Человек, ставший Богом. Воскресение

Жеральд Мессадье

Аннотация

   Вторая часть дилогии Жеральда Мессадье начинается с возвращения Иисуса после странствий на родину, где многие признают в Нем Мессию. Но считает ли Он себя таковым? Когда Его устремления изменить мир входят в противоречие с интересами религиозной и светской власти, Он осознает, что Его удел – быть принесенным в жертву…




Жеральд Мессадье
Человек, ставший Богом
Воскресение

Предисловие

   Великие личности порождают новые эпохи. Человек, родившийся в I веке нашей эры, остается символом святости и Искупителем грехов человеческих вот уже более двух тысячелетий. Его земному существованию посвящены многочисленные жизнеописания, дошедшие до нас благодаря вероучениям и Евангелиям, в изобилии оставленным учениками и последователями Спасителя. Однако по сей день, несмотря на богатый археологический и исторический материал, невзирая на скрупулезные исследования письменных источников, остаются «белые пятна» в судьбе столь легендарной личности. В Новый Завет – собрание почитаемых всеми христианами книг – вошли двадцать семь произведений, утвержденных Церковью на Карфагенском соборе в 419 году. Но писания Нового Завета были лишь незначительной частью обширной христианской литературы, создававшейся в I–III веках, то есть еще до признания христианства официальной религией. А тем временем именно неканонические апокрифические Евангелия таят в себе информацию, способную в корне перевернуть христианские устои и традицию. Пытаясь приоткрыть полог времени и пролить свет на неизвестные страницы истории становления христианства, французский писатель Жеральд Мессадье выносит на суд читателя вторую часть романа «Человек, ставший Богом: Мессия». Основываясь на многолетних исследованиях христианской литературы, дошедшей до нас в различных вариантах, автор предлагает собственную интерпретацию жизненного пути Христа. Детально изучив канонические и многочисленные апокрифические Евангелия, не вошедшие в Новый Завет, Рукописи Мертвого моря, Жеральд Мессадье, в свойственной ему рассудительной и увлекательной манере, создал уникальное произведение, способное противостоять официальной версии зарождения христианства. Благодаря кропотливому труду, проделанному автором в изучении истории религий, верований и суеверий, читатель увидит в совершенно ином ракурсе не только Спасителя, но и Его учеников и последователей, вместе с героями романа пройдет тернистый путь, залитый кровью и слезами Человека, ставшего Богом. И кто знает, закончился ли земной путь Сына Божьего на Голгофе или история имеет свое продолжение?…

   Автор мировых бестселлеров, среди которых «Заговор Марии Магдалины», «Всеобщая история бога», «Роза и лилия», «Человек по имени Иисус», специалист в истории религий и этнограф, Жеральд Мессадье приглашает вас в познавательное и увлекательное путешествие по страницам романа «Человек, ставший Богом: Мессия», в путешествие вместе с личностью, породившей эпоху.

   Приятного чтения!



Глава I
Во что верил Иоканаан

   По пути с Крита в Финикию они попали в бурю. Начался один из тех приступов неистового гнева стихии, которые бывалые мореплаватели чаще ассоциируют с гиперборейскими морями, а не со Средиземным морем. Тогда Мать цивилизаций с дикой яростью набрасывается на эти берега, где возвышается слишком много храмов, посвященных иным божествам, и где философы забыли о непредсказуемости природы, которую она воплощает. Финикийская трирема взбиралась на пенящиеся гребни только для того, чтобы затем стремительно опуститься в бездну, похожую на мраморную плиту, испачканную плевками. Грот-мачта давно сломалась. Даже речи не шло о том, чтобы грести с третьей палубы, равно как и с первой. Собравшись под мостиком, гребцы молили о спасении всех богов, которые осыпали их презрительными насмешками. А в это время пассажиры, находившиеся на средней палубе, – человек пять торговцев и состоятельный путешественник – судорожно цеплялись за выступающие углы арматуры, снасти, вертлюги, чтобы хоть как-то противостоять и боковой, и килевой качке, а также умопомрачительным беспорядочным движениям кормы, когда она уходила под толщу воды, под которой скрывался – о парадокс! – сущий ад. В противном случае они превратились бы в насквозь промокшие мешки, катающиеся по рвотной массе и соленой воде, переваливаясь со спины на живот, чтобы в очередной раз увидеть испуганных крыс, затаившихся между бочонками с сельдью или мешками с сушеным виноградом.

   Казалось, вся трирема пропиталась зловонием, поскольку тела, охваченные тревогой, сильно потели. Иисус, цепляясь за снасти, выбрался на палубу, чтобы лицом к лицу встретиться с холодной яростью бушующего моря. Он размотал трос длиной в шесть локтей, привязал один конец к стойке мачты, а другим обмотал свою талию, оставив свободным достаточно длинный кусок, который волочился за ним, словно мертвая змея. Он еще не закончил, когда огромная волна всей своей массой обрушилась на него. Иисуса сбило с ног и тут же перевернуло на другой бок. Иисус улыбнулся. Однако он не питал никаких иллюзий: корабль мог затонуть в любой момент. Но страх в беде не помощник.

   Мокрый, продрогший до мозга костей, Иисус крепко держался за поручень. Когда трирема опустилась в пучину между двух крутых валов, он спокойно взглянул на этот вход в царство смерти.

   «Если бы жизнь была такой же простой!» – с горечью успел подумать Иисус, прежде чем морская пена хлестнула ему в лицо.

   Неистово бушевавшее море было настоящей крестильной купелью. Оно смывало воспоминания о компромиссах и унижениях, о развращенных священниках и честных проститутках, о больных детях и постоянно стонущих стариках, о заблуждающихся философах, о слишком больших для настоящих богов храмах и слишком маленьких для этого мира богах. Иисус посетил Египет и Каппадокию, Византию и Ктесифон, земли массагетов и сарматов. Он купался в реке возле Харакса и в море недалеко от Барбарикона, видел пирамиды и храмы, раскрашенные всеми цветами радуги, но везде встречал лишь животный страх перед неизбежной смертью, плотский голод и неутолимую жажду обогащения. Нигде его душа – но знали ли собеседники Иисуса, что такое душа? – не вознеслась высоко. По убеждению так называемого цивилизованного мира, человек либо был обречен на растерзание вечностью, то есть на уничтожение, либо получал доступ на Олимп или иную подобную гору, иначе говоря, попадал в трактир, совмещенный с публичным домом, где он веселился в обществе богов-буянов и богинь-блудниц. Что же касается иудеев… И снова соленый водопад с ревом обрушился на Иисуса, и трос, закрепленный у него на поясе, размотался почти полностью. Иисус отдышался и прокашлялся. Да, иудеи. Они едва не обуздали страх. Они чуть было не полюбили своего Бога. Но, как и другие народы, выживать которым помогали одни лишь заклинания злых духов, жертвоприношения и проклятия, эти целебные компрессы, накладываемые на умы, кровоточившие страхом, иудеи в конце концов сдались на милость страха! Иегова не мог больше быть отцом. Он превратился в безжалостного надсмотрщика, живо интересовавшегося, что делают его создания на земле. Ниспосланные им наказания и награды всегда были истинно земными. Во всяком случае, так говорилось в Книгах. Когда Иегова был недоволен своим народом, он разрушал его города и уничтожал его стада. Когда же народ во всем угождал Иегове, он восстанавливал те же самые города и даровал обильный урожай и тучные стада. Иегова существовал лишь как проявление его настроения в материальном мире. Но это было чревато страшной опасностью, поскольку на земле слишком часто случались катастрофические бедствия и вспыхивали серьезные эпидемии, не имевшие ничего общего с Божественной волей. И как тогда объяснить то, что невинные дети страдали тяжелыми недугами, а бессовестные мошенники богатели и буквально лучились здоровьем? А Ирод Великий, мирно скончавшийся в собственной постели, после того как истребил столько ни в чем не повинных людей? И на протяжении всего этого времени иудеи упорно верили, что малейшее отклонение от субботнего ритуала навлечет на их жилища непоправимую беду…

   Неожиданно в разрывах туч появился кусочек голубого неба. По-прежнему дул сильный ветер, но море начало понемногу успокаиваться. Через час гребцы третьей палубы уже вновь могли бороздить веслами водную гладь. Солнце и ветер высушили палубу и одежду гребцов. Несмотря на неразбериху, возникшую на палубе из-за сломанной грот-мачты и спутавшихся снастей, капитану удалось поднять парус на фок-мачте, который тут же надулся, как женская грудь, полная молока. На золотистом от лучей заходящего солнца горизонте показался финикийский берег. Иисус развязал трос, соединявший его со сломанной мачтой, и попытался высушить на ветру одежду и волосы, стоя на носу триремы. Через час все было совершенно сухим. Незадолго до наступления ночи корабль стал на рейд Птолемаиды.

   Не обращая внимания на платье, непрерывно хлопавшее по телу под сильными порывами ветра Востока, Иисус вспоминал о разговоре с египетским жрецом в заброшенном и почти пустом Гелио поле, расположенном в нескольких тысячах локтей от берегов Нила. Это был очень старый жрец, один из последних почитателей культа Ра, грустный, щедрый и веротерпимый человек. Почему египетская религия пришла в упадок, особенно после захвата Египта римлянами, и почему никто не пытается ее возродить?

   – Боги тоже умирают, сын мой, – сказал на это жрец. – По крайней мере, они умирают в нас. Когда боги завершают земную миссию, они возвращаются к своим небесным престолам. Много столетий назад жрецы наших богов наблюдали, как с северной галереи пирамиды Хеопса душа фараона устремилась к звезде Тубан. Больше никто ничего подобного не видел. Никто не задавался вопросом, добралась ли эта великая душа до небесного дворца Осириса, так как больше никто не верит в Осириса. Конечно, никто об этом открыто не говорит, поскольку великие тайны, даже если они очевидны, всегда скрыты завесой молчания. Однако правда заключается в том, что мы, смертные, создаем бессмертных. Но не стоит заблуждаться. Бессмертные не являются всего лишь результатом нашего воображения. Они такие же реальные существа, как и мы, создавшие их, а поскольку мы больше не в состоянии жить без них, то и у них нет причин существовать без нас.

   Они представляют собой эманацию нашей души, то есть Ка, – настойчиво развивал свою мысль жрец, – поскольку Ка не является живым существом, даже таким, как тушканчик. Он, прожив пусть всего лишь несколько недель, не торжествует над смертью, следовательно, над антагонистической силой, иными словами, над богами тушканчиков. Образ бога создают целые поколения тушканчиков. Но человек коренным образом отличается от тушканчиков: он умеет мечтать. И тогда его охватывает непонятное беспокойство и он не в состоянии усидеть на одном месте. Он устает от старых богов и создает себе новых…

   Старик перевел дыхание и принялся созерцать пустыню, розовую от расправленных крылышек мириад саранчи, которая прилетела сюда прошлой ночью и, безусловно, внесла разнообразие в обычный рацион тушканчиков.

   – Вот ты спрашивал меня, почему никто не захотел возроди нашу веру. Ответ очень прост. Чтобы возродить веру, надо ее и нить. Значит, пришлось бы изменить и обычаи, и ритуалы. Бога и могущественные, те, кто нами правил до тех пор, пока был править, воспротивились этому, поскольку замена старого порядка на новый неизбежно влечет за собой смену правителей. Разумеется, бедняки только приветствовали бы подобные изменения, но они не сумели поднять бунт против богачей. Теперь в Гелиополе нет ни богатых, ни бедных. Здесь почти никого не осталось. И вера умерла.

   Взгляд старика рассеянно блуждал по наполовину занесенным песком, выцветшим и изъеденным ветром стенам, рухнувшим пилястрам и капителям в форме лотоса. Наконец старик продолжил:

   – Ты иудей. Иудеи произошли от нас. Вашим первым царем был египтянин. Его звали Моисеем. Он ушел, не смирясь с тем, что наше духовенство погрязло в разврате. А путешественники, которые иногда заглядывают сюда, рассказывали мне, что ваша вера тоже постепенно умирает. Я хочу тебя предупредить, что, если однажды ты решишь изменить вашу веру, твоими главными врагами станут богачи, поскольку это неизбежно создаст для них угрозу потери богатства и могущества.

   Поучения жреца звучали в ушах Иисуса и сейчас, когда финикийский берег становился все ближе. «Боги тоже умирают… Богатые и могущественные упорно противятся изменениям… Твоими главными врагами станут богачи…» Иными словами, Иисусу суждено столкнуться с фарисеями, саддукеями, со всем высокопоставленным духовенством Иерусалима, если он попытается изменить хоть что-нибудь. Да, ему уже доводилось вступать в ожесточенные споры с ессеями. Но умер ли Иегова? Или только бьется в предсмертной агонии? В этом ли кроется причина, по которой Иегова не призывает к себе пророков? Пойдут ли иудеи по стопам египтян?

   Капитан приказал матросам спустить несколько парусов, а гребцам первой и второй палубы сильнее налечь на весла. Пассажиры, оправившиеся от страха, теперь стояли, беспечно облокотившись на поручни.

   Нет, Иегова не умер! Иегова не мог умереть!

   Иисус внимательно посмотрел на пассажиров, которые, пытаясь восстановить спокойствие своих мелких душонок, жадно пили из бурдюков дважды перебродившее вино. Встанут ли они на его сторону? Нет, все они были торговцами, а торговцы больше всего на свете ненавидят беспорядок.

   При высадке Иисуса окутали ароматы родного края – ведь он находился всего в нескольких тысячах локтей от Галилеи. Из маленьких трактирчиков, расположенных вдоль побережья, исходили запахи теплого хлеба с кунжутом, острого сыра, политого оливковым маслом и приправленного чесноком, жаркого, посыпанного кориандром, и жареного ягненка, сдобренного мятой. Иисус понял что наступила Пасха. Конечно, его сейчас недоставало матери И Иоканаану тоже. Но у Иисуса не было времени съездить в Вифлеем, чтобы провести там праздник с Марией, Пустом и другими близкими людьми. По правде говоря, время для него бежало стремительно. Для него? Почему? Иисус не раз спрашивал себя, в чем кроется причина такой спешки.

   Иисус провел Пасху в одиночестве, следуя в Капернаум. Вся его еда состояла из хлеба и лука. Он вошел в город в сумерках и сразу же направился к своему ученику Илии. Плотник жил в том же доме, что и прежде. Едва он вернулся из мастерской, как услышал стук в дверь. Илия несколько минут рассматривал улыбающегося человека, который стоял на пороге, потом его лицо просветлело и он радостно распахнул объятия.

   – Где ты был? Где же ты был? – повторял Илия, крепко обнимая гостя с волнением, граничившим с растерянностью.

   Не дав Иисусу времени опомниться, он потащил его в дом, созывая домочадцев – мужчин, женщин, детей. На зов Илии сбежалась целая толпа. Лица у всех сияли. Сразу же согрели воду. Иисуса раздели и отдали грязную одежду женщинам, которые немедленно принялись ее стирать. Иисус надел чистую одежду и новые сандалии.

   Илия располнел, его жена тоже. Пятеро ребятишек, с любопытством смотревших на гостя, выглядели веселыми и довольными. Илия и его домочадцы все время суетились, так что было не до разговоров. Наконец стол был накрыт. Подали мясной суп с пшеничными зернами, сыр, салат, хлеб и мед. Вино имело приятный вкус и аромат.

   – Учитель, учитель, где же ты был? – то и дело повторял Илия.

   – Далеко, – наконец ответил Иисус. – В Понте, Египте, Македонии…

   – Учитель, нам так не хватало тебя!

   – Почему ты зовешь меня учителем? Я ведь больше не твои учитель!

   – Ты рожден быть учителем, – твердо сказал Илия.

   – А почему вам меня не хватало?

   Илия замер, устремив взгляд куда-то вдаль.

   – Капернаум очень изменился… – сказал он. – Я хорошо зарабатываю. У меня пятеро детей. Моя жена – чистое золото. Меня все уважают. Но мне грустно.

   Илия отпил глоток вина из кубка, сделанного из голубого сирийского стекла. Дела у хозяина дома, судя по всему, действительно шли хорошо. Иисусу подали такой же кубок. Иисус узнал крепкое антиохийское вино, непрозрачное на свет.

   – Однажды я навестил Зибеона. Ведь ты помнишь Зибеона, самого молодого из своих учеников? Он работает в Кане, – продолжал Илия, вытирая рот вышитой салфеткой из родосского льна.

   Иисус заметил, что поданная ему салфетка отличается более богатой вышивкой.

   – У него много заказчиков. Он занимается изготовлением инкрустированной мебели. Черное дерево, инкрустированное слоновой костью. Кедр, инкрустированный серебром или медью… Заказчики отовсюду направляют ему свои просьбы, договариваются за полгода, за год. Прокуратор Граций помог Зибеону разбогатеть одними только заказами на стулья. Но и Зибеон грустит. «Кто мы? – вопрошает он. – Торговцы! Неужели мы стали народом торговцев? Тогда почему мы продолжаем читать Книги? Чтобы наша горечь не исчезла? Если бы среди нас был Иисус, он укрепил бы наш дух». Тебя не хватало и Зибеону. Даже люди, незнакомые с тобой, могли бы сказать то же самое. Не было и дня, чтобы я не думал о твоем отце Иосифе и о тебе. Если ты спросишь у моей жены, она подтвердит, что так оно и есть.

   Иисус ничего не ответил. Но когда ужин подошел к концу, он тихо спросил:

   – Чего ты ждешь от меня? А, Зибеон? И чего могут ждать от меня другие?

   Илия низко опустил голову и ответил, что ему не хватает справедливых слов.

   – У вас есть раввины, – возразил Иисус. – И у вас есть Книги.

   – Раввины, – буркнул Илия. – Нет, раввины…

   И он покачал головой.

   – Книги… Читать Книги в одиночку… Ты понимаешь, что я хочу сказать?… Учитель, ты заставляешь меня страдать!

   – Неужели, когда я прошу тебя быть со мной откровенным, я заставляю тебя страдать?

   – Мы погибаем! Нам необходим учитель, чтобы выпутаться из положения, в которое мы попали!

   – И ты считаешь меня таким учителем. Но я не зелот, как тебе хорошо известно.

   – Да нет же! – запротестовал Илия. – Я и не думаю о зелотах. Могу заверить тебя, что ни я, ни, тем более, Зибеон никогда не мечтали о вожде-зелоте. Учитель, – устало продолжил Илия, – нам нужен учитель, который вывел бы нас из тьмы. Через одно-два поколения мы окончательно превратимся в клиентов и приспешников римлян. Почему ты делаешь вид, будто ничего не понимаешь?

   – И я должен вывести вас из тьмы! – пробормотал Иисус, словно обращаясь к самому себе.

   – Учитель, я же сказал тебе… Я тебя не видел долгих восемь лет. В то время ты был подростком и едва начал превращаться в молодого человека, но ты уже тогда внушал к себе уважение. Ты уже тогда имел власть над людьми. Сейчас твоя власть упрочилась. Я это сразу почувствовал, едва увидев тебя. Извини меня за прямоту, но ты больше не можешь эту власть использовать по своему усмотрению. Она и наше достояние, поскольку ты один из нас, ведь дерево принадлежит всему лесу… Понимаешь?

   Немного погодя Илия продолжил, как бы не обращаясь к присутствующим:

   – Так больше не может продолжаться… Нам нужен Мессия!

   – Мессия! – с удивлением воскликнул Иисус.

   – Да, Мессия! И кто посмеет утверждать, что ты не Мессия?!

   – Этак мы далеко зайдем, – сказал Иисус, опорожнив свои кубок.

   – Разве ты не принадлежишь к Давидову колену?

   – Я устал и хочу спать, – ответил Иисус.

   Но спал Иисус беспокойно.

   Утром Иисусу принесли его выстиранную одежду и новые сандалии, поскольку старые развалились.

   – Перед тобой лежит длинная дорога, – стараясь не показывать своей заинтересованности, сказал Илия. – Куда ты направишься?

   Действительно, куда? Иисус потерял путеводную нить. Сначала он попытается найти Иоканаана. Тот, конечно, в Галилее. Но че он занимается?

   После шумного, немного суетливого, но сердечного прощания с семейством Илии Иисус с радостью остался в одиночестве. Он был доволен, что теперь ему не приходилось останавливаться то тут, то там чтобы заработать на хлеб и ночлег. Путешествуя, он скопил достаточно денег и поэтому не нуждался в чьей-либо помощи.

   «Значит, есть по крайней мере несколько недовольных существующим порядком иудеев», – думал Иисус, шагая по дорогам Галилеи.

   Однако Иисус не мог понять истинной причины их недовольства. Римское господство? Но тут все были бессильны. Развращенное духовенство? На первый взгляд, с этим тоже нельзя было ничего поделать. Невозможно в одночасье поменять духовенство, которое в сложившихся условиях было вынуждено идти на компромисс с Иродом Антипой и Римом. Недовольные иудеи ждали прихода Мессии. Наивные надежды! Появившись ниоткуда, Мессия, осиянный Божественной и царской славой, славой Мессии Аарона и Мессии Израиля, разрешит проблемы, с которыми сами иудеи не в состоянии справиться!

   Иудеи были готовы видеть Мессию в любом человеке, например в Иисусе! Путешествуя, Иисус понял, что ни в одной другой стране не было столь благоприятной для появления Мессий почвы, как в Палестине. Досифай, Аполлоний, затем человек, которого звали Симоном и с которым он еще не встречался… Иисус ничего не слышал о Мессии ни на Кипре, ни в Бактриане, ни в Александрии, ни в Понте. Конечно, Аполлоний проповедовал не во всей Палестине, а только в Антиохии, городе, где иудеев было больше, чем в самом Иерусалиме. Нет иудеев – нет Мессии!

   Иисуса смущало предположение, что Мессия должен был появиться ради спасения только иудеев. А как же другие? Парфяне, вифинийцы, киликийцы, сирийцы? Они что, не нуждаются в помощи? А ведь были еще гиперборейцы, галлы, набатеи, оски, гала-ты, кельтиберы, иллирийцы, армяне, киренийцы, мезы, скордиски, далматинцы, норики, реты! Или их всех и так озаряет Божественный свет и они не нуждаются в Мессии? Или же все они жалкие людишки? Или они лишены счастья лицезреть Мессию, поскольку вовсе не думали о нем, не ждали его прихода?

   Следовало признать очевидное: иудеи не ждали появления даже пророка. Нет, на этот раз они хотели, чтобы к ним непременно явился посланник самого Бога. Посланник, который одним взмахом руки положил бы конец миру, лишив его дневного света!

   «Как это легко! – думал Иисус – Когда ничего не ладится, надо просто положить конец всему!»

   И поэтому ессеи усердно перегоняли хмельной сок иудейского нетерпения. Как иудеи не думали об остальном мире, так и ессеи не заботились о других иудеях! Они ожидали конца света только для самих себя! Иисус считал такую точку зрения нелепой.

   Миновав Архелаиду, Иисус принялся расспрашивать встречавшихся ему людей, не слышали ли они об отшельнике по имени Йоканаан. Ему рассказывали о терапевте, крестьянине, раввине, каждый из которых тоже носил имя Иоканаан. Некоторые слышали о каком-то отшельнике, но не знали, где он обитает.

   И только в Иерихоне Иисусу удалось получить точные сведения.

   – Ессеи, – пробормотал беззубый торговец листьями руты. – Час ходьбы по левому берегу.

   Иисус удивился – на левом берегу не было ни деревни, ни даже поселения. Торговец пояснил, что этот отшельник живет, как и все прочие отшельники, в пустыне. Он говорил резким тоном, сверля Иисуса осуждающим и одновременно насмешливым взглядом.

   – Зачем тебе нужен ессей? – спросил торговец, жуя листья руты и, как показалось Иисусу, кусочки мухомора. – Ты тоже хочешь окреститься?

   – Окреститься? – переспросил ошарашенный Иисус.

   – Да, окреститься. Лить воду на голову, читая молитвы. Зачем тебе нужен ессей, если ты не хочешь окреститься? Все, что он умеет делать, – так это окунать людей в Иордан по самую макушку и предвещать конец света, А когда у него заканчиваются силы, он принимается проклинать Ирода и священников.

   Торговец плюнул и захихикал. Иисус распрощался с торговцем и быстро зашагал, намереваясь прибыть на место до наступления сильной жары. Свернув с проторенной дороги, он добрался до цели, ориентируясь по ослиному помету и следам копыт.

   На берегу Иордана стояло два-три десятка людей. Некоторые из них приподняли подолы одежд, собираясь раздеться. Все они пристально смотрели на людей, уже находившихся в воде. Заметить Иоканаана было нетрудно. Он лил воду из чаши на головы купальщиков. Один из окрестившихся вышел из воды. Он был совершенно голым. За ним последовал второй. Несколько человек, стоявших на берегу, разделись и вошли в реку. Иисус спрашивал себя: каждое ли утро эти люди приходят сюда, чтобы смыть земные грехи? В конце концов в воде не осталось ни одного человека, и Иоканаан направился к берегу. Едва он уцепился костлявой рукой за тростник, чтобы было легче выбраться на сушу, как увидел Иисуса. Иоканаан остолбенел, стоя одной ногой в воде, он не сводил глаз с Иисуса. Потом он воскликнул:

   – Господи! Вот твой посланец!

   Звонкий голос завибрировал в теплом воздухе и достиг верхушек пальм, которые томно раскачивались на ветру, словно изнеженные женщины. Растревоженные голуби сорвались с насиженных мест и стремительно взмыли ввысь. Окрещенные вытаращили глаза от изумления.

   – Времена готовы разродиться переменами, – сказал Иоканаан, когда Иисус помогал ему выйти на твердую землю. – Ты вернулся.

   – Господь с тобой, – молвил в ответ Иисус.

   Красивого молодого человека больше не существовало. Глаза потускнели, щеки впали. Светлая кожа превратилась в темную шкуру, блестевшую на выступающих скулах, а ребра, казалось, вот-вот проткнут туловище. Некогда шелковые, а теперь выцветшие и ломкие волосы беспорядочно свисали на ключицы и лопатки. В довершение всего мокрая борода придавала бывшему ессею вид сумасшедшего. Голод? Новые окрещенные приносили своему благодетелю еду. Иоканаан просто не мог испытывать чувства голода! Экстаз! Да, Иисус тоже впадал в экстаз.

   Но фиолетовые снаружи и карминно-красные внутри губы, лихорадочно горящие глаза и изящество умирающего ребенка творили новую красоту.

   – Я ждал тебя, чтобы смыть свои грехи, – сказал Иоканаан, расчесывая волосы пальцами. – Купай, купальщик! Очищай, чистильщик!

   Кто я такой, чтобы смывать твои грехи? – ответил Иисус. – Здесь ты окрещаешь!

   – Я?! – негодующе вскрикнул Иоканаан. – Я меньше саранчи, спрятавшейся в траве, меньше соловья, прославляющего рассвет, сидя на ветвях, отяжелевших от ночного мрака, меньше тушканчика, ищущего тень в пустыне! Я мертвое дерево, ставшее полым, плод смоковницы, с каждым днем все более сморщивающийся под палящим солнцем, хребет ласточки, продуваемый ветром… Кто из людей может сказать, что он безгрешен? Умоляю, окрести меня!

   – У каждого своя задача, – продолжал настаивать Иисус, – Ягнята не ведут за собой стадо, а плоды не дают цветов. Это ты должен меня окрестить.

   Иоканаан закрыл глаза и запрокинул голову. Его мышцы трепыхались, словно рыбы под толщей воды.

   – Я твой служитель, – бормотал Иоканаан.

   Иисус разделся и вошел в Иордан по пояс. Иоканаан, стоя напротив, набрал в чашу воды и медленно вылил ее Иисусу на голову.

   – Омывают ли птиц небесных? Или лилии полевые? – бормотал Иоканаан, позабыв все ритуальные слова. – Но я должен подчиняться моему учителю.

   «Он сейчас впадет в транс», – подумал Иисус, увидев, что Иоканаан пошатнулся.

   Иисус поспешно подхватил Иоканаана и вытащил его на берег. Несколько мужчин, которые, как показалось Иисусу, не собирались окрещаться, взяли Иоканаана под руки и усадили в тени.

   «Ученики», – решил Иисус, обтирая тело ладонями, перед тем как одеться.

   Значит, у Иоканаана были ученики. Двенадцать учеников. По обраау и подобию Совета Кумрана. Вскоре Иоканаан пришел в себя. Иисус сел рядом с ним.

   – Времена готовы разродиться переменами, – повторил Иоканаан сказанное ранее. – Вот он, посланец Господа!

   Иисус сохранял невозмутимое спокойствие. Он не собирался возражать, настаивать, что вовсе не посланец Господа. Разве каждый человек по-своему не уникален? Но зачем спорить с Иокана-аном? Судя по всему, отшельник уже давно покинул реальный мир и переселился в мир видений и иллюзий.

   – Ты Мессия? – спросил один из учеников Иоканаана, обращаясь к Иисусу.

   – Разве кто-нибудь может на рассвете сказать, что Солнце будет сиять и в сумерках? – ответил Иисус.

   – Знаешь ли ты, когда взойдет Солнце?

   – Если Господь захочет, он может помешать Солнцу взойти, ведь Он уже однажды остановил его бег по небесному своду.

   – Его зовут Иешуа, – объяснил тот же ученик Иоканаана своим спутникам.

   – Когда мы жили в Кумране, – вступил в разговор Иоканаан, – мои глаза ничего не видели. Ты же видел свет Господа, когда я бро-в потемках. Вдохновленный твоим примером, я пришел сюда. Я почти выполнил свою задачу.

   Иоканаан запрокинул голову. Иисусу показалось, что кадык вот-вот прорвет кожу на шее.

   – Ни одна задача не может считаться выполненной, пока слово Иеговы не будет услышано на всей земле, – заметил Иисус – Все мы должны ждать рассвета Господа.

   – И тогда придет Мессия, – прошептал Иоканаан, но Иисус не захотел поддерживать эту тему разговора.

   Немного помолчав, Иоканаан спросил:

   – Где же ты был все эти годы?

   – Я изучал иллюзии мира.

   – А стоило ли? Разве ты заранее не знал, что это иллюзии?

   – Знал ли я? Как я мог знать? Да и узнал ли наверняка? – возразил Иисус.

   Иисус не хотел, чтобы при первой же встрече с Иоканааном между ними вспыхнул конфликт, но экзальтированное отношение родственника к нему вызывало у Иисуса чувство досады. Если бы Иоканаан тоже путешествовал по миру, он был бы более сдержан в своих прогнозах относительно прихода Мессии. Иоканаан покинул Кумран лишь физически. Душой он так и оставался ессеем. Он по-прежнему ждал конца света, следовательно, и прихода Мессии. Один из учеников, заметив, что Иисус осуждающе смотрел на Иоканаана, у которого из-под лоскута, опоясывающего тело, виднелись гениталии, протянул учителю свою коричневую накидку из верблюжьей шкуры. Иоканаан встал и набросил на плечи накидку, мешком повисшую на его костлявом теле.

   – Прошу тебя, раздели с нами трапезу, – обратился к Иисусу Иоканаан.

   Ученики Иоканаана засуетились и подали саранчу и мед диких пчел – еду, которой некогда угощал Иисуса Овид. Так, несомненно, питались первые ессеи, однако же не в Кумране. Неужели верующие действительно искренне думали, что такой рацион определил для них сам Господь? Неужели они полагали, что куропатки, рыба, гуси и утки – это пища, достойная исключительно язычников? Или они считали, что плоть настолько слаба, что ее нужно еще живой обрекать на голодную смерть?

   – Ты ведь знаешь, – заговорил Иоканаан, словно угадав мысли гостя, – что это пища, которую Господь посылает в пустыне своим детям.

   – А как быть, если нет саранчи, а пчелы не собрали мед?

   – Надо поститься, – суровым тоном ответил ученик, отдавший свою накидку Иоканаану.

   – Поститься, поскольку ветер не принес саранчу, не значит действительно поститься, – заметил Иисус.

   – Ты осуждаешь нас за то, что мы едим это? – спросил Иоканаан.

   – Нет. Я вообще никого не осуждаю за пристрастия в еде. Я полагаю, что хлеб и вино, добытые потом, заслуживают не меньшего уважения, чем пища, посланная случаем. Но пусть Господь благословит ату пищу, как Он благословлял хлеб, испеченный моей матерью.

   – Просвети меня, я буду внимательно слушать, – попросил Иоканаан, воздав хвалу Господу.

   Ученики Иоканаана нахмурились и старались не смотреть на гостя, которого их учитель считал Мессией. Иисус подумал, что они не скоро последуют за ним. Все ели в гнетущей тишине.

   – Ты окрещаешь каждый вечер одних и тех же людей? – спросил Иисус.

   – Нет. Достаточно одного раза, чтобы очистить душу, рожденную в грехе.

   «В каком грехе?» – подумал Иисус.

   Разве действо, приводящее к рождению создания Господа, – это грех? Нет. Иоканаан так и остался ессеем! И что это за разновидность совместного купания? Неужели Иоканаан изобрел новый обряд? Иисус надеялся, что, разговаривая с отшельником с глазу на глаз, сможет высказаться откровенно, не боясь оскорбить чувства учеников.

   – Почему ты вернулся в Израиль? – спросил один из учеников, мужчина лет сорока, с всклокоченными волосами.

   – Я как ласточка, возвращающаяся в родное гнездо, – ответил Иисус.

   – Что за весна привела тебя обратно?

   – Надежда, – обронил Иисус.

   Опускались сумерки. Небо окрасилось во все оттенки фиолетового. Мгла постепенно окутывала землю. Ученики разожгли костер. Голоса пустыни осмелели. Все громче раздавались уханье, кваканье, стрекотание, шушуканье, другие звуки общения, растворявшиеся в завываниях ветра. Иоканаан стал громко читать молитву. Он читал медленно, иногда останавливаясь, чтобы ученики успели все повторить вслед за ним. Иисус смотрел на пламя, размышляя о слепой уверенности чтеца в том, что он Мессия, и о влиянии, которое оказала на его родственника жизнь в пустыне, в обществе людей, превратившихся в человеческие подобия и враждебно настроенных по отношению к реальности.

   «Иоканаан ничему не научился, – думал Иисус. – Он ждет лишь Божественного посланца, который положит конец свету, горя неистовой жаждой мести. В таком ожидании нет ни мудрости, ни любви. Лишь нетерпение избитого ребенка, который только и ждет, что отец задаст взбучку его мучителям!»

   Высокопарный тон Иоканаана, слова, эхом слетавшие с уст его учеников, которые напускали на себя важный вид, показались Иисусу обыкновенным вздором. Но он тут же упрекнул себя за нетерпимость и тяжело вздохнул. И все же Иисус не мог не любить Иоканаана, хотя бы за ту страсть, во власть которой отдался его родственник, жаждавший Божественного чуда. Иоканаан напоминал Иисусу одного гиперборейского поэта, которого он встретил к Ктесионе. Этот поэт читал свои стихи так исступленно, с такой неистовостью, что Иисус невольно поддался очарованию поэмы, хотя не мог разобрать ни единого слова. Поэт был охвачен столь сильной страстью, что Иисус впал в транс, когда под конец варвар сбросил с себя одежду и начал танцевать под звуки кимвалов. И этот варвар верил в бога! Вероятно, в том же состоянии пребывал Иоканаан, просто он не был таким же веселым.

   Да, потребовалось всего несколько лет, чтобы горделивый молодой человек превратился в потухающую головешку.

   Какому же богу следовало отдать предпочтение – богу варвара, который наполнил свое создание жизнью, или богу Иоканаана, обрекшего своего последователя на медленное угасание?

   Молитва закончилась. И только тогда Иисус заметил, что не слушал Иоканаана и не вторил ему. У его учеников, безусловно, окончательно сложилось негативное мнение об этом Мессии. Иисус попытался упорядочить рассуждения о Божественной природе, отвечая на вопросы, которые он сам себе задавал не только в этот вечер, но и в течение многих лет, но безуспешно.

   Ученики расстелили на земле накидки. Иоканаан показал Иисусу, где его место: оказалось, что они будут спать рядом. Один ученик остался поддерживать огонь, а все остальные легли. Шумное дыхание смешивалось с голосами ночи. Иисус закрыл глаза, но через несколько мгновений открыл их. В темноте взгляд Иоканаана сверлил его, словно бурав.

   – Почему ты не спишь? – спросил Иисус. – Тебе необходимо выспаться, чтобы набраться сил.

   – Благая весть! – прошептал Иоканаан. – Твое возвращение стало для меня огромным облегчением! Все эти годы я постоянно думал о тебе. Я не знаю никого другого!

   – Что ты имеешь в виду?

   – Никто, кроме тебя, не в состоянии разогнать тьму!

   – Почему никто, кроме меня?

   – Это мое твердое убеждение. Я встречал искренне верующие и безупречные души, но ты не похож на них. Ты похож на того, кто действительно отмечен печатью Провидения. И это так естественно! Я даже не мог себе представить, что тебя нет. Как и мир без тебя. Ты должен быть Мессией!

   – А ты должен понять, – отвечал ему Иисус, в то время как пальмы, качавшиеся над их головами, пытались разогнать звезды, – что я не знаю, кто такой Мессия.

   – В Кумране ты сказал Совету, что тебе был знак, будто ты получил помазание…

   – Разве я говорил о помазании? Я, если не ошибаюсь, сказал, что жидкость пролилась мне на голову. Вероятно, это были воспоминания о вечерних купаниях.

   – Все сходится.

   – Что?

   – Я часто думал, что Мессия не будет осознавать возложенной на него миссии. Но я мешаю тебе спать…

   Иисус проснулся, услышав свое имя. Стояла непроглядная тьма. Он повернулся в ту сторону, где спал Иоканаан, но того рядом не оказалось. Из ряда вон выходящее событие, казалось, рассеяло тьму. Иисус поднял глаза и увидел Иоканаана, парившего между пальмами. Словно пловец среди волн. Листочек, качавшийся на ветру и звавший его. Иисус встал, чтобы лучше рассмотреть Иоканаана. Безумец! Иоканаан был таким легким, что перенапряжение могло погасить свечу его жизни! Он воспарил слишком высоко! На такой высоте испытанию подвергалось не только тело, но и душа. Иисус негромко позвал Иоканаана, но не получил ответа. Затем он разбудил одного из учеников.

   – Опять! – простонал мужчина, протирая глаза. – На этот раз он поднялся еще выше. Это все из-за тебя!

   – Заберись ко мне на плечи и попытайся схватить его, – попросил Иисус.

   Иоканаан неторопливо вращался вокруг собственной оси. Это становилось опасным.

   «Возможно, он уже умер», – подумал Иисус.

   Иоканаан медленно опускался, словно утопающий, уходящий на дно. Когда Иисус сумел дотянуться до Иоканаана, он крепко схватил его за ноги и стал тянуть вниз. Неужели Иоканаан всегда был таким легким? Иисус уложил отшельника на накидку и, с беспокойством всматриваясь в его лицо, принялся растирать тело. Вдруг веки Иоканаана слегка задрожали. Иисус припал ухом к груди отшельника: сердце едва билось.

   – Очнись же! – несколько раз повторил Иисус.

   Через час зрачки Иоканаана приняли нормальное положение. Он захрипел, а потом сразу заснул.

   – Теперь все будет хорошо, – сказал Иисус ученику.

   – Уступи мне свое место, – попросил ученик. – Я буду охранять его сон.

   Иоканаан проснулся, когда солнце стояло уже высоко. Вокруг него собрались ученики, потиравшие от нетерпения руки, поскольку многочисленные паломники с самого рассвета ждали, чтобы отшельник окрестил их. Однако Иоканаан с трудом держался на ногах. Он явно был не в состоянии целый день провести в воде.

   – Скажи пришедшим, что сегодня окрещать их будешь ты. Обряд крещения не может быть прерогативой одного человека, – обратился Иисус к самому старшему из учеников.

   – Значит, теперь приказывать нам будешь ты? – неприязненно спросил ученик.

   – Делайте, как он говорит, – откликнулся Иоканаан.

   Иисус присел около Иоканаана и заставил его немного поесть – паломники принесли для отшельника еду.

   – Господь никогда не приказывал своим детям умирать с голоду, – строго сказал Иисус. – Да и впадать в экстаз тоже ни к чему. – Ни к чему? – эхом отозвался Иоканаан.

   – Такие состояния должны возникать сами по себе. Нельзя их провоцировать. Вчера ты чуть не умер.

   – Ты спас мне жизнь, – сказал Иоканаан.

   – Тебе не следовало ею рисковать.

   – Разве ты сам не вызывал состояние экстазов?

   – Нет. Я молился, и это само возникало. Но с тех пор я избегаю подобных состояний. Человек не должен восставать против своей природы. Бог создал нас из плоти. В его замыслы не входило, чтобы мы раньше времени превращались в дух.

   – Но час пробил! – запротестовал Иоканаан.

   – Я говорю тебе о нашей смерти, а ты думаешь о скончании веков. Я не верю, что конец света неизбежен. Мы должны выполнить свою миссию на земле. И это займет много времени.

   – Но если ты Мессия, это означает, что конец света близок! И ты его предвестник! – воскликнул Иоканаан.

   – Не знаю, Мессия ли я, – с горячностью возразил Иисус. – Не знаю. Я полагал, что вчера все объяснил тебе. Так или иначе, если бы я был Мессией Израиля и Мессией Аарона, я должен был бы здесь и сейчас обладать довольно большой материальной и духовной властью, чтобы немедленно восстановить Закон Моисея и достоинство иудеев. Но где мой жезл? Где мое войско? Какова бы ни была моя миссия, я выполню ее как простой смертный, как сын человеческий.

   Иоканаан прислонился к дереву.

   – Ты отрицаешь все, чему нас учили в Кумране, – прошептал он.

   – Почему ты ушел из Кумрана? – спросил Иисус, вставая, чтобы лучше разглядеть приближавшихся к ним людей.

   Эти люди пришли отнюдь не для того, чтобы окреститься. Полдюжины священников и левитов, обливавшихся потом и недовольно хмурившихся Они спросили, могут ли они поговорить с Иоканааном. Один из учеников проводил их. Иоканаан бросил на приближавшихся презрительный взгляд. Вставать и идти им навстречу он явно не собирался.

   – Твоя слава долетела до городов, – сказал предводитель непрошеных гостей. – Нам стало известно, что к тебе приезжают люди из разных мест, чтобы окреститься. А потом слагают о тебе легенды. Одни утверждают, что ты Мессия, другие – что ты Илия, а третьи – что ты новый пророк. Мы, будучи хранителями веры, не можем позволить подобным слухам распространяться, не проверив их.

   Пришедшие пристально разглядывали исхудавшее тело и изможденное лицо Иоканаана, несомненно, с удивлением думая: «И этот чудак стал главным действующим лицом героических повествований!»

   – Вы должны будете послать отчет священникам Иерусалима, – саркастическим тоном заговорил Иоканаан. – Ну что же! Я не Мессия и не Илия! И как узнать, новый ли я пророк или нет? Возможно, я и предрекаю что-либо, но разве это свидетельствует о том, что я новый пророк?

   – Так кто ты? Что ты сам о себе думаешь?

   – Я глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу!

   – Но ты не в пустыне, ведь сюда приезжает столько людей, чтобы взглянуть на тебя. К тому же у тебя есть ученики. Ты обучаешь даже паломников. Если ты не Мессия и не Илия, если ты и сам не знаешь, пророк ты или нет, какой смысл в обряде окрещения, совершаемом тобой? Ты ессей?

   – Если я ессей, почему я не вместе с ессеями? Да, я окрещаю водой, как и они, но я делаю это единожды, а не каждый день. Одного раза достаточно, чтобы очистить тела и души людей, раскаявшихся в своих грехах.

   – Неужели ты хочешь сказать, что те, кого ты не окрестил, остаются нечестивыми грешниками?

   – Предполагать – ваша прерогатива, – улыбаясь, ответил Иоканаан. – От себя добавлю, что грех существует лишь в воображении грешника. Если вы считаете себя безгрешными, почему мой обряд окрещения вызывает у вас беспокойство?

   – Повторяю, мы пришли, чтобы проверить, насколько правдивы долетающие до нас противоречивые слухи.

   – Если я потревожил ваше спокойствие, что говорить тогда об Идущем за мною? – взволнованно сказал Иоканаан.

   – Кто он? – хором спросили незваные гости.

   – Столь великий человек, что я недостоин понести обувь Его, – ответил Иоканаан, глядя на Иисуса.

   – Да кто же он? – настойчиво повторил предводитель незваных гостей, нетерпеливо тряся бородой. – Ты его знаешь? А мы, знаем ли мы его?

   – Мессия! – неожиданно вскричал Иоканаан с таким неистовством в голосе, что все остолбенели. – Берегитесь, вы и ваши учителя! – Низким раскатистым голосом он продолжил: – Каждое из ваших действий будет взвешено на огненных весах! Когда появится Мессия, ваши дома разрушатся до основания и каждый из волосков на вашей голове поседеет до самых кончиков!

   Пришедшие дрожали от бессильной злости. Иоканаан встал.

   – Вы получили ответы на все ваши вопросы. Вам больше нечего здесь делать. Молитесь, чтобы Демон не поглотил вас на обратном пути, подняв пыльную бурю!

   Почти сразу же подул сильный ветер, и пыль клубами закружилась вокруг незваных гостей. Они поспешили уйти. Когда они взбирались на мулов, ветер задул еще сильнее. Однако они не успели отъехать достаточно далеко, чтобы не услышать смех Иоканаана.

   – Ветер! – кричал Иоканаан. – Безумный жнец пожинает свою жатву!

   – Они приехали, чтобы повздорить с тобой, – сказал Иисус.

   – Те, кто ищет ссору, похожи на ласку, а трусы – на кроликов, – возразил Иоканаан. – Я хорошо знаю их. Их сердца замирают от страха, когда они видят тень, падающую на стену.

   Иоканаан задыхался. Один из учеников помог ему сесть.

   – Вот Идущий за мной, – сказал Иоканаан, указывая пальцем на Иисуса. – Он избранник. Он пришел, чтобы выкупить мир.

   Иисус был признателен Иоканаану за то, что тот не произнес слово «Мессия».

Глава II
Пшеничный колосок на ветру

   Человек похож на пшеничное поле, насквозь продуваемое ветром, когда все колоски наклоняются в одну и ту же сторону. Человек, то есть все фибры его души, устремляются в одну и ту же сторону, к той или иной нематериальной цели. Какой же ветер нашептал Иоканаану, что его собрат по Кумрану и есть Мессия?

   Этот вопрос не давал Иисусу покоя. Еще в Вифинии у него возникло чувство, будто он нашел пшеничное поле, с которым можно было сравнить Иоканаана.

   Иисус искал работу и пристанище. Его неизменно спрашивали, кто он такой. Плотник, к которому обратился Иисус, принялся беззастенчиво разглядывать просителя. Иисус счел это бесстыдством. Плотник покачал головой, словно соглашаясь со словами, которые произнес про себя.

   – Не тебя ли я видел на берегу Иордана с отшельником Иоканааном? – наконец спросил он.

   – Я был там… – уклончиво ответил Иисус – Но туда приходит столько людей… Прости, что не узнал тебя.

   – Не тебя ли Иоканаан называл Мессией?

   Они несколько минут молча смотрели друг на друга.

   – Да, – наконец вымолвил Иисус.

   – Облака могут закрыть солнце, но они не могут сделать ночь, – сказал плотник. – Тебе не нужна работа. Ты не можешь быть плотником.

   – Но это мое ремесло, – возразил Иисус.

   – Господи, я не это хотел сказать… Я растерялся, узнав, что ты владеешь моим ремеслом. Но сейчас не время брать в руки пилу или рубанок. Вся Вифания признает тебя.

   – Но мне нужна работа, – сказал Иисус.

   – Мой дом – твой дом, а за моим столом ты хозяин, – стоял на своем плотник. – Скоро ты увидишь, что в Вифании мой дом – не единственный, который будет открыт для тебя до скончания веков.

   «Опять скончание веков!» – подумал Иисус.

   Плотник, которого звали Натаном, вышел, чтобы позвать соседей. За время, необходимое для чтения трех стихов, в мастерскую пришли десять человек. А за время, потраченное на чтение шести стихов, их собралось уже тридцать. Вскоре улицу заполонила толпа.

