Гетти (1892–1976) – американский нефтяной магнат-мультимиллиардер, сколотивший состояние в 1930 – 1940-е гг. путем скупки нефтяных компаний и в свое время являвшийся, по оценкам экспертов, самым богатым человеком в мире после Г. Хьюза и Г. Л. Ханта; страстный коллекционер произведений искусства, основавший в 1954 г. частный художественный музей на своей вилле в Малибу (которая и упоминается в книге). В середине 1990-х гг. основные фонды музея, оценивающиеся приблизительно в 3 млрд долларов, были переведены в Центр истории искусства и гуманитарных наук (или Гетти-центр) в Лос-Анджелесе.

17

   «Ролейдс» – лекарственное средство-антацид (нейтрализатор кислоты желудочного сока), применяемое при язвенной болезни; изобретено в конце 1920-х гг. американским химиком Ирвином У. Гротом, производится компанией «Американ чикл».

18

   Пуля «дум-дум» – свинцовая пуля с неполной или надпиленной оболочкой, разворачивающаяся или сплющивающаяся при попадании в тело и вызывающая у раненого обширные разрывы внутренних тканей. Получила свое название по месту расположения английского патронного завода в пригороде Калькутты, где в 1890-х гг. было освоено ее производство. Впервые была применена в Англо-бурской войне 1899–1902 гг.

19

   Фрисби – пластмассовые летающие диски.

20

   Образ действий (лат.).

21

   «Десять заповедей» – масштабный и декоративный религиозный киноэпос голливудского «патриарха» Сесила Блаунта Де Милля (1881–1959); этот замысел режиссер воплотил на экране дважды – в 1923-м и в 1956 г. Вторая, цветная широкоформатная версия «Десяти заповедей», о которой, по-видимому, здесь и идет речь, стала последним фильмом Де Милля и самой дорогой голливудской картиной того времени: ее бюджет составил 13 млн долларов.

22

   Будьте любезны, пожалуйста (исп.).

23

   Хай-тек (англ. hi-tech, от high technologies – высокие технологии) – стиль в архитектуре и интерьерном дизайне, сложившийся в 1980-е гг. и отмеченный подчеркнутым выдвижением на первый план конструктивных, структурно-функциональных и технологических элементов, культивированием необычных, гипертрофированных форм, интенсивностью и резкой контрастностью цветовой гаммы, широким использованием децентрированного освещения.

24

   Пали-Хай – т. е. Палисейдс-хай-скул (средняя школа Пасифик-Палисейдс).

25

   «Сейфуэй» – крупная американская сеть супермаркетов.

26

   Т. е. в исправительной тюрьме в г. Чино, Калифорния.

27

   Сакраменто – административный центр штата Калифорния.

28

   Секонал – барбитурат, нередко используемый в качестве транквилизатора; выпускается в капсулах красного цвета, отсюда его второе, широко известное название – «красный дьявол»; смертельная доза для человека составляет 150 мг (т. е. около 5 капсул).

29

   Камарильо – город в штате Калифорния.

30

   «Огни города» (The Fires of the City) – вымышленное название.

31

   Сладкий хлеб, похожий на кекс (um.).

32

   Маленькая Италия – район в Южном Манхэттене (Нью-Йорк), традиционное место проживания итальянских иммигрантов.

33

   Безделье сладостно (um.).

34

   «Урожай убийцы» (Killer's Harvest). – Такого фильма в действительности не существует; однако это же название имеет рассказ американского писателя Роберта Лесли Беллема (1902–1968), который был впервые опубликован в июле 1938 г. в палп-фикшн-журнале «Детектив с перчиком» и входит в длинную серию (более 300) авторских историй о голливудском детективе Дэне Тернере, как правило расследующем дела, связанные с миром кино. Впервые появившись на журнальных страницах в 1934 г., Тернер со временем удостоился персонального палп-издания («Дэн Тернер, голливудский детектив», 1942–1950), а также стал одной из популярных фигур американской массовой культуры, героем комиксов, кино– и телефильмов и т. п.

35

   Для насквозь «кинематографического» сюжета книги небезразлично, что герой живет именно на бульваре Сансет; на этой улице – одной из самых известных в Лос-Анджелесе – расположены многочисленные особняки голливудской элиты, кроме того, она дала название вышеупомянутому «черному» фильму Билли Уайлдера о стареющей звезде немого кино Норме Десмонд, планирующей вернуться на экран с помощью бедного молодого сценариста, которого она берет на содержание и делает своим любовником, а в финале убивает в припадке безумия.

36

   Бербанк – северный пригород Лос-Анджелеса.

37

   «Стинбек» – просмотрово-монтажный аппарат для 16-миллиметровых и 32-миллиметровых лент, выпускавшийся с начала 1930-х гг. фирмой Вильгельма Стинбека.

38

   Роллодекс – настольный перекидной блокнот.

39

   Дебютный фильм американского режиссера Джорджа Орсона Уэллса (1915–1985) «Гражданин Кейн» (1941), принесший автору мировую известность, явился беспрецедентным для тогдашнего Голливуда примером работы кинематографиста в условиях абсолютной творческой свободы. Студия «РКО Пикчерс» предоставила молодому постановщику практически неограниченный бюджет и возможность самостоятельно выбирать сюжет и актеров будущего фильма, а также гарантировала ему четвертую часть от кассовых сборов картины. В результате на свет появился фильм, совершивший художественную революцию в мировом кино. Радикально порвав с условностями киноязыка 1930-х гг., Уэллс рассказал историю газетного магната Чарльза Фостера Кейна в новаторской стилистике, принципиальными элементами которой стали так называемые глубинные мизансцены, смелое использование широкоугольных объективов и обилие нижних ракурсов, придающих образу визуальную масштабность, сложная, многоплановая композиция, сделавшая заглавного героя глубокой, неоднозначной, почти мифологической фигурой. Вызвав общественный скандал, спровоцировав конфликт между режиссером и студийными боссами и, по сути, провалившись в прокате, «Гражданин Кейн» спустя десятилетия единодушно признан критиками шедевром, раздвинувшим эстетические горизонты и преобразовавшим прежние представления о драматургических и технических возможностях кинематографа.

40

   Подразумеваются знаменитые «висячие сады» над сводами царского дворца в Вавилоне, считавшиеся в древности одним из семи чудес света. Их создание греческая традиция связывала с именем ассирийской царицы Семирамиды (IX в. до н. э.), однако в действительности они были сооружены только при царе Навуходоносоре II, в начале VI в. до н. э.

41

   Эванстон – город в штате Иллинойс, северный пригород Чикаго.

42

   Марчелло Мастроянни (1923–1996) – знаменитый итальянский киноактер, снявшийся в 150 фильмах, среди которых – картины ведущих режиссеров Италии второй половины XX в. (в том числе шесть кинолент упоминаемого ниже Федерико Феллини (1920–1993)).

43

   Подобный тип героя характерен для первых фильмов итальянского мастера, в особенности для картины «Вителлони» (в советском прокате – «Маменькины сынки», 1953), рассказывающей о жизни пятерых неприкаянных молодых провинциалов – жителей маленького городка на Адриатике.

44

   «Пепто-бисмол» – желудочное средство, выпускаемое филиалом компании «Проктер энд Гэмбл».

45

   Т. е. в догонялки (о Кейстоунских полицейских см. выше прим. 8).

46

   Орландо – город в центральной части штата Флорида.

47

   Речь идет, по-видимому, об основанном в 1947 г. Национальном парке «Эверглейдс», расположенном на юге одноименного лесистого, болотистого района в Южной Флориде

48

   Семинолы – возникшее в первой половине XVIII в. племя североамериканских индейцев, представители которого проживают главным образом в штатах Оклахома и Флорида.

49

   «Клуб Мед» (Club Med) – сокращенное название «Средиземноморского клуба» (Club Méditerranée), всемирно известной французской сети фешенебельных отелей с богатой инфраструктурой пляжного отдыха и курортных развлечений; функционирующая по системе «all inclusive», сеть объединяет 100 городков в 30 странах на пяти континентах.

50

   «Эклер» – кинокамера, выпускавшаяся одноименной французской фирмой и применявшаяся, в частности, для съемок документальных фильмов на 16-миллиметровую пленку.

51

   Визир (в оригинале: director's eye) – здесь: портативный оптический прибор, служащий для определения границ снимаемого пространства (компоновки кадра).

52

   Роберт Флаэрти (1884–1951) – знаменитый американский режиссер (а также сценарист, оператор, монтажер) ирландского происхождения, создатель школы постановочных документальных фильмов, прозванный критиками «Жак-Жаком Руссо кинематографа». Наиболее известные фильмы – «Нанук с Севера» (1922), «Моана» (1926), «Человек из Арана» (1934), «Маленький погонщик слонов» (1937), «Луизианская история» (1948).

53

   Цитата из Евангелия от Матфея: «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (20:16; ср. также: Мф 22:14).

54

   Скрепер – монтажный стол.

55

   В горном массиве Блэк-Хиллз в штате Южная Дакота, практически в центре Североамериканского континента, располагается национальный мемориал «Маунт-Рашмор», который представляет собой высеченные в гранитной скале скульптурные портреты четырех американских президентов – Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсо-на, Авраама Линкольна и Теодора Рузвельта. Каждое из четырех изображений, созданных в 1930–1941 гг. скульптором Гатзоном Борглумом (1867–1941), достигает в высоту 60 футов (ок. 18 м) и символизирует определенную черту «американского духа». В развязке шпионского триллера Альфреда Хичкока (см ниже прим. к с. 111) «К северу через северо-запад» (1959) на этот монумент, убегая от преследователей, взбираются главные герои фильма, роли которых исполнили упомянутые Кэри Грант (наст, имя Александр Арчибальд Лич, 1904–1986) и Ева-Мэри Сент (р. 1924). Справедливости ради следует заметить, что воспоминание о носе Линкольна подсказано герою Де Фелитты не столько самим хичкоковским фильмом (где такого эпизода нет, хотя персонажи и появляются несколько раз на фоне гигантских президентских носов), сколько нереализованным замыслом режиссера, о котором он неоднократно говорил в своих интервью. Ср., например: «…к сожалению, я не мог использовать мемориал „Маунт-Рашмор" в точном соответствии с намеченным планом. Власти запретили мне работать на самих изображениях, и я вынужден был организовывать действие между ними. Мне же хотелось снять, как Кэри Грант, соскользнув с носа Линкольна, прячется в его ноздре и заставляет президента чихнуть. Это было бы максимально выигрышным использованием натуры» (Hitchcock Talks about Lights, Camera, Action. An Interview with Herb A. Lightman [1967] // Hitchcock on Hitchcock: Selected Writings and Interviews / Ed. by S. Gottlieb. Berkeley; Los Angeles; L. 1995. P. 313. – Пер. наш. – С. A.).

56

   «Твентиз Сенчури лимитед» («Век двадцатый, для избранных») – название фирменного экспресса высшего класса, курсировавшего по маршруту Нью-Йорк – Чикаго в 1902–1967 гг. Экспресс, снискавший себе неофициальный титул «самого известного поезда в мире», преодолевал указанный путь за 16 часов, следуя вдоль берегов реки Гудзон и озера Эри, по так называемому «пути, на котором вода не расплещется» (water level route). В финале хичкоковской картины главные герои целуются, сидя на верхней полке в купе спального вагона, затем следует заключительный кадр фильма (общий план знаменитого экспресса, входящего в туннель), на несомненный сексуальный подтекст которого указывал в интервью Франсуа Трюффо сам Хичкок, отзываясь о нем как о «самом „безнравственном“» кадре из всех, что он когда-либо снял (см.: Трюффо Ф. Кинематограф по Хичкоку. М., 1996. С. 82. – Пер. Н. Цыркун).