   – Вот тот, о ком говорил Иоканаан! – торжественным тоном провозгласил Натан. – Вот наш Мессия!

   Не было ни малейшей возможности уклониться от ответа. Возникла острая потребность немедленно прояснить ситуацию. До сих пор молчавший Иисус ловил жалобные, недоверчивые или удивленные взгляды.

   – Послушай, что я тебе скажу, – наконец произнес Иисус, обращаясь к Натану, по лицу которого было видно, что он считал себя вестником Мессии. – Как ты думаешь, кто такой Мессия?

   – Это человек, посланный Богом, чтобы избавить нас от Зла, – ответил Натан.

   – Нет, тебе известно гораздо больше. Мессия – человек, получивший помазание. Это означает, что он царь, а настоящий царь должен быть потомком Давида, не так ли?

   – Так, – подтвердил Натан.

   – Если я Мессия, значит, я Царь Иудейский. А что должен, по-твоему, сделать потомок Давида?

   – Объявить римлянам войну.

   Толпа встретила слова Натана радостными криками:

   – Да! Да! Объявить войну!

   – Хорошо, – согласился Иисус. – Но разве я похож на человека, который собирается воевать? Разве у меня есть солдаты? И я тебя предупреждаю, я вас всех предупреждаю, – заявил он, повернувшись к толпе, – даже если вы будете утверждать противоположное и приметесь меня уверять, что иудеи всех пяти провинций встанут под мои знамена, я вам отвечу, что вы ошибаетесь. Война не решит наших проблем, поскольку они вызваны не римлянами, а развращенными нравами нашего народа. Война ничего не изменит. Мы рабы римлян только потому, что похожи на больных овец, которые не могут защитить себя от шакалов.

   Из толпы вышла старая женщина.

   – Иоканаан сказал моему сыну, что ты Мессия. Но если ты не Мессия, кто же ты?

   – Если тебе требуется определение, зови меня защитником Закона Моисея.

   – А кто тогда священники? – спросил раввин. – Безумцы, собирающие собачьи экскременты?

   Повернувшись к толпе, раввин стал кричать, что каждый человек, конечно, волен защищать Закон Моисея по своему разумению, но ученики сомнительных пророков вроде Иоканаана не могут защитить Закон лучше, чем раввины, изучавшие его всю жизнь.

   – Если ты настолько уверен в своей правоте, – возразил Иисус, – тебе не следует сравнивать священников с безумцами, собирающими собачьи экскременты. Напротив, ты должен обрадоваться, ведь столько людей по доброй воле поддерживают тебя.

   Но раввин, кипевший от злости, сделав шаг в сторону Иисуса, продолжал кричать, что народ Израиля и он сам устали от лжепророков, своенравных упрямцев, возмутителей спокойствия, которых сравнил с лисицами, забравшимися в курятник. Иисус тоже шагнул навстречу раввину, который вызывал у него слишком много неприятных воспоминаний, и заговорил со сдерживаемой страстью в голосе:

   – Возможно, раввин, своенравных упрямцев было бы меньше, если бы на земле Израиля многое изменилось. Если бы ты никогда не насыпал неполных мер, не продавал втридорога зерно в неурожайные годы, не обижал вдов, не притеснял сирот, не занимался ростовщичеством, не презирал бедных и слабых, не отказывал в хлебе и соли нищим, не закрывал глаза на любовные похождения богачей, не приговаривал бедняков к побитию камнями, не помогал врагам Израиля, праздновал субботу всем сердцем, а не только в соответствии с буквой Закона, не помышлял в часы молитвы о собственном обогащении, не гладил низ живота, проповедуя добродетель, не воровал ладан и мирру, чтобы воскурить их дома, тебе не пришлось бы беспокоиться из-за своенравных упрямцев или из-за тех, кто требует справедливости, хотя они и не изучали Книги – в отличие от тебя Толпа замерла. Раввин яростно замотал головой, повернулся к собравшимся, встретил их враждебные взгляды, открыл и тут же закрыл рот, а затем ушел, неистово размахивая своей накидкой.

   – Еще никто никогда не говорил с раввином в подобном тоне. Но хочу тебе сказать, что этот раввин никогда не воровал, – заметил Натан. – Однако твои слова только подтверждают, что ты наделен властью свыше. Иоканаан был прав.

   Из толпы выступила какая-то женщина и попыталась схватить руку Иисуса, намереваясь поцеловать ее. Но Иисус вовремя отдернул руку, и женщина прикоснулась губами лишь к рукаву.

   – Расходитесь с миром, – сказал Иисус. – Да хранит вас Господь!

   За неимением других вариантов Иисусу пришлось принять гостеприимство Натана.

   Да, дул ветер перемен. Люди жили в ожидании прихода того, кто не уподобился бы ни зелотам, ни Аполлонию.

   Немного позже, гуляя по Вифании, Иисус остановился около фонтана, чтобы напиться. Наклонившись, он с любопытством стал рассматривать переменчивые отражения своего лица на водной поверхности. Вытирая бороду, он заметил, что за ним наблюдает какой-то человек, словно поджидая его.

   Иисус внимательно посмотрел на мужчину. Был ли тот приспешником раввина? На вид лет тридцать, дородный, с детскими доверчивыми глазами.

   – Равви, – обратился к нему незнакомец, – я Андрей, сын Иоанна из Галилеи. Я хочу следовать за тобой.

   – Что ты, галилеянин, делаешь в Иудее?

   – Я приехал навестить родственников.

   – Почему ты хочешь следовать за мной?

   – Натан сказал, что Иоканаан утверждает, будто ты Мессия.

   – Но как они могут это знать? – прошептал Иисус.

   – Я верю в тебя. Почему ты не хочешь поверить, что я верю в тебя?

   – А если ты ошибаешься? Если это обманчивое впечатление?

   – Я слышал, как ты говорил с раввином. Я не могу ошибаться, не могу обмануться в тебе. Неужели ты не веришь, что истину можно распознать?

   Первый солдат.

   – Я не собираюсь сразу же покинуть Вифанию, – медленно произнес Иисус. – Ты найдешь меня у Натана.

   Иисус вернулся в дом Натана и вошел в комнату, которую отвел ему плотник, с окнами, выходящими на оливковую рощу. Что означает само слово «Мессия»? Он этого не знал. А кто знал? Иисус заснул. Когда он проснулся, было уже темно. Он хотел зажечь светильник, но не нашел огниво. Иисус вышел на улицу, увидел огонь и поджег от него лучину. Деревья окрасились в багровые тона, а небо стало фиолетовым. Иисус вернулся в комнату и зажег фитиль. Неужели Господь в своей высшей мудрости может обращаться с людьми, как с неразумными малыми детьми? На небе не хватит ангелов, чтобы удерживать каждого человека за руку, предостерегая его от ошибок. К тому же, если ангелам придется вмешаться, это будет означать, что у простых смертных нет ни разума, ни воли. Господь не пришлет Мессию, чтобы тот разрешил проблемы, которые были созданы самими людьми и в которых они окончательно запутались.

   – Нет, только не Мессия, Господи! – прошептал Иисус, поправляя фитиль.

   В роще раздались голоса.

   Иисус потерял нить рассуждений, отчего ему стало не по себе.

   Кто-то кричал: «Равви Иисус!», словно потерявшийся ребенок.

   – Я здесь, – откликнулся Иисус.

   Он приподнял светильник, и стал виден гладкий, розовый, как ему показалось, камень. Однако это была лысая голова незнакомца, который завязывал сандалию.

   – Я привел моего брата Симона, – сказал запыхавшийся Андрей.

   Как выяснилось, это он кричал.

   Симон поднял голову. Казалось, его лицо было небрежно высечено из камня скульптором. Детский взгляд слезящихся глаз. Искренний, упрямый, но беспомощный.

   Пришел Натан и сообщил, что ужин готов. На ужин была только жареная рыба. Сначала они ели молча, потом Андрей неожиданно для всех сказал, что его брат тоже решил присоединиться к Иисусу. Иисус никак не отреагировал на такое заявление. Что он мог изменить? В разговор вмешался Натан и принялся просить за обоих братьев.

   – Мы женаты, – заметил Симон, – нам необходимо предупредить наши семьи, оставшиеся в Галилее.

   – Но кто позаботится о них? – спросил Иисус.

   – Они не пропадут. О них есть кому заботиться, – не задумываясь ответил Андрей.

   Возможно, столь импульсивные люди принесут Израилю больше пользы, чем рассудительные. Они готовы бросить семью, свое дело…

   – Я не женат, – сказал Иисус.

   Он немного помолчал, дав Андрею и Симону возможность обдумать все нежелательные последствия, которые могут возникнуть из-за того, что они женаты, но в путь отправятся без своих жен.

   – В Галилею мы пойдем вместе. Но мы сделаем остановку в Вифлееме. Я хочу навестить мать. Она живет у моих братьев.

   Андрей и Симон закивали в знак согласия.

   – Пловец плавает голым, – добавил Иисус.

   Его слова вызвали недоумение. Сидевшие за столом явно ничего не поняли.

   – Свободный человек – это тот, кто сжег за собой все мосты, – объяснил Иисус – Вы не сможете следовать за мной, если не поступите таким образом.

   Иисус пристально смотрел на братьев. Вероятно, они поняли его. Ему необходимо было знать, согласны ли они вести такой образ жизни.

   Короткое путешествие из Вифании в Вифлеем не позволило разнообразить требования, которые Иисус собирался предъявить к обоим братьям. Однако Иисус смог понять, что их объединяло: братья пылали праведным гневом. Что они видели? Что знали? Столкнулись ли они с недобросовестным раввином? Слышали ли об истории, происшедшей с проституткой? Несомненно, ничего серьезного. Вероятно, они полагались на интуицию, а двигало ими чувство неудовлетворенности.

   Когда они добрались до Вифлеема, Иисус сказал:

   – Не позволяйте себе увлекаться, словно дети малые, которые по ночам думают, что прялка и собака представляют для них грозную опасность. Дело-то в самой ночи. Свеча подлинного Храма погасла. Вновь зажечь ее – вот наша задача.

   – Свет ведет тебя за собой, – ответил Андрей.

   У ворот Вифлеема Андрей и Симон встретили своего друга. Ему было лет двадцать – двадцать пять. Он был уроженцем Севера» о чем свидетельствовал рыжеватый цвет волос, которые были связаны на затылке, как и у Иисуса. Подвижное лицо, смеющиеся глаза, рот, созданный для меда, вина, сладостей…

   «Что будет с ним, когда он насытится?» – думал Иисус.

   Андрей и Симон познакомили его с Иисусом Молодого человека звали Филиппом Он тоже был галилеянином. Откуда? Из Вифсаиды. Иисус не старался прислушиваться к разговору, который шепотом вели Андрей, Симон и Филипп. Его забавляло, что Андрей и Симон напустили на себя серьезный вид. Неужели это было проявлением тщеславия? Оба брата вели себя как вербовщики солдат. Но для какой армии? Ради какого сражения? Собирались ли они объявить войну римлянам, Синедриону, фаланге раввинов, всей Вселенной? Вероятно, Иисусу следовало с самого начала четче донести до них свой замысел. Конечно, он так бы и поступил, если бы только сам понимал, в чем суть этого самого замысла. Иисус бродил вокруг невидимой цитадели и искал в ней трещину. Шла ли речь об Иерусалиме? Нет, цитадель, которую он осаждал в полном одиночестве, была гораздо больше, даже если и походила на Иерусалим. Храм и бессмысленно суетившиеся там бессовестные священники казались Иисусу чем-то малозначащим. И все же Иисус сердился на себя за то, что не рассказал своим спутникам о пути, который ему пришлось преодолеть за все эти годы после разговора с Маттафией. Тут Иисус заметил, что рядом с его спутниками, следующими за ним, идет Филипп, которого, вне всякого сомнения, вербовщикам удалось уговорить. Филипп во все глаза смотрел на Иисуса, словно опасался пропустить нечто важное. Иисус бросил быстрый взгляд на молодого человека и улыбнулся.

   – Андрей и Симон поведали мне, кто ты есть на самом деле, – наконец отважился заговорить Филипп.

   Иисус хранил молчание.

   – Они считают, что ты Мессия, – не унимался Филипп.

   – Человек создает то, во что верит, – ответил Иисус.

   – Я, как и они, готов в это верить, – сказал Филипп.

   – Но, как ты видишь, у меня нет ни жезла, ни венца, – заметил Иисус.

   Вероятно, благодаря надежде Иисусу удастся собрать войска, необходимые для осады цитадели. Если нет, то кто же он тогда?

   – Вероятно, Мессия должен выглядеть именно так. Как тайный посланец, могущество которого проявится в надлежащий день и час, – возразил Филипп.

   Идея была новой и неожиданной. Во всяком случае, Иисус никак не ожидал услышать нечто подобное из уст такого юнца, как Филипп. Они подошли к синагоге, и Иисус замедлил шаг.

   – Значит, Мессией может быть кто угодно? – спросил Иисус. – Но как человек узнает, прав он или ошибается?

   – И в самом деле, – согласился Филипп. – Но почему именно тебя называют Мессией?

   Иисус задумался, но так и не сумел найти ответа. Он покачал головой и вошел в синагогу, чтобы узнать, где живут его братья. Убеленный сединой раввин сообщил, что Иуда и Иуст живут вместе с семьями в доме своего отца, а Иаков и Симон – в соседнем доме, который они делят с Лидией и Лизией. Раввин вышел на крыльцо и указал незнакомому посетителю нужный дом.

   – Этот дом принадлежал священнику Иосифу из Давидова колена. Почтенному, но наделенному тяжелым характером человеку, – доверительным тоном сообщил раввин. – Никому доподлинно не известно, почему он в столь преклонном возрасте женился второй раз на совсем юной девушке. Она теперь живет у Лидии. Говорят, будто у нее родился сын…

   – Это я, – прервал его Иисус.

   Раввин прищурился, внимательно вглядываясь в лицо незнакомца.

   – О тебе ходят слухи, – пробормотал он и поспешно вернулся в синагогу.

   Иисус продолжал стоять на верхней ступеньке лестницы, вслушиваясь в угрожающее эхо, повторявшее слова раввина. Мимо проходил ребенок, который нес курицу, он остановился, посмотрел на Иисуса, а потом почесал низ живота.

   Иисус и его спутники пошли к указанному дому. Неожиданно на Иисуса нахлынули воспоминания. Вот Мария дергает за веревочку волчок, показывая сыну, как надо пользоваться игрушкой. Глядя на вертевшуюся юлу, она получала не меньшее удовольствие, чем он. Вот Мария в кухне вытирает лоб, покрытый потом. А вот она склоняется над кроватью сына в тот вечер, когда он заболел. И тот взгляд, который она бросила на мертвого Иосифа, – удивительно сухой и слишком долгий. Иисусу тогда показалось, будто Мария так и не получила ответа, которого ждала от Иосифа при жизни. Но ответа на какой вопрос? Они подошли к нужному дому, и Иисус постучал в дверь. Двое детей, мальчик лет семи-восьми и девочка постарше, лет двенадцати-тринадцати, смотрели на него. В глазах девочки читалось подчеркнутое любопытство, свойственное всем ее ровесницам, вступающим в пору половой зрелости.

   – Кто вы? – неожиданно для самого себя спросил Иисус и сразу же осознал неуместность заданного вопроса.

   – Я Иосиф, сын Иуды, а она Саломия, дочь Симона. А ты кто такой?

   – Я Иисус, ваш дядя. Можно мне и моим друзьям войти?

   От изумления дети вытаращили глаза. Саломия покраснела и стремглав бросилась в дом.

   – Иисус приехал! – крикнула она.

   – Что? Что ты сказала? – раздались голоса.

   Саломия повторила. Иисус улыбнулся и взял Иосифа на руки.

   – Что происходит? – спросил Иисус у ребенка. – Ты язык проглотил? Ты знаешь, кто я?

   – Ты пророк, – ответил Иосиф, обнимая Иисуса за шею.

   Шум голосов свидетельствовал о возникшей суматохе. Из глубины дома выбежали еще пятеро детей, а за ними и Мария. Потом появились другие обитатели дома, но Иисус не замечал их, поскольку не сводил глаз с матери. Мария протянула к нему руки и прошептала, словно обращаясь к самой себе:

   – Сын мой!

   Иисус подошел к матери и обнял ее одной рукой, поскольку на другой по-прежнему держал маленького Иосифа. Мария крепко прижала их обоих к себе и беззвучно заплакала. Иуда, Иаков и женщины, которых Иисус не знал, принялись ее утешать. Мария вытерла слезы и, улыбаясь, сказала:

   – Как ты изменился! Ты стал совсем взрослым.

   Иуда и Иаков тоже обняли Иисуса, все время приговаривая:

   – Да будет благословен этот день!

   Они познакомили Иисуса со своими детьми и детьми Симона и Иуста, а затем послали за Лидией, Лизией, Симоном и Иустом. Радостные возгласы, благословения, смех, неоконченные фразы, веселое смятение. Иисус представил своих спутников, после чего женщины во главе с Марией отправились в кухню. Вскоре Мария вернулась, и в это мгновение Иисус осознал, насколько она красива и что он никогда этого не замечал. Дети прервали этот молчаливый диалог, протянув к своему дяде руки. Наконец все расселись вокруг Иисуса.

   – Где ты был? – спросил Иуда.

   – На Востоке. За морем.

   – Что ты видел?

   – Других.

   – Других? – с удивлением переспросил Иаков.

   – Других, – повторил Иисус. – Ведь на Земле живут не толь иудеи.

   – Разве иудеям интересно знать, кто они такие, эти другие? – спросил Иуст. – Разве не достаточно того, что нам приходится иметь дело с римлянами?

   – Другие – тоже Божьи создания, – возразил Иисус. – Они как и мы, верят в верховное существо, хотя вовсе не в то, в которое верим мы.

   – Но они язычники! – воскликнул Иаков.

   – Мы не решим наших проблем, используя слова как щиты. Они ведь тоже считают нас другими.

   – Но они не соблюдают Закон!

   – Хочу заметить, что главные язычники укрылись за стенами Иерусалима, поскольку они, конечно, знают Закон, но не соблюдают его.

   Воцарилось тягостное молчание.

   – Моего отца, нашего отца, преследовали не римляне, а люди из Иерусалима, – продолжил Иисус. – Не думаю, что вы об этом забыли. Если вы хотите, чтобы я высказался откровенно, то говорю вам: я предпочел бы иметь дело скорее с честным язычником, чем с лицемерным иудеем.

   – Ты вернулся в Израиль, чтобы обратить язычников в истинную веру? – спросил Иуст.

   – Нет, – ответил Иисус с вызовом. – Я вернулся, чтобы восстановить наш Закон в умах и сердцах. Но не для того, чтобы присоединиться к тем, кто читает Книги краем глаза, или к тем, кто остается равнодушным к судьбам иудеев и ждет в пустыне огонь последнего дня, но кто, тем не менее, продолжает называть себя иудеем.

   Однако от него ждали вовсе не такого ответа. Слова Иисуса, несомненно, удивили Андрея, Симона и присоединившегося к ним Филиппа. Нахмуренные лбы, опущенные глаза, тяжелые вздохи. Чтобы послушать Иисуса, из кухни прибежали женщины.

   – Можешь ли ты в нескольких словах обозначить ту цель, которую перед собой поставил? – спросил Симон, сводный брат Иисуса, пришедший с небольшим опозданием.

   – Жизнь и истина, которая заключена только в вере. Все остальное – лишь притворство смерти.

   Филипп, сидевший на полу рядом с Иисусом, схватил его руку, намереваясь поцеловать. Иисус, превозмогая себя, позволил ему это сделать.

   – Так вот почему Иоканаан на всех перекрестках кричит, что ты Мессия! – воскликнул Иуст. – Даже самаритяне об этом слышали.

   – Иоканаан – святой человек, но не думаю, что он вправе провозглашать кого-либо Мессией.

   – Ты хочешь сказать, что Иоканаан ошибается и ты не Мессия?

   – Я не могу судить о предсказаниях Иоканаана. Я просто говорю, что, даже если я Мессия, мне самому ничего об этом не известно. Нельзя бросаться святыми словами. Мессия – это преемник Давида. Но каковы у меня основания утверждать, что я его преемник? И что позволяет другим утверждать нечто подобное?

   – Ты, тем не менее, принадлежишь к Давидову колену, – заметил Иуда.

   – Вы тоже, – возразил Иисус.

   – А ты ждешь прихода Мессии? – спросил Симон.

   – Воля Бога может проявиться в любой момент. Но истинный верующий не ждет чрезвычайных знаков, чтобы доказать свою веру. Я жду прихода Мессии и одновременно не жду.

   Даже дети хранили молчание.

   – А люди, идущие за тобой? Они идут за тобой как за Мессией или как за человеком? – спросил Иуст.

   – Они следуют за тем, кто несет слово Божье. Остальное касается только их самих.

   – Есть ли среди тех, кто идет за тобой, женщины? – спросила Мария.

   – Спутницы мужчины не должны оставаться в стороне.

   – Женщины! – еле слышно прошептал Симон.

   Иисус укоризненно посмотрел на Симона и покачал головой. Да, женщины!

   Они встали. Ужин был готов. Иисус попросил, чтобы Мария села рядом с ним. Он прочел молитву. Потом поднялся его брат Симон и поблагодарил Господа за возвращение Иисуса.

   – Иисус теперь святой человек, – сказал Симон. – Пусть Твой свет укажет ему путь, по которому мы последуем за ним, чтобы исполнить Твою волю.

   Святой человек. Уклончивая формулировка. Иисуса наделили особым статусом, но пока еще не статусом Мессии. Он обвел своих четверых братьев невозмутимым взглядом. Кто из них? Вероятно он об этом никогда не узнает. Иисус рассказал Марии, что видел путешествуя по белу свету. Она спросила о ессеях. Почему он ушел от них?

   – Ессеи – благочестивые люди, – сказала Мария.

   – Благочестие особенно полезно тем, кто ни во что не верит, – сказал на это Иисус. – А постоянный страх несовместим с Божьим миром.

   Когда Иисус говорил, все замолкали, жадно запоминая слова, чтобы потом обдумать их на досуге.

   – Разве не следует бояться Господа? – спросил Иаков.

   – Честный человек идет, не сворачивая, по пути Господа. Зачем ему постоянно дрожать от страха?

   Ему возразили, что именно страх заставляет человека идти прямо. Иисус ответил, что не страх, а мудрость помогает человеку выбрать путь. Марии хотелось побольше узнать о ессеях. Иисус пообещал рассказать о них позже. Казалось, последователи Иисуса, особенно Андрей, почувствовали себя немного уверенней. Молодых людей расспрашивали о том и об этом, словно Иисус наделил их частичкой своей власти.

   На заднем дворе цвел миндаль. Запах цветов пробрался в дом незаметно, словно кошка.

   – Ты вернул нам спокойствие, – сказала Мария. – Впервые за много лет я ощутила, насколько прекрасен аромат миндаля.

   Все слова были произнесены. Ужин подошел к концу. Остатки пищи женщины раздали прокаженным, уже ожидавшим на улице подаяния.

   Иисус почти сразу заснул. Ему снилось, что он стоит посреди пшеничного поля и руками сгибает колоски. Нет, не руками. Колоски гнул ветер.

Глава III
Прорицательница из Севастии

   Даже не два, а три человека в мгновение ока приняли решение идти за Иисусом. Вскоре и другие, несомненно, последуют их примеру. Когда Иисус начинал говорить, все замолкали. Более того, люди внимательно вслушивались в каждое слово, произнесенное им. Иисус обладал властью, а значит, был обязан говорить. Говорить, не имея возможности иначе разбудить этот народ, давно погрузившийся в сон. Не читать молитвы, нет. Говорить! Молитвы читали раввины, и все заранее знали, что они произнесут. Иоканаан привлекал к себе внимание, поскольку его слова были иными. Иисус не пророчествовал, он говорил.

   «Если бы я был раввином, – думал Иисус, – мне тоже пришлось бы читать молитвы. Или молоть всякий вздор».

   Откуда начать? Только не с Иудеи. Слишком сильное влияние на нее оказывал Иерусалим, и там Иисусу не дали бы ни малейшей возможности говорить откровенно. Следовало начать с севера, с Галилеи, поскольку Иисус знал ее лучше всех остальных провинций и еще потому, что влияние саддукеев, фарисеев из Храма и двора Ирода не распространялось столь далеко. Затем Иисус отправится в Иерусалим. А дальше? Он не знал. Слишком узкой была тропинка, разделявшая вооруженное сопротивление зелотов и полное подчинение Иерусалиму. Так или иначе, духовенство сразу поймет, что теряет власть. Когда произойдет первое столкновение, можно будет выработать последующую тактику. Иисус не сомневался, что дело дойдет до насилия.

   Филипп принял решение присоединиться к Симону и Андрею. Но разве кто-нибудь достоверно знал, что им двигало – многолетняя усталость, горячая кровь, внезапное озарение?

   Через два дня они отправились в путь. Братья Иисуса дали им осла, еды, денег. Мария же преподнесла сыну уже давно приготовленный подарок: платье, сотканное без единого шва. Лидия обула Иисуса в новые сандалии. Она едва знала брата, но любила его в память об отце. С какой нежностью она склонилась к его ногам! А Лизия? Краснея, она сказала, что подарила ему левую сандалию, а Лидия – правую. Иисус улыбнулся. Сестры еще сильнее покраснели и нервно засмеялись. Им хотелось плакать. Не сдержавшись, сами не зная почему, они вдруг разрыдались.

   Мария простилась с сыном последней.

   – Я горжусь тобой, – сказала она.

   Путешественники прибыли в Иерусалим вскоре после полудня и заночевали там. Затем они намеревались посетить Бетель, Сихем, Самарию, Наин, Тарихею, Тивериаду, Магдалу, Капернаум… Они поужинали в трактире и там же сняли две комнаты. Во время ужина в трактир вошел какой-то человек. Он попросил немного уксуса, чтобы смазать рану, зиявшую на ноге. Удивленный Иисус узнал в мужчине ученика Иоканаана и окликнул его. Он пригласил мужчину разделить с ними трапезу и спросил, почему тот приехал в Иерусалим. Мужчина ответил, что не мог последовать за своим учителем из-за гноящейся раны. Он то и дело с беспокойством смотрел на рану, глубокую и воспаленную так сильно, что почти вся щиколотка была багрового цвета.

   – Следовать за ним? – переспросил Иисус.

   – Разве ты не знаешь? Вскоре после твоего отъезда Иоканаан решил отправиться в Самарию, чтобы возвестить о приходе Мессии.

   Неужели ученик Иоканаана притворялся, будто не знал, что этим самым Мессией был не кто иной, как тот человек, с которым он так непринужденно разговаривал? И какими же должны быть ученики, которые столь легкомысленно относятся к убеждениям своего учителя? Иисус даже перестал обращать внимание на еду и принялся пристально вглядываться в ученика Иоканаана. Мужчине стало не по себе от изучающего взгляда, и он повернул голову, словно бросая вызов.

   – Мессия – это ты, не правда ли? – спросил он, дернув подбородком.

   – Я в это не верю.

   – Мы думали, что Мессия – сам Иоканаан.

   Трактирщик принес уксус. Иисус осмотрел рану, затем попросил трактирщика приготовить смесь из льняного масла и муки. Когда смесь была готова, Иисус добавил в нее немного меда, нанес ее на кусок полотна и приложил его к ране, закрепив на ноге мужчины. Он посоветовал ученику Иоканаана лежать до тех пор, пока краснота не исчезнет, а потом еще три дня прикладывать к ране листья подорожника. Растерявшиеся Андрей, Симон и Филипп заканчивали ужин, храня угрюмое молчание.

   – Где ты этому научился? – спросил Филипп.

   – Когда путешествовал… Весьма полезно знать, что излечивает тело, а что – душу. Человек, у которого ранена нога, не в состоянии слышать слово Господа. Равно как и пьяный человек.

   Ученик Иоканаана остался к словам Иисуса совершенно равнодушен.

   – Разве наше тело не принадлежит Демону? – спросил он. – Разве мы, попадая в ловушку похоти, не попадем в ловушку гнили, источника всех нечистот? Разве мы не должны покарать свое тело, чтобы свершился процесс очищения?

   – Разве ты вел счет святым людям, отличающимся благочестивым поведением, и больным людям, которых относишь к нечестивцам? – возразил Иисус. – Да или нет? Веришь ли ты, что тебя спасет гниющая нога? Веришь ли ты, что обряд крещения, совершенный Иоканааном, позволил телу избавиться от всех недугов? Веришь ли ты, что больное тело укрепляет могущество духа?

   – А если тело одержимо страстью? – спросил ученик Иоканаана, заметно нервничая.

   – Святой человек, который испытывает страсть к своей супруге, невиновен, иначе Моисей и Давид стали бы образцом греховности. А ты впал бы в грех, верша суд над своими предками и считая их виновными, – ответил Иисус. – Бойся хитроумных проделок Демона, который хочет внушить нам, будто мы ангелы!

   – А если мужчина не женат? – не успокаивался ученик Иоканаана.

   – Если мужчина не в состоянии обуздать страсть, он не должен оставаться холостяком.

   Ученик Иоканаана низко опустил голову, взял хвост жареной рыбы, оставшийся на тарелке, не торопясь съел его и встал.

   – Возможно, ты вылечил мою ногу, но замедлил мой шаг – сказал он, недобро улыбаясь и опираясь на здоровую ногу. – Кто убедит меня, что ты сам – не проделка Демона?

   Иисус пожал плечами и налил вина в свой кубок. Но ученик Иоканаана не торопился уходить.

   – Ты сказал моему учителю, что ты не Мессия. Но кто ты?

   – Человек на службе Господа.

   – Значит, – продолжал ученик, – ты человек, стоящий ниже моего учителя, человек, равный мне, поскольку мы оба служим Господу. Но что способны совершить люди, такие как мы, не ведомые Мессией, без такого человека, как Иоканаан? Ничего! Ничего, сын человеческий, ничего!

   – Да что позволяет себе этот наглец! – вскричал возмущенный Филипп.

   Ученик Иоканаана бросил на Филиппа насмешливый взгляд.

   – Послушай, – сказал Иисус, – существует разница между взрослым и ребенком. Взрослый знает о законах природы, установленных Господом, в то время как ребенок удивляется, почему виноградная лоза не плодоносит зимой, а овцы не несут яиц. Ребенок живет в постоянном ожидании чуда.

   – Что ты хочешь этим сказать? – садясь, спросил ученик Иоканаана.

   – Послушай, – продолжил Иисус. – У нас были лицемерные священники, которые полагали, будто сумеют обойти Закон Моисея, играя словами, лишенными всякого смысла. Это вызывало горечь и разочарование. И тогда нашлись отчаянные люди, которые считали, что вина за лицемерие целиком и полностью лежит на римлянах и что, проломив несколько римских черепов, они успешно решат проблему. Иными словами, они были похожи на детей, начинающих пинать ногами стол, на который наткнулись. Римляне не несут ответственности за лицемерие нашего духовенства. Кроме того, существовали набожные люди, полагавшие, что недовольный Господь уничтожит Палестину и весь остальной мир, словно Он в своей бесконечной мудрости похож на базарного торговца, который, рассердившись, что ничего не сумел продать за целый день, собирает свой товар и отправляется на боковую. И твой учитель Иоканаан, и я сам, мы жили среди этих людей, ожидавших конца света с минуты на минуту. Все это детские игры. Пора бы уже повзрослеть.

   – Что ты хочешь еще мне сказать?

   – Что приход Мессии – это одно из тех чудес, каких ждут дети.

   – Не хочешь ли ты сказать, что Господь не будет вершить чудеса? Что Он не пошлет нам Мессию?

   – Никто не может знать, как поступит Господь. Я хочу сказать только, что, если все мужчины и все женщины ожидают чуда, чтобы восславить Господа в своих сердцах, это не значит, что чудеса должны совершаться каждый день, а Мессия – представать перед очами каждого поколения. Чудеса вершатся только по непредсказуемой воле Господа. Вера – вот единственное повседневное чудо.

   Иисус налил вина ученику Иоканаана.

   – А ты, – немного подумав, сказал ученик, – что ты намереваешься делать? Проповедовать, как раввин, не имеющий синагоги? Разве люди поверят тебе, если ты не покажешь им знак Божественного могущества, наподобие Иоканаана, который вздымается ввысь, когда молится?

   – Именно это я и собираюсь проверить, – ответил Иисус. – Восток наводнили кудесники. Не знаю, привели ли они к Богу хотя бы одну заблудшую душу.

   – А что должен, по-твоему, делать я?

   – Когда твоя нога заживет, возвращайся к своему учителю.

   Мужчина встал, недоуменно покачал головой и вышел.

   Симон, Андрей и Филипп пребывали в задумчивости.

   – Ты идешь вперед, не раскрывая секретов, – сказал Филипп, сидя с закрытыми глазами. – Ты говорил нам, что от тебя не стоит ожидать ничего важного, но тем не менее…

   Филипп открыл глаза. Возле них стоял молодой человек. Худой, насупившийся, с горящими глазами.

   – Прости меня, – заговорил он, – но я слышал твой разговор с тем человеком. И я понял, что ты тот, о ком я слышу вот уже на протяжении нескольких недель. Можно мне присоединиться к вам? Меня зовут Нафанаил.

   – Чем ты занимаешься, Нафанаил?

   – Если это можно назвать занятием, – сказал, улыбаясь, Нафанаил. – Я сын раввина. Однако мне пришлось заняться торговлей. У меня есть брат, который уже стал раввином.

   – Почему ты хочешь следовать за нами?

   – Я хочу следовать за тобой, – уточнил Нафанаил.

   Он обвел невидящим взглядом стол. Иисус налил ему вина.

   – Я слышал, как ты говорил, – повторил Нафанаил. – Ты есть сама свобода. Прежде я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил так же, как ты. В своей жизни я еще ни разу не поступил так как мне хотелось. Я давно не испытывал таких потрясений, как сейчас, когда услышал тебя.

   – А еще? – продолжал настаивать Иисус.

   – Пора бы уже повзрослеть.

   Тлеющая головешка, которую, чтобы она вспыхнула, надо просто поднести к огню.

   – Я не вправе запретить тебе следовать за нами. Возможно, тебя постигнет разочарование. Но как бы то ни было, добро пожаловать! Это Андрей, Симон и Филипп.

   Четверо. Несомненно, появятся и другие. А он сам, что он собирается делать? Очевидно, говорить. Вибрации его голоса разбудили тех, кто видел дурной сон. Затем он, вероятно, предпримет решительные меры.

   На следующий день пятеро мужчин пересекли границу Самарии. Ночью они вошли в Сихем, город, который в ту пору называли также Сихаром.

   – Сихар! – пробормотал Симон, вспомнив избитую шутку, согласно которой название самаритянского города происходило от арамейского слова, означающего «пьянство».

   – Сихар, город пьяниц!

   – Перестань, – сказал Иисус. – Они молятся тому же Богу, что и мы, хотя и считают священными другие места.

   – Самаритяне! – презрительно бросил Симон. – Разве ты не знаешь, что кусок хлеба, поданный самаритянином, еще более нечистый, чем свинина?

   – Я ел свинину и самаритянский хлеб, – возразил Иисус, возмущенный таким проявлением нетерпимости. – Не будь более фанатичным, чем священники Храма!

   – Учитель! Ты ел свинину и самаритянский хлеб и осмеливаешься говорить об этом вслух?! – воскликнул удивленный Андрей.

   Нафанаил и Филипп никак не отреагировали, услышав признание в грехе, упомянутом во Второзаконии: употребление в пишу мяса нечистого животного.

   – Раньше свинину запрещали есть, потому что выращивание свиней обходилось слишком дорого. Свиньи не пасутся на полях, как разрешенные Законом животные. Их надо кормить зерном. Именно по этой причине египтяне не стремились разводить свиней.

   – И самаритянский хлеб! – прошептал Андрей, в то время как Филипп спрашивал у встречного прохожего, нет ли поблизости трактира, который содержит грек или сириец.

   – Хватит! – крикнул возмущенный Иисус – Вы остановитесь на ночлег скорее в доме язычника, чем в доме иудея-самаритянина, поскольку ваши отцы и отцы ваших отцов из-за пустяков поссорились с самаритянами!

   Иисус обратился к прохожему и объяснил, что произошло недоразумение и что они ищут трактир, которым владеет самаритянин.

   – Такой трактир есть на соседней улице, – ответил прохожий.

   Иисус, не дожидаясь своих спутников, решительно пошел в нужном направлении. Если они сейчас не пойдут за ним, значит, они вскоре оставят его. Но они, пусть и нехотя, пошли за своим учителем.

   Трактирщик вытер стол. Андрей и Симон продолжали ворчать, утверждая, что не проглотят и кусочка самаритянской пищи.

   – В год, когда я родился, – заговорил Андрей, угрюмо насупив брови, – они осквернили Храм, забросав костями Святую Святых накануне Пасхи. В тот год Пасху не праздновали.

   – Так или иначе, Храм – это средоточие беззакония, – откликнулся Иисус, первым делая глоток самаритянского вина.

   – Неужели ты рассчитываешь проповедовать слово Божье, говоря людям, что ты ел свинину и что самаритяне – добрые иудеи? – допытывался Симон. – Да тебя побьют камнями, и нас заодно.

   – Мул всегда остается мулом, – холодно произнес Иисус.

   Однако ел он один. Его спутники довольствовались финиками и вином.

   Когда Иисус поел, трактирщик подсел к нему за стол, наклонился и спросил, пристально глядя Иисусу в глаза:

   – Почему ты, иудей, ешь мой хлеб и при этом не плюешься? Я слышал, о чем говорили твои спутники, но и твои слова я тоже слышал. Чем же ты отличаешься от них?

   – Возможно, я помню пословицу, которая гласит, что Господь ненавидит того, кто разжигает вражду между братьями.

   – Значит, теперь мы братья?

   – Разве мы не молимся одному Богу?

   Трактирщик задумчиво вытирал стол.

   – А из-за чего мы поссорились тогда? – прошептал он.

   – Из-за слов, – ответил Иисус. – И потому что и те и другие считали, что могут присвоить себе божество. Иначе говоря, мы все были высокомерными и преисполненными гордыни.

   – Но разве сейчас мы не такие?

   – Возможно, наступило время осознать, что мы не являемся собственниками ни божества, ни его слов.

   Андрею, Симону, Филиппу и Нафанаилу было неприятно слушать этот разговор.

   – Ты ел свинину, – продолжал трактирщик.

   – Да, я ел свинину.

   – Ты пьянствовал.

   – Нет. Но разве не Бог создал свиней? Или он создал их только для римлян?

   – Почему же и вам, и нам, самаритянам, запрещено есть свинину?

   – Ты уже слышал почему. Неразумно выращивать свиней, поскольку они дорого обходятся.

   Трактирщик скрестил руки на груди и на этот раз обратился сразу к пятерым мужчинам:

   – Что творится в Палестине? Отшельник по имени Иоканаан заявляет, что Мессия уже пришел и что его зовут Иисусом. Иудей, здравомыслящий человек, признается мне, что он ел свинину, и это меня нисколько не возмущает. Что же происходит?

   Трактирщик воздел руки к небу, а затем медленно опустил их.

   Иисус размышлял. Иудеями овладело беспокойство, вот и все. Вернувшись из комнаты для омовений, где он довольно долго приводил себя в порядок, поскольку в дороге они очень запылились, Иисус увидел, что Нафанаил, опустив голову, прислонился к стене.

   – Комната для омовений находится в глубине двора, – сказал ему Иисус.

   Нафанаил поднял голову. Вид у него был мрачный.

   – Я лучше пойду обратно, – сказал он.

   – Почему? – спросил Иисус, приглаживая волосы.

   – Ты перевернул мне душу. Ты отрицаешь все, во что я верил. Я сойду с ума.

   – Ты совсем недавно сказал мне, что для тебя я есть свобода, следовательно, я не имею права тебя лишать ее. Я хочу добавить, что за свободу надо платить. Тебя пугает не безумие, а сама свобода.

   – Я предчувствую, что ты на этом не остановишься. Везде, где ты будешь появляться, произойдут перемены. Ведь ты наделен таким светлым умом!

   Нафанаил лихорадочно взмахнул руками, словно желая особо подчеркнуть последние слова.

   – Ты вызовешь смятение в этой стране – точно так же, как вызвал его во мне.

   – Итак, ясный ум вызывает смятение, – заметил Иисус, связывая ленточкой волосы на затылке. – Такое мне никогда не приходило в голову.

   – Вот видишь! – воскликнул Нафанаил. – Ты сразу обнаруживаешь противоречия.

   Нафанаил отступил от стены и покачал головой.

   – Но если я уйду, возможно, буду жалеть об этом всю жизнь!

   Сколько страсти и неуверенности!

   – Ты сердишься на меня, – сказал Нафанаил.

   – Нет.

   Нафанаил сел у ног Иисуса.

   – Даже если бы я этого очень захотел, я не смог бы уйти, – сказал Нафанаил. – Но правда и то, что я боюсь все подвергать сомнению.

   – Не стоит ложиться спать грязным, – мягко сказал Иисус. Немного помолчав, он продолжил: – Что касается твоего страха, сей зерно утром, когда время для этого самое подходящее, и не думай о своем страхе до вечера, чтобы не получилось так, что прорастет не зерно, а страх, а может быть, они взойдут одновременно.

   Нафанаил вышел. Когда он вернулся, Иисус спал. На следующий день Иисус и его спутники добрались до Севастии, древней столицы, которую Ирод Великий переименовал в Августу, хотя многие продолжали употреблять первое, греческое название города. Севастия была построена по римскому образцу и походила на множество других городов Декаполиса.

   – Это храм? – спросил Нафанаил, никогда не бывавший в городах севера.

   – Нет, ипподром.

   – Что такое ипподром?

   – Круглая площадка, на которой римляне устраивают бега. Они ставят на лошадей, и победитель получает неплохой приз.

   – А могу ли я тоже поставить на лошадь? – спросил Филипп.

   – Что?! – вскричал возмущенный Симон.

   – А вон там, разве это не храм?

   – Нет» это стадион, еще одна площадка, на ней атлеты показывают свою силу и доблесть.

   – А есть ли атлеты среди иудеев? – спросил Нафанаил.

   – Вот где наша погибель! – горестно воскликнул Симон.

   – Почему погибель? – спросил Иисус.

   – Тело… тело… – запинаясь, сказал Симон.

   – Да, тело. Ну и что? – возразил Иисус. – При помощи чего мы возделываем землю и ловим в море рыбу? Каким образом продолжается наш род?

   Спутники Иисуса остановились. На Симона и Андрея было жалко смотреть.

   – Разве мы были бы более счастливы, если бы у нас было рубище вместо тела? Разве мы были бы более счастливы, если бы превратились в скелеты?

   – Но… тело… язычники… статуи… – запротестовал совершенно растерявшийся Симон.

   – Разве не Господь одарил нас телом? Разве Он когда-нибудь требовал презирать его? Да, язычники обожествляют тело, но что мы знаем о нем? И разве это причина, чтобы делать вид, будто тела не существует? – сказал Иисус.

   Они вновь пустились в путь, погрузившись в мрачную задумчивость.

   – Но почему Иоканаан истязает свое тело? – нарушил молчание Андрей.

   – Иоканаан больше не владеет собой, – ответил Иисус.

   Однако Андрей задал весьма разумный вопрос.

   – А вот это здание наверняка должно быть храмом, – сказал Филипп, указывая на возвышавшееся на холме, в западной части города, строение, увенчанное башенкой.

   – Нет. – Иисус улыбнулся и объяснил: – Это древний дворец царя Амврия.

   – Неужели в этом городе неверующих нет храма? – удивился Симон.

   – Вот он, – заговорил Иисус, – но это синагога.

   И он указал на здание, построенное в римском стиле.

   – И перед ним статуя обнаженного мужчины! – возмутился Симон.

   – Кто такой царь Амврий? – спросил Нафанаил.

   – Великий царь, победивший филистимлян. В его честь Израиль на протяжении многих поколений называли Домом Амврия. Это было еще до того, как мы поссорились с самаритянами. Кстати, вы собираетесь и впредь поститься или питаться черствым хлебом? – спросил Иисус. – Или вы все же согласитесь, что всякий хлеб есть дар Господа? Хочу вам напомнить, что именно в этот край пришел Иоканаан, чтобы проповедовать и крестить.

   Спутники Иисуса скорчили недовольные физиономии.

   – Я могу есть их хлеб, однако я никогда, разумеется, не стану есть свинину! – заявил Симон.

   – Можно есть их хлеб, но не говорить с ними, – подхватил Андрей.

   – Да, конечно, потому что мы выше их! – недовольно проворчал Иисус.

   Иисус и его спутники брели по улице в поисках какого-нибудь трактира. Вдруг они наткнулись на толпу, состоящую из двух-трех десятков людей, которые окружали человека, лежавшего на земле с закрытыми глазами. Его лицо было мертвенно-бледным.

   – Он умер, – сказал какой-то мужчина. – Надо позвать раввина.

   – Он грек, и поэтому надо сообщить в городскую управу, – возразил другой.

   – Да нет же, – запротестовал третий, – вам и ребенок сразу скажет, что это финикиец. Разве вы не видите, как у него подстрижена борода?

   – Грек или финикиец – не важно, – заметила одна из женщин. – Но не оставите же вы его здесь, на растерзание стервятникам?

   Иисус наклонился над мужчиной, заметил на шее золотую цепочку, потянул за нее и увидел талисман. Приложив ухо к груди несчастного, Иисус услышал слабое биение сердца.

   – А этот-то явно не иудей! – саркастически заметил один из зевак. – Посмотрите, он дотронулся до трупа! Только бы затем он не дотронулся до меня! Отойдите от него подальше!

   Иисус ущипнул мужчину за последнюю фалангу мизинца, затем с силой нажал пальцами на глазницы. Мужчина повернул голову и поднял руку. По толпе, теперь уже значительно разросшейся, пронесся восхищенный ропот.

   – Чудо! – крикнула какая-то женщина.

   – Чудо! Чудо! – вторили ей другие.

   – Не поможет ли мне кто-нибудь из вас перенести этого человека в тень? – спросил Иисус.

   Симон, Андрей, Филипп, Нафанаил и еще несколько человек, прежде из осторожности отошедшие подальше от мнимого трупа, бросились к Иисусу. Они посадили мужчину на скамью, стоявшую перед лавкой. Иисус попросил людей расступиться, чтобы «воскресший» смог дышать полной грудью.

   – С ним случился солнечный удар, – объяснил Иисус.

   Он попросил принести ему кусок ткани, смоченный в воде с уксусом, и кувшин воды. Мужчина открыл глаза, но по всему было ясно, что ему нехорошо. Иисус заставил мужчину выпить как можно больше воды и положил ткань ему на голову.

   – Ты здесь живешь? – спросил Иисус мужчину.

   Тот отрицательно покачал головой.

   – Пусть кто-нибудь проводит тебя, а когда придешь домой, сразу же ложись и не вставай до завтра. Прикладывай к голове ткань, смоченную в воде с уксусом, до тех пор пока не почувствуешь облегчение, и пей побольше воды.

   Двое прохожих помогли мужчине подняться и медленно повели его по улице. В это время собравшиеся принялись судачить, пытаясь понять, кто же такой Иисус. Кудесник? Нет. Знаменитый финикийский доктор? Нет. Пророк? Очевидцы объясняли подошедшим позднее, что на их глазах человек воскрес из мертвых. Они клялись, что Иисус вырвал из небытия покойника, лежавшего на общественной дороге. Волнение достигло высшего предела, а когда прибыли охранники, человек двадцать поспешили засвидетельствовать свои показания. Именно тогда женщина, несомненно, та самая, что первой принялась кричать о чуде, завопила во весь голос:

   – Это Мессия! Мессия среди нас! Воздайте хвалу Господу!

   Надо было спасаться бегством. Иисус вошел в ближайшую лавку.

   Она принадлежала сапожнику, присутствовавшему при сцене мнимого воскрешения. От удивления у сапожника отвисла челюсть.

   – Закрой дверь! – попросил Иисус, преследуемый толпой.

   – Ты действительно Мессия? – спросил сапожник, настолько потрясенный встречей с легендарным существом, пусть и предвестником скончания веков, что даже не подумал помочь чужеземцу выйти из затруднения.

   – Я не Мессия, – нетерпеливо пояснил Иисус. – Закрой дверь и скажи: нет ли в твоей лавке запасного выхода?

   Толпа, собравшаяся перед лавкой, готова была вломиться внутрь.

   – В задней части лавки есть дверь, – ответил сапожник. – Но почему они все утверждают, что ты Мессия?

   – Пусть Господь ответит за меня, – бросил на ходу Иисус.

   – Во имя Господа, благослови меня! – вскричал сапожник. – Благословения! Только его одного!

   – Благословляю тебя! – крикнул Иисус и стремглав выскочил на улицу, в то время как сапожник, стоявший на коленях, подвергался серьезной опасности быть растоптанным толпой, заполонившей его лавку.

   Однако сапожник словно ослеп. Он неистово бил себя в грудь и кричал:

   – Мессия благословил меня!

   Запасной выход вывел в маленький переулочек. Иисус толкнул дверь первого же дома и плотно закрыл ее за собой. Он слышал крики толпы, устремившейся за ним:

   – Мессия! Мессия! Где ты?

   Некоторые жалобно молили:

   – Подай нам знак во имя Господа!

   Обезумевшие люди стучали в двери всех домов, расположенных в переулочке. Иисус забеспокоился. Он понимал, что рано или поздно они найдут его.

   – Он вознесся на небеса! – кричали одни.

   – Час пробил! Смерть повержена! Грешники, раскайтесь, ибо час пробил! Мессия среди нас! – вторили им другие.

   Иисус скрылся в темной прихожей, которая могла служить ему только временным пристанищем. Надо было найти более надежное укрытие. У подножия лестницы появилась фигура, закутанная в шаль. Стоявшая против света, она выглядела угрожающей.

   – Добро пожаловать в мой дом! – наконец произнесла она.

   Голос принадлежал пожилой женщине, говорившей на ломаном арамейском языке.

   – Негоже, чтобы мои гости долго топтались на пороге. Если ты согласен поговорить с незнакомой женщиной, входи и отдохни в моем доме.

   Иисус подошел к женщине. Она повернулась и стала подниматься по лестнице. Когда они поднялись на площадку, женщина обернулась. Ее красота уже превратилась в очень далекое воспоминание.

   Ее лицо покрывали глубокие морщины, а кожа пальцев, украшенных многочисленными кольцами, иссохла. Однако осанка этой миниатюрной, изъеденной старостью женщины свидетельствовала о власти, которой она некогда была наделена.

   – Ты Иисус, не так ли? – спросила женщина, не ожидая ответа.

   Она ввела своего гостя в просторную залу, уставленную диванами и завешанную вышитыми занавесями и леопардовыми шкурами. Однако убранство являлось лишь фоном для статуи женщины с высокомерным выражением лица, обнаженной, вернее, одетой, если можно так выразиться, в несколько рядов грудей. Две чернокожие рабыни, казалось, состояли на службе скорее у статуи, чем у хозяйки дома. У подножия пьедестала в курильницах тлели ладан и сандаловое дерево, а вокруг в беспорядке лежали цветы и плоды.

   – Меня зовут Кадафа, – садясь, сказала женщина. – А статуя, которую ты видишь, – это статуя великой богини Астарты.

   Женщина позвонила в колокольчик, и в залу сразу же вошла третья рабыня, девочка, едва достигшая половой зрелости, обнаженная по пояс.

   Кадафа приказала принести медовуху и засахаренные фрукты.

   – Садись, – сказала Кадафа Иисусу.

   Сама она прилегла на один из диванов, аккуратно разложив вокруг себя складки платья с очень темными узорами. Платье было сшито из ткани, которую Иисус хорошо запомнил, хотя видел всего один раз, – это был шелк-сырец. Такую материю изготавливали из нитей, которые выдергивали из плотной ткани, ввозимой из Китая, а затем вновь пряли вместе со льном. Волнующий, восхитительный вкус роскоши. Однако Кадафа, безусловно, прекрасно понимала, что теперь она в состоянии соблазнить лишь смерть. Все, что осталось от ее тела, было спрятано под тщательно собранными складками платья. Иисус сидел прямо, не обращая внимания на подушки, такие же, как и те, на которых возлегала Кадафа. Разбогатевшая проститутка, как и Сепфора, удалившаяся от дел? Сводница? Казалось, Кадафа прочитала мысли Иисуса, поскольку сказала тоном, в котором явно слышалась ирония:

   – Я была жрицей Астарты. Великой жрицей. Однако культ Астарты умер, хотя Астарта древнее твоего Бога.

   – Благодарю тебя за гостеприимство, женщина, однако я пришел сюда не для того, чтобы слушать богохульство и оскорбления.

   – Я вовсе не собираюсь ни богохульствовать, ни оскорблять тебя, – сказала Кадафа. – Боги рождаются, живут и умирают, как простые смертные, только живут они гораздо дольше.

   Египтянин тоже говорил нечто подобное. Носилась ли сама идея в воздухе или это было проявлением мудрости жрецов?

   – Послушай меня, – продолжила Кадафа, – ибо вопреки очевидности я не твой враг, а ты не мой враг. На протяжении столетий великим божеством, которому поклонялись люди, была женщина, богиня плодородия и урожая. Разные народы называли ее по-своему, но она оставалась самой собой, всегда той же самой.

   Кадафа указала рукой на статую.

   – Астарта у финикийцев, Иштар у вавилонян и ассирийцев, Ашдар у аккадийцев, повелительница небес, которую связывали со звездой Венерой, Церера, Всемирная Мать, вечно беременная и вечно девственная. На смену ей пришел мужчина, пожилой хмурый мужчина, поскольку боги всегда служат лишь нашим отражением, и мужчины начали воевать, поскольку меч стал главнее серпа, поскольку молодые люди всегда глупы, поскольку народы хотят иметь дело с мужчинами, которые будут хранить их знания, называемые ими мудростью, и поскольку считается, что мудростью наделены только старики!

   Сколько горечи было в словах Кадафы! Прожила ли она одну жизнь? Или десять, переходивших одна в другую?

   – Ты молод, – сказала Кадафа, и Иисус заметил, что ее взгляд остекленел, – но, хотя на нее спустились сумерки, ты мог бы, вероятно, ее оживить.

   Рабыня неловко принесла поднос, уставленный напитками и засахаренными фруктами. Сначала она обслужила свою хозяйку, а затем ее гостя. Иисус осторожно попробовал медовуху, но не почувствовал привкуса одурманивающего зелья.

   – Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросил Иисус.

   – Я наблюдала за происходившим из окна. Я видела человека, потерявшего сознание, и я видела, как ты подошел к нему. Я видела, как ты излечил его, и оценила твою власть и знания. И я подумала, что ты принадлежишь к сообществу терапевтов с берегов Мертвого моря, но потом вспомнила, что другой терапевт, Иоканаан, предвещал приход посланца Бога, человека по имени Иисус. Я решила, что это ты, поскольку им мог быть только ты.

   Кадафа улыбнулась, словно ее рассуждения были чем-то вполне естественным.

   – Ты красивый, – продолжила она. – Говорят, что все терапевты красивые. Впрочем, брожение было вызвано женщиной. Подавляемые желания! Но ты не просто красивый. Ты принадлежишь к числу тех, кто остается вечно молодым, поскольку они вечные сыновья, в то время как другие становятся отцами, едва достигнув половой зрелости. Ты этого не знал, правда? Мужчина – это сын или отец, и никто другой! Братьев не существует! Я поняла своим сердцем женщины, когда увидела тебя сверху: ты сын! Ты можешь безбоязненно пить мою медовуху, она не отравлена.

   – Сын, отец? – Иисус удивленно поднял брови.

   – Разве ты не знаешь, кто такие отцы? Мужчины, наделенные властью, хранители достояния племени, его веры. Охотники, воины, священники, но, главное, существа с плоской грудью, для которых женщина – обещание удовольствия или потомства, а зачастую и того и другого одновременно. А сыновья, разве ты не знаешь, кто они такие? Нежные и бородатые, как незрелая пшеница, презирающие обладание, влюбленные в любовь, гладкие, как их матери, пылкие, как некогда их отцы, любимые как мужчинами, так и женщинами. Разве ты не заметил, как на тебя смотрели твои преследователи? Словно женихи! Отцы хотят, чтобы их сыновья тоже стали отцами, но сыновья отказываются носить оружие, владеть имуществом и собирать урожай, поскольку боятся стареть! Ты сын. На твоем лице запечатлена любовь, у твоих глаз цвет меда, твои губы имеют цвет вина, а твои ноги мягко ступают по земле. Ты останешься сыном до конца своих дней.

   А вот этого египтянин не говорил. Только женщина, причем старая, могла сказать такое. Выражение лица Иисуса стало более ласковым.

   – Был ли ты единственным сыном? Возможно, твой отец был слишком старым? Ты похож на тех молодых людей, которых я встречала, – они были единственными сыновьями.

   Кадафа медленно обвела взглядом залу, где они находились.

   – Моя жизнь подходит к концу, – сказала она. – Храм превратился в руины. Верующие умерли от старости. Я перенесла сюда статую той, которой служила всю свою жизнь. И тогда я поняла, что у меня есть только то, что я отдавала. Мое единственное богатство! Теперь я умею только давать, при условии что почва окажется хорошей, а ты хорошая почва. Вот что я тебе скажу: ты соблазнишь, и тебя возненавидят. Власть находится в руках отцов, и те, кто не полюбит в тебе сына, станут также ненавидеть в тебе мятежника. А ведь ты действительно мятежник! И какой мятежник, Иисус! Ты ударишь ножом в грудь недостойных отцов! Проницательный ум и горячая кровь соединились в тебе, словно мука и тщательно разведенные дрожжи. Ты открыл потайные двери. Об этом свидетельствуют твои исхудавшие щеки, глубоко запавшие глаза, твоя напряженность. Ты уже не раз медитировал.

   Знать, знать бы столько, сколько эта женщина!

   – Разве я не права? – спросила Кадафа.

   Иисус ничего не ответил.

   – Ты пробовал священные грибы?

   – Это было другое путешествие, – ответил Иисус. – Грибы помогают познать только демонов, которые живут в нас, но не замкнуться в себе. Не сравнивай медитацию при молитве с другими экстазами.

   Время неумолимо бежало вперед.

   – Какую связь ты проводишь между своей богиней и мной?

   – Когда я увидела, как ты спасаешься бегством от толпы, я поняла, что ты не Мессия, а главное, что ты сам в это не веришь. Но я также поняла, что воздействие на людей обаяния, которым ты обладаешь, будет усиливаться. Тебе будет трудно убедить самаритян, как, впрочем, и других иудеев, что ты не Мессия. За тобой последуют в основном молодые люди и женщины. – Кадафа говорила так, словно описывала видение. – Все женщины – матери, дочери, возлюбленные! Правители Израиля испугаются! Лицемерные и развращенные, они возненавидят тебя так же сильно, как мангусты ненавидят змей!

   Кадафа жадно припала к кубку, а затем хлопнула в ладоши.

   – Не обижайся, что я сравниваю тебя со змеей. Для нас, почитателей Астарты, змея – священное животное. Змея воплощает дух земли. По моему убеждению, ты наделен умом великой священной змеи…

   Словно отозвавшись на призыв, в залу незаметно вполз питон, попавшийся на уловку своей хозяйки. Одна из рабынь встала и принесла питону молока. Иисус наблюдал, как животное опустило голову в чашу и принялось втягивать молоко невиданным способом.

   – Питон тоже имеет отношение к плодородию, – сказала Кадафа. – Сам по себе он воплощает смерть, соединившись же с женским духом, он символизирует жизнь.

   Рептилия сделала полукруг, словно собираясь вернуться в свое логовище, но вдруг заметила гостя и поползла к нему. Питон бросил свое тело навстречу Иисусу, который склонился над ним. Человек и змея пристально смотрели друг на друга.

   – Возьми его, – сказала Кадафа.

   Иисус приподнял животное. Питон затрепыхался, затем обвился кольцами вокруг руки незнакомца, положил голову ему на кисть и закрыл глаза. Кадафа покачала головой. Иисус внимательно смотрел на змею, спокойно лежавшую на его руке.

   – Все, что должно быть понято, проявится. Астарта и ты, – сказала Кадафа, запрокинув голову. – Это так просто! Так просто! Ты положишь конец царству отцов!

   – Мой отец – Иегова! – воскликнул Иисус.

   Кадафа отрицательно покачала головой.

   – Как же так?!

   Кадафа вновь покачала головой.

   – Предательство! – произнесла она хриплым голосом. – То, что составляет сущность отца, предаст тебя, и ты будешь обречен на муки! Ты слышишь меня? – крикнула Кадафа. – Они будут следовать за тобой до тех пор, пока будут думать, что ты пляшешь под их дудку, но когда поймут, что ты не Мессия, они предадут тебя! И ты издашь душераздирающий вопль, более пронзительный, чем вопль Лилит!

   – Лилит?

   – Бесплодная женщина, первая жена Адама. Она хочет, чтобы сын был ее любовником. Но что за жуткий брак между молодым человеком и бесплодной женщиной! Иногда по вечерам мы можем слышать, как от горя вопит Лилит, круша ложа молодых людей, уничтожая поля с вызревшей пшеницей, убивая новорожденных и разбивая кубки новобрачных! И тем не менее, Иисус, Лилит будет любить тебя до безумия, всем сердцем, губами, покрытыми кровью… Она даже спасет тебя от смерти, эта молодая женщина, танцующая в пустыне… Я вижу Лилит, – все кричала Кадафа, – она, обнаженная, танцует в пустыне…

   Кадафа походила на дикого зверя. Рабыни бросились к ней. Она позволила уложить себя на диван.

   – Обнаженная в пустыне, – шептала Кадафа. – Я видела ее.

   Кадафа выглядела теперь еще печальнее и более уставшей.

   – Я выдохлась, – призналась она. – Это ты…

   Иисус поднялся. Питон раскрутился и сполз на пол, словно медленно текущий поток воды.

   – Одна из моих дочерей покажет тебе дорогу, чтобы ты смог избежать встречи с толпой.

   Кадафа запрокинула голову и закрыла глаза. Ее острый нос смотрел в потолок, а рука, в изобилии украшенная кольцами, спокойно лежала на груди.

   Переулочек под углом выходил на широкую улицу, сверкавшую под ярким солнцем. Рим сумел навязать Востоку с его лабиринтами лишь фасады. Иисус услышал, как за ним кто-то бежит. Это был Нафанаил. В глазах у него стояли слезы. Нафанаилу не терпелось задать сотни вопросов, но он все-таки сдержался.

   – Вся Севастия только о тебе и говорит, – сказал он.

   Остальные ждали Иисуса в трактире. Они бросились навстречу своему учителю. В их глазах застыл немой вопрос.

   – Весенний ураган уничтожает посевы, – произнес Иисус.

   Они отыскали укромный трактир, где за ужином четверо последователей съели бы даже свинину, если бы Иисус их об этом попросил.

   Когда наступила ночь, Иисус вышел на улицу. Ему захотелось пройтись. В голове продолжали звучать обрывки фраз Кадафы. Предательство! Это мог предвидеть любой. Да, предательство неизбежно. Но Лилит, танцующая в пустыне! Кто она? И вдруг на ум Иисусу пришел вопрос: кто его ведет? Существует ли путеводная нить? Признаки эллинистической, культуры, выхватываемые из темноты светом факелов, не давали Иисусу ни малейшей подсказки. Они просто свидетельствовали о том, что Израиль перестал быть Израилем. Самария, Севастия, Августа, и эти чужеземные маски, которые ночью стали заметнее. Рим надел свою маску на весь мир. Но теперь возникла потребность надеть маску на Рим.

   Когда Иисус вернулся, его уже ждали ученики, охваченные беспокойством. Ему хотелось объяснить, уточнить, предупредить, но он просто стоял перед ними и загадочно молчал.

   «Сложности смущают слабых и нерешительных», – подумал Иисус.

   Иисус простился со своими спутниками и отправился спать.

Глава IV
Мессия вопреки собственной воле

   Ожесточенные удары в дверь вырвали Иисуса из объятий сна. Он закутался в накидку и пошел открывать. На пороге стоял обезумевший от страха Симон.

   – Учитель, они уже там, у дверей! И их число постоянно растет! Трактирщик в ужасе!

   – О ком ты говоришь? – спросил Иисус, беря кувшин, стоявший на подоконнике, и с наслаждением делая большой глоток.

   – Люди, которые приходили вчера, учитель!

   – Но как они меня нашли? Ты что, рассказал им больше, чем требовалось?

   – Нет, учитель! – дрожащим от волнения голосом ответил Симон, яростно мотая головой. – Меня самого разбудил трактирщик, который пришел спросить, не ты ли Иисус, тот самый Иисус, который…

   – И ты ответил, что я тот самый Иисус.

   – Учитель! – жалобно простонал Симон. – Мы до того растерялись, что ответ был написан на наших лицах. Разве ты не слышишь крики толпы? Они вот-вот возьмут трактир штурмом.

   Действительно, через дверь были отчетливо слышны экзальтированные крики и возгласы. Филипп постучал в дверь и вошел. За ним стояли Андрей и Нафанаил.

   – Учитель, – сказал Нафанаил, – ты, конечно, можешь еще раз убежать через потайную дверь. Но как долго тебе будут удаваться такие проделки?

   Иисус попросил, чтобы ему дали возможность подготовиться к встрече с людьми. Он умылся во дворе под нескромными взглядами двух ребятишек, расчесал волосы, оделся, взял кусок хлеба и чашу с молоком и сказал вполголоса, обращаясь к самому себе:

   – Вот первое слово из таинственной надписи, появившейся на стене.

   Добрая сотня людей ожидали Иисуса на улице. Однако действительно ли все они ждали Мессию? Иисус различил среди них обыкновенных зевак, людей, которые шли на работу, но, увидев толпу, остановились из-за простого любопытства; были здесь и бродячие торговцы, и даже рабы.

   – Самаритяне, – обратился к толпе Иисус, и сразу же гул голосов утих. – На небесах есть только один Бог. Он дал Свой Закон Моисею, и все люди, которые соблюдают Его Закон» – это Его сыновья и братья в Нем. Остерегайтесь тех, кто сеет вражду между братьями, поскольку такие люди не могут быть чьими-то друзьями и поскольку они стремятся лишь ослабить народ, избранный Богом. Да, этот народ утратил свою силу.

   – От чьего имени ты говоришь? – выкрикнул какой-то мужчина. – Как мне сказали, ты не раввин и не самаритянин.

   – Говоришь ли ты о власти, которую предоставляют люди, или о власти, дарованной Иеговой? Если ты говоришь о власти, исходящей от людей, то я не обладаю ею и не хочу обладать. Если ты говоришь о другой власти, власти, которая дарована каждому человеку доброй воли, тогда слушайте меня. Народ, избранный Богом, ослабел, потому что те, кто передавал слова Закона, забыли, что записывали его с помощью слов, произносимых людьми. Они пренебрегли духом Закона и стали цепляться за слова. Они повели себя как слабоумные, которые, увидев на дороге волка и обратив внимание, что у животного четыре лапы, хвост и собачья голова, принимают его за собаку.

   По толпе пронесся легкий гул, раздались смешки. И сразу же громко прозвучал другой голос.

   – Ты Мессия?

   – Разве я утверждал нечто подобное? Если бы я был Мессией, разве появился бы я на рассвете, чтобы посмотреть, похожу ли я на другого человека? Или же вы пришли, чтобы услышать слово Божье? Вы пришли, чтобы посмотреть на человека, творящего чудеса, или же чтобы познать истину?

   – Мы спрашиваем, Мессия ли ты, поскольку вчера ты возвратил покойника к жизни, – произнес третий голос.

   – Вы говорите о чуде или о событии, которое принимаете за чудо? – ответил Иисус. – Должен вам признаться, что я сам видел людей, творивших чудеса, но никогда не верил, что кто-либо из них мог быть Мессией. Пшеница и плевелы растут на одном и том же поле. Если бы я был Мессией, кем бы я был, как не посланцем Бога? Тогда я пришел бы вовсе не для того, чтобы содействовать распространению своей славы, и не обращался бы к вам с просьбой помочь мне в этом. Послушайте же! Я пришел, чтобы напомнить вам, что не существует дороги, разделяющей царство Бога и области Демона. Как нельзя быть гражданином двух государств, так нельзя служить одновременно Богу и Демону. И поэтому я вас настоятельно прошу не прозябать в ожидании Мессии, а направить все свои помыслы на соблюдение Закона.

   Толпа, увеличившаяся к этому времени в несколько раз, слушала, затаив дыхание. Спутники Иисуса буквально застыли на месте, охваченные тревогой. Наступил кульминационный момент.

   – Самаритяне, вы пришли ко мне, когда я еще спал. Я явился сюда вовсе не за тем, чтобы читать вам проповеди, но, поскольку вы хотите услышать слово Божье и поскольку служитель всемогущего Господа не принадлежит себе, а служит всем, кто изголодался по истине, я подчинился вашему желанию. Я поделился с вами хлебом из моей переметной сумы.

   Толпа с нетерпением ждала, когда Иисус закончит свою речь. Заяви все сразу бросились к нему. Женщины протягивали к Иисусу младенцев и просили благословить их, молодые люди и старики хватали его за руки и за полы одежды. Среди толпы находился мужчина с грязными ногами. Он прижимал к груди маленькую девочку. По всей видимости, это был крестьянин, который поспешно прибежал со своего поля, как только услышал, что в городе появился человек, умеющий творить чудеса. Крестьянин схватил девочку, лежавшую на кровати, завернул ее в покрывало и принес к Иисусу безумной надежде на исцеление. Да, девочка страдала тяжелой болезнью. Ей было лет пять-шесть. Изможденное лицо, пылающие от жара щеки. Отец неподвижно стоял среди молившей о милости толпы. Он просто сверлил Иисуса взглядом. Иисус пробрался сквозь толпу и склонился над ребенком. Тело девочки горело, но Иисус сразу почувствовал, что от него исходит могильный холод. Девочка была обречена на смерть до наступления новолуния. Ему будет трудно побороть смерть. Иисус взял девочку на руки. Он закрыл глаза и стал глубоко дышать, вспоминая слова египтянина.

   – Поток жизни исходит из груди. Заставь его двигаться по своим плечам и предплечьям, чтобы он вошел в твои кисти, а оттуда попал в тело больного.

   Но девочка походила на дыру, поглощавшую энергию. Она не была больной. Она умирала, и Иисус опасался, что может ускорить приход смерти. Толпа боялась даже пошевелиться. Иисус предпринял последнее усилие. Крупные капли пота сверкали на его лбу, словно жемчужины. Он собрал все силы, почувствовал, как по телу пробежала судорога, и чуть не упал. Теперь уже все тело Иисуса покрылось потом. Девочка слабо застонала. Иисус открыл глаза, испугавшись, что услышал предсмертный крик. Но девочка смотрела на него. Она впервые обратила на него взгляд и заморгала.

   – Жива! – пробормотал Иисус.

   У Иисуса закружилась голова, и он покачнулся. Неужели люди, окружавшие его, подумают, будто он исполняет ритуальный танец? Девочка вновь закрыла глаза. Нет! Нельзя было позволять ей спать! Иисус встряхнул девочку, она ответила ему вымученной улыбкой. Девочка вся покраснела. Отец склонился над лицом дочери с таким видом, будто заглядывал в бездонную пропасть. Девочка задыхалась. Иисус напрягся и передал ей ту энергию, которая у него еще осталась. Девочка закашлялась. У нее изо рта вылетел сгусток мокроты и упал на одежду Иисуса. Кто-то поспешил вытереть его.

   – Нет! – закричал Иисус. – Не дотрагивайтесь до меня.

   Девочка по-прежнему задыхалась. Пот ручьями струился с нее.

   «Здесь нужна помощь тысяч таких, как я, – думал Иисус. – Но для чего? Чтобы отсрочить неизбежное!»

   Иисус исчерпал все свои силы, но пока еще не мог передать девочку отцу. Да, ей слишком рано умирать, но какая это ужасная мысль! Словно для смерти существует надлежащий час! И все же человек мог отодвинуть минуту наступления небытия.

   «Господи, какое же тяжелое бремя ты взвалил на мои плечи! – думал Иисус. – Живи! Живи!» – повторял он, мысленно обращаясь к девочке.

   Она должна была жить несмотря ни на что, но не во славу Иисуса, а чтобы доказать могущество Бога… Дыхание девочки постепенно становилось более глубоким. Возможно, через несколько мгновений тени, которые стремились овладеть ею, покинут тело девочки.

   Толпа, не замечавшая никаких изменений, заволновалась.

   – Это самый неторопливый кудесник, какого я когда-либо видел, – сказал один из присутствовавших.

   Кудесник! Вот во что они все верили! Иисус закрыл глаза, чтобы отчетливее чувствовать, как теплота разливается по маленькому тельцу. Усилившийся гул голосов встревожил Иисуса, и он открыл глаза. Девочка робко ему улыбалась. Изнуренный, Иисус опустил девочку на землю.

   – Она не может стоять! – крикнул отец.

   Действительно, девочка была слишком слабой, и Иисус тотчас подхватил ее.

   – Она выздоровела! – воскликнул отец, взяв дочь на руки и поднимая ее над толпой, чтобы все видели.

   Девочка, растерянная, ничего не понимающая, несчастный кусочек хрупкой плоти, улыбалась.

   – Девочка еще слабенькая, но она быстро наберется сил, – сказал Иисус.

   Толпа радостно зашумела. Едва Иисус закончил говорить, как мужчины, стоявшие вокруг, в том числе Симон и Нафанаил, подняли его и посадили к себе на плечи. Отовсюду были слышны радостные крики, улицу заполнили самаритяне.

   – Воздайте хвалу Господу! Приветствуйте Его Мессию!

   Еще не восстановивший свои силы Иисус не мог полностью осознавать, что происходит. Израиль, несмотря на все твои беззакония, твое сердце по-прежнему бьется! Израиль, какой исцелитель заключит тебя в свои объятия, чтобы вдохнуть в тебя жизнь. В толпе, направлявшейся к синагоге, был один человек, неистово размахивавший руками.

   – Учитель! – кричал он.

   От усилий вены на шее у него вздулись, а глаза вот-вот могли выскочить из орбит. Иисусу было знакомо лицо человека, но ему никак не удавалось вспомнить его имя.

   – Учитель! – взволнованно кричал человек. – Это я, Фома! Фома Дидим! Ты помнишь Антиохию?

   Разумеется! Иисус кивнул. Толпа окружала его, но он не хотел идти в синагогу в сопровождении такой процессии. Ему удалось упросить спустить его на землю, и он отделился от самаритян.

   – Помолитесь Господу и воздайте ему хвалу! – крикнул Иисус.

   Фоме, которого толкали со всех сторон, все же посчастливилось схватить руку Иисуса и покрыть ее поцелуями. Наконец толпа рассеялась. Большинство самаритян отправились в синагогу. Иисус вместе с Фомой вернулся в трактир.

   Со времени встречи в Антиохии Фома заметно изменился. Его лицо стало более морщинистым, а в глазах теперь появился лихорадочный блеск.

   – Два царства, Учитель! Ведь это два царства, не так ли? – говорил Фома, пока спутники Иисуса разглядывали его с любопытством, к которому примешивалось подозрение. – Но разве очевидно, что царство Бога есть царство духа, а царство Демона – это царство материи?

   – О чем он говорит? – прошептал Симон.

   – Человек! – резко оборвал его Фома. – Если бы твой мозг работал так, как должен был бы, ты понял бы, о чем я говорю! Если мир поделен между Богом и Демоном поровну, это означает, что Демон может быть как духом, так и материей, но если мир поделен между духом и материей, это означает, что вся материя принадлежит Демону, а весь дух – Богу. Неужели ты, крестьянин, не понимаешь, что из этого следует? Нет! – воскликнул Фома, обращаясь к Иисусу. – Нет, Учитель, он не понимает!

   – Успокойся, Фома, – сказал Иисус, которого забавляло нетерпение, охватившее его знакомого из Антиохии. – Демон тоже может быть нематериальным.

   Демон! С кем же недавно боролся Иисус, чтобы спасти девочку? С Демоном? Или со смертью? Слилась ли смерть с Демоном в едином порыве? Или Демоном называли лишь маску смерти?

   – О чем же идет речь? – допытывались Андрей и Симон.

   – Как ты, Учитель, ты, могущество духа которого одержало победу над великим Аполлонием, можешь терпеть этих тупиц?

   – Что?! – в один голос воскликнули возмущенные Андрей и Симон, в то время как Нафанаил беззастенчиво смеялся над колкими словами, брошенными Фомой в адрес братьев.

   – Успокойтесь, – сказал Иисус и, повернувшись к своим первым ученикам, добавил: – Разве вы не понимаете? Если мир разделен между Богом и Демоном, духом и материей, неразрывно связанными между собой, значит, Демон правит определенной частью духовного.

   – А разве были какие-либо сомнения на этот счет? – спросил Филипп. – Разве Демон не был архангелом до того, как взбунтовался против своего Повелителя?

   – Ха! – вырвалось у Фомы. – Как все просто для простодушных людей! Если вам представляется столь очевидным, что Демон правит также частью нематериального мира, значит, вам должно быть очевидным и то, что Демон вечен, поскольку вечен дух.

   – И что тогда? – спросил Филипп, ловя растерянные взгляды Андрея и Симона.

   – Тогда? – повторил Фома, неистово размахивая руками. – Если, брат мой, Демон вечен, почему ты идешь за этим человеком? – спросил он, показывая пальцем на Иисуса.

   – Я ничего не понимаю! – простонал Филипп, в отчаянии обхватывая руками голову. – Учитель! Кто этот человек? Почему он нас изводит своей непонятной философией?

   Иисус сохранял невозмутимое спокойствие. Возможно, эта проверка, устроенная Фомой его спутникам, окажется полезной.

   – Если вы идете за этим человеком, – продолжал Фома, – то не потому ли, что верите, будто он Мессия? А разве Мессия – это не тот, кто предсказывает неминуемый конец света? И как же триумф Господа над Демоном? Но если Демон царствует и над духом и если он вечен, разве Бог сможет победить такого же вечного врага? Теперь вы понимаете суть моих вопросов? Смысл слов? Важность философии? Если вы последователи этого человека, как вы станете отвечать на вопросы тех, кто не верит в него? Как бы вы мне ответили, если бы я был неверующим?

   – Есть ли смысл в том, о чем говорит этот человек? – недоверчиво спросил Симон.

   – Да, – ответил Иисус. – В том, о чем он говорит, заключен большой смысл. Сущая правда, что Демон может быть также нематериальным, что он правит частью мира духа и что, следовательно он вечен. Таким образом, Господь не сможет одержать над ним победу и Демон будет жить до скончания веков.

   Спутники Иисуса, в том числе и Фома, были ошарашены. Движения их стали скованными, а в глазах затаилось недоумение.

   – Но, – продолжал Иисус невозмутимым тоном, обращаясь прежде всего к Фоме, – Бог в своем бесконечном милосердии простит Демона в Судный день.

   – А потом? – спросил Филипп.

   – Они сольются в абсолютное единое существо, и время, которое было всего лишь областью раздора, перестанет существовать.

   – Так зачем же тогда бороться против Зла? – удивился Нафанаил. – Ведь в конце концов все станет единым.

   Усталость, беспокойные мысли, остро заточенные мечи, разящие небеса.

   – Мы, – наконец сказал Иисус, – не вечны. Наша жизнь есть не что иное, как микрокосмос. Если мы не боремся, наша душа умирает вместе с телом, и тогда мы не доживем до Судного дня. И не получим прощения.

   Силы постепенно, но неотвратимо покидали Иисуса.

   – Я еще не ел, а нам предстоит долгая дорога. Мы пришли в Севастию вовсе не для того, чтобы навсегда обосноваться здесь.

   Иисус ушел в свою комнату и проспал до вечера. Он проснулся, лишь когда Фома разбудил его и сказал, что ужин готов.

   – Не хочешь ли ты присоединиться к нам?

   – Да благословен будет Господь, – ответил Фома.

   На следующий день они, нагруженные подарками и провизией, отправились в путь. До границ города их сопровождала толпа самаритян.

   – Ты по-прежнему ненавидишь самаритян? – поинтересовался Иисус у Симона.

   Сконфуженный Симон ударил посохом об землю.

   Когда Севастия скрылась за завесой пыли, Фома спросил у Иисуса:

   – А если Демон откажется сдаваться на милость победоносного Господа?

   Солнце, стоявшее в зените, создало на лице Фомы ландшафт более дикий, чем преддверие ада. Лоб напоминал нависающую скалу, глазницы – пещеры, рот – разлом, образовавшийся во время землетрясения, брови, волосы, борода – густые заросли, в которых могли спрятаться лисицы и мангусты. А глаза походили на злобных зверей, охваченных страхом.

   – Для чего Демону продолжать борьбу после того, как Божественная часть живых существ и вещей исчезнет? Демон не так глуп.

   – Мозг саранчи, песчинка во время пыльной бури, я не могу не задавать себе вопрос, почему же Божественная милость не будет дарована до скончания веков?

   Неизбывное беспокойство Фомы вызвало у Иисуса улыбку.

   – Потому что скончание веков наступит как раз в момент ниспослания Божественной милости. Возможно, это произойдет сегодня вечером.

   Иисус все еще улыбался, когда Нафанаил заметил иронию в словах своего учителя.

   – Я пропустил смешную шутку Фомы, – сказал Нафанаил.

   – У него в запасе много других, – ответил Иисус.

   Когда Иисус и его спутники добрались до Анганнена, наступила ночь. Усталые, покрытые пылью, они пришли на берег Кисора, чтобы искупаться в его еще не остывших водах. Темнота избавила их от стыда за свою наготу. Затем они отправились в трактир, который держал самаритянин, чтобы согреться и договориться о ночлеге.

   Утром трактирщик спросил, не хотят ли они пойти вместе с ним в Айнон, что близ Салима, и принять участие в обряде крещения, который совершает некий пророк по имени Иоканаан.

   – Кто это? – спросил Фома.

   – Пророк. Так считаю я и все остальные. Он проповедует и призывает к восстановлению Закона Моисея. Он также говорит, что грядет царство Божье и что скоро придет человек, более великий, чем он сам, человек, даже сандалии которого он недостоин развязывать.

   – А кто этот человек?

   – Мессия, и зовут его Иисусом.

   Иисус взглядом приказал своим спутникам молчать.

   – Так вы пойдете со мной? – спросил трактирщик.

   Пришла жена трактирщика и внимательно посмотрела на посетителей. Ее глаза были густо обведены сурьмой.

   – Не ты ли Иисус? – подозрительным тоном спросила она.

   Иисус выдержал ее взгляд и стал ждать, когда она закончит говорить.

   – Человек, которого все называют Мессией, был вчера в Севастии, а с ним еще четверо мужчин. Утром сын раввина видел, как он вылечил девочку, страдавшую от истощения. Вчера вечером вы пришли по дороге, ведущей из Севастии. Стоит ли мне посылать за сыном раввина? Разве ты не Иисус?

   Отныне эти слова превращались в предупредительный окрик.

   – Иисус – это я.

   – Почему ты прячешься от бедных людей, таких как мы? – жалобно спросил трактирщик.

   – Разве что-либо изменилось бы, если бы вы меня не признали? – с тяжелым вздохом ответил Иисус. – Если бы я был Мессией, разве поверили бы вы, что на один шаг приблизились к Господу?

   Иисус говорил с плохо скрываемым раздражением.

   – Вера иудеев слабее, чем вера язычников, – продолжал он. – Язычники не видели ни одного из богов, которым поклоняются. Однако они безусловно верят в Юпитера, Геракла и Меркурия. А иудеи поддаются сомнениям, если божество слишком редко дает о себе знать! Говорю же вам, что, когда придет Мессия, он придет, как луч света, как прах, как смерть! Он придет тайно, и никто не заметит его присутствия до тех пор, пока не станет слишком поздно.

   Все впали в прострацию. Иисус обратился к трактирщику и его жене:

   – Окреститесь и больше не думайте о человеке, который нашел ночлег под крышей вашего дома. А ты, женщина, остерегайся суеверий и не жди ничего необычного.

   Иисус вышел. Ему хотелось пройтись в одиночестве. Через некоторое время Иисуса догнал Нафанаил. Приспособившись к его шагу, Нафанаил наконец спросил:

   – Значит, тебя запрещено любить, тебя, Иисуса? Но люди любят тебя, они хотят дотрагиваться до тебя, брать тебя за руку, ласкать твои ноги. Они счастливы даже тогда» когда им удается схватиться за край твоего платья.

   Мимо них пробежал ребенок, размахивая руками, словно птица.

   – Какая разница существовала бы между нами и язычниками если бы мы принялись поклоняться Книгам, вместо того чтобы читать то, что в них написано? Я всего лишь Книга!

   – Но тебя любят и всегда будут любить! – заметил Нафанаил.

   – И какая же участь мне уготована? – с неистовостью в голосе спросил Иисус. – Участь вселенской проститутки?

   Иисусу вспомнились слова Кадафы.

   Они вернулись в трактир. Фома терпеливо ждал Иисуса. Едва Иисус вошел, Фома бросил на него лукавый взгляд.

   – Ты ошибаешься, – с расстановкой проговорил Фома. – Они ждут не пророка, а именно Мессию.

   – Я не Мессия, – устало произнес Иисус.

   – Думаю, не тебе об этом судить, – возразил Фома.

   Четверо спутников Иисуса смотрели на него с каким-то неясным вызовом, но Иисус ничего им не ответил.

Глава V
Озадаченный раввин

   Перес, раввин и глава синагоги, или молельни города Наин, что находится в Галилее, беспокойно ворочался в постели, не в состоянии заснуть. Вздохи, стоны и скрип досок разбудили жену раввина Тамар. Не выдержав, она села на кровати и задала вопрос:

   – Какие тревожные мысли тебя гложут, да еще ночью?

   – Спи! Не стоит делиться заботами! А ты к тому же не получила должного образования и поэтому ничего не поймешь.

   – Разве ты, Перес, женился на дуре набитой? Через два часа пропоют петухи, а у нас обоих будут темные круги под глазами. Что происходит? Ты ограбил какую-нибудь вдову?

   – Женщина, я запрещаю тебе говорить со мной в таком тоне! Неужели ты полагаешь, что вышла замуж за вора?

   Однако Тамар продолжала настаивать, и Перес наконец сдался.

   – Знаешь, этот Мессия не дает мне покоя…

   Рабы только о нем и говорят, – отозвалась Тамар.

   – И рабы тоже? Короче говоря, я получил письмо от раввина Анганнена, которого очень смущают слухи, распространяющиеся по всему краю.

   – И из-за этого ты не в состоянии заснуть?

   – Не только из-за этого. Сначала появился отшельник по имени Иоканаан, который совершает в Айноне обряд крещения и во всеуслышание заявляет, что вскоре наступит царство Божье, поскольку явился Мессия. Но что ему на самом деле известно? И тем не менее все больше людей прислушиваются к его словам. Кроме того, из всех уголков Самарии нам стали поступать донесения о человеке по имени Иисус, который творит чудеса. Он воскресил мертвого, вылечил маленькую девочку, что-то там еще сделал! Везде, где появляется этот Иисус, к нему сразу же устремляются целые толпы, и люди с жадностью внимают его словам. Вчера он был в Анганнене, сегодня же он, вероятно, уже здесь, в Наине. А завтра он будет везде, поскольку, даже если он уходит, воспоминания о нем остаются. Слава бежит впереди него. Раввин Каны прислал ко мне своего старшего сына, который учится на лекаря, чтобы тот узнал, что я думаю об этом Мессии и не собираюсь ли повидаться с ним, как и многие другие.

   – А что ты о нем думаешь? – спросила Тамар, натягивая одеяло на колени, поскольку ей было холодно.

   – Это сложный вопрос, женщина! Я не знаю, что и думать. Не знаю! Нам, раввинам, не известно ровным счетом ничего о Мессии! Ни в одной из Книг нет ясного и четкого определения, кто он такой. Является ли Мессия посланцем Господа или чем-то сверхъестественным? Является ли он воплощением пророка Илии? Является ли он будущим царем Израиля?

   – Я хочу есть, – сказала Тамар. – Я не могу думать на пустой желудок и с закрывающимися глазами. Пойду подогрею немного молока.

   Тамар вернулась с двумя чашами. Они выпили молоко молча. Темнота начала рассеиваться.

   – Теперь, – прервала молчание Тамар, – скажи, почему ты так беспокоишься из-за всего этого? Если явился Мессия, ты должен возрадоваться, что наконец можно увидеть в этой стране святого человека.

   – Но… Если он предвещает наступление царства Божьего и скончание веков, как утверждает Иоканаан, значит, мы доживаем последние дни в этом мире.

   – Перес, мы оба уже старые. Какая разница, окончим ли мы наши дни через несколько лет, не дождавшись пришествия Мессии, или через несколько дней после его появления? Скажу откровенно, я была бы счастлива, если бы мы умерли одновременно и упокоились с миром.

   Тамар поставила пустую чашу на скамью, потом взяла чашу из рук мужа и поставила ее рядом со своей. После этого она забралась в теплую постель.

   – Женщина, ты, похоже, не понимаешь всей важности того, что происходит. Если этот человек – Мессия, должен ли я незамедлительно отправиться к нему и засвидетельствовать почтение, которого он достоин как посланец свыше, или же мне надо подождать до тех пор, пока он не подтвердит свое могущество чудесными знаками? Что делать? Только представь: что, если он не Мессия, а один из этих кудесников, которые с недавних пор плодятся, как грибы после дождя?! И если я приду к нему и выкажу свое почтение, я окажусь в дураках!

   – Людям свойственно выдвигать безумные идеи, не привязывая их к действительности, Перес. Пойди и посмотри, кто на самом деле этот человек, и тогда ты поймешь, как тебе следует себя вести.

   Тамар легла поудобней и натянула одеяло до самого подбородка.

   – Да-да, – протянул Перес. – Но если он уже обладает огромной властью, священники Иерусалима и римляне возмутятся, а если он, как некоторые полагают, новый Царь Иудейский, покоя ждать не следует…

   – Мне хотелось бы, чтобы ты на все это смотрел проще, – пробормотала, засыпая, жена раввина. – Если он действительно Мессия, ты окажешься на хорошем счету.

   Через несколько мгновений Тамар заснула, и даже первый крик петухов не заставил вздрогнуть ее морщинистые веки. Что касается Переса, в ту ночь он так и не сомкнул глаз. Конечно, Тамар наделена здравым смыслом, говорил он себе, однако она чрезвычайно упрощает проблему Мессии. Перес, как и раввин Каны, заранее чувствовал надвигающуюся опасность. Он решил, что следует заручиться авторитетным мнением по данному вопросу, иначе он не будет знать, как действовать в случае непредвиденных обстоятельств, например если жители Наина устроят этому Иисусу радушный прием и станут упрекать его, Переса, в том, что он не признал Мессию.

   И действительно, все так и произошло, но гораздо раньше, чем рассчитывал Перес. Еще до наступления полудня, когда Перес следил в своей маленькой синагоге за мытьем кадильниц и чисткой медной утвари, он услышал на улице шум и открыл дверь. Мужчина, довольно молодой и красивый мужчина, – раввин должен был это признать – обращался с речью к толпе с высокого крыльца синагоги. Мужчину окружало пять человек. Перес быстро прикинул, что здесь собралось около двухсот жителей города. Он узнал нескольких уважаемых граждан Наина, среди них были и Авраам бен Иосиф, торговец, делавший в синагоге самые крупные подношения. Крестьяне еще не смывшие пот после работы в поле, женщины, дети. Но хуже всего было то, что Тамар, законная супруга Переса, стояла в первом ряду праздных зевак. Перес знаком велел Тамар уйти, но та либо не заметила знака, либо не обратила на него ни малейшего внимания. Вне себя от негодования Перес сбежал по ступеням, схватил жену за руку и, невзирая на протесты, втолкнул ее внутрь синагоги и захлопнул за ней дверь. Затем, обращаясь к оратору, который, по мнению раввина, был не кто иной, как Иисус, он приказал тому немедленно покинуть синагогу. Толпа на мгновение притихла, но потом принялась осыпать Переса насмешками и оскорблениями. Пятеро мужчин, плотно окружавших Иисуса, смотрели на раввина неприязненно.

   – Здесь дом Господа, – сказал раввин Иисусу.

   – И в самом деле, – согласился Иисус, – следовательно, он тебе не принадлежит и ты не имеешь права выгонять из него кого-либо. Более того, на деньги людей, собравшихся здесь, его строили и, значит, они владеют им.

   – Кто ты такой? – спросил Перес, заранее зная ответ.

   – Меня зовут Иисус, но разве это имеет значение? Разве надо носить определенное имя и занимать определенное положение, чтобы нести слово Божье?

   Перес оценил сложившуюся ситуацию и решил, что в данный момент ему лучше уйти. Он вернулся в синагогу, намереваясь немедленно ехать в Иерусалим. Но пока он обдумывал свое решение, через закрытую дверь до него продолжал доноситься звонкий голос.

   – Как можно назвать женщину, которая отдает свое тело за деньги? – Это был голос Иисуса. – Вне всякого сомнения, вы называете ее проституткой. А кто же такая женщина, разорвавшая священный союз с Господом, чтобы отдаться другим?

   Ответа Перес уже не слышал. Он вбежал в дом, расположенный за синагогой, в порыве ярости избил Тамар, дрожащими руками собрал деньги и еду, схватил накидку и бросился в стойло, чтобы оседлать мула. Перес уже собирался тронуться в путь, но тут увидел своего старшего сына. Не дав ему возможности задать вопрос, раввин сказал, что вернется через десять дней. Почувствовав удар пятками, мул выбежал из стойла. Перес повернул голову, бросил взгляд на фасад синагоги, в последний раз посмотрел на Иисуса, который продолжал говорить, подняв руку. Был ли он Мессией? Но кто мог бы знать это наверняка?

   Перес как будто впал в транс. В дороге он почти ничего не ел, совсем не думал о разбойниках, умывался кое-как, даже забывал молиться и каждую ночь спал беспокойно, охваченный тяжелыми думами. Однажды Перес решил дать мулу возможность попастись, а сам расположился на обочине дороги. Раввин смотрел на выпирающую, словно расплывшуюся в улыбке, нижнюю губу животного, его длинные желтые зубы, ровно срезавшие стебли люцерны, огромные, напоминавшие женские, глаза. Он рассматривал его так, будто впервые видел своего мула, и вдруг неожиданно рассердился. Что это за история с Мессией? Он, Перес, был одним из наиболее образованных раввинов, его хвалили даже в Иерусалиме, однако он не имел ни малейшего представления о Мессии. Человек? Ангел? В чем заключалась его миссия? И что должно произойти потом? Действительно ли наступит конец света? Абсурдная идея! Но ведь этот Иисус существовал на самом деле! Так кто же нуждался в Мессии? И для чего? Ведь есть же Книги, Храм, синагоги, доктора Закона, раввины… Разве этого не достаточно?

   Через пять дней пути, который он проделал словно в тумане, в три часа пополудни Перес прибыл в Иерусалим. Он, собравшись с мыслями, сразу же направился к дому первосвященника Анны. Один из левитов открыл ему дверь, и Перес сообщил ему голосом, в котором ясно звучали нотки нетерпения, что он раввин Наина и хочет немедленно видеть первосвященника по очень важному делу. Левит, напустив на себя усталый и высокомерный вид, ответил, что первосвященник отдыхает и что посетитель может обратиться за помощью к священнику, занимающему не столь высокое положение.

   – Послушай, – продолжал настаивать Перес, – я раввин и приехал вовсе не для того, чтобы спрашивать первосвященника, как лучше измерить пастбище в арах.

   Появился второй левит. Перес повысил голос и заявил, что в спешном порядке приехал из Наина по делу чрезвычайной важности.

   Через полчаса Переса провели к Анне. Первосвященнику, которому уже было за шестьдесят, нездоровилось. Белоснежная борода, похоже, завитая железными щипцами, полностью закрывала грудь, Анна устало тер брови и всем своим видом показывал, что причина, по которой Перес осмелился нарушить высочайший отдых должна быть очень серьезной, иначе… Перес прекрасно это понял и призвал на помощь все свое красноречие.