57

   «Миракл Майл» («Миля чудес») – центральная, самая богатая часть тянущегося от центра Лос-Анджелеса на запад, к океану, бульвара Уилшир, на котором расположены многочисленные универмаги, рестораны, ночные клубы.

58

   Сенчури-сити – обширный торговый центр в районе Беверли-Хиллз.

59

   Арт деко (Art Deco) – стиль интерьерного дизайна, отличающийся подчеркнуто стилизованными либо геометризованными формами, который вошел в моду в Европе и Америке в 1920 – 1930-е гг. Свое имя получил по названию Международной выставки современного декоративного и промышленного искусства, состоявшейся в Париже в 1925 г.

60

   Джон Чери Марин (1870–1953) – американский художник, один из лучших акварелистов XX в., разработавший (под влиянием немецких экспрессионистов и работ Поля Сезанна) особый полуабстрактный стиль живописи, который ярче всего проявился в его акварелях на темы из городской жизни и видах побережья штата Мэн.

61

   Монте-Кассино – главный монастырь ордена бенедиктинцев, основанный в 529 г. св. Бенедиктом Нурсийским (480–550) на горе между Римом и Неаполем и прославившийся богатым собранием рукописей. Почти полностью разрушенный в результате налетов англо-американской авиации в годы Второй мировой войны, монастырь был восстановлен в 1950–1954 гг.

62

   Тунис был колонией Древнего Рима со II в. до н. э. по IV в. н. э.

63

   Мартин Шонгауэр (1435/1440 – 1491) – выдающийся немецкий гравер и живописец, старший современник великого Альбрехта Дюрера (1471–1528); сохранилось более ста гравюр Шонгауэра, лучшие из которых отмечены сложностью рисунка, пространственной глубиной, эмоциональной выразительностью и богатством фактуры.

64

   Английское провербиальное выражение, означающее скрытую опасность; восходит к строке из «Буколик» Вергилия: «latet anguis in herba» («…в траве – змея холодная скрыта»; эклога III, ст. 93. – Пер. С. Шервинского).

65

   «Похоронный марш марионеток» (1872) французского композитора Шарля Гуно (1818–1893), давший название этой книге, являлся центральной музыкальной темой еженедельного американского телевизионного шоу «Альфред Хичкок представляет» – антологии таинственных или страшных историй, поставленных разными режиссерами. Это шоу демонстрировалось на канале Си-би-эс (с сентября 1960 г. – на Эн-би-си) сначала в получасовом (октябрь 1955-го – июнь 1962 г.), а затем – под названием «Час Альфреда Хичкока» – и в часовом формате (сентябрь 1962-го – май 1965 г.). Каждый эпизод обрамляли появления самого маэстро, дававшего иронические комментарии к представленным на экране сюжетам (упоминаемый Де Фелиттой «толстый, одутловатый человек», входящий «в силуэт собственного профиля», – это, разумеется, Хичкок на заставке сериала). Как режиссер Хичкок поставил 20 эпизодов из 372. В 1985 г., спустя пять лет после своей смерти, Хичкок «вернулся» на Эн-би-си в качестве телеведущего: его выступления из оригинальной версии шоу, снятые на черно-белую пленку, были превращены в цветные и использованы для презентации новых серий проекта, реанимированного под первоначальным названием.

66

   Пятидесятница – протестантский религиозный праздник, синонимичный православному дню Святой Троицы; празднуется на пятидесятый день (в седьмое воскресенье) после Пасхи в память об описанном в Новом Завете сошествии на апостолов Святого Духа, ниспославшего им 9 духовных даров, одним из которых была глоссолалия – способность «говорить с Богом на неизвестном языке». Зародившееся в США на рубеже XIX–XX вв. в недрах баптизма и методизма (см. ниже прим. к с. 341) движение пятидесятничества полагает дар глоссолалии знаком крещения Духом Святым, или «третьим благословением», которое мыслится как свидетельство возвращения истинной евангельской Церкви и близости второго пришествия Христа. Де Фелитта, по-видимому, подразумевает ставшую культовым для всех последователей данного вероисповедания местом церковь на Азуза-стрит в Лос-Анджелесе, где негритянский проповедник Уильям Джозеф Сеймур (1870–1922), основатель Всемирного пятидесятнического движения, на протяжении трех лет (1906–1909) проводил экстатические молебны, завершавшиеся глоссолалией, на которые съезжались тысячи верующих (негров и белых) со всех концов США.

67

   Армия спасения – международная религиозно-филантропическая организация евангелического направления с квазивоенной структурой. Основана (под названием Христианская миссия) в 1865 г. в Лондоне методистским проповедником Уильямом Бутом (1829–1912), свое нынешнее название приобрела в 1878 г.; в США действует с 1880 г. Ставит своей целью распространение идей и догматов Евангелия посредством проповеди, делая акцент на моральных аспектах христианского вероучения; ведет активную социальную деятельность, которая заключается в оказании гуманитарной, медицинской, консультативной и иной помощи неимущим, престарелым, инвалидам, многодетным семьям, беженцам, пострадавшим на войне и в ходе межнациональных конфликтов. Имеет отделения приблизительно в 100 странах мира.

68

   Речь идет о религиозной секте «Народный храм», основанной в 1953 г. в Индианаполисе, Индиана, проповедником-фанатиком Джимом Джонсом (наст, имя Джеймс Уоррен Джонс, 1931–1978) и позднее, с 1971 г., получившей распространение в Сан-Франциско и других городах штата Калифорния (в частности, ответвление секты существовало в Лос-Анджелесе). В начале 1977 г. секта почти в полном составе переселилась в Гайану и там, в южноамериканских джунглях, основала поселение Джонстаун, где существовала в относительной безвестности вплоть до 18 ноября 1978 г., когда конгрессмен Лео Р. Райан, прибывший в поселок с инспекцией, инициированной несколькими «отступниками» культа, и трое журналистов были убиты по приказу Джонса при попытке покинуть страну на самолете. Предполагая, что будет арестован и обвинен в убийстве, в результате чего «Народный храм» перестанет существовать, Джонс призвал членов общины совершить вместе с ним акт «революционного самоуничтожения». Повинуясь этому призыву, свыше 900 колонистов, слепо веривших своему духовному лидеру, покончили с собой, приняв цианистый калий. Имена Джонса и основанного им поселения стали символами религиозного фанатизма.

69

   Томми-троянец – собирательный образ студентов университета Южной Калифорнии, символизированный бронзовой статуей, изображающей троянского воина, которая была установлена на университетском кампусе в 1930 г. «Троянцами» студентов этого учебного заведения стали называть в 1912 г. после того, как его легкоатлетическая команда выдержала трудное состязание с командой Стэнфордского университета и спортивный обозреватель «Лос-Анджелес таймс» Оуэн Бёрд заметил, что южнокалифорнийцы «сражаются, словно троянцы», а тогдашний ректор университета Джордж Ф. Бовард официально утвердил это именование.

70

   «Медведи» – название футбольной команды Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, традиционным противником которой является команда университета Южной Калифорнии. Обычай обливать статую Томми-троянца краской возник после того, как накануне игры 1941 г. шестеро студентов университета Южной Калифорнии похитили и на протяжении целого года прятали принадлежавший соперникам 295-фунтовый железнодорожный колокол (так называемый Колокол Победы), который был подарен Калифорнийскому университету Лос-Анджелеса Ассоциацией выпускников в 1939 г. и в который болельщики «Медведей» звонили после каждого гола, забитого их командой. Обнаружение колокола в 1942 г. привело к студенческим беспорядкам, в ходе которых «Медведи» выкрасили статую Томми-троянца синей и золотой краской, а «Троянцы» выжгли инициалы своей альма-матер на лужайках кампуса университета-противника. В ноябре того же года между студенческими сообществами двух университетов было заключено соглашение, в соответствии с которым колокол становился переходящим призом и после очередной игры должен был до следующего матча оставаться на территории команды-победительницы, а в случае ничьей доставаться команде, одержавшей победу в минувшем году. Хотя в игре 1942 г. «Медведи» и разгромили «Троянцев» со счетом 14:7, в последующие семь сезонов им не везло и Колокол Победы прочно «прописался» на территории университета Южной Калифорнии вплоть до 1950 г. (когда в результате победы «Медведей» со счетом 30:0 вернулся в Вествуд); соответственно, сделалось традицией раскрашивание «Медведями» статуи Томми-троянца в случае их поражения. В новейшее время «Троянцы» в период ежегодной встречи на футбольном поле стали накрывать свой университетский символ защитной пластиковой пленкой и выставлять возле него круглосуточную охрану.

71

   Альфред Джозеф Хичкок (1899–1980) – выдающийся англо-американский режиссер, оказавший своим творчеством огромное влияние на развитие мирового кинематографа. Работать в кино начал в 1919 г. на одной из лондонских студий в качестве оформителя титров, а затем сценариста и ассистента режиссера. В режиссуре дебютировал в 1925 г. фильмом «Сад наслаждений». Выученик немого кинематографа, с первых же самостоятельно поставленных картин заявил о себе как о приверженце экспрессивного, зрелищного, «эмоционально заряженного» киноязыка, который предопределил его обращение к волнующим, острым, зачастую криминальным ситуациям и сюжетам и очень скоро сделал ведущей фигурой в жанре кинотриллера (ныне прочно ассоциирующемся с его именем). Совершенствуя от фильма к фильму эстетику и стилистику этого жанра, Хичкок мастерски разработал технику саспенса – нагнетания сюжетного напряжения (от англ. suspense – тревога, нервное ожидание, беспокойство), нацеленного на то, чтобы вызвать у зрителя максимально сильные эмоции, в первую очередь страх, при помощи чисто визуальных средств – искусного использования возможностей монтажа и освещения, игры с кинематографическим временем и т. д… Поставив в Великобритании 23 полнометражных игровых фильма, имевших коммерческий успех и принесших ему известность по обе стороны океана, режиссер в 1939 г. переехал в Голливуд по приглашению знаменитого американского продюсера Дэвида Селзника (1902–1965) и до конца жизни жил в США, где снял свои лучшие картины; лишь последние два фильма «маэстро саспенса», снятые в 1970-е гг., были сделаны им на родине. Безусловный сторонник «зрительского», массового, жанрового кинематографа, Хичкок вместе с тем выработал за полвека работы в кино (а также – в 1950 – 1960-е гг. – на телевидении) свой особый, сугубо индивидуальный режиссерский стиль и стал одним из ярчайших представителей кинематографа авторского. Создав более полусотни фильмов, обогатив киноискусство множеством художественных и технических находок и породив несчетное число подражателей, он прослыл «королем киноужасов» (хотя в действительности никогда не снимал фильмы подобного жанра) и превратился в культовую для западной культуры XX в. фигуру, чье творчество обросло парадоксальными интерпретациями и в последнее время все чаще связывается с постмодернистской культурной парадигмой. Выбирая Хичкока себе в «учителя», описанный Де Фелиттой убийца делает его незримым, «закадровым» героем книги.