   – Ваше святейшество, – заговорил Перес, – в Галилее неспокойно. Человек по имени Иисус, который утверждает, будто он Мессия и может творить чудеса, буквально околдовал все население. Где бы он ни появился, многолюдные толпы радостно приветствуют его. Вот уже на протяжении пяти дней он обращается к жителям Наина с речами, стоя на крыльце синагоги. Я попытался его прогнать, но он заявил, что синагога мне не принадлежит.

   – Еще один кудесник, – сказал Анна. – Какие чудеса он совершил?

   – Я сам не видел ни одного, но в Севастии он воскресил мертвого, а в Анганнене вылечил девочку.

   – Что-то мне это напоминает, – прошептал Анна, наконец проявивший интерес к рассказу раввина. – Он говорит, будто он Мессия?

   – Я сам этого не слышал, но мне известно, кто распространяет подобные слухи. Это приспешники анахорета по имени Иоканаан, который совершает около Айнона странный обряд. Этот Иоканаан вещает по всему берегу Иордана, что Иисус и есть Мессия и что грядет царство Божье.

   Анна позвонил в колокольчик. Тут же появился первый левит. Первосвященник велел ему позвать некого Годолию, а Пересу сказал, что тому кое-что известно про этого Иисуса. Через несколько минут в комнату вошел Годолия. Это был крупный, немного сутулый мужчина с седыми волосами.

   – К нам приехал Перес, раввин Наина, – сказал Анна.

   Мужчины обменялись приветствиями. Кисточки, украшавшие накидку Годолии, толстые кисточки из желтого шелка, вызвали у Переса неподдельный восторг. По сравнению с ними кисточки на накидке раввина Наина выглядели просто жалкими.

   – Наш брат Перес сообщил, что человек по имени Иисус сеет смуту в Галилее, где ему приписывают чудеса, например воскрешение покойника, и где его считают Мессией.

   Годолия потер переносицу и сел.

   – Да, мы уже слышали о нем, я докладывал вашему святейшеству. Месяц назад он находился в Севастии, где о нем до сих пор ходят весьма противоречивые слухи. Но я не думаю, что он сам выдает себя за Мессию. Эту неправдоподобную басню рассказывает другой человек, бывший последователь ессеев по имени Иоканаан.

   Левиты принесли очищенный сладкий миндаль и тамариндовый сок в серебряном кувшине.

   – Нашего брата Переса беспокоит то, что этот человек обладает властью над толпой. Причем эта власть настолько велика, что, когда он, например, наотрез отказался покинуть синагогу Наина, никто ему не противоречил, – сказал Анна и добавил, обращаясь к Пересу: – Ты правильно сделал, что предупредил нас. Если и в других городах начнет происходить нечто подобное, это станет серьезной причиной для беспокойства.

   – Не думаю, что такое случится, – возразил Годолия. – Через несколько недель или месяцев все забудут об этом Иисусе. Было время, когда не меньшую тревогу вызывали у нас другие кудесники. Вы помните Досифая? А Менандра? А Аполлония из Тианы?

   – Позволю себе заметить, что страсти быстро улеглись, потому что Досифай и Менандр умерли, а Аполлоний уехал на Восток. Пока же они затуманивали мозги людям в наших провинциях, там царило нездоровое возбуждение и многие невежды думали, что эти кудесники являются воплощением пророка Илии, например. Отдельные горячие головы утверждали также, будто все они Мессии. Остался еще один кудесник, Симон Волхв, который проповедует в Самарии, его речи тоже пользуются большим успехом. Чтобы его послушать, люди приезжают даже из Переи, Трахонитиды и Сирии. Все это привело, в частности, к тому, что многие обитатели Наина уже не столько жертвуют на синагогу, как раньше, утверждая, что Дом Божий не имеет ничего общего с домом заимодавца…

   Годолия недовольно покачал головой, словно лекарь, слушающий своего пациента.

   – Поверь мне, – со знанием дела сказал Годолия, – как только этот Иисус придет в Декаполис, его власть сразу же испарится, как роса с первыми лучами восходящего солнца. Обитатели Десяти Городов слышали столько проповедей о чужеземных богах, что получили стойкое противоядие от влияния новых религиозных вождей. Как это ни парадоксально, динарий в этих языческих городах значительно вырос за последние три года.

   – Это из-за того, что торговля процветает, – сухо заметил Анна. А что в действительности мы знаем об этих Иисусе и Иоканаане?

   Выражение лица Годолии на какой-то миг стало похожим на выражение морды коровы, срыгивающей жвачку.

   – Этот Иисус, – сказал он, – похоже, тот самый человек, который много лет назад держал в Храме передо мной экзамен. Тогда он был еще подростком. Блистательный и мятежный ум, юноша ответы которого в точности отражали устремления его отца, бывшего священника того же самого Храма, расшатывающие фундамент веры. Отца звали Иосифом, он был назореем и…

   – Прости, что прерываю тебя, – заговорил Анна, – но разве не странно, что сын не стал священником, как его отец?

   – Это кажется странным только на первый взгляд, если не знать, что Иисус родился, когда Иосиф был уже очень старым. Наш вдохновенный учитель того времени, первосвященник Симон, сын Воэта, заставил Иосифа жениться на девочке, которая забеременела, живя под его крышей.

   Годолия сопроводил свои слова легкой иронической улыбкой.

   – Следовательно, ребенок – незаконнорожденный, – сказал Анна.

   – Это вполне логичный вывод, но его нельзя сделать достоянием общества, поскольку Иосиф признал Иисуса в соответствии с законом. Синедрион не позволит нам усомниться в законности рождения ребенка.

   Анна и Перес закивали. Сделав глоток тамариндового сока, Годолия продолжил:

   – Хорошо. Иисус приходится родственником Иоканаану по линии матери. По полученным мною сведениям, Иоканаан был принят в общину Кумрана, где к нему позднее присоединился Иисус. Затем по неизвестным причинам – об этом наставники общины предпочитают хранить молчание – Иисус покинул монастырь, а Иоканаан последовал за ним.

   – Почему ему пришлось покинуть Кумран? – спросил Перес, отправляя в рот горсточку миндаля. – Ессеи просто так не отпускают членов общины.

   – От некоторых последователей ессеев нам удалось узнать лишь то, что Иисус будто бы творил чудеса и это вызвало у наставников монастыря сильное беспокойство. Похоже, этот человек наделен некими природными способностями.

   – Возможно, следует изучить его способности и побольше узнать о совершаемых им чудесах, – пробормотал Перес, вдруг почувствовавший себя неловко. – Может быть, мы действительно имеем дело с Мессией?

   – Все это, брат Перес, не заслуживает нашего пристального внимания и тем более не должно вызывать у нас беспокойства. Возьмите ессеев: несмотря на строжайшую дисциплину и силу их глубоких искренних убеждений, за полтора столетия существования общины им удалось привлечь на свою сторону ничтожно мало последователей. А каким же тогда, я вас спрашиваю, будет влияние ессея-отступника?

   Довольный приведенными аргументами, Годолия взял пригоршню миндаля и допил тамариндовый сок из своего кубка. Анна покачал головой. А Переса по-прежнему терзали сомнения.

   – С моей стороны было бы невежливо настаивать на своем, услышав от моего брата столь убедительные аргументы и исчерпывающие сведения, одобренные проницательным умом вашего святейшества, – сказал Перес, обращаясь к первосвященнику. – Однако мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что в провинциях, не находящихся, в отличие от Иудеи, под влиянием столь компетентных ученых мужей, как ваше святейшество, как присутствующий здесь брат Годолия и, несомненно, как многие другие служители Храма, существует некая опасность – это потребность в Мессии. Не то чтобы я считаю – да вразумит меня Господь! – что сама надежда на появление Мессии таит в себе опасность. Но, как показывает пример этого Иисуса, туманная надежда может ввести людей, не способных отличать хорошее от дурного, в заблуждение ума и сердца. Одной из причин моего приезда в Иерусалим стало горячее желание самому понять, что же представляет собой Мессия. И хотя я внимательно читаю Книги, Должен признать, что не нашел в них четкого определения этого понятия. Однако, возможно, вину за столь несовершенные знания надо возложить на мои подслеповатые глаза.

   Анна с трудом сдерживал улыбку, слушая поток этого напыщенного раболепного красноречия.

   – Нет, брат мой, твои глаза зорко видят, – ответил первосвященник. – Просто понятие Мессии чрезвычайно расплывчатое. Кто такой Мессия? Человек, получивший царское помазание. Кто получает царское помазание? Цари и первосвященники, стоящие на страже интересов царей. И я не думаю, что Иисус настолько безумен, чтобы объявить себя царем или первосвященником. Если один из последователей этого человека вновь назовет его Мессией я призываю всех вас резко осудить наглеца и настойчиво посоветовать ему прикусить язык, иначе он сам будет арестован охраной Храма за подстрекательство к мятежу, а его учитель – как самозванец.

   – Только говорить надо уверенно, – добавил Годолия. – И ни в коем случае не выказывать своего беспокойства.

   – А чудеса? – спросил Перес.

   – Опровергайте их. Говорите, что Иисус – самаритянин, а в Самарии полно кудесников.

   С этими словами Годолия встал, показывая тем самым, что аудиенция окончена. Перес поцеловал руку первосвященнику и обнял Годолию, а затем поспешил уйти.

   Оставшись вдвоем, Анна и Годолия обменялись многозначительными взглядами.

   – Создается впечатление, – заговорил Анна, – что ситуация складывается весьма скверная. Если этот Иисус будет продолжать утверждать или позволять другим утверждать, что он Мессия, нам следует арестовать его как узурпатора.

   – Арест Иоканаана принес бы несравненно больше пользы, – заметил Годолия. – Именно он первым начал распространять подобные слухи. Как только мы разделаемся с Иоканааном, Иисус словно лишится своего голоса. По крайней мере, у Иисуса не хватает наглости утверждать, будто он Мессия.

   – Я должен подумать, – сказал Анна. – Не знаю, может быть, мы поступим мудрее, если позволим этим людям еще какое-то время распространять слухи. Тогда нам будет сподручнее арестовать обоих мужчин.

   Опираясь на руку Годолии, помогавшему ему подняться с кресла, первосвященник пробормотал:

   – Мессия! В самом деле! Хотелось бы мне знать, из каких источников люди черпают столь нелепые идеи!

Глава VI
Другие обеспокоенные раввины и чудо в Кане

   Раввин Айнона находился в не меньшем смятении, чем раввины Анганнена и Наина. Но причины для беспокойства у него были гораздо весомее. С тех пор как Иоканаан обосновался на окраине города, а произошло это несколько недель назад, все стали вести себя так, словно подлинным главой этого самаритянского поселения на левом берегу Иордана был он, странный отшельник по прозвищу Креститель. Раввин сразу же утратил весь свой авторитет. Даже его сыновья решили получить благословение Иоканаана, а когда вечером они вернулись домой, отец лишился дара речи, увидев их сияющие блаженные лица. Да и сам раввин ходил на берег реки, чтобы послушать Иоканаана, и даже попытался с ним побеседовать, но так и не сумел вникнуть в суть загадочных высказываний Крестителя. Например, Иоканаан предвещал скорый конец света, а раввин никак не мог согласиться с этим пророчеством. Выходец из крестьянской семьи, наделенный бесхитростным здравым смыслом, раввин искренне верил, что Создатель всегда поступает осознанно, и не видел никаких причин для уничтожения всего живого. Мессия, о котором говорил Иоканаан и который вроде должен был вскоре появиться, – «Где и когда?» – спрашивал себя раввин, – похоже, не был настоящим царем Насколько раввин смог понять Крестителя, этот Мессия был посланцем Бога, которому тот велел объявить иудеям о конце света Это и было для раввина камнем преткновения. Если Господь действительно намеревался покончить с этим миром, зачем Он избрал царя непосредственно перед тем, как опустить завесу мрака?

   Раввин испытывал чувство неудовлетворенности, хотя у него не было ни малейших причин жаловаться на судьбу. Синагога процветала как никогда прежде, паства безукоризненно соблюдала принципы благочестия. Как ни парадоксально, проповеди Крестителя, к удивлению раввина, сильно укрепили веру местных жителей. Раввин даже собрал достаточно денег для починки прохудившейся крыши синагоги. Но несмотря на это, раввин впервые почувствовал себя чужим в родном краю. Простодушная вера раввина не давала ему ключа к пониманию творившейся вокруг него неразберихи. И он лелеял надежду, что вся эта заварушка вызвана брожением легкомысленных умов и что она закончится с наступлением осенних холодов, когда горячие головы непременно остудятся.

   Почти две недели раввин тешил себя этой надеждой. А потом произошли два события, коренным образом изменившие умонастроение Исаака – так звали раввина. Однажды вечером его сыновья, вернувшись домой, сели ужинать в весьма возбужденном, по мнению раввина, состоянии, и принялись ругать Ирода Антипу. Поскольку Исаак растерялся при виде неожиданного проявления агрессивности и не мог ничего им возразить, молодые люди и вообще впали в раж и с пеной у рта принялись выкрикивать иступленные проклятия.

   – Довольно! – крикнул потерявший терпение раввин и с такой силой ударил кулаком по столу, что опрокинул стоявшие там кувшины.

   На шум из кухни прибежала жена раввина, побледневшая от испуга.

   И в то же мгновение Исаак понял, что проклятия, изрыгаемые его сыновьями, были всего лишь отголосками тех проклятий, которыми Иоканаан, очевидно, осыпал тетрарха этим утром. Креститель ополчился на Ирода за то, что тот соблазнил жену своего родного брата Филиппа и женился на ней.

   – Разве это вас касается? – кричал Исаак. – Разве в Самарии больше нет судей и священников? Разве они не знают лучше вас что происходит в царском семействе? Почему вы уверены, что Филипп сам не отверг Иродиаду? А ведь если это так, то Ирод имел законные основания жениться на ней. Так или иначе, я не желаю слышать подобных речей в моем доме.

   Вторым событием, изменившим умонастроение Исаака, бывшее до тех пор благодушным, стал приезд двух граждан Иудеи, которые оказались охранниками Храма Иерусалима. Как и большинство самаритян, Исаак был не слишком высокого мнения о служителях Храма. Однако выяснилось, что прибывшие охранники привезли с собой документ, подписанный прокуратором Самарии, который наделял их правом допрашивать всех без исключения и по собственному усмотрению. Сбиры, или охранники, хотели знать, слышал ли раввин непристойные речи, направленные против тетрарха Галилеи, которые произносит некий Иоканаан. Дело серьезное, раз тетрарх обратился за помощью к охране Храма и прокуратору Самарии. Раввин смог лишь ответить, что он слышал, как Креститель высказывал и продолжает высказывать наглые обвинения в адрес тетрарха Ирода, особенно по поводу его вступления в брак с женой брата. Он добавил, что не обращал на Крестителя никакого внимания, поскольку всегда считал его диким невменяемым человеком. На самом деле раввин был рад, что Крестителя наконец заставят замолчать и что в Айноне станет спокойнее, поскольку все эти новые ритуалы, проповеди, проклятия, загадочные заявления и ни на чем не основанные пророчества начали выходить за границы разумного.

   И все-таки Исаак не смог побороть любопытства. На следующий день после разговора с охранниками он оседлал мула и направился к реке. Ему хотелось увидеть Крестителя, чтобы самому во всем разобраться. На берегу уже собралась толпа. Раввин сразу же заметил, что на этот раз людей пришло гораздо больше, чем во все прошлые разы, когда он навещал владения Иоканаана. Он понял, что сегодня должно произойти нечто необычное, и не ошибся. Иоканаан принимал человека, о котором давно ходили слухи. Это был красивый мужчина с белокурыми волосами и горделивой статью, и его окружала многочисленная свита. Исаак осведомился, кто такой этот человек. Одни ответили, что мужчину зовут Аполлосом, другие называли его Аполлонием, но все единодушно сходились во мнении что это известный философ. Исааку было неведомо не только это имя – Аполлоний, – но и что означали слова «великий философ» Раввин старался не пропустить ни единой детали. Он во все глаза смотрел, как Аполлоний, мускулистый и загорелый мужчина, раздевается и входит в Иордан, чтобы приобщиться к таинству крещения. За Аполлонием шли его последователи. Исаак сосчитал их: пятнадцать человек. Когда Аполлоний, его последователи и еще несколько человек обсохли, Иоканаан начал читать проповедь.

   – Сегодня я хочу поговорить о рыбе, – заговорил Иоканаан, – о рыбе, этом чудесном кушанье, когда она свежая, и опасном яде, если она гнилая. Как можно узнать, что рыба гнилая? По запаху, скажут некоторые из вас. Но мы все хорошо знаем, что некоторые бесчестные повара сбивают тухлый запах при помощи ароматных пряностей. Они обкладывают рыбу лавровым листом, посыпают кориандром, поливают уксусом. Надо обладать очень тонким обонянием, чтобы догадаться о мошенничестве. Но есть очень простой способ определить, какая перед нами рыба, – она насквозь прогнила, если голова отделяется от туловища без всяких усилий.

   Иоканаан обвел присутствующих внимательным взглядом. Все слушали его, затаив дыхание.

   – Некоторые страны похожи на рыбу, – продолжал Иоканаан. – Они гниют с головы. Что такое голова страны? Ее правитель! Мы знаем, например, что Галилея насквозь прогнила. Почему? Потому что ее царь, Ирод Антипа, сын тирана, человека, который воссоздал Храм Иерусалима не во славу всемогущего Господа, не в честь величия Соломона, а ради собственной славы, человека, который умер от ужасных язв, так вот, этот царь совершил чудовищное преступление. Он украл у своего родного брата Филиппа его жену Иродиаду! Супружеское ложе Филиппа еще не успело остыть, как Иродиада, обладательница пышного тела, высокой груди и густо подведенных глаз, удобно устроилась на ложе Ирода Антипы! Тетрарх Ирод женился на ней! И эта женщина носит в своем чреве семя двух мужчин, что считается тяжким грехом по Закону! И вот мужчина и женщина, которым подвластны Галилея и судьбы десятков тысяч иудеев, и первосвященник Иерусалима, и священники, и левиты Храма оправдывают это чудовищное преступление и закрывают глаза на грех, за который наказывают побиванием камнями! Я вас спрашиваю, вас всех, разве такой пример должен подавать властитель страны? Да завтра же любой мужчина сможет взять жену своего брата и обесчестить ее! А когда его станут упрекать, он вправе будет ответить, что раз это позволено тетрарху, значит, и ему тоже!

   По толпе пробежал ропот недовольства.

   – Я обращаюсь ко всем вам! И не стоит мне говорить, что мы живем в Самарии и поэтому все, что происходит в других провинциях, нас не касается! Все мы иудеи, и завтра по прихоти римлян Ирод Антипа может стать нашим царем! В таком случае на троне Давида будет восседать царь, вступивший в кровосмесительную связь, а нашей царицей окажется женщина, которая недостойна любой из женщин, чьи отцы и сыновья, чтящие Господа, избегают даже смотреть на порог известных домов! И, небеса тому свидетели, я обращаюсь к Ироду и прошу отослать эту женщину в ее дом, чтобы там она раскаивалась до конца дней своих. Я также говорю ему: Ирод, оплакивай горючими слезами свои заблуждения, иначе ты станешь похожим на голову гнилой рыбы, а зловоние, исходящее от тебя, отравит всю страну!

   Исаак был потрясен не столько вопиющими разоблачениями, сколько красноречием этого физически истощенного человека, которого все называли Крестителем. Вот, значит, о каких грехах тот знал! У раввина сразу пропало желание защищать Ирода и утверждать, будто августейшее бракосочетание его вовсе не интересует. Он не мог заставить себя не думать об этой размалеванной женщине, которая согревала в себе семя двух мужчин. Раввин был возмущен не меньше, чем раньше его сыновья. Как и они, раввин воспринял брак Ирода как угрозу собственному мужскому достоинству. По-прежнему погруженный в невеселые мысли, он машинально поднял глаза и увидел в толпе своих сыновей. Отцовский инстинкт подсказывал раввину, что нужно немедленно увести сыновей как можно дальше от этого места, где проповедник так отважно разоблачал скандальный брак тетрарха. Когда Исаак подбежал к сыновьям, те разговаривали с Аполлонием. Отец схватил старшего за руку, но юноша руку вырвал. Тогда он схватил младшего, но и тот не пожелал слушаться. Исааку пришлось смириться и стать невольным участником разговора.

   – …старые боги умерли, – говорил Аполлоний. – Вполне возможно, что они были настоящими богами и гораздо лучшими, чем думают о них иудеи, но они умерли. Вероятно, они умерли, поскольку были богами только одного народа. Сегодня мы знаем, что божество не может замыкаться в границах одной страны. Ваша религия тоже была заключена в определенные рамки и слишком тесно связана с властью, царями, первосвященниками, ритуальными зданиями… Но Создатель мира не знает границ! Он должен быть богом и каппадокийцев, и критян, равно как и иудеев, и египтян… Я понял это когда жил в Антиохии. Затем я пришел в Палестину, поскольку услышал, что там проповедует Иоканаан, добродетельный человек. Но что я вижу? Ваш Бог стал еще более провинциальным, чем прежде. Раньше он был Богом всех иудеев, а теперь религия самаритян отличается от религии, которую исповедуют в Иудее… Вы оба, молодые люди, вы должны нести на Восток и на Запад слова Иоканаана, последовав моему примеру, хотя я и не принадлежу к вашему народу…

   – Вы хорошо поняли то, что говорил Иоканаан? – прервал разговор Исаак, обращаясь к Аполлонию и своим сыновьям. – Ты же грек, так зачем же ты вмешиваешься в дело иудеев? Ведь недостойное поведение царя Галилеи – это дело иудеев, и даже не всех, а нескольких иудеев. И приход Мессии – тоже дело иудеев. Зачем ты тут разглагольствуешь о смерти богов? Наш Бог не умер, да простит Он мне такое богохульство! Зачем ты твердишь о всемирном Боге нам, кого преследуют в самом Риме, где запрещено исповедовать нашу религию? А вы, мои сыновья, охваченные уж не знаю каким неистовым порывом, неужели вы оглохли или обезумели и перестали понимать арамейский язык, язык ваших предков? Этот Иоканаан вещает о появлении посланца Господа, который будто объявит о конце света! Если свет должен скоро померкнуть, а ведь именно об этом говорит отшельник, зачем же вам отправляться на Восток и на Запад по совету незнакомого грека, который, по всей видимости, наслушался проповедей разных безумцев? Вместо этого вам следует лишь молиться о Божественном милосердии! А если отшельник – сумасшедший, который просто сводит счеты с Иродом, пусть даже правда и на его стороне, зачем вам-то приходить в лихорадочное возбуждение, словно законы мира должны скоро измениться, а деревья – расти корнями вверх?

   Исаак говорил без раздражения, не повышая тона, но убежденно. Его собеседники довольно долго молчали, погрузившись в раздумья.

   – Необходимо правильно истолковывать проповедь Иоканаана, – сказал Аполлоний. – Он предвещает не что иное, как гибель старого мира. Это конец старого римского мира и старого иудейского мира. И по этой самой причине его слова способны привлечь внимание грека, такого как я, раввин. Именно это я и пытался объяснить молодым людям. И Мессия, о котором говорит Иоканаан, существует, поскольку я встречался с ним, но не знал, кто он таков…

   Исаак покачал головой.

   – Гибель старого иудейского мира! – пробормотал он. – Царство Давида уже давно повержено в прах. Где на этот раз мы обретем спасение? Кому нужно, чтобы мы покинули землю, где родили нас наши предки?

   Раввин повернулся к своим собеседникам спиной и покрыл голову.

   В Наине, после того как Перес удалился, волнение, вызванное речью Иисуса, которую тот произносил с крыльца синагоги, а раввин не удосужился дослушать до конца, усилилось.

   – …Что это за женщина, которая разорвала священный союз с Господом, чтобы отдаться другим? – говорил Иисус. – Это наша правящая верхушка! Я был в Иерусалиме, видел Храм и священников, которые в нем служат. Неужели вы верите, что их поведение и выражение их лиц свидетельствуют о том, что они преисполнены печали, чувства, которое должно им внушать наше рабство? Нет. Выражение их лиц свидетельствует о гордыне и процветании, их бороды умащены самым дорогим нардом, кисточки на накидках сделаны из самого лучшего шелка. Для этих священников не существует изысканной еды, а их лари полны золота, того самого золота, которое является мерой их стыда. Когда вы входите в Храм, то сразу же справа видите место, отведенное менялам и торговцам, которые за один день получают больше денег, чем зарабатывает за год простой иудей. Они наживаются на тех, кто приходит с мошной, набитой чужеземными монетами, чтобы купить ладан, голубей, молока и другие дары для алтарей Господа. Однако Господь не получает этих денег! И обратите внимание, торговцы – это те же самые богатые люди, которые в неурожайные годы продают меру зерна в десять раз дороже! Это те же самые люди, которые занимаются ростовщичеством! Все встало бы на свои места, если бы они были нашими врагами. Но они объявляют себя нашими защитниками и хранителями нашей веры!

   Ропот, одобрительные возгласы. «Один из нас!» «Пора, чтобы кто-нибудь во весь голос сказал то, что все повторяют про себя!» «Честный человек!» «Этот человек вооружен могуществом Иеговы!»

   – Говорю вам, – продолжал Иисус, воодушевленный успехом, – нет худшего врага, чем внутренний враг!

   Вновь крики и одобрительные возгласы.

   – Более же всего оскорбляет Господа, – продолжал Иисус, – что при подобном положении дел о человеке судят не по достоинствам, как это было бы, если бы мы соблюдали Закон, а по его богатству! Говорю вам, те, кто нажил несметное состояние и отдал свою душу в качестве платы за богатства, представ перед Создателем, окажутся более бедными, чем самый последний нищий!

   Не успел Иисус закончить фразу, как раздались оглушительные рукоплескания.

   – Но только тот бедняк, который не продавал ни жены, ни сестры, ни дочери, ни самого себя, только он, повторяю, донесет до Господа свое богатство в целости и сохранности. Он сродни горчичному семени, которое может расти и давать плоды, а богач похож на зерно, унесенное ветром в море.

   Толпа, словно разом глубоко вздохнув, одобрила такое сравнение. Значит, собравшиеся внимательно слушали и видели различие между утверждением Божественной справедливости и восхвалением добродетели. Иисус пристально вглядывался в карие и черные глаза, блестевшие под всклокоченными и гладкими волосами, видел губы, скривившиеся в горькой усмешке, и губы, пока еще не тронутые печалью.

   – Говорю вам от имени Отца нашего небесного, что бедняк есть соль земли. Пусть он не обращает внимания на высокомерие богача, пусть знает, что он так близок к Господу, как босая нога к земле, и пусть он станет подлинным хранителем нашей веры.

   Иисус раскинул руки, а затем опустил их, показывая тем самым, что проповедь окончена. Но собравшиеся не расходились.

   – Говорят, что ты Мессия. Это правда? – раздался голос из толпы, и этот вопрос был мгновенно подхвачен остальными.

   – Я принес вам истину, но она мне не принадлежит, точно так же как и не принадлежит другим, – ответил Иисус.

   – Но ты Мессия? – настаивала какая-то женщина.

   – Бог в своей непостижимой мудрости укажет на своего избранника, но тот не будет об этом знать. Если я Мессия, мне об этом ничего не известно.

   – Правда ли, что конец света близок? – спросил один из мужчин.

   – Знаешь ли ты, когда умрешь, ты, кто спрашивает меня? Или когда умрет твой брат? Чем же, по-твоему, отличается от твоей смерти наша общая смерть, смерть, на которую мы все обречены? Будешь ли ты более добродетелен? Или менее? Говорю вам, никто на земле не в состоянии разгадать замыслы Господни, но каждый должен быть готов предстать перед своим Создателем в любой час дня и ночи.

   Иисус сделал шаг назад.

   – Возвращайтесь к своим делам, и пусть слова, которые вы услышали при моем посредничестве, принесут вам покой.

   Люди стали расходиться.

   – Теперь, – сказал Симон, – если бы ты потребовал, эти люди и многие другие последовали бы за тобой из Галилеи до самого Иерусалима.

   – Я не военачальник, – возразил Иисус – Пусть только слова следуют до Иерусалима.

   У Симона вызвал недоумение такой ответ, но у Иисуса не было времени растолковывать смысл сказанного своему ученику. Он вдруг заметил, что Фома ведет страстный спор с незнакомцем. Затем Фома повернулся к Иисусу. Его изможденное лицо напоминало маску актера, изображающую удивление. Почему-то неестественным тоном Фома заявил, что встретил старого знакомого, который был последователем Иоканаана, и что вчера этот человек присутствовал при крещении Аполлония и его последователей.

   – Аполлоний окрестился! – удивленно пробормотал Иисус.

   – Однако он в подметки тебе не годится, Учитель. Он не сможет заменить тебя. Вот только время не терпит. Надо установить твою власть в крупных городах. Нам потребуется больше людей.

   – Да, – согласился Андрей, – пятеро – это слишком мало.

   – Спешить заставляет Демон, – ответил Иисус. – Бог же вразумляет советом.

   Вечером Симон, Андрей и Филипп сообщили, что хотели бы повидать свои семьи. Иисус пошел навстречу их желанию. На следующий день он остался с Нафанаилом и Фомой. Почему Нафанаил ни разу не навестил своих родственников? Смущенно улыбаясь, тот сказал, что тогда ему пришлось бы объяснять слишком многое.

   Они нашли дом, где могли уединиться, поскольку присутствие толпы, следовавшей за Иисусом, едва он появился на улице, уже порядком надоело. Иисус хотел отдохнуть, ожидая возвращения Симона, Андрея и Филиппа. Нафанаил занялся приготовлением пищи, обратившись зa помощью к местной жительнице, поскольку Фома не мог даже сварить яйцо. Днем они пошли по раскаленной дороге, намереваясь побродить в окрестностях горы Фавор, Иисус размышлял. Он думал об Иоканаане, парящем в ночном воздухе о питоне Кадафы, который невозмутимо пил молоко, о неожиданной встрече с Фомой, о своих пятерых последователях, о толпах так легко впадавших в неистовство… И все это произошло в течение двух месяцев с того момента, как его нога ступила на землю Птолемаиды! Он пытался все это сложить в целостный рисунок вспоминая слова египетского жреца Гелиополя: «Только боги видят лицевую сторону вышивки. Мы же видим путаный рисунок изнанки». Иудеи ждали чего-то или кого-то с большим рвением, чем Иисус мог предположить. До сих пор Иисусу казалось, что его удел – быть человеком, в котором иудеи видели избавителя. И он оправдал их ожидания, к тому же они совпадали с его собственными ожиданиями. Но потом? Что потом? Ветер дул в его паруса, однако к какому порту он гнал корабль?

   Фома, следовавший за Иисусом, казалось, прочитал его мысли.

   – Но потом? – спросил Фома, когда Иисус остановился, чтобы отдохнуть в тени сикомора.

   – Потом? – повторил удивленный Иисус.

   – Да, потом. Мы сеем семена восстания. Что же мы пожнем?

   – Разве слова Бога могут посеять семена восстания? Нам нечего бояться.

   – А я и не говорю, что нам нужно чего-либо бояться. Я спрашиваю: куда мы идем?

   А поскольку Иисус не отвечал, Фома продолжил:

   – Таким образом, необходимо, чтобы ты стал в конце концов повелителем пяти провинций. У тебя есть власть, но твоя власть неизбежно вступит в конфликт с властью Храма, а затем с властью ставленников Рима. Ты об этом подумал?

   – Нет, – ответил Иисус.

   Фома разразился настолько странным смехом, что Нафанаил посмотрел на него, словно на сумасшедшего. Этот смех напоминал пронзительный скрежет металла. Иисус улыбнулся. Однако правда заключалась в том, что он не знал ответа на вопрос, заданный Фомой.

   Не успели Иисус и его спутники войти в Кану, как их тут же узнали. Все бросились за ними, а дети принялись приплясывать, хлопая в ладоши. К Иисусу подошли незнакомые люди и сказали, что его мать в городе.

   – Скоро они будут знать размер твоих сандалий, – прошептал Фома.

   Незнакомцы проводили их до дома, где остановилась Мария. Иисус вновь встретился с Пустом, Симоном, Лидией и Лизией. Они приехали на свадьбу, которая должна была состояться тем вечером. Богатый дальний родственник пригласил все семейство на свадьбу сына. Иисус и его спутники тоже получили приглашение.

   Дом, в котором играли свадьбу, был построен по римскому образцу. Это был даже не дом, а несколько зданий, окружавших квадратный двор, в центре которого бил фонтан. Повсюду были установлены факелы и подсвечники. Целая фаланга слуг, которая должна была зажечь факелы и свечи при наступлении темноты, расставляла длинные столы, водружала кувшины с вином на треножники, развешивала гирлянды цветов над дверями. Первые гости пришли еще до того, как сгустились сумерки. Сначала молодые люди в нарядных одеждах в яркую полоску и с вышитыми воротниками. По их свежим лицам было видно, что они совсем недавно совершили обильные омовения, после чего умастили волосы ароматическими маслами. Во дворе сразу стало шумно. На глазах у любопытных зевак молодые люди затеяли различные игры, например бросали друг другу тряпичные мячики, которые надо было ловить одной рукой. Затем пришла стайка девушек в еще более богатых нарядах. Они, смущенно хихикая и немного кривляясь, прошли мимо юношей с таким видом, будто не знали их, и поспешили скрыться в покоях будущей супруги. Вскоре стали приходить пожилые люди с подарками, которые складывали у входа на стол, охраняемый старым слугой. Наконец зажгли факелы и свечи. Взошла луна. Повсюду зазвучали песни и смех. Появился будущий муж. Гости бросились к нему с поздравлениями. Он увидел Иисуса, оставил своих друзей и подошел за благословением к этому неожиданному гостю, о котором уже многое слышал.

   Среди гостей находился человек, который с самого начала торжества внимательно наблюдал за Иисусом и его спутниками. Иисус понял, что этот старик со слезящимися глазами и морщинистым лбом был раввином Каны. Несколько мгновений спустя он понял также, что это враг. Действительно, старик с раздвоенной бородой, задранной вверх, словно рога, приблизился к Иисусу и громко, неприязненным тоном спросил:

   – Ты тот, кого они называют Мессией?

   Сразу же воцарилось молчание.

   – Божьи люди слушают голос своего повелителя, раввин, а не шум, доносящийся с улицы, – ответил Иисус.

   – Ты хочешь сказать, что ты не Мессия? – допытывался раввин. – Тогда почему ты позволяешь другим говорить, будто ты Мессия?

   – В полях лисица боится посоха пастуха, но пастух боится лишь небесного огня, – сказал на это Иисус.

   Раввин зло рассмеялся.

   – Значит, ты мнишь себя этим небесным огнем? – спросил он.

   – А ты, раввин, мнишь себя пастухом, ведущим за собой стадо?

   Раввин вздохнул, пожал плечами и отвернулся от Иисуса. Этот разговор происходил в присутствии растерявшегося жениха. Чтобы разрядить обстановку, слугам велели немедленно подавать на стол. Мужчины сели за длинный стол на одной стороне двора, женщины – за такой же стол на другой стороне. Будущий муж посадил раввина по правую руку от себя, а Иисуса – по левую, что, казалось, напрочь отбило аппетит у священника, но никак не повлияло на аппетит Иисуса, который с нескрываемым удовольствием отведал жареных перепелов, ячмень, политый соусом, и фаршированные финики. Он также обменивался со своим соседом цитатами из «Песни Песней». В отличие от многих гостей, которые к концу пиршества совершенно размякли, поскольку слишком много выпили, Иисус сохранил свежую голову. Он сделал небольшой глоток вина и нашел его слишком густым. Это было хиосское вино, привезенное, несомненно, в новых мехах, где оно и загустело.

   В ночи раздавались голоса поющих. Девушки в белых одеждах, держа в руках зажженные светильники, вошли во двор, обошли вокруг столов и встали под навесом, сооруженным в противоположном от входа углу. Они изображали Неразумных Дев и Мудрых Дев. Будущая жена, убранная позолоченными гирляндами, с покрасневшим от волнения лицом, тоже встала под навесом, ожидая своего будущего мужа. Он направился к ней в сопровождении раввина, Иисуса и мужчин, принадлежавших к его семье. Молодой человек запел высоким чистым голосом:


Моя голубка, свившая гнездо в расщелине скалы
Или под высокими карнизами,
Позволь мне увидеть твое лицо, услышать твой голос…

   Все гости подхватили:


Поймайте их ради нас, шакалов, детенышей шакалов,
Которые повреждают наши виноградники, когда лозы начинают цвести.

   Молодой человек шел очень медленно, и Девы с тревогой смотрели на пламя светильников. Будущий супруг запел:


Фонтан в моем саду – это источник живой воды, текущей с Ливанских гор,
Проснись, северный ветер, приди же, южный ветер…

   И только пятеро Дев сумели уберечь пламя своих светильников от ветра. Будущие супруги теперь стояли лицом к лицу. Один из гостей бросил на землю гранат, так и прыснувший зернами во все стороны, другие стали поливать землю благовониями. Раввин читал молитвы, а молодой человек держал свою нареченную за руку. Как всегда, женщины плакали, а мужчины радостно покрикивали. Иисус увидев слезы на щеках своей матери, спросил себя, плачет ли она от нахлынувших воспоминаний или же ее гложет какая-то неведомая ему печаль. Но вот слезы у всех высохли. Слуги принялись показывать подарки, преподнесенные молодой чете. Громко объявляя, кто и что подарил, они складывали к стопам новобрачных серебряные подносы, подсвечники, отрезы шелка и одежду, красиво расшитые подушечки с пряностями и кошельки, набитые монетами. «Это подарок Давида, сына Мафата» или «это подарок Мириам, матери Варнавы», и так далее. Еще недавно дремавшие мужчины проснулись. Хозяин дома приказал принести вина, но слуги сообщили, что вина больше нет. Ни у одного торговца Каны не оказалось столько вина, чтобы вволю напоить пять десятков человек. Они все продали, и Иакову, новобрачному, с трудом удавалось скрывать замешательство. Раввин лукаво прищурился, словно думал, что нет ничего удивительного в том, что в доме, куда приглашают таких людей, как Иисус, не хватило вина, тем более для такого торжественного события, как свадьба. Выражение лица раввина действовало Иисусу на нервы. Нервное возбуждение достигло предела, когда раввин, несомненно, достаточно выпивший, заявил:

   – Разве не странно, что в доме, где находится человек, умеющий творить чудеса, не хватило вина?

   – Злоба никогда не могла утолить голод человека, – громко сказал Иисус, – равно как и виноград, выросший на поврежденной лозе.

   – Действительно, – громко подхватил Нафанаил, – если кто-то хочет пить, – почему бы ему не пойти за вином в свой подвал.

   Некоторые гости засмеялись и стали говорить, почему бы действительно кому-нибудь не сходить за вином в синагогу. Тем временем Иисус подозвал к себе виночерпия и вместе с ним осмотрел кувшины. Они оказались на треть заполненными каким-то густым месивом. Это месиво походило на осевшее сусло, но его было значительно меньше, чем в кувшинах и сосудах с палестинским вином. Все это было странно, так как каждый раз, когда в емкости наливали новое вино, их тщательно мыли, не оставляя ни малейшего следа осадка.

   – Я никогда еще не видел столь густого сусла, – сказал виночерпий.

   – Возможно, если добавить в эту гущу воды и размешать, получится вино, – сказал Иисус.

   – Но оно будет очень кислым, – возразил виноторговец.

   – Здесь не только осадок, но и вино, еще на корабле превратившееся в патоку под воздействием жары. Наполните кувшин водой и дайте мне палку, – ответил Иисус, вспомнив, как во время своих путешествий ему приходилось разводить загустевшее вино.

   В кувшин налили воды, и Иисус принялся размешивать гущу под скептическим взглядом виночерпия. Затем он попросил разрешения попробовать получившееся вино. Оно было, конечно, более легким, чем первое вино, слишком крепким и сладким, но весьма приятным на вкус.

   – А раньше ты никогда не подавал греческое вино? – спросил Иисус.

   – По правде говоря, нет. Я всегда рекомендую галилейское и сирийское вино, которое привозят в бурдюках из козлиных шкур и в котором очень мало осадка. Мне впервые приходится подавать вино, привезенное в кувшинах. Однако хозяева настояли, чтобы на столах было именно греческое вино, которое здесь большая редкость.

   Иисус протянул кубок виночерпию. Виночерпий сделал глоток, удивленно поднял брови и сказал, что напиток получился вполне приемлемым.

   – Учитывая степень опьянения отдельных гостей, – с определенной долей сарказма продолжил виночерпий, – более легкое вино не сделает им ничего плохого.

   Приказав слугам размешать с водой гущу в оставшихся сосудах, виночерпий рассыпался в похвалах Иисусу, без которого праздник был бы испорчен.

   Все с любопытством следили за разговором Иисуса и виночерпия, не понимая, чем они занимаются, поскольку те стояли под навесом, в закутке, отведенном для слуг. Однако слуги не слышали конца разговора. Когда немного погодя слуги начали разливать вино в кубки гостей, начав с раввина, по двору пронесся шепоток.

   – Откуда взялось это вино? – спросил обеспокоенный раввин.

   Тот же самый вопрос волновал всех гостей.

   – Этот человек приказал налить чистой воды в пустые сосуды, и она превратилась в вино, – неожиданно ответил виночерпий.

   Шепоток превратился в гул, а раввин мгновенно побледнел.

   – Господи! – воскликнул Иаков. – Ведь это Твой посланец пришел благословить мой дом!

   Отец новобрачного громко заявил, что, поскольку вода превратилась в вино в день свадьбы его сына, следует ждать многочисленного потомства. Затем он подошел к Иисусу и поцеловал ему руку. Женщины затараторили и бросились к Марии. Мужчины окружили Иисуса. Слово «чудо», сначала произносимое робко, постепенно превратилось в гул, похожий на гул пчелиного роя. Свадьба стала похожей на величественный праздник, когда не осталось места обычным шуткам и дежурным любезностям. Все с удовольствием пили вино, Фома, заснувший после первого же выпитого кубка, был бесцеремонно разбужен, равно как и другие ученики. Глядя на суетившихся гостей и ничего не понимая, он спросил:

   – В чем дело? Что происходит?

   И виночерпий с невозмутимым видом в десятый раз поведал о чудесном превращении воды в вино. Раввин в сопровождении нескольких сеидов отошел в сторону. Новобрачные сидели рядом с Иисусом, с трепетом держа кубки в руках.

   – Обычно сначала подают лучшее вино, – сказал Иисус, – и ждут, пока гости опьянеют, чтобы затем подать плохонькое вино. А вот вы припасли хорошее вино под конец.

   И только Фома заметил» как Иисус подмигнул ему.

   – Это не мое вино, – возразил Иаков. – Это вино, посланное мне небесами. Это самый дорогой свадебный подарок, преподнесенный когда-либо.

   Иисус покачал головой. Он очень устал и поэтому простился с гостями и своей матерью. Уходя, он услышал, как новобрачная запела хорошо знакомый ему псалом:

   – Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…

   Ученики, последовавшие за Иисусом, потребовали объяснений.

   – Я просто посоветовал налить воды в кувшины, которые, по их мнению, были пустыми, – ответил Иисус.

   На следующий день вся Кана только и говорила о происшедшем накануне, все с большей уверенностью называя это чудом. Через три дня после этого события раввин Перес лишился сна, а раввин Исаак стал задумываться над тем, что за тревога гложет его сыновей.

   – Галилея завоевана! – радостно воскликнул Симон.

   – Но ведь ты всего лишь добавил чистой воды в гущу? – уточнил Нафанаил.

   – А что делает Иоканаан, стоя в Иордане? – парировал Иисус. – Он льет воду в осадок душ.

   И вновь мул был нагружен подарками, а Иисус и его спутники отправились дальше, на север. Казалось, воздух становился горячее от борьбы, которую вели вдоль дороги, пытаясь вытеснить друг друга, тимьян и белый вереск. Филипп и Фома погрузились каждый в свои мысли. Впереди процессии шли Андрей и Симон. Нафанаил распевал песни. Иисус улыбался, вспоминая о шутке, которую он сыграл с раввином. Таких прохвостов можно одолеть, взяв себе в помощники их страх и алчность. Иисус сделал ставку на страх. Надо будет почаще использовать это чувство.

Глава VII
Разговор в трактире

   Иисус и его спутники вошли в Капернаум, опьяненные успехом, но их не оставляли и тревожные предчувствия. Дорога, открывавшаяся перед Иисусом и пятью его последователями, казалось, становилась все шире. Препятствия исчезали сами собой. Будто дым, рассеивались недоверие, враждебность раввинов и их приспешников, сомнения в миссии Иисуса. На всем пути на север Иисуса встречали так, словно давно ждали. Создавалось впечатление, что никто не сомневался в неизбежности конца света, который, по словам Иоканаана, предвещало появление Мессии. Но как долго будет длиться всеобщая эйфория? Падет ли к их ногам Иерусалим, словно спелая фига?

   Иисус, уставший от дороги и толпы, уединился на ночь, выпив кислого молока и съев немного салата. Мария, последовавшая за сыном и его спутниками, поскольку у нее, в сущности, не было родного очага, замочила белье в воде, куда добавила немного древесной золы, а утром выстирала его. Ей помогала жена трактирщика. Женщины были знакомы давно, и их бесконечный разговор тянулся в ночи, словно фриз по стене. Симон, Андрей, Фома, Филипп и Нафанаил не расходились после ужина и сидели, допивая вина Спать им совершенно не хотелось. Они впервые оказались одни, без Иисуса, и теперь испытывали совершенно новые, неведомые прежде ощущения.

   – Эта история в Кане, – заговорил Филипп, словно думал вслух.

   Его спутники сразу же насторожились, ведь все они то и дело мысленно возвращались к тому, что Филипп несколько бесцеремонно назвал «этой историей в Кане».

   – Да, похоже, она помогла ему упрочить свой авторитет сильнее, чем все предыдущие чудеса. Ведь, если вы обратили внимание, обитатели Каны только о ней и говорили!

   – Почему ты назвал происшедшее «историей»? – строго спросил Фома.

   – Я хочу сказать… – пролепетал Филипп. А затем, взяв себя в руки, добавил: – Но это же чудо, не правда ли?

   – А что такое чудо? – откликнулся Нафанаил. – Все зависит от точки зрения того, кто при этом присутствует. Полагаю, для всемогущего Господа либо все является чудом, либо ничто не является таковым, поскольку все возникло по Его воле.

   – В конце концов, – продолжал настаивать Филипп, – Иисус нам все рассказал. Он всего лишь смешал с водой загустевшее греческое вино.

   – А вот у тебя ничего бы не получилось, – заявил Андрей. – Это действительно чудесно! И поэтому я называю происшедшее чудом.

   – Господь здесь совершенно ни при чем, – не согласился Филипп.

   – Как ты можешь об этом знать? Ты сам говорил, что без Его воли ничто не может свершиться. Здесь виден промысел Божий, поскольку это свершилось тогда, когда и должно было свершиться.

   – Конечно, – сказал Нафанаил. – Это могло бы быть чудом, поскольку свершилось тогда, когда возникла необходимость в чуде. Но я не уверен, что соглашусь с подобным определением чуда.

   – Никто не заставляет вас обоих верить в чудо, – вмешался Симон. – Если вы не верите, что Иисус – Мессия и что он творит чудеса, вы всегда можете подать жалобу первосвященнику в Иерусалиме.

   – Давайте прекратим этот спор, – пошел на уступки Филипп.

   – Давайте, ведь мы же не греческие философы! – подхватил Симон.

   – Осталось выяснить, – заговорил Фома, – все ли воспримут Иисуса как Мессию, и договориться, что мы будем отвечать, если нас спросят, действительно ли он Мессия.

   Симон побагровел от гнева.

   – Что ты этим хочешь сказать? – спросил он, задыхаясь от возмущения. – Неужели ты намекаешь на то, будто тебе неизвестно, кто такой Мессия? Или что люди не знают, кто он такой?

   – Полно, – осадил его Фома. – Напоминаю тебе, что ты не наш предводитель и поэтому я предпочел бы, чтобы ты говорил более любезным тоном. Однако, Симон, скажу тебе честно и откровенно: я готов поспорить с тобой, что ты не найдешь в Книгах ни одного четкого и недвусмысленного определения Мессии! – И добавил тоном, не терпящим возражений: – А ведь я очень внимательно читал Книги!