72

   «Молодой и невиновный» (1937) – один из последних фильмов Хичкока британского периода, снятый по мотивам детективного романа английской писательницы Джозефины Тей (наст, имя Элизабет Макинтош, 1897–1952) «Шиллинг за свечи» (1936). В американском прокате фильм шел под названием «Девушка была молодой», а в русскоязычной кинолитературе нередко именуется «Молодая и невинная». Эта смысловая вариативность потенциально заложена в оригинальном заглавии картины («Young and Innocent»), которое лишено родовой конкретности и может подразумевать как главного героя, так и главную героиню рассказанной истории: Хичкок, по его собственным словам, «пытался сделать фильм о преследовании, в центре которого оказывались очень молодые люди» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 59). Название «Молодой и невиновный» представляется все же более предпочтительным, поскольку оно органично вписывается в сквозной сюжет кинематографа Хичкока – сюжет о человеке, подпавшем под необоснованные подозрения (а таковым в обсуждаемом фильме является сыгранный Дерриком де Марни Роберт, преследуемый полицией за убийство, которого он не совершал).

73

   Знаменитую сцену в танцзале, завершающую фильм и содержащую упомянутый длинный план, подробно разбирает сам Хичкок в интервью Трюффо, специально останавливаясь на технике трэвеллинга (движения камеры) в направлении убийцы: «Для съемок этого эпизода я установил камеру очень высоко, почти под самым потолком, и оттуда диагонально спустил ее вниз, к сцене, на которой расположился оркестр, прямо к барабанщику. ‹…› Камера останавливается на лице барабанщика и замирает. Его глаза крупным планом. Один из них подергивается. Все это было снято одним движением камеры. ‹…› Мы два дня готовили этот единственный кадр…» (там же. С. 59, 60). Аналогичный пример фокусировки зрительского внимания путем плавного перехода от общего к сверхкрупному плану – сцена официального приема в американском фильме Хичкока «Дурная слава» (см. ниже прим. к с. 187), где «камера начинает движение сверху, над люстрой, дает панораму всей гостиной и спускается, оставляя в поле зрения только ключ в руке Ингрид Бергман». По словам режиссера, «это движение камеры подобно предложению, выражающему следующую мысль: „В огромной гостиной этого дома устраивается прием, но здесь происходит драма, о которой никто не подозревает, а в самом центре таинственных драматических событий – маленький предмет, вот этот самый ключ“» (там же. С. 60).

74

   «Головокружение» (1958) – детективный триллер – драма, экранизация романа французских мастеров психологического детектива Пьера Буало (1906–1989) и Тома Нарсежака (наст, имя Пьер Робер Эро, 1908–1998) «Из царства мертвых» (1954), написанного, как принято полагать, с сознательным расчетом на его возможную киноадаптацию Хичкоком. Режиссер не просто изменил событийную канву и перенес действие из Парижа и Марселя военных лет в Сан-Франциско 1950-х гг. – он превратил детективную историю с примесью идей французского экзистенциализма в принципиально более сложное, полижанровое и многозначное повествование. Варьируя мотивы и стилистику американских «черных» фильмов 1940-х гг., Хичкок вместе с тем представил в «Головокружении» и драму несостоявшейся, взаимно преданной любви, и притчу о неотвратимости судьбы и неизбежности возмездия, и исследование фобий и болезненных наваждений главного героя, в которых очевидны психоаналитические мотивировки, и виртуозный художественно-философский эксперимент с пространством, полный скрытых символических значений. Именно этот фильм подарил кинематографу эффектный визуальный прием – знаменитый «прыгающий кадр», которым Хичкок имитировал головокружение центрального персонажа; техника съемки этого кадра – так называемый zoom с отъездом, или обратное увеличение – описана чуть дальше в романе Де Фелитты. Хичкоковский шедевр оказал мощное воздействие на последующую кинокультуру, в особенности на жанр психологического триллера; явные следы влияния «Головокружения» просматриваются в таких фильмах, как «Наваждение» (1976), «Одетый для убийства» (1980) и «Прокол» («Блоуаут», 1981) Брайана де Пальмы, «Окончательный анализ» (1992) Фила Жоану, «Основной инстинкт» (1992) Пола Верховена, «Малхолланд-Драйв» (2001) Дэвида Линча. Согласно опросу, регулярно проводимому среди ведущих кинокритиков мира Британским институтом кино и телевидения совместно с журналом «Сайт энд саунд», «Головокружение» устойчиво занимает второе место (после «Гражданина Кейна») в списке десяти лучших фильмов в истории кинематографа.

75

   Трансфокатор – оптическая система, состоящая из объектива и афокальной насадки, которая позволяет изменять фокусное расстояние при фото– и киносъемке и, соответственно, размеры получаемого изображения. Любопытно, что в тех кадрах «Головокружения», которые сняты с применением этого устройства, зритель в действительности видит не настоящую лестницу, а макет: Хичкок вынужден был отказаться от использования дорогостоящего крана, необходимого для подъема камеры с трансфокатором над лестничным пролетом, и снимать горизонтальную копию лестницы, просто перемещая камеру по рельсам, что удешевило съемку этой сцены на 30 тысяч долларов.

76

   Профессор Ирвин Блэкер (см. выше прим. 1) преподавал сценарное мастерство в университете Южной Калифорнии с середины 1960-х по 1978 г.

77

   «Психоз» (1960) – психологический триллер, поставленный по одноименному роману (1959) классика американской «черной» и научно-фантастической литературы Роберта Блоха (1917–1994), один из лучших фильмов Хичкока, оказавший колоссальное влияние на позднейший жанровый кинематограф. В оригинале как роман, так и фильм озаглавлены «Psycho», что буквально означает «психопат», однако в русскоязычных источниках утвердилось иное название, которое и использовано в настоящей книге (наряду с ним в видеорелизах и публикациях последнего времени часто фигурирует также название «Психо», являющееся прямым заимствованием английского слова и малосодержательное для русского слуха). Фильм, снятый в сжатые сроки за 800 тысяч долларов, принес многомиллионную прибыль и всемирную известность его создателю, был выдвинут на соискание премии «Оскар» в трех номинациях (1961), стал одной из самых цитируемых лент в истории кино и удостоился трех продолжений, сделанных уже после смерти Хичкока: «Психоз 2» (1983) Ричарда Франклина, «Психоз 3» (1986) Энтони Перкинса и «Психоз 4: Начало» (1990) Мика Гарриса. (Кроме того, в 1998 г. режиссер Гас Ван Сэнт снял цветной покадровый римейк хичкоковского шедевра.) Во всех четырех фильмах цикла роль маньяка-убийцы Нормана Бэйтса блестяще исполнил американский актер Энтони Перкинс (1932–1992), выступивший также в качестве постановщика третьей картины об этом герое; созданный в первом «Психозе» образ Нормана стал своего рода визитной карточкой актера и предопределил психопатологический уклон ряда его последующих ролей.

78

   В упомянутом фильме Грант играет рекламного агента Роджера Торнхилла, случайно оказавшегося втянутым в сложную шпионскую интригу и принимаемого вражеской стороной за американского контрразведчика Джорджа Каплана – очередная вариация постоянной хичкоковской темы «не того человека».

79

   Актриса Джанет Ли (1927–2004) исполнила в «Психозе» роль Мэрион Крейн, секретарши, которая сбегает с крупной суммой денег, доверенной ей ее боссом, и, остановившись на ночь в придорожном мотеле Нормана Бэйтса, погибает под ударами его ножа в ванной комнате своего номера. «Семь дней мы снимали эту сцену, – рассказывал Хичкок в интервью Трюффо. – 70 планов [в действительности 78, как и указывает Де Фелитта. – С. А.] с разных точек было разработано для 45 секунд экранного времени. ‹…› Это самая шокирующая сцена в фильме. В дальнейшем мне уже нет необходимости демонстрировать насилие столь откровенно – память об этом страшном убийстве преследует зрителя до конца фильма и распространяет атмосферу саспенса на все происходящее после» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 164).

80

   Такое название имеют два разных фильма Хичкока, варьирующих один и тот же сюжет: похищение ребенка супружеской пары туристов, на глазах которых было совершено политическое убийство и которые, случайно услышав последние слова жертвы, оказались втянуты в паутину международного заговора с целью устранения видного государственного деятеля. Первый фильм был поставлен Хичкоком в Великобритании в 1934 г., вторая, более продолжительная цветная версия – в 1956 г. в США. В позднем фильме экономная, динамичная интрига и социальные комментарии британской версии уступили место типичному для Америки послевоенных десятилетий изучению семьи в условиях стресса. Создавая авторимейк, Хичкок изменил место действия, имена и национальность героев (в раннем варианте сюжета туристы – путешествующие по Швейцарии англичане Боб и Джилл Лоуренс в исполнении Лесли Бэнкса и Эдны Бест, в позднем – отдыхающие в Марокко американцы Бен и Джо Маккена, сыгранные Джеймсом Стюартом и Дорис Дей), пол ребенка (девочка в английском фильме, мальчик – в американском), род занятий и обстоятельства гибели жертвы (в английской версии убитый – французский шпион, который был застрелен, в американской – посол некой неназванной страны, получивший на глазах главных героев нож в спину), однако узловые моменты сюжета, включая кульминационную сцену покушения в Альберт-Холле, совпадают в обеих картинах. По словам самого Хичкока, «первая версия – эта работа талантливого любителя, а вторая сделана профессионалом» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 48).

81

   «Мистер и миссис Смит» (1941) – едва ли не единственная у Хичкока романтическая комедия, повествующая о супружеской чете, которая ссорится из-за недоразумения и счастливо воссоединяется в финале. (Не путать с недавним (2005) одноименным фильмом Дага Лаймана о семейной паре киллеров с участием Брэда Питта и Анджелины Джоли.)

82

   На студии «Парамаунт» Хичкок снял 6 фильмов: «Окно во двор» (1954), «Поймать вора» (1955), «Неприятности с Гарри» (1955), американскую версию «Человека, который слишком много знал», «Головокружение» и «Психоз». На «Юниверсал», одним из пяти крупнейших акционеров которой он являлся (с 1964 г.) и во главе которой с 1946 г. стоял его ближайший друг Лью Вассерман (1913–2002), Хичкоком были поставлены «Диверсант» (1942), «Тень сомнения» (1943), «Птицы» (1963), «Марии» (1964), «Разорванный занавес» (1966), «Топаз» (1969), «Исступление» (1972) и «Семейный заговор» (1976).

83

   «Аррифлекс» – немецкая зеркальная камера, используемая для съемки на 35-миллиметровую кинопленку.

84

   «Детективная линия: Анализ структуры поздних фильмов Альфреда Хичкока». «Голос мастера: Интервью с Альфредом Хичкоком». «Саспенс и киноязык. Семиотическое исследование фильма „К северу через северо-запад"». – По-видимому, вымышленные названия, отсутствующие в авторитетных библиографиях литературы о Хичкоке (см., например: Sloan]. E. Alfred Hitchcock: A Filmography and Bibliography. Berkeley, 1995).

85

   «Маркс и кино: Жанр триллера» – вымышленное название.

86

   Вымышленная деталь: на самом деле в сцене убийства Норман Бэйтс не разрезает, а просто откидывает занавеску.

87

   «Птицы» (1963) – одна из самых известных картин Хичкока (которая, наряду с «Психозом», отчасти оправдывает причисление его творчества к традиции «фильмов ужасов» и его репутацию «маэстро страха»), вольная экранизация одноименного рассказа-притчи (1952) английской писательницы Дафны Дюморье (1907–1989), повествующего о необъяснимых нападениях птичьих стай на людей. Сценарий фильма написал американский романист Эван Хантер (наст, имя Сальваторе Эван Ломбино, 1926–2005), известный поклонникам детективного жанра как Эд Макбейн и оставивший любопытные воспоминания о своей работе с Хичкоком (см.: Хантер Э. Я и Хич: Дневник сценариста // Искусство кино. 1999. №№ 1–2).