   – Мессия… – начал объяснять, еще сильнее побагровев, Симон. И вдруг он взорвался: – Да ты, Фома, издеваешься надо мной! Все знают, кто такой Мессия, поскольку все ждут его прихода!

   – Брат мой, – с тяжелым вздохом начал Фома, – слово «Мессия» означает «тот, кто получил помазание», а это, в свою очередь, означает, что им может быть первосвященник, или царь, или первосвященник и царь в одном лице. Это также означает, что первосвященник в Иерусалиме – Мессия, вот и все! Иисус – не первосвященник и откажется становиться таковым, а тем более царем. Кроме того – и вы все это знаете не хуже меня, – Иисус никогда не утверждал, что он Мессия.

   От изумления все выпучили глаза.

   – Скажу больше, – продолжал Фома, тыча костлявым пальцем в Симона. – Только попытайся кому-нибудь объяснить, что Мессия – это первосвященник или царь, и тогда можешь распрощаться с нами! – Фома отпил вина из своего кубка и пояснил: – Если бы ты это сказал, Симон, каменная ты башка, тебя бы немедленно арестовали как подстрекателя! Поверьте мне, Иисус знает, что делает, не пытаясь никого убеждать в том, что он Мессия!

   – Но кто он? – спросил Филипп.

   Андрей простер руки к небу.

   Неужели ты веришь, что он Мессия, но скрывает это от нас? Это на него не похоже! Да и что это за Мессия, если он не заявляет об этом во всеуслышание?!

   – Тогда кто же он, по-твоему? – спросил Симон.

   – Человек, посланный Богом, но до сих пор неизвестный.

   – Так почему же Иоканаан говорит, что Иисус – Мессия? И почему тогда его до сих пор не арестовали? – удивился Нафанаил. – В конце концов, он знает Иисуса гораздо дольше, чем любой из нас и непременно должен что-то знать.

   – Иоканаана принимают за своего рода пророка, хотя я не вправе утверждать, что существует несколько разновидностей пророков и тем более что Иоканаан – пророк. Так или иначе, я не верю, что он еще долго будет провозглашать Иисуса Мессией. Если Иоканаан – не пророк, ни его слова, ни его молчание не имеют ни малейшего значения.

   – Ты как-то сухо рассуждаешь, брат, – сказал Андрей.

   – Это я-то сухо рассуждаю! – воскликнул Фома. – Брат, уж не знаю, у кого из нас двоих испарился разум. Если бы не мои предупреждения, уже этим вечером вас всех арестовали бы. Поскольку вы говорили глупости!

   Они выпили еще немного вина, чтобы снять напряжение. Затем Филипп спросил:

   – Почему ты с нами, Фома? Почему мы все вместе с Иисусом? Фома покачал головой, поджав тонкие губы. Затем он, уперев руку в колено, ответил:

   – Ночью впередсмотрящий на корабле ищет маяк. Я встретил Иисуса много лет назад. Это произошло однажды вечером, в Антиохии, на берегу Оронта. Я был в отчаянии. Я, Фома Дидим, терапевт, к которому приезжали с Патроса и из Дельф, поскольку я умел истолковывать предсказания оракула Асклепия и мог сказать, доживет ли этот ребенок до своего совершеннолетия, вступит ли этот мужчина в свой пятый десяток или родит ли эта женщина в срок. Но у меня не было цели. Я потерял своего наставника, великого философа, о котором вы, безусловно, слышали, – Аполлония из Тианы. Его учение было таким же обширным, как мир. Он знал, как вылечить от укуса змеи, и мог по облику человека догадаться, под какой звездой тот родился и от какой болезни умрет. Он был добродетельным и прекрасным. И хотя Аполлоний всегда одевался очень скромно, он имел над всеми огромную власть. Многие цари обращались к нему за советом. Великий разум Вселенной нашептывал ему на ухо свои многочисленные секреты. Он сам был религией. Его голос наполнял ночь музыкой и мечтами и заставлял день сиять еще ярче. И тем не менее я, Фома Дидим, оставил его.

   – Почему? – спросил Нафанаил, сгорая от нетерпения услышать ответ.

   – Действительно, почему? Когда-нибудь я отчетливо пойму, почему оставил его. Сейчас же я знаю только то, что я ушел, поскольку у меня нестерпимо болело сердце. Аполлоний, несмотря на свое духовное могущество, был холодной статуей. Я восхищался им так, как один человек может восхищаться другим человеком. Но он не будоражил мои мысли! От него я узнал об окружающем меня мире больше, чем сумел бы это сделать за несколько жизней без него. Я знаю, как одни элементы могут превращаться в другие, как огонь высвобождает взрывчатую материю, присутствующую во всем, как отличить один вид лихорадки от другого, как изгнать их все, например приложив к голове больного кору плакучей ивы, поскольку это дерево растет по берегам рек и вобрало в себя свойства воды…

   Все слушали Фому, затаив дыхание. Так, значит, существовали другие знания, не занесенные в Книги?!

   – Но постепенно Аполлоний превращал мою плоть в камень. Узнав все законы, я почувствовал, что мной овладевает равнодушие. Но я, братья, не хотел превращаться в камень! Просто так, не ради какой-либо идеи и тем более не ради веры! Нет! Я создан из плоти и хочу остаться таковым! Я не желаю превращаться в одну из тех говорящих мумий, которыми становятся отдельные анахореты! Я…

   Фома покачал головой, запустил пальцы в седеющую шевелюру, потом беспорядочно замахал руками. Его голос стал почти неслышным. Неужели ослабел и его разум?

   – Вероятно, это слишком сложно для вас. Без сердца и плоти разум становится похож на столбы пыли, вздымающиеся в ветряные дни в пустыне. Глядя на них, иногда спрашиваешь себя, не собирается ли какой-нибудь колдун придать им ноги, руки, голову и одарить голосом… Идеи приходят и уходят, не оставляя следа, если они не наполнены кровью, если у них нет внутренних органов, груди и самых темных глубин чрева… Их блеск ослепляет, словно перламутровые раковины на морском берегу в солнечный день, но затем они умирают, гаснут, накрытые волнами или при наступлении ночи… Эти идеи похожи на проституток, с которыми проводишь только одну ночь… Аполлоний сыпал идеями, словно из рога изобилия. Они опьяняли и его самого, и других. Когда я протрезвел, то почувствовал, что изголодался по чему-то иному. Да, по чему-то иному, – хрипло повторил Фома. – Аполлоний, – продолжил он после паузы, – все же познакомил меня с идеей, глубоко проникшей в мое сознание. Все, что существует на свете, разделено на два царства: на царство материи и царство духа. Аполлоний вслед за своими учителями утверждал – но в этом вопросе я с ним не был согласен, – что материя наделена дурными качествами и обречена на саморазрушение, а дух наделен хорошими качествами и будет существовать вечно. Аполлоний также утверждал, что над богом материи и богом духа царствует высший бог, которого он называл Великим Духом или Высшим Духом Вселенной. Да, есть два царства, вечный дух и недолговечная материя, но я не верю, вернее, не ощущаю, что любая материя плоха, а каждый дух – хорош. Вот чего вы, Симон и Андрей, не поняли, когда мы об этом говорили раньше. Да, это оставалось для меня загадкой, ответ на которую дал мне Иисус. Благодаря врожденным знаниям Иисус уже тогда понимал, что пшеничное зерно не может быть плохим, хотя оно и материально, и что нематериальный Демон шепчет свои заклинания по ночам, ведь не раз бывало, что он нашептывал мне на ухо! До встречи с Иисусом я презирал материю и заблуждения плоти, но он научил меня по-другому смотреть на мир. Фома обвел своих слушателей внимательным взглядом.

   – Иисус научил тебя не презирать заблуждения плоти? – переспросил Симон, нахмурив брови.

   – Да, – с вызовом ответил Фома. – Единственный грех – это упрямство. То, что вы называете грехом, на самом деле солома и навоз, помогающие прорасти пшеничному зерну. Человек без греха ведет себя спесиво и надменно. Питайте жалость к грешнику и любите его. Его грехи служат навозом, на котором расцветут цветы его добродетелей.

   – Так или иначе, – сказал Симон, – у Иисуса грехов нет!

   – Как я вам уже говорил, я познакомился с Иисусом в Антиохии. И он человек, – загадочно произнес Фома.

   – Что ты хочешь этим сказать? – спросил Симон.

   – В Антиохии Иисус грешил, – четко выговаривая каждое слово, ответил Фома, при этом он смотрел Симону прямо в глаза.

   – Это невыносимо! – воскликнул Симон. – Это просто невыносимо!

   Андрей и Филипп подхватили:

   – Неужели ты хочешь сказать, что мы следуем за грешником?

   – А разве нет? – с вызовом бросил Фома. – Разве ты, Симон, не следуешь за ним? Разве ты не следуешь за человеком, который, по его собственному признанию, ел свинину и самаритянский хлеб?

   Фома выдержал паузу, давая отзвенеть своим словам, и продолжил:

   – Ты, Симон, преисполнен высокомерия, как я уже говорил. Ты никогда не ел свинину, и ты, разумеется, ненавидишь самаритян, однако ты знаешь, что этот грешник нравственно выше тебя, ты это знаешь очень хорошо, поскольку называешь его своим учителем. Твой учитель – грешник, Симон, и я этим безмерно горжусь! Если бы ты не был грешником, Симон, мне от всей души хотелось бы, чтобы ты, посетив публичный дом, стал немного лучше понимать жизнь! Среди кого ты собираешься проповедовать? А ведь тебе вскоре придется проповедовать! Среди ангелов? Чистые души не нуждаются в твоем жалком учении, Симон! А те, которые считают себя безупречными, тем более, Андрей! Вы все хотите знать, почему я следую за Иисусом. Я следую за Иисусом, поскольку я видел его лицо, когда он в Севастии исцелил девочку. Сострадание – вот что преобразило лицо Иисуса. Это чувство было сильнее него. Он взвалил на себя бремя болезни этой девочки. Я видел, и как Аполлоний лечил больных. Он не испытывал сострадания. Он действовал как чиновник Высшего Духа, объявляющий эдикт. Аполлоний верил, что на нем нет греха.

   Симон обхватил голову руками, словно испытывал мучительную боль. Андрей как-то сник и стал выглядеть намного старше своих лет. Филипп растерянно смотрел на своих товарищей, а Нафанаил задумчиво пощипывал нижнюю губу.

   – Господи, – прошептал Симон, – неужели мы во имя Твое следуем за человеком, который погряз в грехе? Неужели таков Твой посланец?

   – Симон! – воскликнул Фома. – Неужели ты думал, что следуешь за ангелом? Разве тебе никогда не приходило в голову, что У ангелов нет матерей? Но если бы Иисус был ангелом, в чем же тогда состояла бы твоя заслуга? Любой человек не раздумывая пошел бы за ангелом! Или же вы все, братья, полагаете в своем безумном тщеславии, будто вас выбрал сам всемогущий Господь? Неужели вы действительно так думаете?

   – Ты сведешь нас с ума своей философией, Фома! – со вздохом сказал Филипп.

   Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

   – Философия! – проворчал Фома. – В моих словах нет никакой философии. В них есть только здравый смысл.

   – Так куда же нас ведет этот человек? – спросил Филипп.

   – Если бы вы об этом узнали, все равно ничего не поняли бы. Единственное, что я могу вам сказать, братья, так это то, что вы следуете за ним, поскольку вас влечет непреодолимая сила и вы не в состоянии поступить иначе. Это подобно звучащей вдалеке музыке. Вы не видите, кто играет, но ваше сердце бьется в унисон.

   – То же самое можно сказать и о Демоне, – прошептал Нафанаил.

   – Да, можно, – согласился Фома, спокойно выдержав возмущенный взгляд Симона. – И все-таки мы знаем, что он не Демон. Как? Только не умом. Умом вообще ничего нельзя постичь! Прекрати, Симон, не стоит смотреть на меня столь негодующе! Все, что мы знаем, мы знаем сердцем и плотью. Правда проникает в нас, словно меч. У тебя, Симон, нет никаких доказательств, что существует нечто, к примеру Бог. Тем не менее ты знаешь, что Бог есть. Он проникает сквозь щиты слов, чтобы наполнить наши сердца.

   – Ты пьян, – сказал Андрей, поднимаясь.

   – Твое несчастье, Андрей, – заметил Фома, – заключается в том, что ты испытываешь столь исключительное уважение к своему разуму, что никогда не позволяешь себе напиться допьяна. А знаешь, Андрей, почему? Потому что ты боишься, как бы опьянение не открыло твою наготу.

   – А другие пусть прикроют твою наготу, – бросил Андрей, уходя.

   – Ты, Фома, подвергаешь себя серьезной опасности, манипулируя словами, – сказал Симон, опорожняя свой кубок. – Как только твои чувства ослабеют, тебя начнут терзать муки сомнений.

   – Я предпочитаю мучительные сомнения невозмутимому спокойствию фарисеев, – возразил Фома, – и пью за сомнения.

   Фома внимательно посмотрел на Филиппа и Нафанаила, которые, казалось, ждали каких-то выводов. Теперь их осталось только трое.

   – Мы находимся на земле, – заговорил Филипп, допивая свой кубок. – Все происходит на земле. Иисус ходит по земле и спит, как любой другой человек, поскольку он устает. Не стоит заблуждаться. Те, которые считают себя избранниками небес, очень заблуждаются… Однако это не относится к Израилю…

   – Но ведь ты сказал, что ты из Дидима, следовательно, ты не иудей, – то ли утверждая, то ли спрашивая, заметил Филипп.

   – Да, я действительно родился во Фракии.

   – Но что ты делаешь среди иудеев? Ведь это внутренние дела иудеев.

   – А вот в этом я не уверен. Я вообще ни в чем не уверен, – сказал Фома, чуть улыбнувшись.

   Фома встал и пожелал молодым людям спокойной ночи. Те остались сидеть, не шелохнувшись. Пламя стоявшей на столе свечи колебалось под легким дуновением вечернего ветерка. Бабочка С коричневатыми крылышками заметалась, слегка коснулась пламени и упала в пустой кубок. Трепещущие крылышки бились о стенки, заставляя металл издавать тихий звон. Постепенно сгущались ароматы ночи. Филипп и Нафанаил не двигались, объятые тишиной. Потом они обменялись взглядами. Все оказалось гораздо сложнее, чем они предполагали.

Глава VIII
Четырнадцать

   Когда на следующее утро они собрались все вместе, Симон и Андрей сообщили, что хотят отлучиться на два-три дня, чтобы навестить свои семьи, живущие в восточном предместье Капернаума. Это было оговорено заранее, и Иисус не выразил ни удивления, ни недовольства. Но тут они неестественно ровным тоном добавили, что двери их домов, разумеется, всегда открыты для Иисуса и его близких, если попутный ветер занесет тех на побережье Галилейского моря. И тогда Иисус спросил, действительно ли они намерены вернуться. Симон и Андрей искренне возмутились. Что за вопрос?! Как Учитель мог такое подумать?! Разве они пришли из Иудеи лишь для того, чтобы здесь расстаться с ним?!

   – Сегодня утром я заглянул в ваши глаза, – сказал Иисус, – и увидел в них смятение. Вчера вечером, когда я спал, что-то произошло и нарушило ваш покой.

   – Этот человек умеет читать мысли! – поразился Андрей.

   – Идите к своим родным, – продолжил Иисус. – Вы знаете, где я буду дня через два-три.

   Когда Симон и Андрей скрылись за деревьями сада, раскинувшегося позади трактира, где все они собрались, Иисус перевел вопросительный взгляд с Фомы на Филиппа, а затем на Нафанаила.

   – Ничего особенного не произошло, – сказал Фома. – Мы просто обсуждали природу Мессии. Я им объяснил, что смысл этого понятия неясен, что Мессией можно назвать человека, получившего помазание, следовательно, это либо первосвященник, либо царь, либо и тот и другой в одном лице, что это к тебе не относится и что ты никогда не утверждал, будто ты Мессия.

   Филипп и Нафанаил жадно вглядывались в лицо Иисуса.

   – Правильно, я никогда не говорил ничего подобного. И этим ты привел их в смятение?

   – Больше всего их смутило мое утверждение, что ты человек, такой же как и мы, и что я последовал за тобой, поскольку ты меня растрогал, ибо ты человек и грешник.

   – Грешник… – задумчиво повторил Иисус.

   Филипп и Нафанаил от негодования раскрыли рты.

   – Во всяком случае, в Антиохии ты был грешником.

   Филипп и Нафанаил стояли, будто пораженные молнией.

   – Больше всего меня огорчает то, – немного помолчав, сказал Иисус, – что тебе доставляет удовольствие мучить людей. Ты, Фома, провокатор, – добавил он, едва заметно улыбаясь. – Ты напугал Симона и Андрея.

   – Да они спят на ходу! – воскликнул Фома. – Я не мог отказать себе в удовольствии немного помучить их, чтобы они наконец проснулись! Они думают, что ты чистый дух и что однажды утром они увидят тебя сидящим на троне и вершащим справедливый суд, С огненным венцом над головой! Так что лучше: позволить им верить в эти нелепости или же немного их встряхнуть?

   Когда Фома волновался, он напоминал ожившую куклу, а его редкие волосы становились дыбом. Так было и на этот раз.

   – Давайте прогуляемся по берегу, – примирительно сказал Иисус.

   По дороге они встретили небольшую группу людей, внимательно посмотревших на них. Фома, Нафанаил и Филипп тоже окинули любопытными взглядами незнакомцев, однако Иисус не имел ни малейшего желания беседовать с ними, чего, судя по выражению лиц, им очень хотелось. Он, напротив, ускорил шаг, решительно направившись к морю, словно хотел оторваться от своих спутников. Небольшие волны с шумом разбивались у ног Иисуса. Вдалеке по водной глади скользили лодки под парусом – это рыбаки ловили рыбу. Облака весело, словно играя друг с другом, бежали по небу. Это был тот же самый берег, где давным-давно Иисус присоединялся к рыбакам, которые возвращались с уловом, помогал им вытягивать сети и затем чинить их. Здесь же, на берегу, они подсчитывали свой улов и сортировали рыбу. Им попадались усачи, камбала, окуни, креветки и даже черепахи, которых они сортировали по размеру и раскладывали по корзинам… И вот сейчас рыбаки, вернувшиеся на берег на заре, делали все то же самое, знакомое с детства… Иисус внимательно смотрел на них. И в этот момент два молодых человека, несомненно, братья, судя по тому, как они были похожи, заметили его. Стоя в лодке, обнаженные по пояс, они наблюдали за Иисусом, прищурившись, а пожилой человек выбирал сети, сидя на корме. Иисус понял, что они проявляют к нему интерес, и послал им ответный взгляд. Пожилой человек что-то сказал братьям, и они все трое с еще большим любопытством принялись разглядывать Иисуса, за спиной которого, словно стража, стояли его ученики. Лодка медленно приближалась к берегу. Пожилой человек встал к рулю, не сводя глаз с Иисуса. Затем он сложил руки рупором и крикнул:

   – Не тебя ли называют Мессией?

   – Меня зовут Иисус, – услышал он в ответ.

   Пожилой человек выскочил из лодки на берег с неожиданной ловкостью и стремглав бросился к Иисусу.

   – Я Зеведей, – сказал он. – Благослови меня.

   А потом указал пальцем на своих сыновей, явно гордясь ими.

   – Это мои младшие сыновья, Иаков и Иоанн, – сказал он. – Не благословишь ли их тоже?

   Молодые люди тоже выпрыгнули из лодки и присоединились к отцу.

   «Какие чистые души!» – подумал Иисус.

   Юноши вытянули шеи в ожидании благословения, вероятно, даже толком не зная ничего о человеке, который согласился дать им его. Затем Иисус пошел своей дорогой. Оба юноши сопровождали его. Их ноги были покрыты рыбной чешуей, а волосы поредели под палящим солнцем. Их лица светились от счастья. У одного щеки были совсем гладкими, а у второго уже покрывались легким пушком.

   – Сколько вам лет? – спросил Иисус.

   Тем временем группа людей, встретившаяся Иисусу и его спутникам по дороге, подошла к берегу.

   – Мне пятнадцать лет, а Иакову семнадцать.

   Младший брат оказался более разговорчивым, чем Иаков, явно сдержанный в своих чувствах.

   – За кого вы меня принимаете?

   – Но… за Мессию!

   – А кто такой Мессия?

   – Первосвященник, – ответил Иаков, наконец решивший вступить в разговор.

   – Но в Иерусалиме уже есть первосвященник. Разве вы не слышали о нем?

   – Пока да. Но потом им станешь ты.

   Отец шел позади сыновей.

   – Ты хороший учитель, – обратился к нему Иисус. – Не хочешь ли ты, чтобы они отныне ловили не рыбу, а души?

   – Если ты так приказываешь, – ответил отец. – Я вверяю тебе их с радостью.

   – Тебе будет недоставать их, – заметил Иисус. – С кем ты станешь ловить рыбу?

   – Если я не дам согласия, угрызения совести будут терзать меня до Судного дня.

   Иисус велел юношам принести свою одежду.

   – Отныне нас семеро, – сказал он своим ученикам.

   – Они слишком молоды, – заметил Фома.

   – Возможно, они найдут тебя слишком старым, – не согласился Иисус.

   Зеваки, стоявшие в нескольких шагах, с жадностью ловили каждое слово.

   – Он что, вербует солдат? – спросил один.

   – Почему он не обратился ко мне? – удивился другой.

   – Ты только и думаешь, как бы подраться! Но это не вербовщик ретиариев, этих гладиаторов с сетью!

   – Кто бы что ни говорил, эти двое твердо уверены, что ты Мессия! – прошептал Фома.

   Зеведей стоял, подняв руки к небу.

   – Что с тобой? – спросил Иисус.

   Мужчина посмотрел на свою лодку.

   – Мы возвращались домой. Обычный день, похожий на другие. Но нет! Это день Господа! Пришел Мессия и начал собирать воинов Израиля!

   Зеваки подошли чуть ближе. Они принялись расспрашивать Фому, потом Нафанаила, наконец, Филиппа. Некоторые из них до того осмелели, что обратились к Иисусу. Могут ли они тоже следовать за ним? Платит ли он своим людям? Но тут вернулись Иаков и Иоанн. Они успели совершить омовение и переодеться. Великолепная сноровка? Или бесшабашность? Сыновья, прощаясь, обняли Зеведея, и небольшая группа стала удаляться.

   – Я доволен, – сказал Иоанн, хотя никто у него ничего не спрашивал.

   «Как он похож на молодого Иоканаана!» – подумал Иисус.

   Он спросил юношей, какое образование они получили, на что надеются, почему столь легко решили последовать за ним. Они оба удивились. Они слышали разговоры о Мессии, и вот Мессия пришел. Как же можно продолжать ловить рыбу, словно ничего не произошло? Иаков придерживался мнения, что все священники Храма, с которыми он, правда, никогда не встречался, должны быть арестованы и отданы в руки дьявола. Иоанн же, основываясь на разговорах, которые он, вне всякого сомнения, слышал, предлагал собрать все двенадцать колен или то, что от них осталось, и пусть они выберут царя, которым, разумеется, станет Мессия. Собраться, настаивал он, все должны на горе Фавор, и тогда римляне ничего не смогут сделать. Иисус с трудом сдерживал улыбку, слушая этот наивный юношеский лепет. Несомненно, Иакову и Иоанну больше пришлись бы по душе мудреные речи Фомы. Иисус терпеливо отвечал на каждый вопрос, и все сразу же обратили внимание на благодушие, которое от него исходило. Фома, тоже прислушивавшийся к разговору, шел, придав своему лицу снисходительное выражение. Попробовали бы эти юнцы изложить свои идеи при огромном стечении народа или в присутствии какого-нибудь коварного раввина! Филипп, который, казалось, угадал мысли Фомы, шепнул ему на ухо, что хотел бы посмотреть, как поведет себя вино, налитое в новые меха! Иисус, обладавший тонким слухом, несколько минут спустя, когда они уже входили в город, повернулся к Филиппу и заметил, что старые мехи начали молодеть.

   Оба юноши настолько осмелели, что буквально забросали Иисуса вопросами. Они спрашивали, когда начнется обучение иудеев по-новому, а Иоанн тут же добавил, что Иисус должен немедленно отправиться в синагогу, чтобы прочитать там проповедь. Другие спутники Иисуса встретили это предложение радостными возгласами, а сам Иисус согласился с тем, что час пробил и что следует, не откладывая, претворить эти помыслы в жизнь. Иаков и Иоанн почувствовали себя героями дня. Филипп и Нафанаил, проникшиеся духом искателей приключений, с готовностью поддержали Иисуса. Фома, недовольно ворча, брел позади своих спутников. И вот в один из летних дней, накануне субботы, эта группа направилась к культовому зданию.

   Иисус проворно взбежал по ступенькам. В синагоге находилось не более десяти человек, пришедших, несомненно, чтобы исполнить данные обеты, прочитать благодарственную молитву после рождения ребенка или договориться о ритуале обрезания. Все они двигались медленно, почти неслышно. Два-три человека узнали Иисуса, и по синагоге мгновенно пронесся восхищенный шепот. Через полчаса в синагогу уже набилось десятка три местных жителей. А еще через какое-то время пришедших невозможно было сосчитать. Иисус, позади которого стояли пятеро из его последователей, повернулся лицом к толпе, молча ждавшей продолжения. Затем он взошел на кафедру.

   – Народ Капернаума, – начал Иисус, – птицы небесные ищут зерно, созревшее в полях, а нарцисс ожидает утреннюю росу, чтобы раскрыть свои лепестки. Но человек ждет слово Божье. Зерно быстро съедается, а роса стремительно высыхает под жаркими лучами солнца, но слово Божье кормит человека вечно, а те, кто насытились им, больше никогда не испытывают чувства голода.

   Иисус обвел собравшихся взглядом. Казалось, толпа стала еще плотнее.

   – Некоторые из вас пришли сюда в надежде увидеть не только посланца, который передаст слово Божье, но и избавителя, который поднимет меч и знамя Давида, так долго лежавшие в земле. Хочу вам напомнить, что слово Божье сильнее любого меча и прославлено более любого знамени. В прошлые столетия было много вождей, которые побеждали мечом, размахивая своим знаменем, однако они не снискали милости Господа. Хочу также напомнить тем, кто рассчитывает на меч и знамя, что обладание всеми богатствами мира не стоит даже одного слова Божьего.

   От удивления у одних глаза на лоб полезли, а другие стояли раскрыв рты.

   – Я пришел вам сказать, что ни один человек не может присвоить себе слово Божье и владеть им единолично. Это слово не похоже на скот, который можно запереть в загоне, или на зерно, которое можно спрятать в амбар. Оно никому не дает власти ни над кем. Это слово похоже на воздух, которым мы дышим, и на воду, которую мы пьем, с той лишь разницей, что без него мы стали бы напоминать животных или рабов. Народ Израиля пребывает сегодня в рабстве только потому, что он не прислушивался к слову Божьему!

   В толпе раздались возгласы, постепенно слившиеся в протяжный гул.

   – Помолимся же, чтобы наши сердца всегда оставались открытыми для слова Божьего и чтобы мы смогли вновь обрести нашу силу. Но пусть никто не надеется, что ему удастся заключить сделку с Господом, пообещав приходить к Нему чаще, если Он одарит своей милостью. Божественное слово не поддается обмену на земные блага.

   Теперь требовалось вызвать у людей чувство единства. Для этого подходил второй псалом. Иисус начал читать его, делая паузы, чтобы собравшиеся могли повторять за ним:


Зачем мятутся народы и племена замышляют тщетное?
Восстают цари земли, и князья совещаются вместе
Против Господа и против Помазанника Его.

   Пауза. Кто-то выкрикнул, вскинув над собой узловатую руку:

   – Кто ты такой, что осмеливаешься говорить с кафедры? Ты раввин?

   Собравшиеся расступились перед кричавшим. Вне всякого сомнения, это был раввин синагоги.

   – Разве ты, раввин, не слышал, о чем я говорил? Я говорил, что никто не владеет словом Божьим единолично. Неужели ты хочешь сказать, что в Капернауме только тебе одному доступно слово Божье?

   – А ты, неужели ты думаешь, что проповедовать с этой кафедры может кто угодно? Для чего тогда существуют раввины?

   – Хочешь ли ты этим сказать, что, если человек, не будучи раввином, захочет проповедовать слово Божье, ты заставишь его замолчать только потому, что он не раввин?

   Толпа начала перешептываться. Потом раздался чей-то голос:

   – Этот человек прав! Пусть говорит!

   – Ты Мессия? – насмешливым тоном спросил раввин. – Я полагал, что ты сын плотника Иосифа, жившего и работавшего здесь, в Капернауме. Разве твой отец не был когда-то священником Храма? А ты не поладил с моим предшественником в этой синагоге, поскольку собирался начать работать на следующий день после погребения отца. Говорю вам, – кричал раввин, теперь обращаясь к толпе, – этот человек принадлежит к ядовитому отродью! Когда вы встречаете кого-нибудь, подобного ему, можете быть уверены, что вас ждет плохой день!

   – Плохой для кого? – спросил кто-то из толпы.

   Другой добавил:

   – Да, это удар по самолюбию раввина!

   – Ты неискренний человек, – сказал Иисус, обращаясь к раввину, – поскольку ты меня спросил, не Мессия ли я. А ведь ты достаточно образован. Тебе известно, что существует первосвященник – ведь это он послал тебя в эту синагогу – и что у Галилеи есть повелитель. Почему же ты задаешь такой вопрос, если знаешь, что если бы я был Мессией, значит, был бы либо первосвященником, либо царем?

   – Да, ты весьма учен! – заметил раввин с вызовом в голосе. – Но как ты объяснишь собравшимся здесь людям, что ты проповедуешь, даже не получив образования, достойного сына священника? Или, может быть, ты переодетый священник?

   – Это очень просто объяснить, раввин. Неужели ты полагаешь, что мой отец поступил вопреки здравому смыслу, отказавшись отдать меня в обучение волкам?

   В толпе раздались ехидные смешки.

   – Послушайте, вы все! – крикнул раввин. – Этот человек – не Мессия, поскольку никогда еще уроженец Галилеи не становился пророком или царем!

   – А теперь послушай меня, раввин, – твердо произнес какой-то человек. – Не хочешь ли ты сказать, что мы все, собравшиеся здесь, люди второго сорта?

   Иисус узнал говорившего человека. Это был Илия, его бывший ученик. Свист и гул не прекращались. Другой человек, которого Иисус также узнал, – еще один его бывший ученик, Зибеон, который столь искусно умел полировать ценную древесину, – стоял настолько близко к раввину, что их носы могли бы соприкоснуться, если бы один из них кашлянул.

   – Если ты так хорошо осведомлен, раввин, почему же ты не знаешь, что предки Иисуса родом из Иудеи? Он вполне может быть Мессией!

   – Тогда почему он не проповедует в Иудее? – завопил раввин. – Разве вы не понимаете, что этот человек сеет смуту? Разве то, что сейчас происходит, не служит этому подтверждением? – Раввин задыхался от негодования. – Вас вводят в заблуждение! Я был послан сюда, чтобы следить за исполнением Закона, за соблюдением наших обычаев и общественной добродетели! Я не допущу, чтобы вы позволили соблазнить себя какому-то кудеснику! Он утверждает, будто никогда не говорил, что он Мессия, и тем не менее вы пришли сюда, чтобы слушать его, поскольку уверены, что в ближайшем будущем он станет нашим первосвященником и царем. Кстати, – добавил раввин, указывая пальцем на Иисуса, – он проповедует, как Мессия! Или он сумасшедший, или лицемер!

   Установилась полная тишина, напряженная, словно натянутая тетива лука. Какой-то мужчина пробирался через толпу к раввину.

   – Я все время спрашиваю себя, – сказал он, – у кого из вас двоих лживый язык.

   Этим мужчиной оказался Илия.

   – Ты, раввин, утверждаешь, что поставлен здесь, чтобы защищать общественную добродетель. Но тогда почему же в нашем городе есть храм Сераписа? Разве ты не знаешь, раввин, что происходит ночью в окрестностях алтаря Афродиты и в северных предместьях? Нет, ты знаешь! Там наряду с язычниками можно встретить иудеев, иудеев в обществе римлян! Ты делаешь вид, будто не знаешь, что многие дети, рожденные за несколько последних десятков лет, не похожи на своих отцов! Да и у тех, кто рожден в последние годы, белокурые волосы галлов и скифов и голубые, словно бирюза, глаза!

   По толпе снова пробежал ропот.

   – Я делаю все, что в моих силах, – ответил раввин. – В этой синагоге, в отличие от Храма в Иерусалиме, нет охраны. Но я не понимаю: зачем вы ищете ссоры с римлянами? А вы все-таки ищете ссоры, поскольку слушаете человека, выдающего себя за царя, хотя у нас уже есть царь, союзник римлян! Вероятно, вы хотите, чтобы пролилась кровь. Вероятно, вы хотите увидеть, как через несколько лет будет установлено множество крестов с распятыми на них иудеями. Я хочу только одного. Я хочу услышать ответ этого человека. Почему ты позволяешь людям утверждать, будто ты Мессия? – спросил раввин, поворачиваясь лицом к Иисусу.

   – Разве тебе известно, снесет ли завтра крышу твоего дома сильный порыв ветра? – спросил Иисус.

   – Что ты хочешь этим сказать? – замялся раввин. – Разве вы не видите, что этот человек надувает вас? Заставьте его немедленно сойти с кафедры!

   Никто не шелохнулся. Но нет! Иаков выступил вперед и обратился к толпе.

   – Я всего лишь рыболов, сын рыболова. Но я знаю достаточно, чтобы сказать вам, что мы слишком долго были лишены надежды. Слово Божье – да, мы находили его в Книгах, но его не было в наших сердцах. Сегодня мы пришли в Дом Божий, поскольку нас ведет надежда. Пусть те, кто хочет заткнуть рот надежде, во всеуслышание признаются, что они боятся надеяться.

   – Этот молодой человек прав, – сказал какой-то мужчина. – Действительно, раввин, как ты можешь знать, снесет ли завтра крышу твоего дома сильный ветер? Ты притворился, будто не понял вопроса Иисуса, а вот я, человек, не получивший никакого образования, прекрасно понял его. Разве ты можешь знать, не появится ли завтра у нас еще один первосвященник? И знаешь ли ты, кто им станет? Нет. Я не стану заставлять Иисуса покидать кафедру.

   В толпе раздались возмущенные возгласы.

   – Нет!

   – Я тем более!

   – Нет!

   – Пусть говорит! Он не сказал ничего дурного!

   Какая-то женщина закричала:

   – Это не он сеет смуту! Мы вместе с ним читали псалом, а ты прервал нас! Что дурного в чтении псалма? Его слова пробуждали в нас добро, а твои слова наполнены горечью и гневом!

   – Правда, – неожиданно вступил в разговор взволнованный Иоанн, – почему ты сердишься? Неужели ты боишься, что Иисус лишит тебя частички власти, которой ты пользуешься здесь?

   – Да как он этого добьется? – возразил раввин, смутившись, что ему приходится разговаривать с грешником, тем более подростком.

   – Задай этот вопрос самому себе, – звонким голосом ответил Иоанн.

   – Давайте вернемся к псалму, – предложил Иисус.

   И он прочитал последние стихи, гораздо громче, чем раньше, выделяя каждое слово:


Тогда скажет им во гневе Своем и яростью Своею приведет их в смятение:
«Я помазал Царя Моего над Сионом, святою горою Моею;
Возвещу определение: Господь сказал Мне:
Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя; Проси у Меня…»

   Раввин какое-то время слушал, потом сокрушенно покачал головой и покинул синагогу. Едва прозвучал последний стих псалма, Иисус спустился с кафедры.

   – Учитель, – обратился к нему какой-то мужчина, – значит, наше освобождение уже близко?

   Другие принялись расспрашивать Иисуса, останется ли он в Капернауме, нуждается ли он в добровольцах, требуются ли ему воины.

   – Мне нужны мужественные люди, – ответил Иисус. – Но не для того, чтобы поднимать меч или палицу. Они мне нужны, чтобы нести слово Божье.

   Иисуса обступили так плотно, что ему стало трудно дышать. Он успокоил людей и немного отодвинул их рукой, чтобы иметь возможность разглядеть каждого.

   – Вот ты, – обратился Иисус к невысокому черноволосому человеку, на котором был кожаный фартук, такой, какие носили мытари, собиравшие подати. – Как тебя зовут?

   – Учитель, я всего лишь мытарь.

   Казалось, он нес бремя всеобщего презрения.

   – Значит, одним мытарем, сидящим на шее бедняков, станет меньше. Я вновь спрашиваю: как тебя зовут?

   – Матфей.

   – Матфей, вставай рядом со мной. А как тебя зовут? – обратился Иисус к высокому молодому человеку с круглыми глазами на добродушном лице и небольшой бородкой.

   – Варфоломей.

   – Чем ты занимаешься?

   – Я поденщик.

   Фома скривился, что не прошло незамеченным для Иисуса.

   – Ты работаешь в поле? – спросил Иисус.

   – В поле и в садах. Я также работал у мясника. И грузчиком в порту.

   – Хочешь ли ты следовать за мной?

   – Да.

   – Почему?

   – Впервые с тех пор, как я родился, слово Божье, произнесенное тобой, не прозвучало как приказ подчиниться и смириться.

   Варфоломей закрыл глаза и на удивление пронзительным голосом воскликнул:

   – Свобода!

   – Варфоломей, становись рядом со мной.

   Варфоломей сделал вперед три шага, отделявшие его от новой жизни, и вновь закрыл глаза. Иисус по-прежнему вглядывался в лица собравшихся. Он выделил одного мужчину, с выступающими скулами и лысым черепом, обтянутым тонкой загорелой кожей. Но у этого человека было решительное лицо, лицо солдата, состарившегося в сражениях, а всмотревшись пристальнее, он увидел взгляд ребенка. Мужчина спокойно выдержал взгляд Иисуса и сказал, не дожидаясь, пока ему зададут вопрос:

   – Меня зовут Симон.

   Затем он добавил:

   – Но все зовут меня Симон Зилот, поскольку я поднял меч на наших врагов.

   – И сколько же ты их убил?

   – Думаю, что несколько недель назад я убил двоих из встретившихся мне пятерых. А до этого еще одного.

   – Знаешь ли ты притчу о ребенке, который хотел вычерпать ракушкой море?

   – Но теперь я здесь, – после недолгого раздумья ответил Симон.

   – Невозможно восстановить цитадель с помощью меча, Симон, – сказал Иисус. – Вспомни об этом, когда твоя рука потянется к эфесу меча. Нам нужно перестроить Израиль в дом Божий. И тогда его стены станут такими высокими, что ни одна цитадель не сможет соперничать с ним. Так ты с нами?

   – Я с вами! – ответил Симон.

   – Тогда становись рядом со мной.

   Иисус продолжал свой экзамен. Он заметил человека, который уже пытался встретиться с ним взглядом, а сейчас предпринял новую попытку. Это был мужчина лет тридцати, с загорелым лицом и пышной шевелюрой, выцветшей под палящими лучами солнца. Едва Иисус взглянул на него, мужчина тут же открыл рот.

   – Я тебя слушаю! – приободрил Иисус мужчину.

   – Иаков! – воскликнул мужчина с таким пылом, что Фома не сумел сдержать снисходительной улыбки. – Иаков, сын Алфеев! Я рыболов.

   – Почему ты полагаешь, что будешь счастлив вместе с нами, словно рыба в воде?

   Мужчина покачал головой.

   – Я знаю, что, если вновь займусь ловлей рыбы, я буду думать, что больше ни на что не пригоден.

   – Как ты считаешь, что это за люди, которые пошли вслед за мной?

   – Те, кто был уже с тобой, и те, на кого пал твой выбор, безусловно, очень храбрые люди. Эти люди такие, какие тебе требуются, не так ли? Я тоже могу быть храбрым.

   – Римские солдаты тоже храбрые люди, однако мне не хотелось быть римским солдатом.

   – Разумеется нет. Ты хочешь быть солдатом Израиля, – сказал Иаков, сын Алфеев.

   – Нет, я вообще не хочу становиться солдатом. Я хочу быть человеком, мечтающим о новой жизни. Понимаешь ли ты, что я хочу сказать? Я не хочу принадлежать к числу людей, столь же старых, как и этот мир.

   – Разве я старый? – спросил Иаков, сын Алфея. – Или же выгляжу так, будто принадлежу к старому миру?

   – Нет, вероятно, нет, – ответил Иисус после некоторого раздумья.

   Иисус с радостью бы прекратил вербовку. Он чувствовал себя смущенным. На него возлагали такие надежды, но он не мог дать четкого ответа на большинство из посыпавшихся градом вопросов! Хотели ли эти люди в очередной раз обрести военачальника? Сейчас они были готовы на героические подвиги, но что произойдет завтра, когда зола остынет? Или же они, напротив, сознательно ухватились за протянутую им нить, чтобы выйти из потемок? Иисус вздохнул и пригласил Иакова, сына Алфея, присоединиться к остальным. Он уже ощущал бремя доброй воли, которую не мог отвергнуть, не нанеся оскорбления тем, кто пришел к нему с открытым сердцем. Иисус пробежал взглядом по толпе. Среди людей стоял юноша возраста Иоанна, который глядел на него с упреком. Увидев, что Иисус заметил его, он выступил вперед и срывающимся голосом сказал:

   – Меня зовут Фаддей, учитель.

   – Чем ты занимаешься?

   – Я работаю в трактире, через две улицы отсюда.

   – А чем ты занимался раньше?

   – Я работал в других трактирах Декаполиса.

   Фома нахмурил брови.

   – Я знал его отца, – сказал Матфей.

   – Почему ты говоришь о его отце в прошедшем времени?

   – Он умер. Он был мытарем, как и я. Его убили.

   – Я знаю, что ты думаешь, – сказал Фаддей, на удивление, с горечью в голосе. – Но я спрашиваю тебя, Учитель, если твое учение не для таких людей, как я, для кого же тогда оно предназначено?

   – Ты, разумеется, понял меня, Фаддей. Вставай рядом со мной.

   Действительно, его учение было предназначено для этих обездоленных, робких, отовсюду гонимых людей. Иисус повернулся лицом к толпе:

   – Вы должны понимать, что я не могу взять вас всех с собой. Я не собираю армию. Однако это не означает, что те, кто не последует за мной, должны чувствовать себя отверженными или недостойными. Они должны стать проводниками моих устремлений здесь, в Капернауме. И я надеюсь, что настанет день, когда все люди доброй воли в Палестине станут моими глашатаями.

   Иаков, сын Алфеев, прошептал Иисусу на ухо, что здесь находится еще один человек, который заслуживает доверия, рыболов по имени Иуда, с которым он когда-то был хорошо знаком. Иисус уже заметил это выразительное лицо, поскольку оно напоминало ему лицо Фомы, хотя и не было отмечено лукавством. Лицо, вылепленное страстью.

   – Иуда! – позвал Иисус, но, к его удивлению, шаг вперед сделали двое мужчин.

   У второго мужчины были рыжие волосы и круглые черные глаза.

   – Тебя тоже зовут Иудой? – спросил Иисус.

   – Да, раввин. Меня зовут Иудой Искариотом, поскольку я сын Симона Искариота.

   – Ты кожевник?

   – Да, это мое ремесло, но я им больше не занимаюсь.

   Иисус ждал продолжения. Симон Зилот объяснил Иисусу, что Иуда тоже был зелотом и пытался объединить вокруг себя всех остальных зелотов, чтобы затем создать партию.

   – И они пошли за тобой? – поинтересовался Иисус.

   – Нет. Но зелотов все равно много. Объединившись же, мы стали бы более уязвимыми.

   Иисус бросил вопросительный взгляд на Иуду Искариота.

   – Это правда, – подтвердил Иуда. – Я хотел объединить вокруг себя зелотов, у которых не было настоящего вождя. Я устал от пассивности иудеев. Они хнычут, словно старые женщины, сетуют, что изнемогают под чужеземной тиранией и из-за упадка внутри страны, но, когда возникает необходимость решительно действовать, уклоняются под предлогом, что у них у всех семьи. Обитатели всех пяти провинций знают о продажности правителей и чиновников в Иерусалиме и о падении нравов в Декаполисе. Воры и проститутки всех мастей ходят с гордо поднятыми головами при свете дня во всех городах этой страны, и я сомневаюсь, что в Палестине нет алтаря хотя бы одного из языческих богов. Молоденьких иудейских мальчиков вовлекают в постыдные действа, где все танцуют обнаженными, пьяные и размалеванные, однако отцы не осмеливаются ни осуждать своих сыновей, поскольку чувствуют себя бессильными что-то изменить, ни доносить блюстителям порядка, ибо боятся быть осмеянными. Они также не хотят злить римлян, под чьим покровительством и совершаются эти так называемые обряды. Такое случается даже в Капернауме, где мясник однажды потерял свой лучший источник доходов, римский гарнизон, поскольку донес предыдущему раввину на родного сына. В этой стране любой мог бы показать пальцем на трусливого пройдоху раввина, но никто этого не делает. Или почти никто. Разве ты об этом не знаешь? – обратился он к Иисусу. – Разве вдохновляет тебя не стыд, подпитываемый надеждой?

   Красноречивый, мятежный, вероятно, смутьян. Во всяком случае, он хорошо подкован. Все слушали его, затаив дыхание. Трудно было поверить – впрочем, сейчас ни в чем не было уверенности, – что он считает стоящего перед ним человека Мессией.

   – Иуда, – заговорил Иисус, – когда я назвал твое имя, ты выступил вперед. Означает ли это, что ты хочешь присоединиться к нам?

   – Да. Ты настоящий предводитель, и за тобой последуют охотнее, чем за мной. И поэтому я иду за тобой.

   – Я уже объяснил Симону, что не пользуюсь методами зелотов.

   – Методы не имеют особого значения, главное – конечная цель.

   Иуда долго смотрел в глаза Иисусу. Это можно было расценить как вызов.

   – И все же ты должен знать, – добавил Иуда Искариот, – что охранники Храма разыскивают Симона и меня.

   – Тем не менее среди нас ты будешь вторым Иудой, – сказал Иисус.

   – Это означает, что я тоже принят? – спросил Иуда, сын Иакова.

   Иисус кивнул. Фома задумчиво поскреб подбородок.

   – Ты хочешь что-то сказать? – поинтересовался у Фомы Иисус.

   – Да, хочу. Только время покажет, под какую музыку пляшут новые ученики. А еще я хочу обратить твое внимание на то, что большинство моих новых собратьев – бродячие поденщики или люди, стоящие вне закона, то есть конфликтующие с властями. Ты должен отдавать себе отчет, что, если они станут твоими глашатаями, они…

   Иисус оборвал Фому на полуслове:

   – Неужели ты думаешь, что за мной пойдут богатые и просто обеспеченные люди?

   Фома скривил губы.

   – Скажу тебе больше. Неужели ты думаешь, что к таким людям, как наши собратья, не станут прислушиваться те, кто жаждет услышать слово надежды? Или что им не поверит даже их ровня? Это дело простых людей во имя тех, кто боится, как бы Бог не оставил их в беде.

   – Все священники поднимутся против нас, – предупредил Фома. Но тут вмешался Иоанн.

   – Ты же, Фома, не думаешь, что люди, наделенные властью, будут покорно терпеть вмешательство в свою жизнь тех, кто не согласен с существующим положением дел, следовательно, с тем, что они наделены огромной властью? Я нисколько не сомневаюсь, что раввин этой синагоги с радостью спровадил бы нас в тюрьму.

   – Значит, начнется война, – заметил Фома.

   Все внимательно следили за ходом разговора.

   – Конечно, я же несу меч, – сказал Иисус.

   – Теперь нет никаких сомнений в том, что, если мы проиграем, нас уничтожат, а если мы выиграем, мы уничтожим тех, кто оказывал нам сопротивление.

   – Разумеется, это, Фома, война!

   Повернувшись лицом к Иисусу, Фома добавил:

   – Теперь ты отвечаешь за нас!

   – Да, я отвечаю за вас, – сказал Иисус. – Теперь я хочу знать, сколько нас. Раньше со мной были Симон, Андрей, Фома, Филипп и Нафанаил. Теперь к нам присоединились Матфей, Иаков и Иоанн, сыновья Зеведеевы, Варфоломей, Симон Зилот, Иаков, сын Алфеев, Фаддей, Иуда, сын Иаковлев, и Иуда Искариот. Четырнадцать. Готовы ли вы все действовать как свободные люди, невзирая на давление, которое станут на вас оказывать власти этой страны? Если кто-нибудь из вас не готов, пусть он уйдет. И не надо бояться.