88

   «В случае убийства набирайте М» (1954) – детективный триллер с Грэйс Келли и Рэем Милландом в главных ролях, поставленный по одноименной пьесе (1952) английского драматурга Фредерика Нотта (1916–2002). Фильм Хичкока стал второй экранизацией пьесы (первая, телевизионная, была сделана в Великобритании в год публикации); впоследствии в США были осуществлены еще две одноименные телепостановки (1967, 1981), кроме того, в 1981 г. пьеса Нотта была экранизирована в СССР под названием «Ошибка Тони Вендиса» (двухсерийный телефильм Василия Брескану с участием Игоря Костолевского и Милены Тонтегоде). В 1998 г. американский режиссер Эндрю Дэвис снял фильм «Идеальное убийство» – сюжетно модернизированную версию пьесы с Майклом Дугласом и Гвинет Пэлтроу в главных ролях, интерпретированную прессой и критиками как вольный римейк картины Хичкока. Поскольку литера «М» в названии фильма подразумевает английское murder (убийство), более точным русским переводом этого названия было бы «В случае убийства набирайте У»; однако, не претендуя на инновации, мы сохраняем в тексте книги традиционный вариант перевода.

89

   Завязка сюжета пьесы «В случае убийства набирайте М» заключается в том, что знаменитый в прошлом теннисист замышляет убийство жены с целью унаследовать ее состояние и посредством шантажа вовлекает в преступление своего давнего знакомого – нечистого на руку продавца автомобилей; однако задуманное «идеальное убийство» развивается вопреки сценарию, и прокравшийся в дом убийца погибает, будучи заколот ножницами, случайно оказавшимися под рукой его потенциальной жертвы. В дальнейшем инициатор преступления, по видимости не причастный к происшедшему и имеющий надежное алиби, оказывается изобличен, угодив в хитроумную ловушку, поставленную поклонником жены и инспектором полиции.

90

   Трупное окоченение (мед.).

91

   «Веревка» (1948) – первый цветной фильм Хичкока и первая картина, снятая им в качестве независимого продюсера. В основу сценария положена одноименная пьеса (1929) английского драматурга и романиста Энтони Уолтера Патрика Гамильтона (1904–1962), сюжет которой, в свою очередь, восходит к реальному случаю убийства двумя чикагскими студентами их приятеля в 1924 г. В «Веревке» двое студентов, роли которых исполнили Джон Делл (1918–1971) и Фарли Грейнджер (р. 1925), совершают убийство (мотивированное исключительно их желанием проверить собственную решительность), засовывают труп в сундук, после чего устраивают в этой же комнате вечеринку, используя зловещий предмет в качестве стола для коктейлей. В ходе вечеринки, на которую приглашены отец, сестра, невеста и лучший друг убитого, а также бывший преподаватель всех четверых молодых людей, убийцы ради остроты ощущений периодически намекают своему учителю на происшедшее и в конце концов оказываются разоблачены им и переданы в руки полиции. Работа над этой картиной стала, по выражению Ф. Трюффо, «невиданно дерзким» художественным и техническим экспериментом: Хичкок максимально приблизил киноповествование к сценическому действию, представив «Веревку» зрителю как фильм, будто бы снятый единым кадром, безо всякого монтажа, что позволило рассказать историю в режиме реального времени. В действительности, однако, фильм состоит из пяти 10-минутных планов (равных длительности одной катушки с пленкой) и нескольких планов продолжительностью 3–5 минут, которые смонтированы друг с другом в местах наплыва камеры на стену или на спину персонажа. Впоследствии Хичкок отзывался о таком способе съемки как о забавном «трюке», допустимом лишь в виде разового эксперимента.

92

   Джимми (Джеймс) Стюарт (наст, имя Джеймс Миа Мейтленд, 1908–1997) – выдающийся американский актер театра и кино. Дебютировал в кинематографе в 1935 г. и снимался вплоть до середины 1980-х, работая с ведущими режиссерами Голливуда – Фрэнком Капрой («Вам этого с собой не унести», «Мистер Смит едет в Вашингтон», «Жизнь прекрасна»), Джорджем Кьюкором («Филадельфийская история», 1940, «Оскар» за лучшую роль второго плана), Сесилом Б. Де Миллем («Величайшее шоу на земле», 1952), Энтони Манном («Винчестер 73», 1950, «Излучина реки», 1952, «История Гленна Миллера», 1954, «Далекая страна», 1955), Билли Уайлдером («Дух Сент-Луиса», 1957), Otto Преминджером («Анатомия убийства», 1959), Джоном Фордом («Человек, который убил Либерти Вэланса», 1962) и др. Наряду с Кэри Грантом был любимым актером Хичкока, у которого снялся в четырех фильмах – «Веревке» (где сыграл роль профессора Руперта Кэделла, разоблачающего своих учеников-убийц), «Окне во двор», американской версии «Человека, который слишком много знал», и «Головокружении».

93

   Барстоу – город на юго-востоке Калифорнии, на побережье р. Мохаве.

94

   Уильям «Смоки» Робинсон (р. 1940) – легендарный американский соул-композитор и исполнитель, лидер группы «Миракле», расцвет карьеры которого пришелся на 1970-е гг.

95

   Знаменитым камео Хичкока – его коротким, на несколько секунд, появлениям на экране рядом с основными персонажами – положил начало «Жилец» (1926), где постановщик возник в кадре дважды, в первой и в последней сценах фильма; в дальнейшем эти крошечные роли стали характерной приметой его режиссерского стиля. Мастер мог появиться в обличье пассажира, опоздавшего на автобус («К северу через северо-запад»), посетителя зоомагазина («Птицы») или постояльца отеля («Марни»), даже в виде лица на коллективной фотографии («В случае убийства набирайте М») или на неоновой вывеске, видимой из окна («Веревка»), но чаще всего он выступал в роли прохожего либо уличного зеваки. «Задача была вполне утилитарна: заполнить кадр, – рассказывал режиссер в связи с „Жильцом". – Потом это превратилось в суеверный предрассудок и наконец в гэг. Но в последнее время этот гэг стал причинять немало хлопот; я стараюсь показаться на экране в первые 5 минут, чтобы дать людям спокойно смотреть фильм, не выискивая меня в толпе статистов» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 26).

96

   А актеры – это просто глупцы. Домашний скот. – Фраза, выдающая хорошее знание персонажем не только фильмов, но и сторонних высказываний своего кумира – поборника абсолютной режиссерской власти и строжайшей дисциплины на съемочной площадке. Ср. слова Хичкока в беседе с Трюффо: «Еще за несколько лет до моего переезда в Голливуд критики цитировали якобы произнесенную мной фразу: „Актеры – домашний скот". Не могу теперь вспомнить, по какому поводу я обронил это замечание. Может быть, оно вырвалось у меня в эпоху первых звуковых фильмов, во время работы с театральными актерами. Когда у них шли утренние спектакли, они покидали съемочную площадку слишком уж заблаговременно, но я подозревал, что они позволяют себе посибаритствовать за завтраком. А для нас это потом оборачивалось бешеной гонкой. ‹…› Мог быть и другой повод для пренебрежительного высказывания на их счет. Мне случилось ненароком подслушать болтовню двух актрис в ресторане. Одна спрашивает: „А чем ты сейчас занимаешься, дорогая?" Вторая отвечает: „А-а, кино", – таким тоном, каким миллионерша рассказывает о посещении трущоб. ‹…› Если фильм правильно снят, нет нужды выезжать на виртуозности актеров… По-моему, основное достояние актера – его способность не делать ничего особенного, что вовсе не так просто, как может показаться. Он должен обладать готовностью целиком отдать себя во власть режиссера и камеры. Должен позволить камере сделать верный акцент и подчеркнуть наиболее драматургически значимые моменты» (там же. С. 75–76, 58).

97

   Уильям Уайлер (1902–1981) – один из крупнейших американских кинорежиссеров, оператор, сценарист, продюсер, выходец из Европы. Начав свою карьеру в Голливуде в 1920 г., снискал признание и авторитет в мире кино социально-психологическими драмами «Тупик» (1937), «Лисички» (1941), «Лучшие годы нашей жизни» (1946); современный зритель, однако, знает главным образом его фильмы послевоенных десятилетий – в частности комедии «Римские каникулы» (1953) и «Как украсть миллион» (1966) с Одри Хепберн, психологические триллеры «Часы отчаяния» (1955) с Хамфри Богартом и «Коллекционер» (1965) с Теренсом Стэмпом (экранизация одноименного романа (1963) английского писателя Джона Фаулза), мюзикл «Смешная девчонка» (1968) с Барброй Стрейзанд.

98

   Джордж Кьюкор (1899–1983) – выдающийся американский режиссер театра и кино, за полвека работы в Голливуде снявший 50 фильмов различных жанров, среди которых – романтическая комедия «Филадельфийская история» (1940) с Кэри Грантом, Кэтрин Хепберн и Джеймсом Стюартом, триллер «Газовый свет» (1944) с Шарлем Буайе и Ингрид Бергман, мюзиклы «Давай займемся любовью» (1960) с Ивом Монтаном и Мэрилин Монро, «Моя прекрасная леди» (1964) с Одри Хепберн и Рексом Харрисоном, «Синяя птица» (1976) – масштабный международный проект с участием американских и советских актеров. Широко известен скандальный эпизод в его кинокарьере, когда после двух недель работы в качестве постановщика «Унесенных ветром» (1939) он был отстранен продюсером Дэвидом Селзником от участия в съемках по настоянию Кларка Гейбла (считавшего, что Кьюкор уделяет слишком много внимания женским образам) и заменен другом Гейбла Виктором Флемингом, который и стал официальным режиссером картины; тем не менее несколько сцен, поставленных Кьюкором, все же вошло в окончательный вариант фильма.

99

   Фред Циннеман (1907–1997) – американский режиссер, уроженец Австрии. В кино с конца 1920-х гг.; начинал ассистентом у Роберта Флаэрти и на протяжении 1930-х гг. снимал короткометражные документальные ленты, опыт работы над которыми сказался в его последующих игровых картинах. Наиболее известные художественные фильмы Циннемана – антифашистская драма «Седьмой крест» (1944) со Спенсером Трейси в главной роли, поставленная по одноименному роману (1942) Анны Зегерс, вестерн «Ровно в полдень» (1952) с Гэри Купером и Грэйс Келли, военная драма с участием Берта Ланкастера и Фрэнка Синатры «Отныне и во веки веков» (1953) по одноименному бестселлеру (1951) Джеймса Джонса, драма «История монахини» (1959) с Одри Хепберн, наконец, политический триллер «День Шакала» (1973) – экранизация одноименного романа (1971) Фредерика Форсайта о попытке покушения на генерала Де Голля в 1963 г.

100

   Общеизвестно, что роли главных героинь в своих фильмах Хичкок очень часто отдавал изысканным, неприступно-ледяным блондинкам (Мадлен Кэрролл, Ингрид Бергман, Грэйс Келли, Джанет Ли, Типпи Хедрен и др.), в которых его привлекал, по выражению Трюффо, «контраст внутреннего огня и внешней холодности». Хичкок полагал, что «секс на экране тоже должен работать на саспенс» и что «без элемента неожиданности теряется весь смысл» любовно-эротической линии, поскольку «пропадает возможность открыть в женщине чувственность» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 131, 132).

101

   «Саботаж» (1936) – шпионский триллер Хичкока, поставленный по мотивам романа английского писателя польского происхождения Джозефа Конрада (наст, имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский, 1857–1924) «Секретный агент» (1907). В 1996 г. в США была сделана новая, не слишком удачная экранизация этого романа – фильм Кристофера Хэмптона «Секретный агент» с участием Боба Хоскинса, Патриции Аркетт и Жерара Депардье.

102

   «Иностранный корреспондент» (1940) – шпионско-политический триллер, второй американский фильм Хичкока.

103

   Церковь Святого Амоса – по-видимому, Мемориальная церковь Святого Амоса на бульваре Вашингтон, названная в честь пророка, жившего в VIII в. до н. э.

104

   Ким Новак (наст, имя Мэрилин Полан Новак, р. 1933) – популярная в 1950 – 1960-е гг. американская актриса чешского происхождения; роль в «Головокружении», где она создала два диаметрально противоположных образа одной и той же женщины, стала ее девятой и самой известной киноработой. В последней сцене фильма Джуди Бартон, героиня Новак, погибает, сорвавшись с церковной колокольни.

105

   Джоэл Маккри (1905–1990) – американский киноактер, на протяжении своей длительной карьеры снимавшийся у ведущих режиссеров Голливуда – Де Милля («Динамит», 1929, «Юнион Пасифик», 1939), Говарда Хоукса («Варварское побережье», 1935, «Приди и возьми это», 1936), Уайлера («Тупик»), Престона Стерджесса («Странствия Салливана», 1941, «Случай в Палм-Бич», 1942) и др. – и прославившийся ролями в многочисленных вестернах 1940 – 1960-х гг., среди которых – «Виргинец» (1946) Стюарта Гилмора, «Территория Колорадо» (1949) Рауля Уолша, «Незнакомец в седле» (1955) Жака Турнера, «Скачи по высокогорью» (1962) Сэма Пекинпа. В «Иностранном корреспонденте» Маккри играет американского репортера Джона Джонса, откомандированного в начале 1939 г. в Европу для получения достоверной информации о готовящейся Мировой войне и оказавшегося в самом центре запутанной шпионской интриги. Эдмунд Гвенн (1875–1959) исполняет в фильме второплановую, хотя и весьма колоритную роль убийцы по фамилии Роули, который, будучи нанят нацистскими шпионами для устранения Джонса, пытается столкнуть его со смотровой площадки Вестминстерского собора, но случайно погибает сам. Эта оригинально выстроенная сцена поначалу оставляет зрителя в убеждении, что погиб именно главный герой, и лишь спустя полминуты экранного времени, должным образом введя публику в заблуждение, Хичкок раскрывает истину.

106

   «Юритмикс» – известнейшая английская поп-рок-группа, основанная в 1980 г. (по другим данным – в 1979-м) в Лондоне гитаристом Дэйвом Стюартом (р. 1952) и уроженкой Шотландии вокалисткой Энни Леннокс (р. 1954) и ставшая одним из музыкальных символов десятилетия, чьи композиции не раз занимали ведущие позиции в европейских и американских хит-парадах. На исходе 1980-х гг., когда на счету дуэта было 8 альбомов, его популярность стала падать, и в начале следующего десятилетия музыканты занялись сольными проектами. В 1999 г. состоялось кратковременное воссоединение группы, отмеченное выходом в свет альбома «Peace».

107

   Андре Груль (1884–1966), Эмиль Жак Рульман (1879–1933) – знаменитые французские мастера интерьерного дизайна, работавшие в стиле арт деко.

108

   Жан Элизе Пюифорка (1897–1945) – выдающийся французский мастер серебряных изделий, дизайнер, скульптор, представитель стиля арт деко.

109

   «Паяцы» (um.). «Pagliacci» («Паяцы», 1892) – популярнейшая опера итальянского композитора Руджеро Леонкавалло (1857–1919)

110

   «Надень свой костюм» (um.). «Vesti La Giubba» («Надень свой костюм») – знаменитая ария Канио, звучащая в конце первого действия оперы и более известная под названием «Смейся, паяц».

111

   Чарльз Ренни Макинтош (1868–1928) – шотландский архитектор и дизайнер, один из родоначальников модерна; оформлял интерьеры и конструировал мебель в стиле арт деко.

112

   Жан Дюнар – французский дизайнер, также работавший в стиле арт деко.

113

   «Симмонс» – нью-йоркская фирма по производству мебели, выпускающая также спальные принадлежности (в частности, различные виды матрасов марки «Бьютирест»).

114

   Джеффри Чосер (ок. 1343–1400) – английский поэт позднего Средневековья, автор знаменитых «Кентерберийских рассказов» (ок. 1387, опубл. 1478).

115

   «Тридцать девять ступеней» (1935) – шпионский триллер с Робертом Донатом (см. ниже прим. к с. 367) и Мадлен Кэрролл в главных ролях, поставленный по одноименному роману (1915) любимого Хичкоком шотландского прозаика Джона Бьюкана (Бачана, 1875–1940). В 1959 г. режиссером Ральфом Томасом был снят малоудачный римейк хичкоковской картины с Кеннетом Муром в главной роли; в 1978 г. «Тридцать девять ступеней» были экранизированы вновь (фильм Дона Шарпа с участием Роберта Пауэлла).

116

   Смысл макгаффина – условного, не связанного рамками правдоподобия предмета или обстоятельства, вокруг которого организуются события фильма, – сам Хичкок объяснял так: «Бессмысленно пробовать постичь природу макгаффина логическим путем, она неподвластна логике. Значение имеет лишь одно: чтобы планы, документы или тайны в фильме казались для персонажей необыкновенно важными. А для меня, рассказчика, они никакого интереса не представляют. ‹…› Другими словами, макгаффину нет нужды быть важным или серьезным, и даже предпочтительно, чтобы он обернулся чем-нибудь тривиальным и даже абсурдным…» Комментируя происхождение термина, режиссер говорил, что макгаффин – «это, по всей вероятности, шотландское имя из одного анекдота. В поезде едут два человека. Один спрашивает: „Что это там на багажной полке?" – Второй отвечает: „О, это макгаффин". – „А что такое макгаффин?" – „Ну как же, это приспособление для ловли львов в Горной Шотландии". – „Но ведь в Горной Шотландии не водятся львы". – „Ну, значит, и макгаффина никакого нет!"» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 74).

117

   «Дурная слава» (1946) – поставленный по оригинальному сценарию шпионский триллер с мелодраматическим уклоном; роли главных героев, составляющих любовный треугольник, исполнили Ингрид Бергман, Кэри Грант и Клод Рейне (номинация на «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана).

118

   «Исступление» (1972) – предпоследний фильм в кинокарьере Хичкока, снятый им в Великобритании после нескольких десятилетий работы в США, детективный триллер по мотивам романа английского писателя Артура Ла Берна «До свидания, Пикадилли, прощай, Лестер-сквер» (1966), который повествует о противостоянии лондонского убийцы, душащего женщин при помощи галстука, и его приятеля – мужа одной из жертв, подозреваемого полицией в совершении этих преступлений. Фильм был восторженно принят зрителями на Каннском фестивале 1972 г., восстановив веру Хичкока в свои творческие возможности, пошатнувшуюся после провала «Топаза» (1969).

119

   Барбара Бел Геддес (1922–2005) – американская актриса, много работавшая на телевидении и известная широкому зрителю в первую очередь по роли Элеанор Юинг в знаменитом телесериале «Даллас» (1978–1990). В «Головокружении» исполнила роль Марджори Вуд, приятельницы героя Джеймса Стюарта, детектива Джона Фергюссона. В 1958–1960 гг. снялась также в четырех эпизодах сериала «Альфред Хичкок представляет».

120

   «Диверсант» («Саботажник», 1942) – шпионский триллер Хичкока, история сыгранного Робертом Каммингсом (1908–1990) рабочего Барри Кейна, ошибочно обвиненного в диверсии на авиационном заводе. Скрываясь от полиции и одновременно преследуя истинного диверсанта Фрэнка Фрая, роль которого исполнил Норман Ллойд (р. 1914), он пересекает всю Америку от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка и в ходе своих странствий знакомится с героиней Присциллы Лейн (1915–1995) Патрицией Мартин, поначалу подозревающей его, а затем помогающей обезвредить настоящего преступника. Ллойд, для которого «Диверсант» ознаменовал начало длительной артистической карьеры и о котором Хичкок в беседе с Трюффо отозвался как об «очень тонком актере», впоследствии сыграл эпизодическую роль в хичкоковском фильме «Завороженный» (1945) и стал ближайшим сотрудником режиссера, исполнительным продюсером и одним из постановщиков шоу «Альфред Хичкок представляет» (где также сыграл несколько ролей), участником ряда документальных телефильмов о Хичкоке, Чаплине, Уэллсе и Ренуаре. Снимался в мистическом триллере Роберта Уайза «Одри Роуз» (в отечественном прокате «Чужая дочь», 1977) по одноименному роману (1975) Фрэнка Де Фелитты.

121

   Изображенное в финале «Диверсанта» противоборство на вершине Статуи Свободы, оканчивающееся падением одного из героев, впоследствии не раз обыгрывалось в американском жанровом кино – достаточно вспомнить хорошо известные отечественному зрителю фантастический комикс-боевик Дэнни Кэннона «Судья Дредд» (1995) и комикс Брайана Сингера «Люди X» (2000).

122

   Парк Эко – парк в Лос-Анджелесе, расположенный к северу от центра города; до переезда киностудий в Голливуд, состоявшегося незадолго перед Первой мировой войной, был средоточием киноиндустрии, в частности, именно там находилась студия Мака Сеннета «Кейстоун». Ныне парк Эко – центр латиноамериканской части города.

123

   Кенсингтон – фешенебельный район на юго-западе центральной части Лондона.

124

   Ист-Энд – обширный, некогда беднейший район к востоку от лондонского Сити.

125

   Пасадена – северо-восточный пригород Лос-Анджелеса.

126

   Очевидная аллюзия на печально знаменитую «семью» мистика-хиппи-сатаниста Чарльза Мэнсона (р. 1934), совершившую в августе 1969 г. серию убийств в Беверли-Хиллз, одной из жертв которой стала беременная жена американского кинорежиссера Романа Полански (р. 1933) актриса Шэрон Тэйт (р. 1943). Согласно показаниям членов мэнсоновской секты, их кровавый налет на виллу актрисы, совершенный под видом нападения чернокожих и призванный возвестить американскому белому истеблишменту о грядущей межрасовой войне, был вдохновлен, среди прочего, текстами песен из «Белого альбома» (1968) группы «Битлз», которые Мэн-сон «считал пророчеством», «находя в них множество скрытых оттенков смысла, потаенных откровений» (Буглиози В., Джентри К. Heiter Skelter: Правда о Чарли Мэнсоне. СПб.; М., 2003. С. 388, 360. – Пер. А. Ковжуна).

127

   Намек на известнейшего американского серийного убийцу Дэвида Берковица (р. 1953), прославившегося под прозвищами Убийца 44 калибра (по типу использовавшегося им оружия) и Сын Сэма, который на протяжении года (с июля 1976-го по июль 1977 г.) терроризировал Нью-Йорк, застрелив за это время шесть человек и еще шестерых ранив либо искалечив. Будучи арестован 10 августа 1977 г., он заявил на первом же допросе, что ответственность за содеянное несет повелевавший им кровожадный древний демон, вселившийся в собаку его соседа Сэма Kappa – черного Лабрадора по кличке Харви. У Берковица диагностировали «параноидальную шизофрению», несмотря на это 12 июня 1978 г. он был приговорен к шести пожизненным срокам заключения и по сей день отбывает наказание в исправительной колонии в Аттике, штат Индиана. В 1999 г. американский режиссер Спайк Ли поставил по мотивам этих событий художественный фильм «Кровавое лето Сэма» с Майклом Бадалукко в заглавной роли.