   Никто не двинулся с места.

   – Это не означает, что вы не сможете покинуть меня позднее. Вас со мной не связывают обязательства. Иаков, сын Алфеев, знаешь ли ты, что тебе придется делать?

   – Ставить паруса под крепнущим ветром.

   – И в какую же сторону дует ветер?

   – В открытое море, где много рыбы и где воды прозрачны.

   Лицо Иисуса осветилось радостью.

   – Вы будете крестить, – сказал он. – Полагаю, что практически все вы слышали о крещении, поскольку вы слышали об Иоканаане. Крещение очищает. Оно смывает с души телесную грязь, а с тела – грязь душевную, ведь, хотя тело и душа принадлежат к разным областям, они неразделимы.

   Некоторые, ничтоже сумняшеся, решили, – продолжал Иисус, не оборачиваясь к Фоме, – что тело принадлежит Демону, как и все прочие материальные вещи, а душа принадлежит Богу, как все духовное. Однако Демон может подняться в высшие сферы разума и заразить его, а Бог, как нам известно, вмешивается в материальные дела и высекает из скалы источник, который исцеляет больное тело.

   Иисус принялся мерить синагогу шагами. Ворвавшийся ветер заставил танцевать пламя свечей и светильников, висевших на концах цепей.

   – Вероятно, вскоре вы все это поймете, – произнес Иисус. – Есть люди, которые ведут безукоризненный образ жизни, не совершают оплошностей и прилежно празднуют субботу, но их души остаются холодными, а сердце немым, поскольку они следуют лишь букве Закона. Есть такие грешники, которые намного ближе к Господу. Господь слышит их молитвы, поскольку они всем сердцем обращаются к Нему.

   Иисус замолчал и окинул взором своих слушателей, новых и уже хорошо знакомых учеников, старых и молодых женщин, торговцев, ремесленников. Казалось, они ждали его слов как спасительного огня, который потом унесут с собой, чтобы он освещал им дорогу. Кто из них не лгал, не мошенничал, не сквернословил, не занимался блудом или даже не убивал, надеясь, что в этот самый момент Бог задремал или отвернулся? Кто из них всем сердцем поймет Иисуса? Они все словно оцепенели. Проповедовал ли Иисус в пустыне? Или он обращался к окаменевшим людям?

   Один из учеников прочистил горло. Это был Иуда, сын Иаковлев.

   – Учитель, ты нам сказал, что мы будем крестить людей. Но можем ли мы это делать, если сами не приняли обряд крещения?

   Опять эта старинная забота о соблюдении обрядности!

   – Я окрещу вас, – ответил Иисус.

   Но Иуда, сын Иаковлев, казалось, не был удовлетворен ответом.

   – Ты нам сказал, – вновь заговорил он, теперь с некоторым сожалением, – что есть люди лицемерные, хотя они и прилежно соблюдают все обряды, а другие, считающиеся грешниками, более добродетельны, чем они. Если это так, в чем суть крещения? Что оно изменит в жизни лицемеров и грешников?

   – Крещение есть обновление, – объяснил Иисус. – Это не ритуал, а действо веры. Но, по правде говоря, найдутся люди, которые превратят этой действо в пародию и станут есть мякоть фиги, предназначенной для Господа, оставляя Ему на алтаре лишь кожуру.

   Иуда Искариот, нахмуривший лоб, чтобы лучше уяснить разницу между буквой и духом, Фаддей, удивленно поднявший брови… Они, конечно, возмутились, узнав от Иисуса, что грешники стоят больше, чем добродетельные люди. Покорять умы! Говорить и снова говорить!

   – Вы также знаете, – продолжил Иисус, – что я есть орудие этого обновления, иначе зачем бы вы слушали меня?

   Да, Господи, почему же они собрались здесь? Ждали ли они появления пророка, равно как и того, что на жезле Аарона появятся листья?

   – Крещение есть знак, который укажет на тех, кто хочет обновления и готов следовать за нами.

   Почему Иисус прилагал столько усилий? Ведь воля Господа всегда будет главенствующей, что бы он ни делал. Вот один из вопросов, которые философ Фома не удосужился поставить: может ли деятельность человека изменить замыслы Господни? Иисус вспомнил о Содоме и Гоморре. Если бы в этих городах жил хотя бы один праведник, Бог пощадил бы их. Значит, человек обладает могуществом, равным могуществу Господа и Демона. Иисус чувствовал себя уставшим, взбудораженным, смущенным. Из сухой глины, вот из чего были сделаны его слушатели. Чтобы вылепить этих людей заново, следовало хорошенько пропитать их словами. И что станет с остальным Израилем – саддукеями, фарисеями, самаритянами, зелотами, ессеями, торговцами, мызниками, могильщиками, мясниками и прочими? О Иоканаан! Какую мудрость ты проявил, удалившись в пустыню! Однако они были здесь и в ожидании чего-либо или кого-либо страстно жаждали освобождения!

   – Вероятно, некоторые из вас надеются, что я стану творить чудеса. Вероятно, они принимают меня за кудесника! Вероятно, вы хотите, чтобы я ударил по плите пола и оттуда ударил фонтан!

   Собравшиеся заметно оживились.

   – В таком случае Фома расскажет вам о том, какая существует разница между кудесниками и мной. Страна кишит кудесниками, но я не принадлежу к их числу!

   Иисус попал прямо в цель. Собравшиеся закивали, разомкнули руки, зашевелили ногами, прочистили горло. Разумеется, они ожидали Мессию, военачальника и кудесника в одном лице!

   – Но ты творил чудеса, разве не так? Так почему же быть кудесником плохо? – спросил Варфоломей.

   – Я не творил чудеса! Нет, Варфоломей! Я просто воспользовался властью, данной мне Господом, чтобы облегчить мучения страдальцев. Я не использую силу, к которой прибегают кудесники, поскольку, как мне представляется, существуют силы, которые выступают посредниками между Богом и Демоном и которые можно вызвать, чтобы творить чудеса, как ты выражаешься. Но кудесники действуют только для своего же блага, и в этом заключается вся разница.

   – И все же придется совершить чудо, чтобы завоевать Иерусалим, – сказал Иуда Искариот.

   – И что ты собираешься делать в Иерусалиме? – воскликнул Иисус. – Ты убьешь первосвященника, а что потом? Ты станешь убивать всех священников? Ты мечтаешь устроить кровавую бойню?

   – Власть, против которой мы боремся, сосредоточена в Иерусалиме, – настаивал на своем Иуда Искариот. – А то, что происходит в других местах, не имеет ни малейшего значения до тех пор, пока не завоеван Иерусалим.

   – И как же ты предлагаешь завоевывать Иерусалим? – спросил Фома.

   – Я надеялся, что ты это знаешь, – отозвался Иуда Искариот.

   – Если ты думаешь, что мы намерены захватить власть в Иерусалиме, – сказал Фома, – то ты неверно нас понял. И это касается всех!

   – Что же тогда вы собираетесь делать? – спросил Симон Зилот. – И что должен делать Мессия? Следует ли нам надеяться, что стены Иерусалима падут в тот момент, когда мы подойдем к городу?

   – До чего же вы маловерны! – вскричал Иисус. – Разве вы не знаете, что одна крыса в полях может всполошить всех своих сородичей и вызвать голод в целой провинции? Если мы сделаем своими союзниками достаточную часть народа Палестины, те, кто в Иерусалиме, окажутся беспомощными, несмотря на их так называемое могущество. Только слова веры способны объединить людей! Вот почему я хочу, чтобы вы стали читать проповеди и крестить людей. Палестина похожа на иссушенную землю. Вы же станете желанным дождем!

   Иисус терял терпение.

   – Мне необходимо выйти на воздух. Те, кто хочет слышать меня, пусть следуют за мной. Другие же могут остаться.

   Иисус пошел на берег моря. С запада надвигались черные тучи. Фома догнал Иисуса.

   – Для нас важнее те, кто остался, – сказал Иисус.

   – Разумеется. Они с тобой, все тринадцать. Значит, нас четырнадцать.

   Иисус обернулся. Группа людей стояла перед синагогой. Их платья и накидки развевались на ветру. Первая молния озарила накатывающие на берег волны, и почти сразу же полил сильный дождь.

   – Небеса уже окрестили нас, – сказал Фома, прикрывая голову накидкой.

   Иисус засмеялся и покачал головой. Они побежали в трактир, где согрелись, выпив вина с корицей.

Глава IX
Недовольная царевна и слухи, наводнившие Иерусалим

   Она приближалась к своему тридцатилетию, поре восточных сумерек. В таком возрасте любая женщина вынуждена мириться с незавидным положением матроны, ведь женские чары неумолимо рассеиваются по мере того, как полнеют бедра и икры, превращаясь в столпы семейного духа. Любая, но только не она. Упругая кожа, белизну которой подчеркивала густая темно-рыжая шевелюра, предвещала радостное удовольствие ранней весны, а не грустное увядание осени. Ее поистине царственный блеск не шел ни в какое сравнение с перезрелой усталостью женщин такого же возраста, но занимающих в обществе более низкое положение. Царевна по рождению, почти царица по замужеству, поскольку была супругой тетрарха, она не нуждалась в льстивых защитниках, восхваляющих ее красоту. Ей было достаточно просто показать себя. Возлегая в этот осенний день на мехах и многочисленных вышитых подушках, разбросанных по ложу, огромному, как помост, одетая в одно только полупрозрачное узорчатое платье, сотканное из золотых нитей, она в очередной раз убедилась, глядя в маленькое хорошо отполированное серебряное зеркальце, которое держала в руках, что ее груди не стали дряблыми, а блеск глаз от времени ничуть не потускнел или потускнел настолько мало, что сурьма превосходно скрывала этот недостаток. Да и на животе у нее образовалась лишь одна складка в форме улыбки («Твой пупок заигрывает со мной», – говорил ее супруг), уголками указывая на разноцветные полосочки, окружавшие соски. Она посмотрела на ноги: их контуры остались такими же изящными, поскольку ей никогда не приходилось таскать тяжести. Лицо, ясность которого подчеркивали глаза, подведенные на египетский манер, безукоризненный цвет кожи, ярко-красные губы, накрашенные маслом кошенили, полная, словно спелый плод, нижняя губа, выразительная ямочка, украшавшая подбородок, – все это свидетельствовало о том, что ее способность соблазнять могла порой заменить хитроумную тактику политика. Никто не знал, отправляясь на аудиенцию к ней, устоит ли он перед запахом ее благовоний, таинственной смеси, напоминающей аромат темного меда и жасмина, будет ли обласкан новыми милостями или же его ждет опала. После таких приемов она, Иродиада, жена Ирода, сразу же успокаивалась. Она нуждалась и подобных встрясках, ведь на душе у нее было неспокойно.

   Одна из рабынь вызвалась рассказать сказку. Иродиада, не сказав ми слова, жестом отклонила ее предложение. Кормилица, привидение в серой маске, похожее на то, которое обитает в темных занавесях, помешала угли в жаровне, установленной на треножнике, бросила на них пригоршню сандаловых палочек и щепоть лимонной цедры, расстелила на мраморном полу шерстяной ковер, а сверху положила шелковый ковер, привезенный из Китая. Воздух был насквозь пропитан ожиданием, невидимые волны которого смешивались с голубоватым дымом, поднимающимся от жаровни.

   – Дай мне жемчужное ожерелье, – приказала Иродиада рабыне-нубийке, тело которой, обильно смазанное маслом, блестело, словно атлас, – то самое, с гранатами. Да ты сама знаешь!

   Иродиада взяла из чаши горсть гранатовых зерен и, нахмурившись, стала медленно их жевать. Тут в комнату вбежала рабыня и прошептала Иродиаде на ухо:

   – Госпожа, тетрарх желает отужинать в твоем обществе.

   – Я не голодна, – недовольно проворчала Иродиада. – Скажи ему, чтобы он не ждал меня. Есть ли в подвалах греческое вино? Только не смолистое, а розовое, легкое.

   Рабыня со всех ног бросилась к тетрарху, а желание Иродиады выпить греческого вина тут же эхом разнеслось по всему дворцу.

   Девочка-нубийка лет тринадцати, может четырнадцати, стояла у окна и играла с ожерельем, которое взяла из шкатулки для драгоценностей. Вдоволь налюбовавшись сиянием жемчужин и ярким блеском оживлявших их гранатов, она улыбнулась, подошла к своей госпоже и наклонилась, чтобы застегнуть ожерелье на затылке, не дотронувшись до волос. Затем она вновь принялась любоваться драгоценностью.

   – Ты и веревку будешь носить так, что она станет похожа на золотую цепочку, – прошептала девочка.

   – А вот мне, пожалуй, стоит накинуть веревку тебе на шею, – откликнулась Иродиада.

   Вопреки своей воле она улыбнулась и принялась нежно перебирать жемчужины изящными пальцами. Но ее улыбка тотчас погасла, едва в коридоре раздались знакомые шаги стражников, шедших впереди Ирода.

   Тетрарх сам откинул тяжелый полог, закрывавший дверь, решив обойтись без услуг евнуха, который остался возле стражников. Все они затаили дыхание, надеясь уловить обрывки разговора. Однако их постигло разочарование, поскольку Ирод плотно закрыл за собой дверь.

   Едва войдя в покои жены, Ирод Антипа потянул носом, словно пытаясь определить доминирующий запах. Но угрюмый взгляд Иродиады быстро вернул его к действительности.

   – Моей любимой куропаточке захотелось греческого вина, – низким голосом протянул Ирод. – Я принес ей росу с виноградных лоз Астерии, освеженную дыханием херувимов.

   Ирод приоткрыл дверь и отдал распоряжение. Две рабыни внесли кувшин с вином и установили его на треножнике. Одна из них опустила в кувшин разливную ложку, зачерпнула немного вина и сделала глоток. Кормилица протянула ей золотой кубок, который немедленно был наполнен. Кормилица тоже сделала глоток, исподтишка бросая недоброжелательные взгляды на рабыню, щелкнула языком и наконец соизволила преподнести кубок своей госпоже. Иродиада пригубила напиток, прекрасно зная, что за ней внимательно наблюдает Ирод, и вздохнула, прикрыв глаза.

   – Вино пришлось тебе не по вкусу? – спросил Ирод.

   – Да нет же. Не знаю почему, но я полагала, что оно более легкое и вкус его более тонок.

   – Я надеялся, что ты разделишь со мною ужин, – продолжал Ирод. – Я велел приготовить жареных перепелов в тмине, как ты любишь.

   – Я совсем не хочу есть.

   – Правда?

   – Ты не должен откладывать ужин из-за таких пустяков, – сказала Иродиада. – Завтра у меня, несомненно, проснется аппетит.

   Ирод недовольно поморщился. Его и в самом деле не прельщала перспектива ужинать лишь в обществе своих чересчур болтливых придворных.

   – По крайней мере приди, чтобы выпить со мной вина.

   – У меня болит голова.

   – Надеюсь, моя белоснежная голубка не заболела?

   – У твоей белоснежной голубки настроение, как у серой летучей мыши.

   Ирод тяжело засопел. Приветливая маска, которую он надел, чтобы добиться присутствия супруги на ужине, в мгновение ока слетела с его лица, на котором теперь отчетливо проступили черты жестокого деспота.

   – Опять этот отшельник! – сказал Ирод.

   – Надеюсь, ты не находишь ничего удивительного в том, что у публично оскорбленной и не отомщенной женщины пропал аппетит, – с горечью произнесла Иродиада.

   – Шакалы воют, а караваны идут, – откликнулся Ирод.

   Кормилица и рабыни так тесно прижались к стенам, словно хотели слиться с ними. Вот уже несколько недель они со страхом ожидали подобной стычки. Малейшее нарушение хрупкого равновесия сил во дворце могло пагубно сказаться на их судьбе.

   – Нам донесли отнюдь не о вое, а вся страна сплетничает вовсе не о шакалах, – твердо возразила Иродиада. – Это не вой, а слова, которые могут причинить больший вред, чем укусы бешеных шакалов. Неужели тебе доставляет удовольствие слышать, как над нами смеются фарисеи? И неужели ты хочешь, чтобы этот так называемый вой достиг Рима и все принялись судачить о том, что тетрарх теряет свою власть?

   Ирод зашагал из угла в угол.

   – Что ты предлагаешь? – наконец спросил он.

   – Действовать! Прикажи арестовать, а потом казнить этого Иоканаана! – воскликнула Иродиада.

   – И тем самым спровоцировать восстание! – в гневе вскричал Ирод. – Иоканаана считают святым человеком, и у него много последователей!

   – Через несколько недель, – сказала Иродиада, резко встав на ноги, – у него будет еще больше последователей и власти, а оскорбления, изрыгаемые им, превратятся в проклятия. И тогда ты перестанешь мучиться вопросом, следует ли его арестовывать. Напротив, ты попытаешься избавиться от него как можно скорее. Однако за этот период, мой повелитель, ущерб, который он нанесет и тебе, и мне, тоже существенно возрастет. Рано или поздно тебе придется заставить его замолчать. Но чем раньше, тем лучше!

   Ирод внял грозному предупреждению супруги, но заметил:

   – Сейчас я не могу приказать его арестовать. Он находится в Самарии, вне моей юрисдикции.

   – Не создавай сам себе проблемы! – воскликнула Иродиада. – Посоветуйся с консулом, он поможет тебе! Или ты хочешь, чтобы это за тебя сделала я? – добавила она с ядовитой улыбкой.

   – Не смей предпринимать какие-либо шаги! Дай мне время все тщательно обдумать. Так ты будешь ужинать со мной или нет?

   – До тех пор пока ты не уладишь это дело, всякая пища будет иметь для меня привкус яда.

   Ирод направился к двери. Но тут Иродиада бросилась к нему с такой поспешностью, что потеряла сандалию.

   – Есть еще кое-что, – сказала она, когда супруг уже повернулся к ней спиной. – По твоим владениям, по Галилее, бродит друг Иоканаана, некий Иисус, который тоже сеет смуту. Люди повсюду твердят, будто он Мессия. Ты ведь знаешь, что это означает? Он якобы потомок Давида, иными словами, подлинный властитель пяти провинций. Интересно, что думают по этому поводу твои ученые советники? Что это тоже вой шакалов?

   – Это дело первосвященника, – ответил Ирод. – Ему уже обо всем доложили.

   И Ирод вышел из покоев жены.

   Иродиада кипела от негодования.

   – Ни один мужчина, тем более тетрарх, не потерпит, чтобы ему приказывала женщина, – сказала кормилица. – Вероятно, будет лучше, если ты притворишься, что дело отшельника тебя не касается. Тетрарх достаточно умен, чтобы понять, в чем состоит его интерес. Рано или поздно он заставит этого человека замолчать.

   – А если тогда будет уже слишком поздно?

   – Через несколько дней все должно проясниться. А теперь ступай и отужинай с ним. Так ты добьешься большего. Ты уже проявила силу своего ума, теперь же прояви свои женские чары.

   Иродиада задумчиво провела рукой по волосам. Кормилица протянула своей госпоже горшочек с ароматизированным маслом. Иродиада пристально посмотрела ей в глаза, но кормилица выдержала взгляд и покачала головой, по-прежнему протягивая горшочек. Иродиада позволила кормилице подойти к себе, чтобы та натерла ей маслом руки и грудь.

   – Убирайся к дьяволу! – пробормотала Иродиада, едва узловатые руки кормилицы заскользили под мышками, а глаза, помутневшие от возраста, с вожделением принялись разглядывать ее грудь.

   Но через несколько минут на губах Иродиады заиграла слабая улыбка. Кормилица опустилась на колени, массируя стопы своей госпожи. Вскоре Иродиада в сопровождении двух рабынь, одна из которых шла впереди, а вторая позади госпожи, покинула свои покои. Кормилица прислушалась к удаляющемуся стуку сандалий, а затем уселась в углу на корточки и шумно высморкалась.

   В нескольких кибратах от дворца Ирода, в доме первосвященника, тоже был накрыт стол. Совершив ритуал омовения рук в медном тазу, куда один из левитов лил воду, Анна, глава всех раввинов Палестины, медленно направился в трапезную в сопровождении только одного гостя, своего верного наперсника Годолии. Встав около стола, они вполголоса прочитали молитву, а затем сели перед блюдом с куропатками, начиненными сушеным виноградом.

   – Этот раввин Наина… Как его зовут? – спросил Анна.

   – Перес.

   – Да, Перес, – кивнул Анна, энергично разделывая куропатку. – Ну что же, он не ошибся. Ты не находишь, что события начали выходить из-под контроля? Ты, как и я, не раз получал донесения. Этот Иисус ведет себя так, словно он хозяин Капернаума. Надо же додуматься – вербовать своих приспешников в синагоге! Мы непременно должны положить этому конец! Иначе он придет в Xрам и начнет там сеять смуту!

   – И я буду очень рад этому! – откликнулся Годолия.

   – Ты будешь этому рад?! – возмутился Анна.

   – Безусловно, ведь тогда охранники Храма немедленно арестуют его. А затем мы позволим ему гнить в тюрьме год-другой.

   – А ответная реакция?

   – Какой может быть ответная реакция? Иисуса здесь никто не знает. Хорошая потасовка – и часа через два-три о нем забудут.

   – А если Иисус не придет в Иерусалим?

   – Придет, придет! – заверил Годолия Анну, слизывая капельку соуса с нижней губы. – Он очень честолюбив. Иерусалим станет для него самой большой театральной сценой.

   – Но представь себе, что он не придет!

   – Тогда мы договоримся с тетрархом и арестуем Иисуса в Галилее.

   – Однако в таком случае дело получит широкую огласку.

   – Несомненно. Но это будет дело Ирода.

   Годолия улыбнулся, но Анна оставался серьезным.

   – За несколько милостей, которые мы получим от тетрарха, нам придется дорого заплатить, – сказал первосвященник.

   – Тетрарху достаточно сказать, что этот человек утверждает, будто он настоящий потомок Давида, – посоветовал первосвященнику Годолия. – Позволь мне позаботиться о дальнейших шагах, прибегнув к помощи людей из Дворца.

   – Постарайся узнать, что там за настроения, – произнес Анна, с внезапной и необъяснимой грустью рассматривая ножку куропатки.

   Наступило новолуние, а Анна никогда не любил периоды нарождающейся луны – тогда первосвященником овладевала чрезмерная усталость. К тому же на этот раз его измучила подагра.

   – Кстати, – снова заговорил Годолия, – я взял на себя смелость распустить слухи, порочащие этого человека.

   – Порочащие слухи? – переспросил его собеседник, рыгнув и одновременно сощурившись.

   – Знаешь, Иисус поддерживает хорошие отношения с самаритянами. К тому же он рожден в фиктивном браке безумного мятежного священника и посещает женщин, ведущих непристойный образ жизни.

   Годолия ожидал, что его патрон проявит больше любопытства, если не энтузиазма, но ответом на последние слова была лишь неожиданно охватившая Анну апатия. В зале повисла гнетущая тишина. Два левита, стоявшие у стены, казались каменными изваяниями. Анна перестал жевать и неотрывно смотрел на пол, в одну точку. Да и Годолия вдруг по неизвестным причинам почувствовал себя неловко. Он попытался определить, что привлекло к себе внимание первосвященника. Это был таракан, казалось, застигнутый той же волной равнодушия в момент, когда он отважно пересекал каменные плиты пола. Левиты также заметили эту метафизическую точку. Один из них точным ударом сандалии, которую держал в левой руке, оборвал жизнь непрошеного гостя. Первосвященник вздохнул.

   – Порочащие слухи, – повторил Анна. – Но если…

   Первосвященник наконец стряхнул с себя сонное оцепенение.

   – Почему бы и нет, – проговорил Анна отрешенным тоном, – почему бы и нет.

   Затем Анна встал и воздал хвалу Господу. Годолия обратил внимание, что в этот вечер первосвященник на удивление медленно выговаривал слова.

   Тем же вечером и в тот же час подходил к концу ужин в доме иерусалимского богатого торговца овощами Иеремии, который пригласил к себе дальнего родственника, жившего в Капернауме. Гость говорил только о Мессии. Все женщины дома – мать Иеремии, его теща, жена, сестра, вдовая свояченица и две дочери, а также обе служанки – столпились под дверью комнаты и ловили каждое слово. Иеремия несколько раз пытался изменить тему разговора, но его гость был слишком занят своими мыслями и не обращал ни малейшего внимания на попытки хозяина.

   На следующий день весь квартал гудел, как растревоженный улей. Никому не давали покоя слухи о появлении в Галилее Мессии. Низшее духовенство Храма, до сих пор даже не подозревавшее о существовании Иисуса, проведало о том, что человек, который выдавал себя за Мессию или которого принимали за такового, вызвал большое беспокойство у первосвященника и Годолии.

   Слухи проникли и во дворец Ирода. Фарисеи, обосновавшиеся на первом этаже, сгорали от нетерпения ответить на множество вопросов, сводившихся, в сущности, к одному: есть ли в Псалтире или других Книгах упоминание о Мессии? Через неделю весь Иерусалим вел жаркие споры о Мессии, а через две недели – уже вся Галилея. И причиной было вовсе не то, что люди поверили в приход Мессии в Галилею. Нет, каждый в глубине души надеялся, что появление человека, которого все называли Мессией, изменит его жизнь. Надежда, страх, нервное напряжение вылились в беспокойство, которое проницательный ум мог заметить в первую очередь в Храме. Люди, которые приезжали из ближних селений и далеких городов, услышав о Мессии, наивно интересовались, не пришел ли он в Иерусалим и не проповедует ли сейчас в Храме. Подобные вопросы вызывали у священников и левитов приступы неудержимого гнева, что не могло не волновать торговцев.

   – Нет, друг мой, я не слышал, чтобы в Иерусалиме или где-нибудь в другом месте появился Мессия. Это составляет пять серебряных денье, – добавил меняла, кладя себе в карман чужеземные монеты. – Да что с ними происходит? Это уже третий, кто за последний час спросил меня о Мессии! – обратился меняла к своему собрату. – Ты знаешь, в чем дело?

   – Нет. Я спрашивал у священника, но тот, видимо, не понимает, о чем речь, – ответил другой меняла, пожав плечами.

Глава Х
Кнут погонщика и недоразумения

   Иисус прожил у Симона три дня. За эти дни новости, впечатления и предчувствия постоянно множились, словно время убыстряло свой бег.

   Иуда Искариот, обладавший весьма тонким слухом, сообщил, что раввин вознамерился отправить посланца в Иерусалим, поскольку он практически лишился принадлежавшей ему синагоги. Однако несколько человек предприняли попытку отговорить раввина, поскольку, по их мнению, Иисус был не просто святым человеком, но, вероятно, Мессией. Тем не менее Иуда полагал, что раввин все-таки направил надежного человека, чтобы поставить Синедрион в известность о происходящем.

   Путешественники, приехавшие из Тира и Самарии, рассказывали невероятные истории о кудесниках, правда, истории эти были весьма путаными. В Тире будто бы появился чужеземец по имени Менандр, который умел заставлять сухие деревья вновь зеленеть. В Самарии некого Симона видели в одно и то же время в двух домаx, расположенных довольно далеко один от другого. Говорили также, будто Симон летал по воздуху.

   Охранники Ирода добрались и до Айнон-Салима, где доставили много неприятностей ученикам Иоканаана, а самому Иоканаану пригрозили арестом, если он и впредь будет клеветать на тетрарха и его супругу. Эти угрозы привели Иоканаана в такую ярость, что он не только не перестал выступать с обличительными проповедями, но и принялся уличать сбиров в нечестивости. Нескольким охранникам пришлось спасаться бегством, поскольку они боялись, что толпа забросает их камнями.

   Шпионы Иерусалима, со слов Фомы, распространяли в Галилее слухи, согласно которым Иисус был незаконнорожденным сыном римского легионера и одновременно колдуном. Он якобы научился своему темному ремеслу у парфян, а еще он часто посещал проституток. Фома высказал предположение, что слухи об этих посещениях Иисусом проституток зародились, несомненно, в Капернауме, поскольку его хорошо знали в городе, где наиболее горячими защитниками Иисуса выступали молодая вдова и женщина, занимавшая неопределенное положение в обществе.

   Наконец путешественник, вернувшийся из Иудеи, поведал, что ессеи Кумрана и других общин предостерегали всех от знакомства с Иисусом и Иоканааном, называли их отщепенцами и безумными мечтателями.

   В этот день небо, с утра светлое, постепенно покрылось свинцовыми тучами, предвещавшими грозу.

   Ученики Иисуса сгорали от нетерпения. Они хотели действовать, а по их разумению действовать означало идти в Иерусалим и там вступить в бой.

   – Совершенно очевидно, – говорил Фома, – что слава о тебе распространилась по всей стране и что, если ты немедленно не воспользуешься сложившейся ситуацией, наши враги предпримут упреждающие действия.

   Они сидели под сикомором, росшим на лугу, недалеко от дома Симона. Козы и овцы спокойно щипали любую траву, какую только могли найти: люцерну, овес, плевелы, дикий цикорий. Ночью был дождь. Маленькие облачка, напоминающие кусочки теста для хлеба, бежали по небу плотными рядами, и поэтому было довольно прохладно.

   Иисус размышлял. Ему явно пытались выкрутить руки. Но кто этим занимался? Люди или Бог? Мнение Фомы было не лишено здравого смысла: время действительно поджимало.

   Позади них хлопнул ставень. Мария и жена Симона проветривали кухню. Им приходилось кормить шестнадцать мужчин и столько же женщин. Если бы Иисус со своими спутниками не получал щедрые дары в виде зерна, муки, теста, уже выпеченного хлеба, птицы, мяса, овощей, растительного масла, соли и вина, все в доме неминуемо голодали бы. Однако никто не мог надеяться, да и не надеялся, что подобные дары будут и впредь сыпаться как из рога изобилия. Обитатели Капернаума тоже ждали от Иисуса решительных действий. Фома догадался, о чем думал его учитель.

   – В каком-то смысле, – сказал Фома, – ты военачальник, признанный Господом. Иоканаан бессилен что-либо сделать.

   – Если бы ты не был небесным военачальником, – подхватил Симон Зилот, – разве тебе удалось бы нас завербовать?

   – Вероятно, у тебя особое предназначение, – высказал предположение Иоанн.

   – У тебя появился соперник, Фома, – рассмеялся Иисус. – Он много знает, хотя и не учился, и отвечает на вопросы, которые ты никогда не задавал.

   – Да, – согласился Фома. – Он очень умен! Особое предназначение! Мне стоило бы об этом подумать! Наверное, у тебя действительно особое предназначение!

   Время шло.

   – Хорошо, – сказал Иисус. – Мы пойдем в Иерусалим.

   – Когда? – спросил Иоанн.

   – Завтра.

   Было решено, что Мария останется в Капернауме. Пятнадцать мужчин отправились в дорогу, взяв с собой шесть мулов. Неделю спустя они вошли в Иерусалим через Овечьи ворота.

   – Завтра же, – сказал Иоанн, – они должны узнать о нашем приходе.

   И Иисус в очередной раз убедился, что Иоанн, хотя и был самым молодым из учеников, оказывал на него наибольшее влияние. Иоанн казался прозрачны м, как вода, и одновременно крепким, как вино.

   Ранним утром они двинулись в путь. На Паперти язычников уже собралась толпа, мешавшая пройти стадам баранов, овец и ягнят, а также многочисленным торговцам, которые несли на головах клетки с голубями и кувшины с вином. Настоящий базар. Бараны, овцы и ягнята блеяли, голуби ворковали, люди переругивались. Слева и справа расположились менялы и торговцы ладаном и миррой, свежими плодами и прохладительными напитками. Справа же, сразу у входа на Паперть женщин, находилась лавка, где продавали древесину. Несомненно, именно в эту лавку отец Иисуса поставлял некогда дуб из Киликии и кедр с Ливанских гор. Вдруг раздались негодующие крики. Меняла горячо доказывал клиенту, что должен получить свою долю со сделки.

   – Это мое ремесло! – кричал меняла. – Иначе на что я буду жить?

   Клиент же настаивал, что это ростовщичество. Иисус подошел к одному из торговцев и велел тому убираться.

   – Что?! – возмутился меняла. – Да кто ты такой?

   – Ты слышал, что я сказал. Покинь Храм!

   Четырнадцать мужчин сгрудились позади Иисуса. Торговец решил, что это обыкновенные зеваки. Внезапно Иисус вырвал из рук торговца скотом кнут, сделанный из нескольких толстых узловатых веревок. Кнут тут же взлетел высоко в воздух и опустился на грудь торговца, сразу же упавшего навзничь. Еще один взмах – и кнут обрушился на клетки с голубями, стоявшие друг на друге. Клетки попадали и разломались.

   – На помощь! – закричал меняла.

   – На помощь! – вторили ему торговцы.

   Голуби улетели. Кнут опустился на спины овцы и двух ягнят, и те во всю прыть помчались по паперти. Иисус подошел к следующему торговцу, крепкому весельчаку, смело бросившемуся ему навстречу и тут же получившему кнутом по лицу. Торговец попытался схватить Иисуса, но кнут вновь ударил его. По лицу торговца текла кровь, однако он сумел схватить одну из узловатых веревок и так сильно дернул за нее, что Иисус потерял равновесие. Другой рукой торговец нанес своему обидчику мощный удар. Симон, Иоанн и другие ученики схватили мужчину. Иисусу удалось высвободить из его рук веревку, и он больно ударил по спине торговца, который нагнулся, чтобы собрать валявшиеся на земле товар и деньги. Торговец мгновенно превратился в четвероногое животное, решившее, что лучше, несмотря на плотную толпу, спастись бегством. Другие торговцы бросились Иисусу наперерез, держа в руках палки, но кнут неумолимо выбивал палки, падавшие наземь, и хлестал по лицам и шеям нападавших. Женщины и дети, находившиеся в толпе, кричали от страха. На их крики прибежали два левита. Но Иисус, в несколько прыжков преодолев расстояние до лотков менял, расшвыривал, непрерывно стегая кнутом, их имущество. Монеты покатились по земле. Иаков ударил столиком по голове одного из менял. Столешница сломалась, а железный обод повис на шее менялы, словно позорный ошейник. Нафанаил и Варфоломей дрались С другими торговцами и яростно таскали их за вороты. Овцы испуганно блеяли. Суматоха достигла кульминации, когда неожиданно раздался звонкий голос Иисуса:

   – Здесь дом Господа! А вы превратили его в разбойничий притон!

   Люди окружили Иисуса, в то время как торговцы стремглав удирали через Никаноровы ворота, где обычно левиты распевали Псалмы. На верхних ступенях собрались священники и левиты, С угрюмым видом взиравшие на происходящее. Один из левитов спустился по ступенькам и направился к Иисусу, вокруг которого образовался кружок.

   – Это Искупитель! – кричали одни.

   – Да, это Мессия! – кричали другие.

   Левит обвел взглядом толпу, оценивая ситуацию. Он слышал крики людей, требующих покончить со всеми этими торговцами и менялами, которых они называли ворами.

   – Кто ты такой? – спросил левит у Иисуса. – Кто дал тебе право нарушать покой в этом святом месте?

   – Бог – наш общий Отец, и у меня есть столько же прав, сколько у любого другого человека, который верит в Него, помешать превратить Его дом в пристанище торговцев.

   – Это не твой дом. Он доверен священникам, и они заботятся о нем.

   – Если священники позволяют превращать Дом Бога в базар, значит, этот дом можно разрушить. Достаточно трех дней, чтобы воссоздать его в сердцах людей.

   По толпе прокатился гул. Эти слова вызвали у всех недоумение.

   – Легко сказать! – откликнулся левит. – Однако этот Храм строили сорок шесть лет. И ты хочешь воссоздать его за три дня?

   Иисус покачал головой.

   – Он Искупитель, которого мы ждем! – вновь закричали люди.

   Левит пожал плечами. У Никаноровых ворот застыли охранники, готовые по первому же сигналу левита арестовать Иисуса и пришедших с ним людей.

   – Этот человек послан нам Богом! – крикнул какой-то старик, приближаясь к левиту. – Негоже, чтобы торговцы извлекали выгоду из набожности народа!

   – Вы, священники, находите пристойным то, что здесь нас заставляют платить за пару голубей в три раза дороже, чем они стоят на городском базаре! – поддержал старика какой-то мужчина.

   Подошли другие левиты. Несколько десятков человек кричали, выражая поддержку Иисусу. Они негодовали по поводу того, что священники выступают сообщниками воров, что менялы наживаются на верующих… Левитам стало не по себе среди враждебно настроенной толпы. Левит, пришедший первым, сказал, обращаясь к Иисусу:

   – Таким способом проблему не решить!

   И левит медленно направился к Никаноровым воротам. Немного поколебавшись, другие левиты двинулись следом.

   – Начнем с того, что эта проблема не должна была возникнуть! – закричал вдогонку Иисус.

   Левит, обернувшись, пообещал, что они еще встретятся.

   – Неужели ты Мессия? – твердили люди, окружившие Иисуса.

   Мужчина, державший за лапки пару голубей, дергал Иисуса за рукав.

   – Только Господь знает, кто его помазанник, – отвечал Иисус.

   – Вся страна ждет тебя со времен Иезекииля! – сказал мужчина. – Да благословен будет этот день!

   Толпа подхватила благословение.

   – При чем тут Иезекииль? – спросил Иисус, с беспокойством поглядывая в сторону охранников, по-прежнему стоявших около Никаноровых ворот.

   – «Под конец же царства их…», – начал мужчина. – Разве ты не знаешь этих слов? «Под конец же царства их, когда отступники исполнят меру беззаконий своих, восстанет царь, наглый и искусный в коварстве…»

   – Это из Книги пророка Даниила, – откликнулся Иисус. – Но я не искусен в коварстве. В этих стихах речь не идет о каком-либо ином могуществе, кроме могущества Бога.

   – Да, да, – согласился мужчина, хватаясь за складку платья Иисуса.

   Он потер материал между большим и указательным пальцами, а затем улыбнулся.

   – Это лен, не правда ли? Помнишь ли ты человека, одетого в льняное платье, – это из Книги Иезекииля? Этот человек ставит отметину на чело людей, оплакивающих ужасы, которые творятся в стране, и гнев Господень обходит их стороной.

   – Я помню, – ответил Иисус в тот момент, когда Фома сделал ему знак, что лучше уйти.

   – Поставь мне отметину на чело, – продолжал настаивать мужчина.

   Иисус коснулся лба мужчины большим пальцем. Лицо мужчины преобразилось, он задрожал всем телом и закричал:

   – Какое ощущение! В тебе скрыта священная власть!

   – Поставь мне отметину!

   – И мне!

   – И мне!

   Но Фома шепнул Иисусу на ухо, что здесь не синагога Капернаума и что в Иерусалиме очень сильна охрана, которая ждет лишь приказания вмешаться. Иисус согласился с доводами Фомы и поспешил скрыться вместе со своими учениками. Пятнадцать человек прошли через ближайшие ворота, то есть Ворота Песней, и, по предложению Фомы, покинули Иерусалим как можно быстрее через Золотые ворота. Они спустились по склону, ведущему к Кедрону, перешли его там, где это было проще сделать, и пошли вдоль Гефсиманского сада. По дороге Иисус спросил у Иуды Искариота, которого осенила идея укрыться в Вифании, поскольку у него там были надежные друзья, можно ли по-прежнему полагаться на этих друзей. Иуда гневно запротестовал: он пришел в Иерусалим, подвергая свою жизнь серьезной опасности, поскольку его ищут три охранных отряда Иудеи, так что он знает, о чем говорит. Друзья, о которых он упоминал, были теми самыми братьями, что в свое время прятали его, а также Симона Зилота. Иисус поискал глазами Симона Зилота, но ему сказали, что тот остался в Иерусалиме, чтобы повидаться с друзьями.

   «Конечно, зелотами, – подумал Иисус. – Сейчас все зелоты Иудеи, несомненно, упиваются от радости».

   Рано или поздно придется ясно дать понять, что он, Иисус, не зелот. Щеки Иоанна зарделись от возбуждения.

   – Прекрасный день! – сказал Иоанн.

   Но поскольку Иисус ничего не ответил, а только улыбнулся, Иоанн повторил:

   – Ну разве сегодня не прекрасный день?

   – Почему? – спросил Иисус.

   – Потому что слова быстро забываются, когда они не подкреплены действиями. Сейчас все стало понятно.

   – Что стало понятно?

   – Что у людей Храма нет ни чести, ни совести. Сейчас любой это скажет.

   Все это Иоанн говорил задыхаясь, поскольку они шли очень быстро.

   – Я хотел сделать то, что сделал сегодня, с момента своего первого посещения Храма, – сказал Иисус.

   – И теперь у тебя есть власть делать это!

   Иисус на какое-то время задумался над смыслом слова «власть». Безусловно, власть у него есть, но он не знает, кто его наделил ею. Он остановился. Все остальные тоже остановились.

   – Не ждите, – строго заговорил Иисус, – что мы и впредь будем прибегать к насильственным действиям, как это было сегодня.

   Порыв ветра обрушился на дорогу, поднял пыль и увлек ее за собой танцевать на полях.

   – То, что мы должны сделать, выходит за рамки Храма и Иерусалима, – добавил Иисус.

   Конечно, они растерялись. Вороны низко летают, зловеще каркая. Дела быстро делаются, но нельзя давать волю своим чувствам.

   Наконец они пришли. Иисуса встречали радостно. Конечно, зелоты принимали его за своего. Иисус предпочел хранить молчание. Все были разочарованы, поскольку ждали, что услышат рассказ со множеством завораживающих подробностей о разгроме базара в Храме и последовавшей за этим суматохе. Но ничего подобного! Правда, Иуда Искариот, Варфоломей, Иоанн и Иаков доверительно поведали о случившемся, не скупясь на выражения вроде «святой день!». Они сели за стол, то есть на земляной пол в маленьком домике, очень маленьком домике, и поужинали пшеничной похлебкой, куда покрошили немного мяса. Многие то и дело исподтишка бросали на Иисуса робкие взгляды. Неужели он не мог хотя бы немного воодушевить своих солдат? Ведь они ничего плохого не сделали… Вдруг раздался стук в дверь: пришел Симон Зилот вместе с какой-то женщиной. С женщиной! Позади них стоял мужчина, небедный мужчина, если судить по его накидке из блестящей шерсти, тщательно подстриженной и умащенной бороде, сандалиям с серебряными пряжками, но главное – по осанке. Но женщина!

   – Я взял на себя смелость, – сказал Симон Зилот, закрывая дверь, – привести с собой двух человек, которые хотят встретиться с нашим учителем. Это Никодим, член Синедриона, и Марфа, сестра мужчины, который хорошо известен в Вифании, Лазаря.

   Член Синедриона! Все застыли от ужаса, судорожно сжимая чаши. Иисус встал. Никодим подошел к нему с достоинством, но также выказывая уважение. Женщина опустилась на колени у ног Иисуса, схватила его правую руку и поцеловала ее. Иисус помог ей подняться. Волнение придало женщине красоты; цвет лица у нее стал более нежным, движения – гармоничными, появился блеск в глазах.

   – Не беспокойся, прошу тебя, – сказал Никодим, – я пришел сюда в поисках правды, а не как союзник твоих врагов.

   – Я боюсь лишь Господа, – ответил Иисус.

   – К нам хотел присоединиться еще один человек, – продолжал Никодим, – поскольку он почти склонен полагать, что знал тебя, когда ты был совсем юным. Это тоже член нашего собрания, Иосиф Аримафейский.

   – Он стал бы здесь желанным гостем, – сказал Иисус. – Почему он не пришел?

   – Он полагает, что два члена Синедриона, покидающие вместе город, могут вызвать нездоровое любопытство.

   – Я была в Храме, – вмешалась Марфа, – и вдруг… Вдруг – свет!

   Старший из хозяев пригласил вновь пришедших разделить со всеми трапезу. Марфа сказала, что она присоединится к женщинам. После похлебки принесли салат из цикория и лука, затем мягкий сыр и маслины. Иисус усадил Никодима по правую руку от себя. Ученики забыли о постигшем их разочаровании. Они не переставали удивляться: член Синедриона в доме зелотов! И это после того, что произошло в Храме! Они даже боялись жевать из страха упустить хотя бы одно слово из разговора Никодима и Иисуса.

   – Я пришел повидаться с тобой, – говорил тем временем Никодим, – поскольку все, кто еще сохранил надежду в этой стране, связывают ее с твоим появлением. Множество людей надеются, что ты коренным образом изменишь их судьбу. Другие же боятся, что ты этого не сделаешь.

   Никодим уже поел, но из уважения к хозяевам отрезал кусочек сыра, положил его на ломоть хлеба и, таким образом, съел хлеб зелотов.

   – Я могу предположить, что многие члены нашего Синедриона не одобряют твоих действий, но я, будучи в Синедрионе представителем самого значительного сословия страны, хочу тебе сказать, что одобряю их. Я искренне выступаю против того, чтобы торговцы и менялы занимались своим ремеслом на территории нашего Святого Дома.

   Все присутствующие сразу же перестали жевать.

   – Тогда почему же ты не предпринял никаких мер, чтобы положить этому конец? – спросил Иисус.

   – Я и те мои коллеги, которые расположены это сделать, составляют в Синедрионе меньшинство. Принимая во внимание, что все решения принимаются большинством голосов, мы неизбежно обречены на поражение. А если мы потерпим поражение, мы потеряем власть, благодаря которой можем решать некоторые запутанные дела. И тогда это стало бы поражением очень многих людей.

   – Как же может работать здоровый член, если организм разлагается? – спросил Иисус.

   – Как здоровый член разлагающегося организма, – с легкой улыбкой ответил Никодим. – Иногда хорошо, иногда плохо. Теперь я хочу спросить, что ты намерен делать. Собираешься ли ты свергнуть религиозную власть в Иерусалиме?

   Лицо Фомы стало неузнаваемым, настолько гримаса недовольства исказила его черты. Все остальные буквально окаменели.

   – Смогу ли я? – спросил удивленный Иисус.

   – Да, ты сможешь. Многие священники присоединятся к восстанию против Анны и его приспешников.

   – А потом? – спросил Иисус.

   Из горла Иоанна вырвался странный звук, похожий на приглушенное «а-а-а!».

   – Потом ты мог бы объяснить римлянам, что, поскольку это вопросы религии, это дело иудеев, следовательно, оно не касается их и что в интересах римлян, чтобы народ уважал духовенство. Полагаю, это не вызовет никаких проблем в отношениях с Римом.

   – Ты говоришь от своего имени или же тебя направила ко мне одна из партий в Синедрионе?

   – Здесь я говорю от своего собственного имени, но я не сотрясаю воздух впустую. Полагаю, многие мои собратья придерживаются такого же мнения.

   – А кто станет первосвященником, следящим за порядком? – задал следующий вопрос Иисус.

   – Полагаю, ты, – ответил Никодим, пристально глядя Иисусу в глаза.

   Никодим был, конечно, политиком, но политиком честным. Его взгляд был холодным, но прямым.

   Казалось, в рот Симона мог бы залететь целый легион мух.

   Лицо Иисуса стало безжизненным. Если напряжение не спадет, жизнь покинет и Симона, старшего из учеников.

   – Если ты, Никодим, пришел, чтобы встретиться с будущим первосвященником, то ты допустил грубую ошибку, хотя мне и не хочется огорчать тебя. Если бы даже Синедрион в полном составе сопровождал тебя, намереваясь предложить мне престол первосвященника, я бы все равно отказался. Есть вещи, которые ускользнули от твоего понимания.

   – Какие же? – спросил Никодим.

   – Необходимо изменить сердца всех священников Храма, но это не в моих силах. Плевелы заполонили поля. Иоканаан и ессеи знали об этом, но они ждали, что небесный огонь уничтожит последний урожай. И пусть это был не последний урожай, его все равно следовало сжечь.

   – Их можно переубедить, – сказал Никодим.

   – Все изречения Книг не сумели переубедить их, – возразил Иисус. – А я нахожусь по другую сторону. Я не принадлежу этому миру.

   Никодим заволновался.