128

   Джоди Фостер (наст, имя Алисия Кристиан, р. 1962) – американская актриса, памятная зрителю в первую очередь по роли спецагента ФБР Клариссы Старлинг в психологическом триллере Джонатана Демми «Молчание ягнят» (1991), на момент публикации «Похоронного марша марионеток» еще не снятом. Де Фелитта упоминает Фостер в связи с неудавшимся покушением на президента США Рональда Рейгана в 1981 г., после которого несостоявшийся убийца Джон Хинкли-младший заявил, что своим поступком стремился обратить на себя внимание актрисы, уже в течение нескольких лет являвшейся объектом его назойливых домогательств.

129

   Идея, восходящая к пародийной лекции-эссе английского писателя-романтика Томаса Де Квинси (1785–1859) «Об убийстве как разновидности изящных искусств» (1827–1839), впоследствии по-разному преломившаяся в европейской литературе («Перо, полотно и отрава» (1889) и «Портрет Дориана Грея» (1890) Оскара Уайльда, «Отчаяние» (1932, опубл. 1934) Владимира Набокова, «Десять негритят» (1939) Агаты Кристи и др.). Эту же идею с энтузиазмом обсуждают персонажи «Веревки» Хичкока в финале фильма.

130

   Квебек – город на юго-востоке Канады, административный центр одноименной провинции.

131

   «Я исповедуюсь» (1953) – детективный триллер с участием Монтгомери Клифта и Энн Бакстер, экранизация пьесы французского драматурга Пола Антельма (1851–1914) «Два наших сознания» (1902), инсценировку которой Хичкок видел в Лондоне в начале 1930-х гг. В 1993 г. во Франции по этой пьесе был снят телевизионный фильм «Обет молчания».

132

   Гринвич-Виллидж – богемный район в Нью-Йорке с кривыми улочками и старинными особняками, расположенный между р. Гудзон и Бродвеем. «Окно во двор» (1954) – детективный триллер Хичкока с участием Джеймса Стюарта, Грэйс Келли и Рэймонда Барра, поставленный по одноименному рассказу (1942) американского прозаика, одного из родоначальников нуара Уильяма Айриша (наст, имя Корнелл Вулрич, 1903–1968); в 1998 г. был сделан откровенно неудачный телеримейк этого фильма с Кристофером Ривом в главной роли. Сэм Комер (1893–1974) – выдающийся американский кинохудожник, создавший в 1930 – 1960-е гг. декорации почти к тремстам фильмам, среди которых такие известные ленты, как «Синий георгин» (1946) Джорджа Маршалла, «Бульвар Сансет» и «Сабрина» (1954) Уайлдера, «Величайшее шоу на земле» Де Милля, «Часы отчаяния» Уайлера, «Забавная мордашка» (1957) Стэнли Донена, «Завтрак у Тиффани» (1961) Блейка Эдвардса. С Хичкоком, помимо «Окна во двор», работал также на картинах «Поймать вора», «Неприятности с Гарри», «Человек, который слишком много знал» (американская версия) и «Головокружение».

133

   «Незнакомцы в поезде» (1951) – один из лучших фильмов Хичкока, детективный триллер с Фарли Грейнджером и Робертом Уокером в главных ролях, снятый по одноименному дебютному роману (1950) американской писательницы Патриции Хайсмит (1921–1995) и повествующий о двух случайно познакомившихся пассажирах поезда, один из которых предлагает попутчику организовать пару «взаимовыгодных» убийств, обеспечив друг другу алиби. В 1969 г. вышел в свет римейк хичкоковской картины – фильм Роберта Спарра «Если целуешься с незнакомцем», а в 1996 г. – телевизионная лента Томми Ли Уоллеса «Когда ты встретишь незнакомку» – «женская» версия этого же сюжета, разыгранная Жаклин Биссет и Терезой Расселл; коллизии хичкоковского шедевра впрямую обыграны также в «черной» комедии Дэнни Де Вито «Сбрось мамочку с поезда» (1987). Очередной (опять-таки «женский») вариант событий «Незнакомцев в поезде» представлен в недавнем фильме итальянского «маэстро ужаса» Дарио Ардженто «Вам нравится Хичкок?» (2005), все действие которого построено – как и в романе Де Фелитты – на идее повторения убийств, изображенных в хичкоковских триллерах.

134

   «Не тот человек» (1956) – детективный триллер с Генри Фондой и Верой Майлс в главных ролях, поставленный по сценарию американского писателя и драматурга, лауреата Пулитцеровской премии Джеймса Максвелла Андерсона (1888–1959) и сценариста Энгуса Макфайла (1903–1962); сценарий фильма, в свою очередь, был написан по мотивам вышедшего в том же году романа Андерсона «Истинная история Кристофера Эммануэля Балестреро», основанного на реальных событиях.

135

   Валенсия – городок к северо-востоку от Лос-Анджелеса, где с 1971 г. и находится основанный десятилетием раньше Калифорнийский институт искусств.

136

   «Мэджик Маунтин» («Сикс Флэгз Мэджик Маунтин») – открывшийся в Валенсии в мае 1971 г. парк развлечений с «американскими горками», один из крупнейших в мире.

137

   «Илинг» – английская киностудия, открывшаяся в 1931 г. в Илинг-Грин близ Лондона, которую в 1938 г. возглавил выдающийся продюсер Майкл Бэлкон (1896–1977) (финансировавший, среди прочего, ряд британских картин Хичкока); под его руководством на «Илинг Студиос» в послевоенное десятилетие сформировалась блистательная школа английской социальной кинокомедии. В 1957 г. студия была закрыта.

138

   Большое кукольное представление (фр.).

139

   «Кинг-Конг встречает гребаную Годзиллу»… – Обыгрывается название японского фантастического фильма «Кинг-Конг против Годзиллы» (1962) режиссера Исиро Хонды.

140

   Реминисценция слов графа Глостера из шекспировского «Короля Лира» (1605): «Как мухам дети в шутку, / Нам боги любят крылья обрывать» (IV, 1, 37–38. – Пер. Б.Пастернака).

141

   Сьюзан Плешетт (р. 1937) – американская актриса, подавляющее большинство ролей сыгравшая в телевизионных фильмах. В «Птицах» исполнила второплановую роль школьной учительницы Энни Хейворт, которая погибает, спасая своих учеников от нападения вороньей стаи. Тремя годами ранее снялась в одном из эпизодов сериала «Альфред Хичкок представляет».

142

   Каламбур, основанный на соединении понятия «ученая степень» и выражения «третья степень» (third degree), означающего на полицейском жаргоне допрос с пристрастием, который и грозит герою в случае поимки.

143

   Имеется в виду горный массив Сан-Бернардино в одноименном округе к востоку от Лос-Анджелеса.

144

   Карло Понти (р. 1912) – крупнейший итальянский кинопродюсер, в карьере которого – 150 фильмов, в том числе такие знаменитые картины, как «Дорога» (1954) и «Ночи Кабирии» (1957) Феллини, «Война и мир» (1956) Кинга Видора, «Золото Неаполя» (1954), «Чочара» (1960), «Затворники Альтоны» (1962) и «Брак по-итальянски» (1964) Витторио Де Сики, «Женщина есть женщина» (1961) и «Карабинеры» (1963) Жана-Люка Годара, «Доктор Живаго» (1965) Дэвида Лина, «Блоу-ап» («Фотоувеличение», 1966) и «Забриски-Пойнт» (1970) Микеланджело Антониони, «Отвратительные, грязные, злые» (1976) Этторе Сколы. С 1957 г. женат на актрисе Софи Лорен, которую вывел в кинозвезды мировой величины, продюсируя все фильмы с ее участием.

145

   Сердце красавицы склонно к измене (um.) – начальная строка хрестоматийно известной арии герцога Мантуанского из оперы Джузеппе Верди «Риголетто» (1851).

146

   Орегон – штат на северо-западе США.

147

   «Звездные войны» – популярнейший фантастико-приключенческий киноцикл, на момент написания книги включавший в себя три фильма: «Звездные войны. Эпизод IV: Новая надежда» (1977) упоминавшегося выше режиссера Джорджа Лукаса (р. 1944), «Звездные войны. Эпизод V: Империя наносит ответный удар» (1980) Ирвина Кершнера, «Звездные войны. Эпизод VI: Возвращение джедая» (1983) Ричарда Марканда. В 1997 г. Лукас выпустил в свет расширенную версию первого фильма, а впоследствии срежиссировал три новых «эпизода» своей космической саги, предваряющих действие прежних фильмов (1999, 2002, 2005).

148

   Понятно (um.).

149

   Топанга – каньон в одноименной лесистой местности в горах Санта-Моника, к западу от Лос-Анджелеса.

150

   Род-Айленд – штат в Новой Англии, на западе США.

151

   Инглвуд – юго-западный пригород Лос-Анджелеса.

152

   Мемфис – город в штате Теннесси на востоке США.

153

   Рашн-ривер – река в Центральной Калифорнии, расположенная к северу от Сан-Франциско и к западу от Сакраменто, неподалеку от г. Бодега-Бей, где Хичкок снимал «Птиц».

154

   Хватит (um.).

155

   Мать честная! Какой аромат! (um.)

156

   Род (Родни Стюарт) Тейлор (р. 1930) – американский актер, уроженец Австралии, снявшийся почти в 90 кино-и телефильмах, большинство которых (за исключением «Гиганта» (1956) Джорджа Стивенса, «Машины времени» (1960) Джорджа Пэла, «Птиц» Хичкока, «Забриски-Пойнт» Антониони и некоторых других) относятся, впрочем, к числу лент категории «Б».

157

   Лонг-Бич – портовый город на берегу залива Сан-Педро, южный пригород Лос-Анджелеса.

158

   Университет Лойола – основанный в 1911 г. университет Лойола-Меримаунт, находится в южной части Лос-Анджелеса, в 4 милях к северу от Международного аэропорта.

159

   Речь идет об острове Манхэттен (где расположен одноименный, самый старый район Нью-Йорка), купленном у индейцев голландцами в 1626 г. за бусы и другие украшения общей стоимостью 60 гульденов (24 доллара).

160

   Генри Фонда (1905–1982) – выдающийся американский актер театра и кино, создавший на экране образ простого, честного, мужественного американца. Неоднократно снимался в фильмах Джона Форда – в том числе в оскароносных «Гроздьях гнева» (1940) по одноименному роману (1939) Джона Стейнбека, вестернах «Моя дорогая Клементина» (1947) и «Форт Апачи» (1947) и др. Другие известные фильмы с его участием – вестерн «Инцидент в Оксбоу» Уэлмана, уголовная драма «Двенадцать разгневанных мужчин» (1957) Сидни Люмета, «Война и мир» Видора по роману Л. Н. Толстого, монументальная вестерн-драма «Однажды на Диком Западе» (1968) Серджо Леоне. У Хичкока играет роль реально существовавшего музыканта из нью-йоркского клуба «Аист» (см. ниже прим. к с. 301) Кристофера Эммануэля («Мэнни») Балестреро, в 1952 г. ошибочно обвиненного в ограблении страховой компании из-за своего внешнего сходства с настоящим налетчиком.