   – Ты только что ел зерно и мясо, жевал сыр, маслины и хлеб. Ты не привидение и не находишься, по крайней мере, по ту сторону пищи. А несколько часов назад ты отхлестал торговцев и менял в Храме, и это тоже не было чем-то нематериальным. Я слышал звуки ударов, видел разбитые столы и разбросанные монеты. А сейчас ты мне говоришь, что находишься по ту сторону всего происшедшего и не принадлежишь этому миру. Я перестал что-либо понимать. Если в твоих поступках и в поступках твоих учеников есть логика, ты обязан взять власть в Иерусалиме в свои руки.

   Иисус прислонился спиной к стене. Прикрыв глаза, он пристально следил за своими учениками. Он прекрасно понимал, о чем они думали: это наш герой или нет? Станет ли он освободителем? Если нет, то тогда кем? Что это за мир, о котором он говорил? Только на устах Фомы играла слабая улыбка. Только один Фома, несомненно, понял Иисуса.

   – Вот ты построил дом, – мягко заговорил Иисус. – Через несколько лет он обязательно начнет разрушаться. Стропила обветшают и покроются плесенью, дожди смоют штукатурку, гвозди проржавеют. Но дом, который ты возвел в своем сердце, никогда не разрушится. Дом в твоем сердце – это Вечный Храм. Пусть другие по примеру римлян занимаются каменными храмами, а мне позволь построить Вечный Храм в сердцах людей. Я отнюдь не преемник первосвященника.

   Иоанн разразился рыданиями.

   – И все же мы нуждаемся в главе каменного храма, – тихо произнес Никодим.

   – О, да! Разумеется, Никодим, вы нуждаетесь в таком главе! Но вам нужен тот, кто придет на смену другому! У вас возникает потребность в одном из Иисусов каждые десять лет! Потому что, как ты сам понимаешь, когда кто-нибудь начинает отливать дух в материальной форме, сразу же, как та плесень, о которой я говорил, начинают возникать недоразумения. Преврати слово Божье в законы, как это сделали фарисеи, и ты сразу же вступишь в лабиринт бесконечных толкований. И отныне это уже не слово Божье, а совершенно другая система человеческих законов. Поиски Божественной истины в этих законах становятся таким же безнадежным делом, как попытки определить подлинную длину локтя, о чем говорил Иезекииль.

   Иисус устал и поэтому на какое-то время замолчал.

   – Первый Храм, – продолжал Иисус, отдышавшись, – был построен в неведении и разрушен в соперничестве. Он должен остаться как воспоминание. Строить храм для Бога – просто абсурд! Вся нелепица этого заключена в нескольких фразах: «Послушай, Господи, мы построим для Тебя дворец, чтобы Ты оставался там и чтобы Ты не думал о том, чем мы занимаемся снаружи. Мы станем приносить Тебе пожертвования, только позволь нам вести снаружи свои дела так, как мы сами того пожелаем». Разве ты не понимаешь, Никодим, что это значит нанести Ему оскорбление?! Вся Вселенная – Его Храм! А этот, каменный, храм смешон. Там вершат власть люди, а власть развращает. Значит, это развращенные люди. Предложить мне занять место первосвященника, особенно если за ним присматривают римляне, – это все равно что возвести меня на прогнивший престол. Я этого не хочу!

   Интонация, с какой были произнесены последние слова Иисуса, свидетельствовала о том, что высказанное мнение окончательное. Ученики шумно дышали, прочищали горло, размахивали руками, переминались с ноги на ногу, почесывали спины.

   – Тебя послушать, так твоя победа, какой бы она ни была, означает конец Закона! – воскликнул Никодим.

   – Нет, Никодим, – возразил Фома, – это означало бы начало Закона!

   Они допили вино.

   – Мне не раз говорили, что тебя обучали ессеи, – сказал Никодим потухшим голосом. – Я этому не придавал особого значения… Для вас мир разделен на два царства, на материю и дух… И ты не заботишься о материи!

   Все выглядели раздосадованными. И Иисус тоже. Ессей! Именно ессей! Почему не грек-гностик?

   – Ты заблуждаешься, – отозвался Иисус, – я не ессей. Да знаешь ли ты ессеев? Их представления о Законе втиснуты в настолько узкие рамки, что они не осмеливаются мочиться в субботу! Они настолько отточили свое определение Закона, что забыли, что такое жизнь! Они ждут не только смерти, но и гибели всего мира! Неужели ты веришь, что Господу есть дело до того, мочатся иудеи в субботу или нет? Неужели ты веришь, что я тоже полагаю, что Бог призовет своих созданий лишь после того, как они откажутся от жизни?

   Иисус тяжело вздохнул.

   – И что ты собираешься делать? – помолчав, спросил Никодим. – Что собирается делать Мессия?

   – Мы разрушим видимые и невидимые здания, которые построили иудеи, чтобы затемнить свет Божий. Мы омоем тела и души, мы очистим глаза от коросты дурных сновидений, прочистим уши, заткнутые воском пустых слов, – омоем людей, загрязненных нечестивостью прошлого. И мы создадим народ, более великий, чем народ пяти провинций.

   – Не понимаю, – тихо произнес Никодим. – Как ты все это сделаешь?

   – Ты, один из правителей Израиля, ты не понимаешь? Если ты не разумеешь, что я намереваюсь совершить на Земле, что произойдет с тобой, когда я заговорю о небесных вещах?

   – О каких еще небесных вещах?

   – Помоги верующему освободиться от себя самого, и ты вновь найдешь в нем отражение его Создателя! Научи его жизни, и ты ступишь на ступеньку лестницы Иакова! Открой ему глаза, и он увидит вечный свет! И тогда Земля перестанет быть тем, чем она была, а человек вновь станет Сыном Божьим!

   Никодим казался растерянным.

   – Что это за доктрина? – прошептал он в тот момент, когда вошли женщины, чтобы убрать со стола.

   Марфа взяла тарелку Иисуса и запричитала:

   – Господи, сжалься над нами! Я предвижу ужасное недоразумение!

   И она опустилась на колени, склонила голову и заплакала, не выпуская тарелку из рук.

   – Да, Марфа, – откликнулся Иисус, гладя ее по голове. – Ты права, похоже, возникло недоразумение.

   И, Иисус обвел взглядом всех присутствующих, сокрушенно качая головой.

Глава XI
Меч человеческий

   В ту ночь в доме в Вифании Иисусу никак не удавалось уснуть, хотя его уложили на один из трех свободных матрасов в отдельной комнате. Однако дверь плотно не закрывалась, и поэтому Иисус через щель отчетливо слышал, как храпели его четырнадцать учеников и другие обитатели дома, спавшие в большой комнате, там, где все они ужинали. Иисус попытался прочитать молитву, но у него ничего не получилось. Тогда он открыл створку окна, находившегося прямо над его постелью, и холодный воздух вошел, словно бедняк, которого великодушно допустили за стол в конце трапезы. Комната сразу же наполнилась звуками, шелестом, царапаньем, уханьем, завыванием – словами языка, не предназначенного для понимания человеком. Иисус встал и вышел в комнату, где спали ученики, комнату, согретую теплом, исходившим от их тел. Здесь до сих пор пахло молотым кориандром, который добавляют в соль для возбуждения аппетита. Теперь к пряному аромату примешивался запах пота. Темные фигуры, завернутые в накидки, лежа на полу, напоминали ночной пейзаж – объятые мраком горы и долины, такие, какими их видит, несомненно, сова, пролетающая над спящей Иудеей. Иисус споткнулся об один из холмов: кто это? Он нагнулся и узнал Иоанна, рука которого лежала на полу раскрытой ладонью вверх. Иисуса охватило желание положить в нее подарок, который Иоанн обнаружил бы, проснувшись. Но Иисус не мог преподнести своему последователю никакого подарка, кроме пожелания дожить до седых волос, чтобы понять! Иисус добрался до входной двери, отодвинул засов и вышел в светлую ночь. Ему чудилось, что он слышит, как шепчутся звезды. Какой-то неясный шум заставил Иисуса повернуть голову. Это была лисица, вероятно, лежавшая на пороге в надежде немного согреться или чем-нибудь поживиться. Он согнал животное. Лисица остановилась в трех шагах от Иисуса, нисколько не испугавшись, и, водя носом вверх и вниз, принюхивалась. Да, в воздухе носилось слишком много вопросов. Иисус улыбнулся и пошел своей дорогой. Обернувшись, он увидел, что животное село. Лисица была еще очень молодой.

   Иисус вышел на дорогу, ведущую в Иерусалим. Он поднялся на холм, который все называли Елеонской горой, и за полчаса быстрой ходьбы добрался до его подножия. Иисус не испытывал ни малейшей потребности идти дальше. Эти сучковатые, но щедрые на тень и стойкие деревья действовали на него умиротворяюще. Иисус прислонился к нижней ветви и постоял, восстанавливая дыхание. Мысли прояснились, и он понял причину своей бессонницы! Ложь, все было ложью! Люди превращали его слова и поступки в то, что он никогда не стремился ни делать, ни говорить. Вот, например, Никодим. Как ему хотелось, чтобы Иисус и его ученики взяли Храм штурмом и выгнали оттуда первосвященника! Конечно, Никодим хороший, добрый человек. И он искренне надеялся, что в один прекрасный день увидит Иисуса в одеянии первосвященника! Но что будет потом? Хорошо, Иисус закроет этот ненавистный базар и заменит нескольких священников. А потом все пойдет своим чередом. Все снова будут прибегать к лести, которая постепенно будет становиться все изощреннее, и это неизбежно вызовет бесстыдные злоупотребления, откровенное кумовство. И кем будет человек, надевший кидар Анны? Скорей всего, плохим актером или отъявленным негодяем. Почему такие умудренные жизненным опытом люди, как Никодим, бывают столь неосмотрительными? Неужели они могут полагать, что римляне останутся пассивными зрителями? «Это всего лишь внутреннее, религиозное дело, всадники. Ничего особенного, что могло бы вызвать у вас беспокойство. Это всего лишь семейные ссоры, распри между иудеями». «Да что вы такое говорите? Неужели вы полагаете, что мы не знаем этого человека, провозгласившего себя первосвященником? Вы называете его Мессией. Неужели вы полагаете, что нам неведомо, что означает для вас Мессия? Это царь! Разве мы можем сидеть сложа руки, когда вы собираетесь избрать царя римских провинций? Что должны думать тетрарх, этнарх и римские наместники? Что все это значит? У вас есть время до завтрашнего дня, чтобы восстановить Анну на его престоле! Нам Мессия не нужен!» Иисус пожал плечами. Однако пока его ученики разделяли чаяния Никодима. Им требовался герой. Давид, Соломон, Иисус Навин, Александр иудеев! А также пророк – Неемия, Исайя, Иезекииль, все в одном лице! Они не желали слушать никаких объяснений и оставались глухими, когда Иисус пытался им растолковать, что не собирается возглавлять восстание против римлян. Если они его покинут, Иисус останется один, но если они будут с ним, он превратится в заложника! Впрочем, он уже давно стал заложником. Теперь он более одинок, чем когда был один! Пройдет совсем немного времени, и они в своем непреклонном упрямстве вновь попытаются навязать ему роль ягненка. Ягненок, нет, скорее агнец, предназначенный для принесения в жертву. Иисус вздрогнул всем телом. Взбалмошные, слепые, они неумолимо подталкивали его к бездне! А он хотел жить! Ему следовало избавиться от них на какое-то время, чтобы иметь возможность свободно дышать и говорить. Неужели Иисус так и не смог донести до них свои мысли? Он представил себе их: толстяка Симона, охваченного праведным негодованием, настоящего галилеянина, до которого не доходили иудейские тонкости, обуреваемого ненавистью к духовенству; похожего на обезьяну Фому, наполовину азиата, чье мировоззрение сформировано греками, стремящегося познать недоступное, любознательного, скептически настроенного и даже немного циничного; Иуду Искариота, закрытого, охваченного неясным беспокойством, этого солдафона в шкуре зелота, достаточно умного, чтобы не понимать, что зелоты ничего не добьются, но все же не слишком проницательного, чтобы догадаться, что он, Иисус, хочет вырваться из тесного круга иудейских проблем; Андрея, бледную копию своего брата Симона; Симона из Иудеи, грубоватого, не понявшего урока неудачного восстания. Он мысленно видел других – совсем юного Иакова, Нафанаила, Варфоломея, Варнаву, Фаддея, молодых искателей приключений, которым не терпелось принять участие в эпопее! За исключением Фомы, догадывались ли они о целях, поставленных перед собой Иисусом? Научить людей ощущать присутствие Бога каждое мгновение, независимо от установлений, обычаев и Книг, влияния духовенства, священников и Храма. Неужели они этого не поняли? Не шли ли они за воображаемым человеком? Иисус дотронулся до ветви оливкового дерева. Возможно, они это поняли, но не хотели отказываться от внешних проявлений религиозности, поскольку боялись, что тогда они перестанут быть иудеями. И ради встречи с Богом они должны были утратить свою идентичность, отречься от своих предков, традиций, привычек и пороков? Разумеется, у них существовали веские причины, чтобы бояться. Отречься от всего этого ради чего? На самом деле они хотели не разрушить Храм, а завладеть им. Если разрушить Храм, им негде будет укрыться. Да, Ирод Великий был хитрым царем! Ирод понял, что, построив Храм и установив свою власть и над ним, он вернет иудеям Потерянный Дом и распространит и на них свою власть. Но встретиться с Богом вне земных пределов… Никодим хорошо понял главное: «…Мне говорили, что тебя обучали ессеи». И это не было ложью, хотя Иисус и испытывал неподдельное отвращение к слишком ограниченным взглядам ессеев. Ессеи искали в Кумране прямую дорогу к Богу, однако они были не способны преступить букву религиозного закона и заточили себя между строк Книг, уточняя до бесконечности предписания Бога, который становился все более далеким по мере того, как они Его описывали… Иисус поднял глаза, и темное небо пробудило в нем сладостное чувство доверия к миллионам бдительных глаз Господа. Раньше Иисус молился столь истово, что забывал в такие минуты о своем теле. Но такое с ним давно уже не случалось, поскольку теперь Иисус верил, что Бог не требует самоуничтожения в молитвенном огне. А еще он был уверен, что сверхчеловеческие усилия, направленные на изменения своего естества, сродни спесивому высокомерию. Иисус был человеком, и Бог оказывался рядом с ним всякий раз, когда он взывал к Нему о помощи. Более того, он заметил, что эти истовые молитвы обособляли его, отделяли от внешнего мира. Человек, увидевший Свет, не желает об этом говорить. Он довольствуется тем, что знает о существовании света. И тогда он погружается в эгоистическую безмятежность, как люди из Кумрана, и Свет поддерживает только его одного. Именно это происходило с Иисусом в годы, проведенные им в Кумране.

   – О Господи, Отец мой! – прошептал Иисус. Отныне он молился тихо, почти неслышно. – Господи, позволь мне жить ради Тебя, – сказал он.

   Теперь Иисусу требовалось сбить с толку и своих друзей, и своих врагов. Он больше не пойдет в Храм. Было бы глупо позволить арестовать себя и бросить в тюрьму, он мог и погибнуть. Иисус совершил ошибку, избив торговцев. Ему следовало бы отхлестать их покровителя, Анну! Иисусу повезло – он избежал всех опасностей, подстерегавших его в Храме. Но сейчас он станет таким же хитрым, как и его враги. Ему необходимо выиграть время. Иисус пустился в путь и добрался до склона Елеонской горы, господствовавшей над Иерусалимом, толстой проститутки, которая томно дремала на холмах. Вид этого забывшегося сном Левиафана женского пола вызвал у Иисуса прилив сил. Его сердце наполнилось гневом, едва он вспомнил, как пророки обличали этот город. «Слушайте же это, главы дома Иаковлева и князья дома Израилева», – распевал старый Иосиф, и его сын сейчас словно вторил ему, сохраняя те же интонации: «Гнушающиеся правосудием и искривляющие все прямое, созидающие Сион кровью и Иерусалим неправдою!» «Посему за вас Сион распахан будет, как поле, и Иерусалим сделается грудою развалин, и гора Дома сего будет лесистым холмом», – прошептал Иисус последний стих.

   Читали ли они предсказания пророков, эти люди, спящие сейчас в Вифании, живыми пожираемые снами? А все прочие, утонувшие в ночи Израиля? Несомненно, нет. Впрочем, что им дало бы чтение Книг Пророков? Тогда они почувствовали бы себя совсем жалкими и уповали бы на те же представления о мире и справедливости в Земле обетованной. Иисус вздохнул. Они не знали, что земли меда и молока расцветают лишь весной. Вечные мед и молоко текут лишь с небес. Здесь, внизу, молоко пили змеи, а на мед слетались мухи Демона!

   – О Господи! – вскричал Иисус в ночи.

   Его сердце преисполнилось радостью и вознеслось ввысь, возникло знакомое ощущение – мурашки побежали по пальцам ног, ноги стали легче… А затем хаос, тьма, тяжесть и страх! Иисус упал на колени. Его полет внезапно прервался. Тревога охватила душу и принялась топтать ее. Что, почему? Иисус вспомнил, что теперь он не один. Все остальные! Мертвые! Это время страданий, растекавшееся сейчас в окружающем пространстве, словно море червей, поглощавшее свет, эта вечно гниющая плоть, былые слова любви, давно превратившиеся в бульканье, эта ядовитая масса, корчившаяся от мучений внутренностей, этот зловонный слой, который некогда он так легко преодолевал, едва различая жалобный свист и непристойный шепот! Иисус содрогнулся от ужаса при соприкосновении со злом и в то же время проникся состраданием. Он задрожал. Господи, спаси Демона, спаси Твоих падших служителей, Господи! И тем не менее Иисус знал, что Демон и его свита исчезнут лишь при уничтожении всего. Конец должен был наступить во имя любви! Когда всполохи света упадут с неба, всякая материя будет уничтожена, а поскольку больше не станет дерева, сжигаемого ради зла, исчезнет и само зло…

   Иисус задыхался, по-прежнему стоя на коленях, и жадно хватал ртом воздух. Конец! Только Господь знал, когда его предписать. Но Иисус, равно как и все Его служители, должен был поторопить этот Конец. Взгляд Иисуса упал на Иерусалим, Проститутку, возлегавшую на нечестивом ложе, Шарлаховую Женщину, источник отравленных ручьев, которые текли по всему Израилю. Легкий ветерок освежил его лицо. Безумцы! Они хотели заставить его жениться на Иерусалиме и прославлять Господа в оскверненном доме! Богохульная свадьба с Левиафаном! И в то же время они верили, будто он Мессия! Посланец Бога в сговоре против своего Повелителя! Ненависть придала Иисусу сил. Он запел:

   – Мое сердце твердо, о Господи, мое сердце твердо!

   Затем он разуверился в своей ненависти. Как же можно ненавидеть во имя Господа?! Смятение, охватившее Иисуса, окончательно лишило его сил. Он опустил голову и упал на землю. Слезы принесли бы ему облегчение, но он не смог заплакать.

   Так, в хаосе и смятении, прошло много времени. Иисус, измотанный до предела, сел, обратив взгляд на смутные очертания Иерусалима. Из глубин сознания, похожего на давно спящее животное, которое внезапно пробудилось от сна, возникло видение. Иисус попытался его отогнать, но было слишком поздно. Он стоял на соседнем холме, представлял себя мечом в руке Бога, и этот меч неумолимо вонзался в сердце Зверя. Все его тело было мечом, а голова – головкой эфеса. Он ничего не мог сделать. Это судьба… Тошнотворная, зловонная, слизкая волна из ползучих, жужжащих, воющих существ нахлынула на него. У Иисуса закружилась голова. Стояла ночь, однако эта волна была багровой. Он знал, что это такое. Он соприкасался с ней во время своих полетов к свету, однако существа, составлявшие эту волну, не осмеливались приближаться к нему, поскольку он тогда находился в луче света… Демоны, да нет, сами внутренности Земли… Он был не в состоянии представить, что это на самом деле. Но это не был злой дух, с которым он встретился по дороге в Кумран. Нет, это было нечто иное. И это причиняло ему мучительную головную боль. Это было так близко от него, что Иисусу пришлось собрать все силы, чтобы эти существа не сожрали его… Иисус весь покрылся холодным липким потом. Из мириад голосов, нет, звуков, исходивших из долины, выделялось жужжание, которое, казалось, целиком заполнило ночь. Оно было насмешливым, будто давало ему знать, что он ничего не может сделать. Иисус осознавал, что его затягивает в огромные жернова, которые неизбежно его перемелют…

   – Боже, помоги мне! – крикнул Иисус.

   Но огромный вал, накативший на него, поглотил его голос. Бог был далеко, очень далеко… К ужасу добавилось удивление. Да, эти нечестивые сполохи страдали! Иисус ощущал их страдания всем своим естеством. Это были не демоны. Разве демоны страдали? Или же… Иисус снова упал ниц. Его вырвало. У него так сильно болела голова, что он решил, что умирает. Желудок раздирали спазмы. Иисуса снова вырвало. Он закашлял и стал кататься по земле. Он дрожал всем телом. Багровые легионы стали удаляться. Иисус задыхался. Внезапно вновь воцарилась тишина. Иисус ухватился за ветку, пытаясь встать.

   Вероятно, это было полчище наполовину материальных существ… Вероятно, это были души… Орда безумных душ, умоляющих слепцов… Но о чем они молили? И почему напали на него? Почему именно на него? Что это были за души? Проклятые? Что он мог сделать для проклятых? И почему ему казалось, что они составляли сердце материи?

   – Учитель!

   Раздался женский голос, наполненный тревогой. Иисус обернулся. Женщина в темной накидке бежала к нему, вытянув руки.

   – Учитель, тебе плохо? Ты упал!

   Иисус узнал голос Марфы. И звуки любви.

   – Мне уже лучше. Я возвращаюсь.

   Однако Иисуса бросало из стороны в сторону. Марфа протянула ему руку. Она объяснила, что час назад, услышав, как хлопнула входная дверь, пошла проверить, не воры ли ее открыли. Затем она увидела уходящего Иисуса и, охваченная беспокойством, последовала за ним. Она стояла так близко от него, что он чувствовал тепло и запах ее тела. В ночи плясали обрывки плотского желания. Это нападение вызвало слишком сильное смятение и показало ему, насколько слабым было пламя его разума. Но оно также подстегнуло инстинкт самосохранения. Иисус вновь задрожал и хотел было отстраниться от женщины. Он тяжело дышал, сжав зубы. Внезапно он схватил Марфу и повалился вместе с ней на землю. Соприкосновение с ее кожей, бархатистыми грудями, шелковым лобком, губами, тяжесть ее плоти, расщелины и округлости, наполненные жизнью, – все это принесло ему успокоение. Поняла ли она? Но ведь она сжимала его руку своей рукой… Иисус старался не глядеть на Марфу. Он пустился в путь.

   Что на него нашло?

   Он хотел, чтобы она сжала его в своих объятиях.

   Едва Иисус добрался до своей постели, он рухнул на нее как подкошенный и утонул во сне, словно труп в морской пучине.

Глава XII
Пророк в своем отечестве

   – Говорю тебе, Иосия, ты и я, мы оба сейчас должны мыслить широко. Мы должны придать размах нашей торговле. Ты ведь, как и я, видел, сколько они, эти люди в Иерусалиме, потребляют овощей: чечевицу, салат латук, огурцы, козлобородник, цикорий, артишоки. Мы можем продавать им все, что выращиваем, и даже больше, если…

   Типичный для Галилеи выговор. Мызник. Значит, и Иосия тоже должен быть мызником.

   – Да, – ответил тот, другой, Иосия, – но подумай, сколько ослов и мулов нам потребуется, чтобы возить все эти овощи в Иерусалим. А ведь животных надо кормить! И что останется от салата латука и цикория после пяти дней пути на спине у мула да еще под палящим солнцем?…

   Голоса стали громче. Кто-то из мужчин постучал в дверь, и, не дожидаясь ответа, они вошли. Но в доме был один Иисус, который сидел на корточках и грыз семена люпина, размоченные в воде.

   – А Симон… – начал один из мызников, но, заметив Иисуса, замолчал.

   – Симон скоро вернется, – ответил Иисус.

   Губы пришельцев зашевелились, но ни один из них так и не произнес ни слова. Иисус улыбнулся, встал и стряхнул шелуху с платья.

   – Значит, вы побывали в Иерусалиме, – сказал Иисус из вежливости, просто чтобы прервать молчание.

   – Учитель! – воскликнул один из мызников. – Весь город только и говорит о том, что ты сделал в Храме!

   – Иерусалим превратился в праздный город, – сказал Иисус. Вернулись несколько учеников, нагруженные съестными припасами.

   – Не теряйте бдительности, когда начнете вести дела с кем-либо в Иерусалиме, – посоветовал Иисус еще не оправившимся от удивления торговцам. – Там они почти все очень жадные, так и смотрят, чем бы поживиться.

   – Учитель, – настойчиво сказал тот, кого звали Иосией, – говорят, что даже Ирод хочет тебя видеть!

   Иисус принял его слова к сведению.

   – Это лисица! – прошептал он.

   И, обращаясь к ученикам, Иисус добавил с сарказмом:

   – Полагаю, когда мы ушли из Иерусалима, торговцы и менялы вернулись к своим привычным занятиям. А около ворот поставили больше охранников – на случай если я вернусь. Нет, я сейчас не собираюсь встречаться с Иродом, если только он не последует за мной в Галилею, куда я вскоре отправлюсь.

   А поскольку Иисус прочел в глазах своих учеников изумление, то продолжил:

   – Да, завтра я покидаю Вифанию. А вы что думали? Что я снова пойду в Храм и подниму там мятеж? И позволю себя арестовать?

   Ученики окончательно растерялись.

   – В любом случае, – сказал Иисус, – если вы не хотите следовать за мной в Галилею, оставайтесь здесь – вы вольны поступать так, как считаете нужным. Ты хотел возвратиться в Храм? – обратился Иисус к Симону, которого начал называть Петром из-за черепа, который сверкал, словно булыжник, и чтобы отличить его от Симона из Иудеи. – А ты, Фома? Нет, ты не веришь, что людей можно изменить, побив их камнями. Но ты, Иоанн? И ты, Варфоломей? Фаддей и Иуда Искариот? Вы, несомненно, хотели бы вернуться в Храм? Однако я чувствую, что вам, пожалуй, хочется, чтобы вас привел туда я. Впрочем, я уже сказал, что у меня нет намерения облачаться в платье Анны.

   Иуда Искариот задумчиво похрустел пальцами. Иоанн, покрасневший от сильной досады, овладевшей им, вышел во двор. Иаков выглядел озабоченным. Остальные ученики казались растерянными. Иисус решил побродить по окрестностям. Следом за ним пошел Фома.

   Иисус и Фома вернулись только к ужину, за которым почти не было разговоров. Но когда на следующий день Иисус проснулся на заре и отправился будить Фому, он увидел, что ученики уже собрались и даже совершили омовение раньше него.

   Еще не успела рассеяться голубоватая дымка раннего утра, как они пустились в путь, направляясь в сторону Самарии. Это была самая короткая дорога в Галилею. В полдень они миновали Бетель, а в сумерках увидели гору Гаризим, у подножия которой решили остановиться на ночь. Весь день Иисус хранил молчание. Лишь изредка он задавал вопросы тому или иному ученику, и только для того, чтобы уточнить маршрут. Когда Иуда Искариот и Андрей разожгли костер и все сели на землю, доставая съестные припасы – хлеб, сыр, маслины, лук, жареную птицу, сваренные вкрутую яйца, финики и вино, – Иисус обвел их взглядом, стараясь встретить взгляд каждого. Ученики затаили дыхание.

   – Если бы вы были ангелами, – заговорил Иисус, – вы бы знали, что наш материальный мир легче праха. Да, я знаю, вы понимаете это умом, но не чувствуете сердцем. Даже Храм Соломона был разрушен, и никто не сумел найти ни единого камешка от него. Но Книги не могут быть уничтожены.

   Иисус подбросил в костер хвороста и обратился к Иоанну, сидевшему рядом с ним.

   – Возьмем, например, тебя. Скорпион или гадюка могут укусить тебя даже сейчас, и ты вскоре умрешь. Все, что было Иоанном, сыном Зеведея, через некоторое время обратится в прах. Но если ты при жизни скажешь нечто, заслуживающее того, чтобы запомниться, о тебе останется память. Вот почему ни Исайя, ни Даниил, ни другие пророки по сути не умерли. Вы понимаете, что я имею» виду? Даже если бы мы подожгли Храм Ирода, ничего не изменилось бы. Они построили бы третий Храм. Вот почему значение имеют только слова. Не было бы слов Закона и пророков – не было бы сегодня иудеев. И хотя вы не ангелы, попытайтесь немного думать, как лучшая половина вас самих.

   Иисус улыбнулся, и напряжение, не отпускавшее всех со вчерашнего дня, ослабло. Ученики заулыбались и с аппетитом поели.

   – Почему ты лучше нас знаешь, о чем думают ангелы? – спросил Иуда Искариот.

   Вопрос заставил Симона-Петра, уже откусившего от ножки птицы и ломтя хлеба, перестать жевать. Хлеб выступал у него изо рта, словно зуб, а глаза буквально вылезли из орбит от услышанной дерзости.

   – Вероятно, я меньше, чем ты, связан с миром, – ответил Иисус.

   – Довольно! – задыхаясь, воскликнул Симон-Петр. – Ты, Искариот, прекрасно знаешь, что наш учитель – Мессия!

   – Он никогда этого не говорил, – заметил Искариот.

   – Иуда прав. Я никогда этого не говорил. Думаю, если я и Мессия, вы узнаете об этом после моей смерти. И вновь хочу напомнить вам, что вы свободны.

   – Я не свободен, – возразил Иоанн.

   – Я тоже, – подхватил Нафанаил.

   Чуть позже они расстелили накидки на холодной земле и стали укладываться спать. Иоанн, вновь выбравший место около Иисуса, оперся на локоть и с тревогой в голосе спросил:

   – Но если я уйду, разве ты не опечалишься? Разве ты не попытаешься меня задержать?

   – Возможно, так и будет, – ответил Иисус, думая о Елифасе.[1]

   Он спрашивал себя, почему к нему всегда крепче всего привязываются самые молодые.

   – Но если мне тебя будет не хватать, возможно, это потому, что прежде всего тебе не хватает меня.

   Иисус закутался в накидку и уснул, а Фаддей бодрствовал – он сторожил мулов, в очередной раз слушая голоса ночи – уханье, шелест мягких крыльев, лай, доносящийся издалека, близкое приглушенное жужжание. Когда на рассвете проснулся Иисус, он почувствовал, как Иоанн прижимается к нему. Он склонился над лицом подростка, ставшим во сне безмятежным, и долго любовался им. Одно из нечестивых слов, столь же естественное, как ненависть, страх, голод, инстинкт воспроизводства рода. Бесформенное и бесполое, но все-таки относящееся к любви, любви, в которой все нуждаются, любви, похожей на его любовь к Богу. Но разве не может существовать еще более чистая любовь, любовь без потребностей? В самом деле, неужели поистине нет любви без потребностей?

   Они добрались до Сихема к полудню. Было сухо и ветрено, и по дороге они наглотались немало пыли. В городе ученики повеселели. Одни бросились на поиски трактира, другие – общественных бань. Иисус, мучившийся от жажды, остановился сначала у колодца, который все называли Иаковлевым колодезем, поскольку считалось, что он находился около арпана земли, отданного Иаковом своему сыну Иосифу. Иисус увидел, что ведра нет и ему придется ждать, пока кто-нибудь не придет к колодцу по воду. Иисус сел на скамью и принялся растирать себе плечи.

   «Бродяга, – думал он, – вот кто я на самом деле». Сколько же ему пришлось шагать! Он посмотрел на ноги. Они исходили десятки тысяч локтей. Они покрывались коростой в тине Нила, грубели на камнях Сирии, замерзали в Евфрате, покрывались царапинами и обжигались на горячей земле Пафлагонии и Понта, просаливались в пене Эгейского моря, пачкались в помоях на улицах городов Киликии… Земля Палестины была мягкой, однако она была для них не столь знакома, ибо это уже были ноги не палестинца. Почему они занесли его так далеко? Какую цель он преследовал? Дальний, живой и недосягаемый свет. Образ самого себя, выкристаллизованный в свете. Теплый, нежный, нематериальный, прозрачный и все же тождественный ему самому. Но зачем? По желанию. Желанию любви, желанию Бога. Как же он ошибался, этот грек, которого почитали столько людей и который полагал, что желать можно лишь материального! Вероятно, Аристотель говорил только для тех людей, которые входили в его окружение, для тех, кто не мог понять его желаний… Только Фома, возможно, понимал Иисуса, поскольку он уже давно искал Неназванное, Невыразимое. Другие, и это не вызывало ни малейших сомнений, даже единожды не задумались над тем, что они ищут вместе с ним, за чем он шел вот уже два десятка лет. Сами же они искали военачальника, который поведет их на бой со священниками. Но до чего же сами они походили на священников! Но это только казалось, что ястреб и охотник гонятся за одной и той же добычей!

   Иисус не сразу догадался, что это была она. Он это понял лишь тогда, когда она поставила ведро на землю и скрестила на груди руки. Она теперь не подводила глаз и не красила губ. Она выглядела еще более разочарованной, чем некогда, всем своим видом словно говоря: «Если бы ты знал!» Сепфора из Скифополя. Волосы, подернутые серебром, по-прежнему гибкая шея, но располневшая. А стать та же. Единственная, которую он познал, та, что овладела высшим искусством брать, когда она давала, и давать, когда брала. Бесконечный пейзаж. Иисус восхищался искусством, которое Бог воплотил в ней, голубоватым шелком под глазами, матовой кожей носа, теперь уже коричневатой, теперь уже зрелой полнотой губ, идеальными пропорциями носа и лба, подбородка и носа, тонкими морщинами вокруг рта, которые свидетельствовали о ее хрупкости. Она долго и пристально смотрела на него, словно, как и он, пыталась найти ответ по изменившемуся овалу лица или более темному цвету бороды.

   – Я всегда знала, что встречу тебя, – сказала она. – Мне говорили, что тебя можно увидеть на берегах Иордана.

   Прошло уже целых двадцать лет! Много и для мужчины, но для женщины…

   – Дай мне воды, – попросил он.

   – Я самаритянка. Неужели ты согласишься выпить воды, которую даст тебе самаритянка?

   – Разве это не Иаковлев колодезь? Разве его вода не хороша для всех мужчин и для всех женщин?

   Сепфора привязала к ведру веревку и опустила его в колодезь несколькими отрывистыми движениями, от которых дрожали мышцы ее обнаженных рук. Потом она стала поднимать ведро, и на этот раз задрожали ее груди. Она вытащила из-под юбки ковшик, зачерпнула воды и протянула Иисусу. Иисус с жадностью пил воду, продолжая сидеть. В тот самый момент вернулся Матфей. Иисус заметил его взгляд, но продолжал пить. Матфей подошел к Иисусу с каменным лицом. Затем пришли Иоанн и Симон-Петр. Женщина, несомненно, самаритянская проститутка, а их учитель пил воду, поданную ею! Симон-Петр прочистил горло.

   – У нас есть еда, – сказал он, словно желая положить конец этой непристойной сцене.

   Несчастен тот, кто на дороге презрительно обходит дикую смоковницу! Симон-Петр, ты, кого воспитывали в охраняемых садах! Иисус продолжал пить, а остаток воды вылил себе на ноги.

   – А после того как путник утолит жажду, для чего нужен ковшик для воды? – спросила Сепфора.

   – Одного путника не существует. Все люди – путники. А жажда, как и вода, есть дар Божий.

   – Поистине ты говоришь как пророк, – сказала Сепфора. – А еще я слышала, что ты Мессия. Означает ли это, что с твоих уст больше не слетают обычные слова?

   – Женщина! – вскричал Симон-Петр, подняв руку то ли негодуя, то ли угрожая.

   Однако Сепфора только пожала плечами.

   – Повторяю, я искала тебя. Но неужели ты вернулся, чтобы просто добавить несколько слов к тем, что уже есть в Книгах?

   – Учитель, заставь эту женщину замолчать! – воскликнул Симон-Петр.

   – Если ты не в состоянии услышать, что хотят сказать люди, – откликнулся Иисус, – как же ты заставишь их слушать тебя? – И, повернувшись к Сепфоре, заговорил с ней: – Кого ты ищешь? Если он не пророк и не Мессия, значит, это муж.

   – Мой брачный возраст давно миновал, – сказала Сепфора. – Вечером, после того как ты покинул Скифополь, мне снилось, что мои руки дотянулись до звезд. Я их срывала и бросала в корзины, привязанные к моим бедрам.

   Подошли Фома, Андрей и Варфоломей. Она посмотрела на молчавших учеников и повернулась к Иисусу.

   – Нет, я не искала мужа. Я устала от мужчин, от всех мужчин, от героев и рабов, от этой бесчисленной армии, которая бродит между пеленками и саваном. Я устала от этих пожирателей золота и плоти. Я полагала, что ты действительно мог бы быть Мессией, поскольку ты, похоже, упал с неба, и я даже не знаю, что ты ешь. Но не золото и не плоть! Но ты и не священник, иными словами, не писец и не охранник Бога!

   Она обвела дерзким взглядом учеников.

   – Скажи им, Иисус. – Она знала его имя и назвала его по имени, что не осмеливался делать ни один из учеников! – Скажи этим мужчинам, которые идут за тобой, почему столько иудеев переходят в другую веру. Если бы они это знали, они не бросали бы презрительные взгляды на такую женщину, как я, или на тех, кто не скрывает свои испорченные сердца под филактериями, кто не смеется из страха показать свои гнилые зубы!

   – А почему иудеи переходят в другую веру? – спросил Иуда Искариот с едва заметной улыбкой.

   – Как зовут тебя? – обратилась к нему Сепфора.

   – Иуда Искариот.

   – Искариот! Мне требуется зеркало, человек! Разве ни у кого из вас нет зеркала, чтобы Искариот смог узнать, почему иудеи переходят в иную веру? – Наклонившись к Иуде, она произнесла: – Разве ты не видишь то, что способен разглядеть и ребенок? Разве ты не замечаешь, что ты больше не мечтаешь и не радуешься? Ты грустишь, Иуда! Мы, иудеи, устали от грусти! Ты дышишь страхом и предрассудками! Что этот человек делает у тебя, Иисус? – уже кричала Сепфора. – Он стоит не больше, чем доктора Закона, которые отворачиваются, едва заметив меня, поскольку сладострастие может сорвать с них чопорные маски!

   – Эта женщина пьяна! – воскликнул Искариот.

   Ученики ждали хоть слова, хоть жеста Иисуса. Дорогая Сепфора, чувствительная душа, сестра моя, нет, я не охранник Бога. Правда, этот человек скучен, но я не хочу унижать его, поскольку вполне возможно, что его глаза начали раскрываться. Она уперла руки в бедра.

   – Я ухожу, – сказала Сепфора. – Но прежде вам скажу, в чем вы правы: вы идете вслед за этим человеком, который превосходит вас в тысячу раз. Он и в самом деле послан нам небесами. Я буду говорить это в городе.

   К ученикам присоединились и зеваки.

   – Ты точно Мессия? – спросил один из них. – Мессия, пришедший к самаритянам? Ты станешь нашим царем?

   – Вы не нуждаетесь в царе, – ответил Иисус. – Вам необходимо лишь научиться разделять славу Господа.

   – Если ты не Мессия, то кто же ты?

   – Скажи им! Скажи им, что ты Мессия! – кричал Симон-Петр. – Он Мессия, – сказал он, обращаясь к толпе.

   – Разве Бог не есть царь над всеми людьми? – спросил, повысив голос, Иисус, словно не слышал призыва Симона-Петра. – Почему вы столь нетерпеливо ждете прихода Мессии, иными словами, земного царя? Даже если он послан Богом, разве сможет Мессия сделать то, что вы не способны сделать сами? Лучше обратитесь к Богу, нашему истинному царю.

   – Значит, ты не Мессия, – произнес другой. – Так что же тогда ты собираешься делать?

   – Я принес вам Его слово, и я говорю вам, что настало время жатвы.

   – Еще несколько месяцев придется ждать следующей жатвы, – возразил еще один. – А что пожнем мы?

   – Если вам нечего пожинать, то только потому, что сеятель бросил зерна на ветер, а птицы съели их. Но если зерно было брошено в борозды, значит, ваши амбары будут ломиться от собранного урожая.

   – О чем он говорит? – спросил какой-то мужчина, стоявший и толпе.

   – Они не понимают тебя, – прошептал Симон-Петр, – скажи им, что ты Мессия!

   – Один сеет, другой пожинает урожай, – продолжал Иисус. – Для вас настало время собирать урожай, который другие посеяли.

   Ученики заволновались. Вдруг Искариот выкрикнул:

   – Славьте Мессию!

   Те, кто не расслышал слов о жатве и урожае, подхватили его призыв.

   – Славьте того, кто принес вам слово Иеговы! Вместе с ним снимается великая заря!

   Крики усилились. Иисус испытывал разочарование. Они не поняли его. Они прервали его и славили как того, кем он не был. Они радостно пожимали ему руки, но их одурачили. А сколько радости, Сколько ожидания читалось на лицах! Да как же можно было их разуверить?! Непонимание! Они принесли еду и уговаривали его остаться в Сихеме.

   – Да, конечно, мы останемся, – уверял их Симон-Петр.

   Но ради кого? Иисус искал глазами Сепфору, однако в этой толпе он был единственным, кто улавливал аромат морозника, хны и земли.

   Иисус не вспоминал об этом эпизоде до тех пор, пока они не собрались покинуть город. Впрочем, во время пребывания в Сихеме он нечасто встречался с учениками, за исключением Иоанна, который постоянно держался подле него, словно прирученная газель. Молчаливый, отрешенный, с глазами, полными страха. Ученики же встречались с людьми, которые хотели понять, что он говорил, и убедиться, что он действительно Мессия. Они ели и пили по нескольку раз в день, а когда он призвал их к себе, они отнюдь не были трезвыми. С темными кругами под покрасневшими глазами, зевающие, они выглядели помятыми при холодном свете зимнего утра. Даже Фома, человек, умудренный опытом, и Иаков, обладавший от природы спокойным нравом, походили на сов, застигнутых врасплох ярким светом дня.

   – У некоторых есть уши, но они не слышат, – саркастически произнес Иисус. – Возможно, некоторые из вас жаждут быть Мессией?

   – Если ты не хочешь быть Мессией, нужно, чтобы кто-нибудь им стал, – сказал Искариот.

   – Путь свободен, – ответил Иисус.

   – Но я не умею лечить людей, – возразил Искариот.

   – И это все? Я научу тебя. А другие, вы тоже хотите стать Мессией?

   – Нам действительно хотелось бы знать, как лечить людей, – отозвался Матфей.

   – Лечить людей, – повторил Иисус. – Ив этом состоит призвание Мессии?

   – Это именно то, чего ждут люди, – сказал Варфоломей. – В Сихеме ты никого не вылечил. Это потому, что они самаритяне? Однако же ты разговаривал с одной из их женщин. С некой Сепфорой. Той самой, которая утверждает, что ты настоящий Мессия.

   Иисус покачал головой.

   – Пророк в своем отечестве всегда говорит против ветра, – сказал он.

   Вылечи язву, избавь от хромоты, наложи повязку – и ты уже Мессия. Им нужен не только военачальник, но и хороший врач. Нет ничего странного в том, что Аполлоний отправился в иные края. Дела иудеев его не интересовали. Кудеснику только и остается, что хлестать менял в Храме. Иисус устал от них, в том числе и от этих четырнадцати. Это поняли проницательный Фома и чувствительный Иоанн. Ему будет лучше одному. Еще немного, и они, призвав на помощь вино, вынудят его стать Мессией. Он решил немедленно расстаться с ними. Но, возможно, со временем они научились бы…

   – Мы отправляемся, – сказал Иисус.

   По дороге в Капернаум им, разумеется, как всегда, устроили праздник. Группы, даже толпы людей несли лавровые ветви, подарки, еду, одежду, накидки, сандалии, деньги. Матфей всем подношениям вел учет. Люди слышали разговоры о том, что произошло в Храме. Некоторые придумывали невероятные подробности, утверждая, что Иисус будто бы отхлестал первосвященника и раздал деньги менял бедным. «Ты наделен духом Илии», – говорили одни. Другие настаивали на том, что это дух Иезекииля, третьи – что это дух Исайи, – смотря кому что нравилось. Вдруг Иисуса охватило желание уйти одному в Каппадокию. Диалог между ним и его учениками прервался, или, по крайней мере, приостановился после того ужина в Кане, когда люди твердо поверили, что он Мессия. Иоанн спросил его с лукавой улыбкой:

   – Учитель, неужели ты будешь утверждать, что говорить против ветра – все равно что сеять против ветра?

   Так подросток впервые прервал молчание, воцарившееся после ухода из Сихема. Все слышали вопрос и теперь ждали ответа.

   – Возможно, я действительно плохой сеятель, Иоанн. Но зерна отборные.

   – Зерна проросли, – сказал Симон-Петр. – Вскоре для тебя настанет время жатвы.

   – Разумеется. Но жатва ничего не принесет ни мне, ни вам.

   – Неужели мы ничего не получим? – удивился Искариот.

   – Если урожай окажется хорошим, – ответил Иисус, – вас накормят.

   – Кто?

   – Дух, который будет заключен в вас.

   – Только в нас?

   – Достоин ли богач, отказывающий в куске хлеба бедным, Царства? А если этот хлеб – хлеб небесный?

   – Даже для женщин? – спросил Иуда, сын Иаковлев.

   – А разве женщины не созданы Богом?

   – Но они пробуждают плоть и делают нас тяжелыми, – настаивал Иуда, сын Иаковлев.

   – Если бы ты был женщиной, Иуда, разве ты не думал бы то же самое о мужчинах?

   Они все же не могли забыть его разговор с Сепфорой.

   – Но разве это не грех против духа… соединяться с женщиной? – спросил Симон-Петр.

   – Неужели ты полагаешь, что Создатель хотел, чтобы жизнь продолжалась лишь в нечестивости? – ответил Иисус, немного повысив голос. – Когда мужчина и женщина лежат в одной кровати, любовь может соединить их души и вознести высоко над плотью.

   Помолчав немного, Иисус добавил:

   – Ты по-прежнему думаешь о той женщине, с которой я разговаривал в Сихеме?

   Симон-Петр густо покраснел.

   – Любовь – это один из источников духа, Симон-Петр. Ты должен думать о ней не как о завоевании, а как об отдаче. Если ты не в состоянии отдаться человеческому существу, как же ты сможешь отдаться Господу? Ведь Господь требует несравненно больше, чем человек.

   – Похоже, ты считаешь, что у любви Божественное происхождение, – вступил в разговор Искариот. – Но когда двое мужчин утверждают, что любят друг друга, как это делают некоторые язычники, разве это не мерзость – согласно Левиту?

   – Ты от меня требуешь осуждения, а не объяснения, – резко заговорил Иисус. – Если я должен ответить только тебе одному, напоминаю о том, что в Книге Самуила написано, что Давид и Ионафан заключили между собой торжественный союз, ибо каждый из них любил другого больше, чем себя самого. Левит осуждает блуд между мужчинами, как и любое другое проявление желания, не вызванного любовью. Но я хочу ответить вам словами Самуила: «Но пусть впаду я в руки Господа, ибо велико милосердие Его; только бы в руки человеческие не впасть мне». Кто из вас может присвоить себе право судить другого по тому, что он, как ему кажется, читает в его сердце? В ваших вопросах я вижу высокомерие, а не сострадание! Неужели мы боремся с фарисеями только для того, чтобы затем впасть в их заблуждения? Если бы только вы могли открыть свои души невидимому миру, который окружает вас!

   Иисуса охватила ярость, и он уже закричал:

   – Вот тогда вы увидели бы то, что помогло бы вам понять, насколько несерьезна ваша так называемая забота о соблюдении Закона! Здесь, вокруг этого стола, воздух наполнен страдающими душами, душами существ, которым Господь отказал в праве войти в Его царство, поскольку их сердца были черствыми и безжалостными!

   Они испуганно посмотрели вокруг.

   – Ты, Искариот, не владеешь искусством лечить других, однако сначала ты должен вылечить самого себя! Как вы сможете кого-либо вылечить, если вам недоступны высшие сферы, где сосредоточено могущество? Неужели ваши души не попытаются взлететь к этому могуществу только потому, что легионы нечестивых душ могут разорвать их на кусочки?