161

   «Саботаж» (1936) – шпионский триллер Хичкока, поставленный по мотивам романа английского писателя польского происхождения Джозефа Конрада (наст, имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский, 1857–1924) «Секретный агент» (1907). В 1996 г. в США была сделана новая, не слишком удачная экранизация этого романа – фильм Кристофера Хэмптона «Секретный агент» с участием Боба Хоскинса, Патриции Аркетт и Жерара Депардье.

162

   В одной из наиболее драматичных сцен «Саботажа» маленький Стиви по заданию мужа своей сестры, тайного агента-диверсанта Карла Антона Верлока (роль которого исполняет уроженец Австро-Венгрии Оскар Гомолка, 1898–1978), перевозит на другой конец города сверток, где спрятана бомба с часовым механизмом, и, задержавшись в пути, становится жертвой взрыва. Впоследствии Хичкок называл этот сюжетный ход своей режиссерской ошибкой – несмотря на то что он напрямую заимствован из романа Конрада. «Персонаж, который, сам того не зная, везет бомбу, должен усиливать саспенс, – говорил режиссер. – Мальчик был привлечен потому, что мог внушить публике особую симпатию, но, когда бомба взорвалась и он погиб, публика нам этого не простила. Гибель ребенка надо было отдать в руки Гомолки и не показывать ее на экране» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 56).

163

   В беседах с Трюффо Хичкок неоднократно говорил о том, что сама эстетика триллера (и, шире, сама природа игрового кино) заставляет постановщика «жертвовать правдоподобием в пользу эмоциональности». «Требовать от рассказчика, чтобы он строго придерживался фактов, столь же смешно, как настаивать на том, чтобы живописец сохранял верность натуре, – утверждал режиссер. – Во что в конечном счете выльется такая живопись? В цветную фотографию. ‹…› Фанатичной приверженности правдоподобию и достоверности не выдержит ни один мало-мальски художественный сценарий; тогда уж лучше заняться честной документалистикой. ‹…› В документалистике исходный материал создан самим Господом Богом, а в художественном кинематографе бог – сам режиссер. Ему надлежит создать новую реальность. И в процесс этого создания вплетается множество чувств, форм выражения и точек зрения. Чтобы работать по своей воле, необходима абсолютная свобода, не ограниченная до тех пределов, в которых можно работать, оставаясь нескучным. Критик же, толкующий о правдоподобии, навевает на меня безысходную тоску. ‹…› Я не собираюсь снимать „куски жизни"; удовольствие такого рода люди могут получить дома, на улице, да и у любого кинотеатра. Зачем же за это деньги платить? ‹…› Создать фильм – это прежде всего рассказать историю. История может быть сколь угодно невероятной, но никак не банальной. Она должна быть драматичной и человечной. А что такое драма, если не сама жизнь, освобожденная от своих наиболее скучных подробностей?» (там же. С. 50, 52, 53). Комментируя эту тему в предисловии к своей книге, Трюффо замечает: «Хичкок часто говорит, что ему плевать на правдоподобие, но в действительности он редко бывает неправдоподобен. Он строит интригу на основе невероятных совпадений, из которых вытекает необходимая ему „сильная" ситуация. Затем он постепенно обогащает драму и завязывает ее узлы все крепче и крепче, добиваясь максимальной интенсивности и правдоподобия прежде, чем прийти после пароксизма к очень быстрой развязке» (там же. С. 6).

164

   «Шантаж» (1929) – детективный триллер Хичкока, ставший первым английским звуковым фильмом.

165

   «Убийство» (1930) – детективный триллер по роману английской романистки и драматурга Клеменс Дейн (наст, имя Уинифред Эштон, 1888–1965) и австралийки Хелен Симпсон (1897–1940) «Входите, сэр Джон» (1928), существующий в двух одновременно снимавшихся версиях – английской и немецкой (озаглавленной «Мария» и сделанной с немецкими актерами). Симпсон была также одним из авторов диалогов к «Саботажу», кроме того, по ее роману «Под знаком Козерога» (1937) Хичкок поставил одноименный фильм (1949) с участием Ингрид Бергман, Джозефа Коттена, Майкла Уайлдинга и Маргарет Лейтон.

166

   «Номер семнадцать» (1932) – детективный триллер по одноименному «роману, основанному на пьесе» (1926) английского прозаика, драматурга и журналиста Джозефа Джефферсона Фарджеона (1883–1955), экранизировавшемуся как до, так и после картины Хичкока (1928, 1949).

167

   «Секретный агент» (1936) – шпионский триллер с участием Джона Гилгуда, Мадлен Кэрролл и Питера Лорре, в основу которого легли новеллы Уильяма Сомерсета Моэма (1874–1965) «Предатель» и «Безволосый мексиканец» из цикла «Эшенден, или Британский агент» (1928) и написанная по мотивам этого цикла пьеса Джорджа Кемпбелла Диксона (1895–1960).

168

   Фресно – город в Центральной Калифорнии, в окрестностях которого проходила основная часть натурных съемок «Психоза».

169

   В этом фильме Хичкок отказался от своих традиционных миниатюрных ролей-камео и появился на экране еще до начала действия с прямым обращением к зрителю, в котором пояснял, что история, рассказанная в картине (несмотря на то что она кажется более невероятной, чем вся беллетристика, использованная в его предыдущих работах), точно следует реальным событиям. «Для достижения достоверности все было скрупулезно реконструировано с помощью тех самых людей, которые участвовали в настоящей драме, – рассказывал Хичкок. – Мы даже использовали некоторых из них в отдельных эпизодах и, где было возможно, снимали относительно неизвестных актеров. Съемки проводились на местах реальных событий. ‹…› Мы использовали ту самую психиатрическую лечебницу, куда попала жена обвиняемого, и попросили играть в фильме подлинных врачей» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 137).

170

   Клуб «Аист» – известнейший ночной клуб Нью-Йорка, располагавшийся рядом с Пятой авеню по адресу Восточная Пятьдесят третья стрит, 3. Бессменным владельцем и управляющим клуба, существовавшего с 1929-го по 1965 г. и являвшегося одним из центров богемной жизни города 1930 – 1950-х гг., был экс-бутлеггер Шерман Биллингсли (1900–1966), по слухам, ставленник мафии, представителями которой буквально кишело его заведение. Завсегдатаями клуба в разное время были также писатели Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Эрнест Хемингуэй, актеры Эррол Флинн, Чарли Чаплин, Рита Хейворт, Грэйс Келли, Мэрилин Монро и ее муж бейсболист Джо Димаджио, директор ФБР Джон Эдгар Гувер, известный журналист Уолтер Уинчелл, Джон и Жаклин Кеннеди, герцог и герцогиня Виндзорские. В 1945 г. режиссер Хэл Уокер поставил музыкальную мелодраму «Клуб „Аист“» с Бетти Хаттон и Барри Фицджеральдом в главных ролях; ходил слух, что фильм был снят на деньги самого клуба и являлся своеобразной «рекламной акцией» заведения.

171

   Куинс – преимущественно жилой район Нью-Йорка, расположенный на о. Лонг-Айленд, который отделен от Манхэттена проливом Ист-Ривер.

172

   Стивен Спилберг (р. 1947) – известнейший американский кинорежиссер, представитель плеяды мастеров «Нового Голливуда», вышедших на сцену в начале 1970-х гг. Начав карьеру на телевидении (триллер «Дуэль» (1971), выдержанный в традициях Хичкока), в дальнейшем поставил ряд кинофильмов, весьма разноплановых в жанровом отношении (от фантастико-приключенческих лент до социальных и психологических драм), но имевших стабильный коммерческий успех: «Челюсти» (1975), «Близкие контакты третьего вида» (1977), «Искатели потерянного ковчега» (1981), «Инопланетянин» (1982), «Индиана Джонс и Храм Судьбы» (1984), «Цвет пурпура» (1985), «Индиана Джонс и последний Крестовый поход» (1989), «Парк юрского периода» (1993), «Список Шиндлера» (1993), «Парк юрского периода 2: Затерянный мир» (1997), «Спасение рядового Райана» (1998), «Искусственный разум» (2001), «Мюнхен» (2005) и др. Является попечителем университета Южной Калифорнии.

173

   В разное время факультет кино университета Южной Калифорнии закончили такие известные режиссеры современной Америки, как Лукас, Спилберг, Фрэнсис Форд Коппола (р. 1939), Джон Милиус (р. 1944), Джон Карпентер (р. 1948), Роберт Земекис (р. 1952).

174

   «Большой мальчик Боба» («Bob's Big Boy») – сеть дешевых ресторанов, давшая имя визуализированному злу из телесериала «Твин Пикс» (1990–1991) Дэвида Линча – большого любителя этих заведений.

175

   Моя вина (лат.). «Mea culpa, mea maxima culpa» (лат. «Моя вина, моя величайшая вина») – формула покаянного признания, принятая в католической исповеди с XI в.

176

   «Уотергейт» – обиходное название грандиозного политического скандала, разразившегося в США во время президентской избирательной кампании 1972 г. после того, как в штаб-квартире Демократической партии в вашингтонском отеле «Уотергейт» была обнаружена подслушивающая аппаратура, установленная по инициативе высокопоставленных сторонников действовавшего президента-республиканца Ричарда Никсона, добивавшихся его переизбрания. После длительного расследования, вскрывшего многочисленные нарушения закона должностными лицами Белого дома, Никсон под угрозой обвинения в причастности к «Уотергейтскому делу» и неминуемого импичмента в августе 1974 г. подал в отставку.

177

   «Христианская ассоциация молодых людей» – международная религиозно-благотворительная организация, основанная в 1844 г. в Англии с целью содействия нравственно-социальному развитию молодежи в духе христианских идей; в США получила широкое распространение во второй половине XIX в.

178

   Жорж Мельес (1861–1938) – французский пионер кино, основоположник зрелищного постановочного кинематографа, создатель более 500 немых короткометражных лент, насыщенных театрализованными иллюзионистскими эффектами и новаторскими визуальными приемами, которые со временем вошли в кинематографический обиход и, как и сами фильмы, обрели классический статус (среди открытий Мельеса – «стоп-кадр», двойная экспозиция, наплыв, замедленная и ускоренная съемка и мн. др.). Основной репертуар его фильмов (значительная их часть безвозвратно утрачена) составляли фантастические и сказочные феерии, среди которых наиболее известны «Золушка» (1899, вторая версия – 1912), «Человек-оркестр» (1900), «Красная Шапочка», «Микроскопическая танцовщица» (1901), «Путешествие на Луну» (1902), «Путешествие через невозможное» (1904), «Двадцать тысяч лье под водой» (1907), «Покорение полюса» (1912).

179

   Барри Фостер (1931–2002) – английский актер, сыгравший убийцу-галстучника в «Исступлении».

180

   Анна Мэсси (р. 1937) – английская актриса, сыгравшая убийцу-галстучника и его жертву убийцы-галстучника в «Исступлении».

181

   Методизм – возникшее в Англии в 1730-е гг. в рамках Англиканской церкви и позднее (1795) отделившееся от нее (и противопоставившее себя ей) протестантское религиозное движение, основателями и идеологами которого были оксфордские проповедники Джон Уэсли (1703–1791) и Джордж Уайтфилд (1714–1770). Название обусловлено подчеркнутым стремлением членов движения последовательно и методично следовать предписаниям христианской веры, что определяет соответствующий круг добродетелей: строгое соблюдение внешнего благочестия, регламентация частной жизни, проповедь религиозного смирения, терпения, умеренности. В Америке методистская церковь существует с 1784 г. и насчитывает ок. 12,5 млн приверженцев, ее общины, приходы и образовательные учреждения (как религиозной, так и светской направленности) есть практически в каждом штате.

182

   Энтони Куинн (наст, имя Энтони Рудольф Каксака, 1915–2001) – всемирно известный американский актер мексикано-ирландского происхождения, уроженец Мексики. Из огромного количества (почти 170) фильмов с его участием, снятых как в Европе, так и в Америке, выделяются «Вива Сапата!» (1952) Элии Казана, «Дорога» Феллини, «Собор Парижской Богоматери» (1956) Жана Деланнуа, «Лоуренс Аравийский» (1962) Дэвида Лина, «Грек Зорба» (1964) Микиса Какоянниса, «Блеф» (1976) Серджо Корбуччи, «Месть» (1990) Тони Скотта, «Старик и море» (1990) Джада Тейлора.

183

   Фильм-нуар (от фр. film noir – «черный» фильм) – один из ведущих жанров американского кинематографа 1940 – 1950-х гг., возникший на стыке нескольких художественных традиций – гангстерского фильма, немецкого экспрессионизма и французского «поэтического реализма»; мрачный и стильный детектив без хэппи-энда и положительных героев, но с непременной мелодраматической линией (которая была необязательной и даже нежелательной в классическом детективе) и неизменной «роковой красавицей» (как правило, блондинкой) в сердцевине интриги. Явившись кинематографическим аналогом соответствующей литературы – американского «крутого» детектива, представленного романами Дэшила Хэммета, Джеймса Кейна, Рэймонда Чандлера и др., – фильм-нуар зафиксировал в своей эстетике трагическое мироощущение периода Второй мировой войны с присущими ему растерянностью и страхом перед непостижимой сложностью жизни, циничным пессимизмом, двусмысленностью и подчеркнутым индивидуализмом человеческого поведения. Классические образцы кинонуара – «Мальтийский сокол» (1941) Джона Хьюстона, «Стеклянный ключ» (1942) Стюарта Хесслера, «Двойная страховка» (1944) Уайлдера, «Синий георгин» Маршалла, «Долгий сон» (1946) Говарда Хоукса, «Убийцы» (1946) и «Крест-накрест» (1949) Роберта Сьодмака, «Третий человек» (1949) Кэрола Рида, «Леди из Шанхая» (1947) и «Печать зла» (1958) Орсона Уэллса; как по времени создания, так и по стилистике к нуаровому канону непосредственно примыкает «Головокружение» Хичкока. Американские «черные» фильмы оказали мощное влияние на европейское кино 1960 – 1970-х гг. (в первую очередь французское, не случайно сам термин «фильм-нуар» был введен в обиход именно французскими критиками в конце 1950-х гг.) и породили интенсивно развивающийся жанр неонуара, оригинально и зачастую иронически переосмысляющий стиль и коллизии классических лент середины века («Китайский квартал» (1974) Романа Полански, «Жар тела» (1981) Лоуренса Каздана, «Просто кровь» (1984) и «Перекресток Миллера» (1990) Джоэла и Итана Коэнов, «Сердце Ангела» (1987) Алана Паркера, «Поворот» (1997) Оливера Стоуна, «Секреты Лос-Анджелеса» (1997) Кертиса Хэнсона, «Роковая женщина» (2002) и «Черная орхидея» (2006) Де Пальмы, уже упоминавшиеся выше «Окончательный анализ», «Основной инстинкт» и «Малхолланд-Драйв»).

184

   Помимо очевидной связи с событиями романа, эта фраза может быть интерпретирована как гротескное развитие хорошо известного страха Хичкока перед полицией, укоренившегося в нем с раннего детства (когда его отец с помощью своего знакомого – начальника полицейского участка – устроил сыну десятиминутный арест в воспитательных целях) и определившего сквозную тему его фильмов – преследование невинного человека блюстителями закона. «Я не против полиции; я просто боюсь ее», – признавался Хичкок, беседуя с Трюффо на эту тему, и добавлял: «Может быть, это отражает мои собственные потаенные страхи, но я всегда особенно остро чувствовал драматизм ситуации, в которой обыкновенный человек внезапно лишается свободы и оказывается запертым с закоренелыми преступниками. ‹…› Мне не составляет труда полностью отождествить себя с человеком, которого берут под стражу, везут в участок и который через решетку полицейского фургона смотрит на людей, спешащих в театр, выходящих из бара, наслаждающихся радостями жизни. Я рисую себе шутливый треп водителя с полицейским, и от всего этого у меня волосы встают дыбом. ‹…› Когда это происходит с отъявленными нарушителями закона, мне это малоинтересно» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 57, 100, 120).

185

   «Истории, которые мне не дадут поставить на телевидении» – антология «страшных» рассказов, составленная Хичкоком и опубликованная в 1957 г. с предисловием «маэстро саспенса» и подзаголовком, одноименным его телевизионному шоу; удостоилась многочисленных переизданий. Среди авторов 25 рассказов, включенных в сборник, – такие известные писатели, как Монтегю Роде Джеймс, Саки (Гектор Хью Манро), Леонид Андреев, Джером К. Джером, Роальд Даль, Рэй Брэдбери, Роберт Блох. Вопреки названию антологии некоторые входившие в нее произведения впоследствии были экранизированы в рамках цикла «Альфред Хичкок представляет».

186

   Крис не оригинален в своих рассуждениях – структурное и образное сходство этих фильмов довольно подробно обсуждается в беседах Хичкока с Трюффо. Последний прямо говорит о том, что «К северу через северо-запад» в известной мере является римейком «Диверсанта» (см.: Трюффо Ф. Указ. соч. С. 82).

187

   Этот недостаток «Диверсанта» признавал сам режиссер. «Роберт Каммингс, – рассказывал Хичкок, – это опытный актер, но его привыкли видеть в первоклассных комедиях. У него… комическая внешность, так что, даже когда он изо всех сил старается придать своему лицу выражение отчаяния, ему это плохо удается. Столкнулся я и с другой проблемой. По контракту с Селзником меня передали независимому продюсеру, работавшему на студию „Юниверсал". И вот, не посоветовавшись со мной, он мне навязал на главную роль актрису, которая никак не годилась для фильма. ‹…› Это привело меня в ярость» (там же. С. 79).

188

   Дороти Паркер (наст, фамилия Ротшильд, 1893–1967) – американская писательница, поэтесса, журналистка, театральный критик, драматург, автор нескольких стихотворных сборников и двух книг рассказов, опубликованных в 1920 – 1930-е гг. Одна из авторов сценария «Диверсанта», чьи сюжетные находки (в частности, упоминаемая ниже сцена с карликами из циркового поезда), по словам Хичкока, «остались втуне: они оказались слишком изысканными» (там же. С. 81).

189

   Роберт Донат (1905–1958) – английский киноактер, снимавшийся, помимо «Тридцати девяти ступеней», в фильмах «Наличность» (1933) Золтана Корды, «Частная жизнь Генриха VIII» (1933) и «Совершенно чужие» (1945) Александра Корды, «Граф Монте-Кристо» (1934) Роуленда Ли, «Призрак едет на Запад» (1935) Рене Клера, «Цитадель» (1938) Кинга Видора (по одноименному роману (1937) Арчибальда Джозефа Кронина), «До свиданья, мистер Чипе» (1939) Сэма Вуда.

190

   В качестве олицетворений киноцензуры здесь упомянуты Уильям Гаррисон Хейс (1879–1954), президент Ассоциации кинопроизводителей и кинопрокатчиков Америки с 1922-го по 1945 г., и Джозеф Брин (1888–1965), главный цензор этой Ассоциации с 1934-го по 1954 г., с деятельностью которых связано действие печально знаменитого Производственного кодекса (нередко именуемого также «кодексом нравственности» или «кодексом Хейса»), вдохновленного католическим Легионом благопристойности и утвержденного в 1934 г. На протяжении нескольких десятилетий Администрация Хейса – Брина (Production Code Administration), руководствуясь прописанным в кодексе перечнем запретов, являлась грозной репрессивной системой внутри американской киноиндустрии, не допуская на экран или внося цензурные изменения в «безнравственные» и «безбожные» фильмы: цензуре подвергались реалистичное изображение преступлений, секса, прелюбодеяния, алкоголизма, социального неравенства, непочтительность в адрес религии и Церкви, оскорбление национального достоинства и государственных символов и т. п. К середине 1950-х гг. кодекс фактически приобрел рекомендательный характер, а в 1968 г. был официально отменен, сменившись вскоре системой возрастно ориентированных категорий, действующей и поныне.

191

   Ср. высказывания самого Хичкока на эту тему: «Недосказанность, недоговоренность – это качество я очень ценю в искусстве. ‹…› Ничто не занимает меня так, как недосказанность» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 49, 134).

192

   Да, да, пожалуйста. Все в порядке? (нем.)

193

   По-видимому, имеется в виду описание из «Божественной комедии» Данте, относящееся не к лимбу (первому кругу Ада), а к пространству между адскими вратами и Ахеронтом, где пребывают души «ничтожных», ничем не проявивших себя в земной жизни: «Обрывки всех наречий, ропот дикий, / Слова, в которых боль, и гнев, и страх, / Плесканье рук, и жалобы, и всклики / Сливались в гул, без времени, в веках, / Кружащийся во мгле неозаренной, / Как бурным вихрем возмущенный прах» («Ад», III, 25–30. – Пер. М.Л.Лозинского).

194

   Статуя Свободы – творение французского скульптора Фредерика Огюста Бартольди (1834–1904) – была создана на территории Франции в 1875–1884 гг. Изначально задуманная как дар французского народа Америке в память о союзе двух стран в период Войны за независимость США и в честь столетнего юбилея (1876) Декларации Независимости, она – в силу колоссальной технической сложности проекта – была установлена на острове Свободы у входа в Нью-Йоркскую гавань на 10 лет позже намеченного срока. В Новый Свет статуя, разобранная для транспортировки на 350 частей, была доставлена 17 июня 1885 г. на французском фрегате «Изер»; ее установка на специально возведенном 46-метровом каменном пьедестале продолжалась 4 месяца. Торжественное открытие монумента в присутствии тысяч зрителей и президента США Гровера Кливленда состоялось 28 октября 1886 г.

195

   По наблюдению Трюффо, хичкоковский злодей зачастую «привлекателен, вылощен, обладает изящными манерами, он просто не может не вызывать симпатии». Отрицательные персонажи Хичкока «человечны и даже ранимы. Они нагоняют страх, но и сами испытывают его». Сам Хичкок в беседе с Трюффо провозгласил «неписаный закон» жанра, к которому относятся его фильмы: «чем удачнее выписан злодей, тем больший успех сопутствует картине» (Трюффо Ф. Указ. соч. С. 55, 96, 110).

196

   Кокни – коренной лондонец-простолюдин, особенно уроженец Ист-Энда.

197

   В средневековых британских легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола и в романе английского писателя Томаса Мэлори (ок. 1410–1471) «Смерть Артура» (ок. 1470, опубл. 1485) Галахад – сын Ланселота Озерного и дочери короля Пелеса Элейны, наделенный непорочной чистотой искатель Святого Грааля (священной чаши с кровью распятого Иисуса Христа), сумевший причаститься от него ценой смерти.

198

   «Кингс-каньон» – старейший национальный парк Калифорнии с гигантскими секвойями, расположенный в южной части горной цепи Сьерра-Невада.