   – Вот уж действительно неподобающие слова во время обеда, – сказал хозяин дома, пригласивший их к себе.

   – Души мертвых не прилетают, чтобы мучить живых, – запротестовал Симон Зилот.

   – Ты пытаешься нас запугать, – подхватил Варфоломей.

   – Замолчите! – прикрикнул на них Фома. – Вы все несчастные невежи!

   – Мы не позволим нас запугивать, – сказал Искариот.

   Они встали, ругая Фому. Андрей, Симон-Петр и Иоанн тоже набросились на него с бранью. Один Иоанн краем глаза следил за Иисусом. Он с тревогой заметил, как дрожат руки его учителя, как тот побледнел, неподвижно глядя в одну точку. Он услышал, как Иисус прошептал:

   – Да будет так!

   Затем Иисус резко встал, вытянул руки, и пламя в светильниках резко заколыхалось, а потом погасло. От порыва ветра дверь захлопнулась, а связки чеснока и лука, висевшие под потолком, несколько раз качнулись. Ветер, и так холодный, стал казаться еще холоднее из-за свиста и стона, с которыми он закружился вокруг всех, кто находился в комнате.

   – На помощь, учитель! – кричали одни.

   – Помоги, Господи! – вторили им другие.

   Но эти просьбы сменились криками отчаяния и страха, когда ветер начал вздымать волосы и трепать одежду. Испуганные крики слились с воем ветра.

   – Учитель! – воскликнул Иоанн, прижимаясь к Иисусу.

   – Учись! – сурово ответил Иисус. – Учись и молись!

   И Иисус освободился от крепких объятий подростка. Он возвел руки к небу.

   – О Отец всемогущий! – закричал Иисус. – Сжалься над ними! Сжалься над нами! Отправь их в их владения! Назад! Назад! Назад!

   Закружились вихри, подняв пыль, лежавшую на потолочных балках. Кто-то открыл дверь. Утихли последние звуки. В темноте воцарилось гробовое молчание.

   – Зажгите светильники, – сказал Иисус.

   Старый слуга принес из кухни горящую головню и протянул ее Иисусу. Иисус зажег один светильник, потом второй…

   Они лежали на полу, с головой укрывшись накидками, отчего комната походила на поле битвы, усеянное трупами. Первым осмелился подняться Иоанн. Один за другим ученики садились, а потом вставали, тревожно глядя по сторонам, словно боялись наткнуться взглядом на жуткое видение. Но их глаза натыкались лишь на осуждающий взгляд Иисуса. Взмокший от пота, он ходил из угла в угол.

   – Это лишь частичка невидимого мира, – сказал Иисус. – Вы же достойны только низших сфер.

   Иуду, сына Иаковлева, трясло как в лихорадке. Иаков вышел на улицу; его рвало. Симон Зилот застыл на месте, словно наглотавшись наркотиков.

   – Возможно, теперь вы поймете, в каком мире я веду войну. Возможно, вашему разуму откроется, что такое истина.

   – Другая истина, – прошептал Фома.

   – Моему терпению пришел конец, – заявил Иисус. – Вы не более дальновидны, чем те, с кем, как вы утверждаете, боретесь. Вы видите оболочку, а не суть вещей. За кого вы меня принимаете? За предводителя шайки разбойников? Или за кудесника? Молитесь ли вы? Сомневаюсь. Вы произносите слова. Если бы вы молились, ваши души открылись бы Богу. Вы хотите, чтобы я был Мессией. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Мессия придет, когда наступит конец всему. Он подобен пламени, вырывающемуся из сухого дерева. И тогда Сын Человеческий очистится от скверны.

   Иисус вышел из дома в ночь. Никто не осмелился последовать за ним. Они остались в доме и провели большую часть ночи в молчании. Они молились – также молча.

Глава XIII
«Разве мы пишем для всепоглощающего огня?»

   Они приехали целым отрядом, вдесятером, верхом на лошадях. Под солнцем их тела, покрытые потом и желтой пылью, ярко блестели. Оружие и доспехи тоже сверкали под солнечными лучами. Вспотевшие лошади, все в пыли, изнемогали от жары и шума. Десять человек, входящие в состав личной охраны Ирода. Сначала Иоканаан увидел удивление в глазах своих учеников, поскольку стоял спиной к незваным гостям. Слишком поздно! Ему не следовало совершать столь непростительной ошибки и перебираться с самаритянского берега Иордана на галилейский. Охрана прокуратора Самарии не проявляла ни малейшего интереса к Иоканаану, еще одному иудею, кричащему в пустыне. Но нет! Он должен был переправиться через реку, поскольку здесь, на другом берегу, люди хотели видеть его и совершить обряд крещения. А вот лодок было слишком мало и ни одного моста. Иоканаан попал в руки того, кого так часто и яростно обличал, в руки Ирода Антипы, тетрарха Галилеи и Переи. Конечно, охранники его выследили. Иоканаан хотел было броситься в реку, но тогда он наверняка бы утонул, поскольку очень ослаб и не смог бы справиться с сильным течением.

   Охранники спешились.

   – Иоканаан, сын Захарии? – спросил один из них.

   – Это я! – поспешно ответил один из учеников.

   Иоканаан пожал плечами и сказал, что это он.

   – Мы приехали, чтобы арестовать тебя по приказу тетрарха, поскольку ты неоднократно возводил на него поклеп.

   Арамейский не был их родным языком. Они говорили с чужеземным акцентом, по крайней мере тот, кто обращался к нему, – сириец или идумей. Иоканаан встал. Ученики окружили охранников, пытаясь принять угрожающий вид. Но охранники нисколько не смутились. Они спокойно связали Иоканаану руки веревками и вытащили мечи из ножен. У учеников же оружия не было.

   – Ты арестовываешь святого человека, – сказал один из учеников.

   – У нас приказ, – ответил сириец, а возможно, идумей, вставляя ногу в стремя.

   Двое охранников подняли Иоканаана и посадили в седло позади того, кто, видимо, был их начальником, но спиной вперед, тем самым показывая, что это недостойный человек. Ученики в полной растерянности смотрели на своего учителя. Охранники сразу же двинулись в путь.

   – Куда вы меня везете? – спросил Иоканаан, обращаясь к охраннику, ехавшему к нему лицом.

   – В Махэруз, – ответил тот, и Иоканаан сразу же почувствовал сильный запах чеснока, исходившего из его рта.

   Иоканаан сначала не поверил собственным ушам. Махэруз! Крепость на берегу Мертвого моря, напротив Кумрана! Конец прямо напротив Начала! Нет, это шутка! Однако они действительно свернули на дорогу, ведущую на юг.

   На первом привале, уже ночью, охранники развязали Иоканаану руки и помогли ему сойти с лошади, словно он был женщиной. Они попытались его накормить, но мясо дикого кабана – нет! Он согласился съесть лишь кусок хлеба с кунжутом. Но самым худшим для него было слушать их разговоры, темой которых были гарнизонные интриги, различные назначения, публичные дома и размер жалованья, выплачиваемого в той или иной провинции. Они все мечтали получить назначение в Декаполис. Прежде Иоканаану никогда не доводилось слышать разговоры подобного рода, когда он изредка встречал охранников.

   – Куда вы меня везете? – вновь спросил Иоканаан.

   – Я уже тебе говорил, человек. В Махэруз. Разве ты не знаешь, где это? На берегу Мертвого моря.

   – Знаю, – устало ответил Иоканаан.

   Завыли шакалы – их женские голоса были полны ненависти, голоса Лилит. Иоканаан заплакал.

   – Господи! – выкрикивал он в ночь. – Ты знаешь, что мой голос принадлежит Тебе! Я взываю к Тебе о помощи!

   Охранники в недоумении прервали свой разговор.

   – Топор вонзен в корни дерева, часы идут, словно капающая кровь принесенного в жертву ягненка, а ветер в последний раз проносится по пустыне. Вспомни обо мне, Господи, когда моя душа станет свободной! Вспомни, что я никогда не обрезал крылья голубю и всегда находил спасение в Твоем свете! Вспомни, что я очистил не только глаза, но и тело!

   Ветки в костре негромко потрескивали. Насекомые танцевали свой танец смерти в языках пламени. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, пролетела летучая мышь.

   – Холокост близок. Твой посланец пришел, и его ноги быстро шагают по твоей дороге. Его голос предвещает Твое пришествие. Мой голос больше не взовьется. Пустыня наполнена Твоим дыханием.

   Иоканаан понурил голову. Один из охранников спросил, что такое холокост. Последний огонь, ответил Иоканаан. Другой охранник спросил, почему появится огонь. Потому что нечестивость людей превратила мир в очески, объяснил он. И все умрут? Все. Что за посланец пришел? Иисус, ответил он. Кто такой Иисус? Сын Бога, сказал он. Где сейчас этот человек? В Палестине. Но как он, Иоканаан, узнал, что это сын Бога? Потому что об этом написано в Книгах. Разве они не знают слова Самуила: «Я буду его отцом, а он будет мне сыном»? Что Иисус намерен делать? Он подпустит огонь. А после огня? Видели ли они печь кузнеца? – спросил он у них. Наверху сверкает чистый металл, а все отбросы сгорают. Металл будет долей Бога, а все остальное растворится в вечном мраке. Они задумались. Потом один зевнул, а вслед за ним и другие. Они допили вино, легли и захрапели. Охранник, оставшийся на страже, посмотрел на Иоканаана и прошептал:

   – Мне бы очень хотелось тебя освободить. Но я не могу. Прости меня!

   Иоканаан улыбнулся.

   – В день твоей смерти я приду за тобой, поведу твою душу к Господу и попрошу Его простить тебя.

   Через четыре дня пути Иоканаан, повернув голову, заметил свинцовый блеск и узнал Мертвое море. В этот час его бывшие соратники работали в поле. За побеленными известью стенами жужжали мухи, а по пергаменту скользили перья. Писцы нанизывали одно слово на другое… Вдруг Иоканаана охватило сомнение: а для чего писать? Разве огонь не поглотит все пергаменты и не разрушит все стены? Неужели они там, внизу, думали, что их слова переживут апофеоз Слова? Или на самом деле они не верили в Апокалипсис? Возможно ли, что после его смерти еще долго золотая пшеница будет колоситься под солнцем, виноградные кисти будут наливаться соком, а рыбы резвиться в ручьях? Господи, скажи ему, что мир не переживет его! Неужели его предали? Неужели он все пропустил – слияние дыханий в любовных объятиях, сладостное созревание плоти в чаше из соединенных рук и песнь крови в жилах, когда солнце и душа оказываются в зените? Так для чего пишут все эти люди?

   Они стали подниматься на холм Махэруза. Наверху возвышался дворец Ирода. Лошади взбирались по извилистой дороге. Кумран то был виден Иоканаану, то скрывался за поворотом. Там, за бесплодными водами, писцы продолжали выполнять свою задачу.

   – Для чего? – крикнул Иоканаан во всю мощь своих легких.

   Его крик полетел в пустыню, отразился самым нелепым образом и превратился в какой-то нечеловеческий звук «ели-и-и-и-и». Охранники уже привыкли к подобным монологам и даже не обернулись. Когда охранники заперли Иоканаана, он был ослеплен обилием солнца в камере. Она была просторной и прохладной, поскольку тюрьма располагалась на первом этаже одной из башен, окружающих дворец. Легкий ветерок проникал через квадратное отверстие в сводчатом потолке и через отдушину в толстой, с локоть, стене. И отверстие, и отдушина были забраны железными решетками в форме креста. Солнечный луч, проникший сверху, указывал на то, что там был внутренний двор. Солдаты склонились к отверстию, чтобы разглядеть нового узника. Иоканаан не обратил на них ни малейшего внимания. Через окошечко в двери он видел лишь лицо тюремщика.

   – Разве мы пишем для всепоглощающего огня? – крикнул Иоканаан.

   – Слишком много солнца, да? – участливо спросил тюремщик.

   – Дай ему немного руты,[2] иначе он подохнет в этой дыре, прежде чем Ирод увидит его! – крикнул сверху один из солдат.

   Немного погодя кто-то из солдат действительно бросил Иоканаану несколько листьев руты, которые закружились в потоке воздуха, прежде чем упасть на пол. На них немедленно набросилась крыса.

   – Возьми руту, человек, иначе ты сойдешь с ума! Выпей воды! – крикнул солдат.

   – Скажите им, чтобы они перестали писать! – крикнул в ответ Иоканаан.

   Силы окончательно покинули его. Он упал на колени, потом на бок. У него появились обрывочные видения. Кумран горел. Языки пламени вырывались из вод Мертвого моря, а в жаровне сверкали соляные статуи. Каждая из этих статуй некогда была его собратом. И только одна человеческая фигура шла сквозь огонь. То был Иисус. Его босые ноги ступали по горящим углям, вокруг него клубился дым, а лицо Иисуса было обращено к красному небу. А он, Иоканаан, целовал ноги, лицо и руки выжившего Иисуса, разбрасывая пергаментные свитки. И тут Иоканаан потерял сознание.

   Проснувшись, Иоканаан увидел, что сидит на холодном полу. Солдат поддерживал ему голову, держа у губ кувшин с водой. Это был тот самый солдат, который в пустыне, около костра, просил у него прощения. Другой солдат наблюдал за происходящим. Недалеко валялись три мертвые крысы. Их розовато-красные внутренности нежно блестели в лучах солнца. Солдаты ушли и унесли крыс, держа их за хвосты. Иоканаан посмотрел на отдушину. Свет был слишком ярким, и он увидел лишь черный крест, танцевавший в огне.

   Иисус добрался до Капернаума, и там к нему пришли два ученика Иоканаана, чтобы сообщить об аресте своего учителя. Иисус был на празднестве, устроенном в его честь одним из служителей дома Ирода, сына которого он вылечил от тяжелой лихорадки при помощи настоя коры плакучей ивы. Звенели цитры, девушки пели. Марфа сидела у ног Иисуса. Фома пил вино. Они увидели, как Иисус встал и ушел, сказав, что хочет побыть один.

   Иисус шел вдоль берега, вспоминая ту далекую ночь, когда он беседовал со своим родственником о Мессии. На другом берегу бушевала гроза. Раскаты грома походили на бой барабанов.

Глава XIV
Разделение

   Над Капернаумом сгустились черные тучи, и ветер спустил своих собак с цепи. Галилейское море превратилось в неистово грохочущую пенистую пучину. В двери одного из домов, расположенных возле моря, взбудораженного бурей, появился факел, освещавший взволнованные лица. Раздались голоса.

   – Ищите его на берегу!

   – Возможно, он еще до бури взял лодку и добрался до того берега!

   – Или же он у меня, – сказал Андрей. – Надо посмотреть.

   Зажгли еще один факел, и трое учеников пошли вдоль берега в свете факела, который окрашивал морскую пену в красноватый цвет. Еще двое учеников направились в противоположную сторону, а Андрей и Симон-Петр, задыхаясь, боролись с ветром в надежде обнаружить дома своего исчезнувшего учителя. Фома остался стоять во мраке, как можно плотнее укутавшись в накидку. Он посмотрел вокруг и узнал Нафанаила, качавшегося под сильными порывами ветра, словно незажженный факел. Тот стоял в нескольких шагах от дома, где они пировали так самозабвенно, что не заметили, как Иисус ушел.

   – А где мы будем его искать? – не скрывая недовольства, спросил Нафанаил.

   – Я вовсе не собираюсь его искать, – ответил Фома. – Он исчез примерно три часа назад. Если бы он захотел вновь оказаться в нашем обществе, он бы вернулся.

   – А чего же ты тогда ждешь?

   – Я не жду. Я просто дышу свежим воздухом. Иди спать.

   – Да кто может сейчас спать?

   – А если он ушел на несколько дней?

   – В чем же дело, в конце концов? – воскликнул Нафанаил.

   – Охранники Ирода арестовали Иоканаана.

   – Но он же только в тюрьме. Он же не умер.

   – Он скоро умрет. Иродиада ни за что не простит его.

   – И что тогда?

   Молнии засверкали чаще и осветили завесу дождя, который уже шел над морем и направлялся в их сторону. Фома и Нафанаил укрылись под навесом.

   – Иоканаан был самым близким Иисусу человеком. Они приходились друг другу не только родственниками. Они были вместе у ессеев и вместе ушли от них. Иисус пришел в Кумран именно благодаря Иоканаану. И именно в Кумране Иисус стал таким, каким мы его знаем, – объяснил Фома.

   – Почему Иисус никогда не говорит о ессеях? – спросил Нафанаил. – Я не уверен, что ты прав. Ессеи – ригористы, а Иисус – нет.

   – А как ты думаешь, откуда взялся обряд крещения? – задал вопрос Фома. – Этот ритуал совершают ессеи. Они окунаются в воду каждый вечер. И Иисус такой же мятежник, как и они.

   – Зелоты тоже мятежники.

   – Да, но он не зелот, как тебе известно. Он духовный мятежник. Ты прекрасно видишь, что он отвергает все официальные обряды. Он ищет Дух, а не слово. Он общается непосредственно с Богом. Он как пророк, – проникновенно сказал Фома.

   – Что из этого следует? Пророк он или нет?

   – Пророки были хранителями Закона, – медленно произнес Фома. – Но Иисус… Он меняет Закон.

   – Значит, фарисеи говорят о нем правду, если ты сам утверждаешь, что он меняет Закон.

   – Он его меняет, а не уничтожает. Фарисеи же утверждают, что он его уничтожает.

   – Если Закон дан Богом, почему он его меняет?

   – Но дан ли Закон Богом? – прошептал Фома. – Дан ли он Им?

   – Тебя могли бы забросать камнями только за то, что ты задал этот вопрос, – сказал Нафанаил, задрожав всем телом. – Но если древний Закон не был дан Богом, каков же его новый Закон?

   – Действительно, – отозвался Фома, – каков же его новый Закон? Я не знаю, но все же знаю. Он хочет привести нас туда, куда иудеи никогда не ходили.

   – Как же ты все туманно объясняешь! – воскликнул Нафанаил. – Так куда же он нас ведет?

   Их голоса едва не тонули в шуме дождя.

   – Теперь нам не захочется выйти из-под навеса! Лучше бы мы раньше пошли спать.

   – Он, разумеется, ведет нас к Богу, – сказал Фома, отойдя в угол и садясь на корточки. – К Богу на этом свете.

   – Что ты этим хочешь сказать? Я не понимаю тебя. Ты сказал «к Богу на этом свете». Что это означает?

   – Да разве мне ведомы все ответы?! – воскликнул Фома. – Я блуждаю во тьме! Я всего лишь в начале, Бог высоко, а люди – на этом свете. Иисус хочет, чтобы человек из плоти весь целиком вознесся к Богу и чтобы Бог спустился сюда. Он хочет, чтобы каждый из нас воплотился в Боге, вместо того чтобы считать его ужасным, чуждым нам могущественным существом, таким, как языческие боги. Он хочет соединить землю и небо.

   – Это все предположения, сын человеческий. Ведь Иисус никогда не объяснял тебе эти вещи.

   – Откуда ты знаешь, что он этого не делал?

   – Неужели он доверился бы тебе одному?

   – Возможно, я лучше, чем все вы, подготовлен, чтобы понять его.

   – Почему? – спросил Нафанаил.

   – У меня был хороший учитель.

   – Аполлоний? И чему же он тебя учил?

   – Как возвысить материю к духу. И что следует бояться слов и обрядов. И именно так делает Иисус. Он не доверяет молитвам и обрядам, поскольку отхлестал торговцев в Храме, и питает отвращение к празднованию субботы.

   – Но как же мы останемся иудеями, если нарушим наш Закон?

   – А почему ты хочешь остаться иудеем?

   – Господи всемогущий! – воскликнул Нафанаил. – Скажи мне лучше: почему Иисус покинул нас этим вечером?

   – Боль. Необходимость подумать.

   – Не понимаю.

   – Иоканаан мог бы быть Мессией. Однако отныне такой вероятности не существует, и единственно возможный Мессия – это именно он, Иисус.

   – Однако он не хочет, чтобы его называли Мессией.

   – Нет такого Мессии, о котором все думают, что он и есть Мессия.

   – А какой есть?

   – Духовный, Мессия Израиля, а не Мессия Аарона.

   – У меня промокли ноги, и все это выше моего понимания.

   – Разумеется. Ты только начал учиться думать. Мессия придет, когда все будет готово к его приходу, когда вся материя будет ждать огня разума, вскоре…

   Нафанаил больше не задавал вопросов.

   – Главный вопрос, – чуть слышно, словно обращаясь к самому себе, пробормотал Фома, – заключается в том, нужен ли Мессия. Мессия явится при скончании веков, а Иисус ушел от ессеев, потому что не верил, что это пройдет. Но тогда чему наступит конец? Что должно закончиться, Господи?

   Нафанаил удивленно посмотрел на него.

   – Ты такой же безумец, как и все фракийцы, – сказал он, обращаясь к Фоме.

   Дождь размыл грязь, и посредине дороги образовался мутный ручей. Вскоре небо прояснилось, задул восточный ветер и на лужах появилась рябь. Капернаум еще спал. Ученики, отправившиеся на поиски Иисуса, до сих пор не вернулись. Вопросы и надежды растворились во сне. Нафанаил встал и принялся пританцовывать, чтобы согреться. Фома тоже поднялся и оправил растрепавшуюся бороду. Он покинул свое пристанище, широким шагом пересек улицу и направился в сторону дома Симона-Петра. Нафанаил последовал за ним неохотно, нетвердой походкой – хрупкий силуэт на соленом ветру, с грязным лицом, тускло блестевшим при бледном свете утра, с отсутствующим взглядом.

   Миновало семь дней. Симон-Петр и Андрей, предоставленные сами себе, принялись крестить галилеян в водах Иордана недалеко от Хоразина, поскольку считали себя брошенными учителем навсегда, но не хотели смириться с крахом своих надежд. Они также не представляли себе, что обряд крещения можно совершать в ином месте, кроме как на берегах Иордана. Они действовали не спеша, спрашивая у самих себя, сколько человек им еще придется окрестить, если их учитель не вернется. Однажды утром они заметили, что зеваки, родственники и друзья новообращенных повернули головы в одном и том же направлении. Они тоже посмотрели туда и увидели, что около куста тамариска стоит Иисус и наблюдает за ними. Таила ли его улыбка иронию? Была ли она ласковой? Они оставили желающих смыть грехи и, радуясь, словно дети, побежали к Иисусу, не обращая внимания на стекавшую с них воду.

   – Учитель! – хором простонали они. – Где ты был?

   Они схватили его за руки.

   – В горах, – ответил Иисус, по-прежнему улыбаясь.

   Но поскольку Иисус улыбался редко, они встревожились. Неужели он наелся грибов?

   – Где остальные? – спросил Иисус.

   Фома, вероятно, остался в Капернауме вместе с Нафанаилом. Иоанн вместе с Иаковом ушли неизвестно куда… Они пребывали в смятении. Иисус покачал головой.

   – Мы возвращаемся в Капернаум, – сказал он.

   Ученики закончили обряд крещения в мгновение ока. Новообращенные недоуменно таращили глаза, тут же забыв о торжественной церемонии, и спрашивали:

   – Но ведь этот человек – Иисус, не так ли? Это Мессия, не правда ли? Почему он не говорит с нами?

   Иисус услышал эти разговоры и подошел к ним, двум седым старикам, троим дрожавшим от холода подросткам и одноногому мужчине, который неловко вытирал тело.

   – Грех, который изначально осквернял вашу плоть, смыт, – сказал Иисус. – Теперь следите за чистотой ваших душ. Пусть ваши руки будут покрыты грязью или навозом, пусть они испачкаются от прикосновения к женщине, которая очищается от нечистот, или к трупу – не важно. Важно, чтобы вы никогда не забывали, что отныне ваши души принадлежат Богу.

   – А кому принадлежала моя душа до того, как эти люди меня окрестили? – спросил один из стариков.

   – Она могла бы принадлежать Богу, который ее создал, ты верил, что молитвы и жертвоприношения очищали ее, однако это не так. Значит, твоя душа никому не принадлежала. Помни, что душа никогда не очищается словами или простым соблюдением обрядов.

   – Но разве это не обряд? – продолжал настаивать старик.

   – Быть чистым в глазах Бога – выше любых обрядов, – ответил Иисус.

   Иисус подал знак Симону-Петру и Андрею, что пора отправляться в путь. Они быстро оделись и зашагали по дороге, ведущей в Капернаум. Симон-Петр сохранил одного из шести мулов, подаренных им во время паломничества, но ни он, ни Андрей не осмелились предложить Иисусу сесть на животное, настолько их смущала отрешенность учителя. Чем дольше они шли, тем большее беспокойство вызывало у них молчание Иисуса. Вот так они и двигались – все трое пешком. Мула за веревку вел Андрей.

   – Сколько людей вы окрестили с того момента, как я ушел? – спросил наконец Иисус.

   Андрей ответил, что они с братом окрестили около двухсот человек. Должны ли они окрестить всю Палестину?

   – В Иерусалиме вы окрестите немногих, – заметил Иисус.

   – После Капернаума мы отправимся в Иерусалим? – спросил Симон-Петр.

   – Куда же еще?

   Когда они вышли на дорогу, идущую вдоль берега моря, новость о возвращении Иисуса распространилась с быстротой молнии. В большом порту за ними увязалась группа людей. Дети распевали:

   – Мессия здесь!

   Женщины в экстазе хлопали в ладоши, а встречавшиеся на пути нищие и калеки молили о помощи во имя Давида, просили вернуть зрение, излечить от хромоты, избавить от язв. Иисус внезапно остановился. Слепой, который шел сразу за ним, упал и прокричал что-то нечленораздельное. Иисус помог ему встать на ноги.

   – Думай о Боге! – приказным тоном сказал ему Иисус.

   Слепой, что-то выкрикивая, поднял руки. Иисус схватил его голову руками и внимательно осмотрел глаза.

   – Принеси мне морской воды, – велел Иисус Андрею.

   Андрей вернулся с полным кувшином. Иисус стал лить воду на голову мужчины, одновременно вытирая подолом его платья глаза, на которых запекся гной, не дававший векам раскрыться. Гной отходил кусками. После того как веки были тщательно вымыты, стали видны воспаленные красные конъюнктивы.

   – Посмотри на меня! – потребовал Иисус.

   Мужчина открыл глаза и издал звериный рык. Иисус вылил остатки воды.

   – Сегодня вечером и каждый вечер в течение месяца ты должен мыться водой, вскипяченной с корой ивы, и ты вылечишься, – сказал Иисус.

   Прозревший «слепой» смотрел на толпу красными глазами, открыв от изумления рот. Потом он посмотрел на свои руки и упал на колени перед Иисусом. Женщины вопили и визжали от восторга. Мужчины издавали радостные крики. Все это происходило перед синагогой. Иисус поднял глаза. Четверо мужчин, нахмурив брови, спускались по лестнице. Четверо фарисеев, и они направлялись к нему.

   – Ты лечишь людей на улицах? – громко и угрожающе спросил один из них, подойдя к Иисусу. – Мы не хотим, чтобы перед домом всемогущего Бога взывали к демонам!

   – С чего вы взяли, что я взывал к демонам? – возмутился Иисус.

   – Ты кудесник, а кудесники лечат от имени демонов. Приказываю тебе немедленно уйти! – потребовал фарисей, шестидесятилетний старик в кожаной маске.

   – Я не кудесник, а ты невежда, – возразил Иисус. – Если бы ты был просвещенным человеком, ты бы знал, что нельзя изгнать демонов от имени демонов, равно как погасить огонь при помощи огня.

   – Ты не священник и не врач, – настаивал на своем фарисей. – Я даже не спрашиваю, иудей ли ты. Не ты ли Иисус, человек, который, как говорят, вылечил мать рыболова в субботу?

   – Было ли это в субботу? – задумчиво произнес Иисус. – Да даже если бы и в субботу!

   – Тебя следовало бы побить камнями, нечестивец! – воскликнул другой фарисей.

   – Как будто я не знаю, как будто все ваши слуги не знают, что по субботам вы готовите пищу в синагоге, – с презрением бросил Иисус. Подойдя ближе к фарисеям, он добавил: – Скажите мне, скажите всем присутствующим здесь людям, кто из вас, имея одну-единственную овцу, если она в субботу упадет в яму, не вытащит ее? Разве я должен был бросить на произвол судьбы больную женщину? Послушать вас, так это написано во Второзаконии. Если человек верит в подобное, значит, он еще более нечестивый, чем последний язычник!

   – Да как ты смеешь?! – вскричал фарисей.

   – Вы, не задумываясь, выносите решения от имени Закона и с высоты своих добродетелей, – продолжал Иисус, – но ваши добродетели похожи на воронов, кружащих над кладбищами, а Закон не является вашей собственностью, вы всего лишь его хранители. Если бы вы не поспешили осудить меня, я бы не выносил вам приговор, но, поскольку вы имели наглость возомнить себя цензорами моих поступков, я должен вам и всем тем, кто находится здесь, сказать, что у вас нет никакой иной власти, кроме той, которую вы себе дерзко присвоили!

   – Говори, говори! – воскликнул один из фарисеев. – Скоро мы бросим тебя в тюрьму, как и твоего дружка Иоканаана, эту взбесившуюся собаку.

   – Иоканаан, – повторил Иисус. – Когда Иоканаан был свободен, не ел и не пил, а безмозглые люди вроде вас и вам подобных утверждали, что он одержимый, он, Илия, которому должно прийти! А вы богатели, вы ели, пили и занимались развратом… Да! – крикнул Иисус, и вены на его висках забились, точно змеи. – Вы занимаетесь развратом, но утверждаете, что презираете женщин и женоподобных молодых людей, с кем вы блудите, однако у вас нет ни глаз, ни ушей, у вас нет ни разума, ни сердца. Вы ходячие трупы! И вы еще имеете наглость говорить такое об Иоканаане!

   Воцарилась гробовая тишина. Четверо фарисеев заняли оборону. Их лица были искажены от ярости и страха. Иисус вновь возвысил голос:

   – Ваше пособничество в аресте Иоканаана падет на вас горше, чем все проклятия Неба! Я знаю, что, когда придет Сын Человеческий, вы тоже добьетесь его ареста, поскольку создания тьмы, какими вы есть на самом деле, не могут выносить света Божьего. Но проклятие, которому вас предадут, будет более ужасным, чем все те проклятия, которые познали дети Израиля! Фарисеи, вы демоны! Именно вас призвал я на помощь, чтобы вылечить этого человека!

   – Побейте его камнями! Он оскорбляет и Закон, и субботу, и Израиль! Его устами говорит дьявол! – завопил один из фарисеев. – Побейте его камнями, я вам приказываю!

   Никто не двинулся с места. Тысячи глаз негодующе впились в фарисеев. Какой-то ребенок схватил камень и бросил в них, воскликнув:

   – Плохие люди!

   Вслед полетел второй камень, затем третий…

   – Остановитесь! – крикнул Иисус.

   Фарисеи в ужасе пятились.

   – Возвращайтесь в свои потемки и раскайтесь! – кричал Иисус.

   Фарисеи побежали со всех ног.

   К Иисусу подошли Искариот и Иоанн.

   – Почему ты не позволил толпе забросать их камнями? – сердито спросил Искариот.

   – Забрасывать камнями нужно не людей, а заблуждения, которые в них живут, – ответил Иисус. – Разве ты когда-нибудь видел, чтобы одержимого лечили, бросая в него камни?

   – Учитель, тебе угрожает опасность, – сказал Иоанн. – Это очень могущественные люди, и они еще вернутся!

   Фарисеи действительно ушли недалеко. Они стояли на верхней ступеньке лестницы, ведущей в синагогу, и наблюдали за происходящим, словно коршуны.

   – Они сейчас боятся сильнее, чем я когда-либо, – заметил Иисус.

   Затем он обратился к собравшейся толпе. Здесь явно было уже более тысячи человек.

   – Возьмите эти зерна, мужчины и женщины Капернаума, и пусть опыт произрастает в вас. Вы смогли по достоинству оценить горечь, которую вызывает в сердцах двуличных людей обещание рассвета. А ведь это люди, которые определяют ваши жизни и говорят от имени Закона! Ни один знак Господа, ни одно деяние доброй воли не в состоянии умерить их злобу. Горе вам, Кана и Хоризин, горе вам, Магдала и Вифсаида! Ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись. Но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься.

   Женщины закричали, стали бить себя в грудь и царапать лица ногтями. Мужчины разорвали свои одежды, моля о Божественном милосердии. Симон-Петр с тревогой смотрел на своего учителя. Иисус побледнел, его взгляд стал мутным, однако он по-прежнему говорил связно и продолжал насылать проклятия на Капернаум.

   – Ибо если бы в Содоме явлены были силы, явленные в тебе, то он оставался бы до сего дня.

   Многие возмутились подобным сравнением.

   – Мы не содомиты, Мессия!

   – Но говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе.

   – Учитель! – выдохнул обеспокоенный Симон-Петр.

   Иисус ничего не слышал. Испуганная толпа начала рассеиваться. Женщины убегали с рыданиями, мужчины неистово мотали головами, словно впали в безумие. Через несколько минут около синагоги осталась всего лишь горстка людей, в основном молодых, тех, кого привела в восторг запальчивость оратора.

   – Славлю тебя, Отче, Господь неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам. Ей, Отче! Ибо таково Твое благоволение.

   – О чем он говорит? – спросил один из оставшихся. – Что утаил? От кого? Кто такие мудрые и разумные?

   – Все предано Мне Отцом Моим, – ответил Иисус. – И никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына и кому Сын хочет открыть.

   Люди слушали Иисуса, раскрыв рты. Симон-Петр, Андрей, Иоанн и Искариот застыли, словно впали в прострацию. Даже прозревший слепой растерялся. К горлу Иоанна подступила тошнота. А Иисус продолжал говорить:

   – Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас.

   Четверо фарисеев спустились на ступеньку.

   – Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко.

   – Он сошел с ума! – прошептал Андрей.

   – Замолчи! – оборвал его Симон-Петр. – Это говорит Мессия!

   Главный из четверых фарисеев спустился с крыльца и перешел через улицу, следя, чтобы полы его накидки не касались земли. Иисус пристально смотрел на него. Фарисей остановился в одном шаге от Иисуса.

   – Несчастный ублюдок, – сказал фарисей, – твоя мать – шлюха, как и все женщины, тебя окружающие, а мужчины твои стоят не больше. Проклинаю тебя, ублюдок, как проклинаю тот день, когда твоя мать неудачно поднатужилась и ты родился!

   И фарисей плюнул Иисусу в лицо.

   Иисус вытер плевок.

   – Как же тебе страшно! – произнес он.

   Фарисей вернулся в синагогу. Иисус повернулся к ученикам.

   – Пойдемте, женщины, – сказал он.

   Они продолжали стоять на месте, уязвленные оскорблением.

   – По сути этот человек был прав, – сказал Иисус. – Вы и пальцем не пошевелили, чтобы защитить меня.

   Иисус улыбнулся, и они еще сильнее испугались.

   – Вы мечтаете о Мессии, но отнюдь не собираетесь сражаться за него. Вероятно, тем Мессией, которого вы ждете, является сам Бог. Все оказалось бы гораздо проще, если бы им был Иегова! Вам пришлось бы только присутствовать при беспорядочном бегстве злодеев.

   – Злодеев?! – воскликнул Искариот. – Где ты видишь злодеев? Площадь опустела. Час тому назад у тебя была тысяча сторонников, а теперь никого не осталось. Ты сравнил Капернаум с Содомом, а потом назвал нас женщинами. Если ты и впредь будешь говорить столь туманно, мы все вскоре расстанемся с тобой. Как ты можешь утверждать, что у тебя кроткое и смиренное сердце?

   – И все же я кроток и смирен сердцем, – ответил Иисус. – Однако, возможно, ты слышишь слова ушами, а не сердцем.

   – Скажи лучше, с кем наша битва и где мы должны вести ее? – Искариот и правда не слышал Иисуса.

   Иисус скрестил на груди руки и посмотрел на море.

   – Нет никакой битвы, – после непродолжительного молчания сказал он. – Нет никакой битвы. Есть только долгий и мучительный путь к Отцу. Сын идет к Отцу и растворяется в небесном сиянии. Когда-то он вернется, однако он изменится. Его плоть останется плотью, но не такой, как прежде. Это будет плоть света.

   Искариот пожал плечами. Симон-Петр и Андрей смотрели себе под ноги.

   – Кто такой Сын? – с отчаянием в голосе спросил Иоанн. – Мессия? Ты?

   – Сын станет Мессией после встречи с Отцом, – пояснил Иисус. – Понимаешь, Иоанн, ты понимаешь?

   – Означает ли это, что ты станешь Мессией после смерти? – спросил Иоанн.

   Однако ответа он не получил.

   – Где остальные? – равнодушно спросил Иисус. – Найдите их. Я хочу всех вас видеть в субботу, послезавтра, в доме Симона-Петра.

   Иисус отпустил их и побрел вдоль берега. Они смотрели вслед своему учителю до тех пор, пока он не превратился в едва различимую точку.

   – Вероятно, в горах с ним случился солнечный удар, – сказал Искариот печально и в то же время негодующе. – В его словах нет смысла.

   – Но только не для меня, – возразил Иоанн.

   Все четырнадцать, они собрались в субботу в доме Симона-Петра. Была там и Мария. И Марфа, сестра Лазаря, пришедшая из Иудеи. И Ревека, проститутка, которую так часто видели идущей за Иисусом и которая больше не занималась своим ремеслом, однако сохранила привычку красить глаза. И четыре или пять женщин, твердо убежденные в том, что повстречали Мессию, поскольку он лечил больных, а они ничего не понимали из того, что он говорил. Мужчины сидели на полу, а женщины стояли, прислонившись к стенам.

   – Где вы были и чем занимались после праздника в том доме? – спросил Иисус.

   – Нафанаил и я, мы крестили людей, которые нас об этом просили, а затем перестали, – ответил Фома.

   – Почему вы перестали?

   – А что нам было делать? – вскинулся Фома. – Никто не знал, где ты находишься, вернешься ли, да и никто до сих пор не знает, кто ты такой.

   – А ты Иуда, сын Иаковлев? А ты, Филипп? А ты, Матфей? А вы, Варфоломей, Иаков, Симон, Иаков, сын Алфеев, и Фаддей?

   – Я снова стал работать в трактире, – ответил Фаддей.

   – Я вернулся к отцу, чтобы вместе с ним ловить рыбу, – ответил Иаков, сын Алфеев.

   – Я тоже вернулся к отцу, чтобы вместе с ним ловить рыбу, – ответил Иаков, сын Зеведеев.

   – Я задержался с расчетами, – ответил Матфей, густо покраснев.

   – Я… – начал Варфоломей.

   – Понимаю, – прервал его Иисус. – После того как я ушел, я как бы умер. Вы ничего не запомнили из того, что я вам говорил. Я хочу, чтобы завтра же вы отправились в путь и начали крестить людей в Галилее и за ее пределами. Вы пойдете парами. Я хочу, чтобы вы исцеляли больных и изгоняли демонов. Не берите с собой ни золота, ни серебра, ни меди в пояса свои. Возьмите только сандалии, ибо трудящийся достоин пропитания. В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете. Входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему, и если дом будет достоин, то мир ваш придет на него. Если же не будет достоин, то мир ваш к вам возвратится. А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или города того, отрясите прах от ног ваших. Истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому.

   Искариот нахмурил брови. Иисус сделал вид, будто не замечает реакции учеников.

   – Я посылаю вас, как овец среди волков, – продолжал Иисус. – Итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища, и в синагогах своих будут бить вас, и поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства перед ними и язычниками. Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух Отца нашего будет говорить в вас.

   – Тот самый Отец, о котором ты говорил? – спросил Андрей.

   – Воистину так.

   – А мы вроде как твои братья? – продолжал задавать вопросы Андрей.

   – Вы мои братья.

   – Значит, наша плоть станет плотью света?

   – Если вы сделаете так, как я вам говорю, то станет. Но прежде чем это случится, предаст же брат брата на смерть, и отец – сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их.

   Женщины стали испуганно вскрикивать.

   – Но почему? – спросил Искариот.

   – Ибо истина Господня упадает словно меч, поражая плоть и дома, и никому не избежать доли сей. Она отделяет свет от темноты, а те, кто живут во тьме, преследуют тех, кто живет во свете. И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется. Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой, ибо истинно говорю вам: не успеете обойти городов Израилевых, как придет Сын Человеческий.

   – Кто такой Сын Человеческий? – спросил Иоанн.

   – Это грядущее совершенство, – ответил Иисус. – Но не спрашивайте меня, когда воцарится совершенство. Слушайте меня, ибо у нас мало времени. Не будьте нетерпеливыми. Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего. Довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его, и для слуги, чтобы он был как господин его. Если хозяина дома назвали вельзевулом, не тем ли более домашних его?[3]

   Из уст Фомы вырвался короткий смешок. Иисус заговорщицки улыбнулся.

   – Возможно, фарисеи не умеют правильно произносить слова, – сказал он. – Итак, не бойтесь их, ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Что говорю вам в темноте, говорите при свете: и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях. И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу, и тело погубить в геенне.

   – Учитель, – сказал Симон-Петр, – мы понимаем, почему ты велел взять в дорогу только сандалии, поскольку то же самое нам приказывали раввины, когда мы были в ограде Храма. Мы понимаем также, почему ты советуешь нам быть осторожными, как змеи, и чистыми, как голуби, поскольку этому учит Мидраш. Там говорится, что Израиль должен быть безобиден, словно голубь, по отношению к Господу, и хитрым, словно змея, по отношению к язычникам. Все это мы понимаем. Но когда ты говоришь о Сыне Человеческом и о грядущем совершенстве… Как поймут нас люди, если мы сами с трудом улавливаем смысл того, что ты хочешь до нас донести?

   – Вспомни Даниила, Симон-Петр, – заговорил Иисус, подняв брови, к чему его ученики уже давно привыкли. – Ты помнишь, что он сказал? «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к нему…»

   – «И Ему дана власть, слава и царство, – продолжил Фома, – чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится».

   – Воистину так, – прошептал Иисус.

   Воцарилось молчание.

   – Не ты ли Сын Человеческий, которого мы должны ждать? – прервал тишину Фома.

   – На этот вопрос только Бог может дать ответ, – ответил Иисус. – Даже я не знаю, кто я такой. Только мой Отец может принять решение. Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц.

   – Так зачем же тогда бороться? – спросил Фаддей. – Ведь воля Господа всегда одержит победу!

   – Как же можно любить Отца и не защищать Его от тех, кто искажает Его слова? – возразил Иисус. – И так всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцом Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным.

   Зачем бороться, спрашивает Фаддей, и многие из вас, несомненно, задают себе вопрос, почему мы не обрабатываем землю или не ловим рыбу, а вместо этого рискуем нашими жизнями. Но не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью. И враги человеку – домашние его.

   – Но что станет с нашим народом, если с нашими семьями произойдет нечто подобное? – негодующе воскликнул Андрей. – Разве твои слова не противоречат Второзаконию? Разве нас не учили первой заповеди прежде, чем начали учить всему остальному? Разве Господь не велел: «Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Господь Бог твой дает тебе»? А ты, кто ты такой, в конце концов, чтобы восстанавливать сына против отца? – в гневе вскричал Андрей, прежде чем встать и уйти из дома своего брата.

   На всех лицах лежала печать отчаяния и гнева.

   – В самом деле, если мы начнем кричать на кровлях то, что ты сказал, нас побьют камнями! – воскликнул мытарь Матфей. – А ради чего? Это все равно что дать саддукеям и фарисеям палки, чтобы они размозжили наши кости!

   – Да ты сам, – заговорил мертвенно-бледный Симон-Петр, – ты пойдешь против присутствующей здесь своей матери?

   Все посмотрели на Марию, кроткую, с помрачневшим лицом. Иисус тоже пристально посмотрел на нее и ледяным тоном сказал:

   – Если потребуется, я это сделаю.

   Мария выбежала из комнаты. За ней бросилась Ревека.

   – У этого человека помутился рассудок, говорю я вам! – завопил Варфоломей, вставая, чтобы последовать примеру Андрея.

   Однако около двери, услышав призыв Иисуса, он остановился.

   – Варфоломей! Послушай, по крайней мере, вот еще что…

   Ученик обернулся.

   – Исход приближается, а это война. Прошли времена, когда Израиль прислушивался к голосу Господа. Закон подвергся забвению, а люди восстают друг против друга, поскольку исчезла порядочность. Нам необходимо вспомнить о сеятеле, который отделяет зерно от плевел и сжигает их.

   – Но почему брат восстанет против брата, а они оба – против отца? – кричал Варфоломей с искаженным яростью лицом. – Ты намерен мучить людей, потому что их учителя впали в заблуждение, и причинить всем горе из-за недостойного поведения некоторых? Во имя кого и чего, – продолжал он звенящим, как струна, готовая лопнуть, голосом, повернувшись к собравшимся, – мы должны сеять в Израиле скорбь? Кто дал тебе, Иисус, сын Иосифа, власть, чтобы судить людей до суда Божьего? Кто вложил в твою руку меч, в руку того, кто заявлял, что не желает быть военачальником? Твой меч обрушится на иудеев, потому что этого не делают римляне? Кто дал тебе эту власть? Скажи мне! Мое право спрашивать тебя об этом стоит твоей власти, которой ты злоупотребляешь!

   Варфоломей задыхался от негодования.

   – Ответь ему! – непривычно резко приказал Симон-Петр. – Этот человек, равно как и мы, имеет право знать!

   – Есть простое объяснение вопросам Варфоломея, – ответил Иисус, сразу как-то сникший от усталости. – Этот человек не ждет прихода Мессии.

   Иисусу было трудно дышать.

   – Меч, который поднимется против чужака, отсечет лишь прогнившие члены на теле Израиля… Но сначала надо отделить зерно от плевел… Отделить то, что прогнило, даже если это находится на нашем собственном теле, в нашей семье…

   – А теперь уходи, – сказал Искариот Варфоломею.

   Варфоломей стал угрожающе надвигаться на Искариота, но тот с силой оттолкнул его. Они наносили друг другу удары до тех пор, пока Иоанн и Нафанаил не встали, чтобы их разнять.

   – Убирайся! Ты не иудей! – кричал Искариот, вытирая слюну и кровь, которые текли у него изо рта. – Ты хочешь жить с фарисеями! Мы не нуждаемся ни в трусах, ни в евнухах!

   – Я думал, что ты несешь освобождение, что ты посланец света, – хрипло сказал Варфоломей Иисусу. – Но ты фанатик. Посмотри, что ты наделал: ты посеял раздор среди своих же учеников!

   Варфоломей протянул руку в сторону остальных:

   – Этот человек, называющий себя Иисусом, говорил, что он кроткий. Он говорил, что хочет восстановить Закон, но сейчас вы все в состоянии понять, что он стремится к прямо противоположному.

   – Замолчи! – крикнул Искариот, замахнувшись кулаком на Варфоломея, но Иоанну и Нафанаилу удалось удержать его.

   – А ты, Искариот, – продолжал Варфоломей, – ты такой же фанатик и поэтому идешь за этим человеком. Но ты не всегда будешь следовать за ним, ибо вскоре ты, как и все остальные, поймешь, что он ведет вас к пропасти!

   На этот раз Варфоломея подтолкнули к двери Иоанн и Нафанаил. Иисус видел, что они все вели себя как в лихорадке.

   – Гораздо лучше убедиться в доблести солдат до начала битвы, – прошептал Иисус. – Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот недостоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее.

   С улицы донесся голос Варфоломея, голос, искаженный неистовством, граничащим с безумием.

   – Этот человек отмечен печатью смерти!

   Иоанн вздрогнул.

   Иисус сделал вид, будто не расслышал слов Варфоломея.

   – Кто принимает вас, принимает Меня, – устало проговорил он, – а кто принимает Меня, принимает Пославшего Меня; кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника. И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей.

   Теперь их осталось двенадцать: Иоанн, оба Иакова, оба Иуды, Симон Зилот, Нафанаил, Фаддей, Фома, Матфей, Филипп и Симон-Петр.

   – Андрей вернется, – сказал Симон-Петр, заметив, что Иисус обводит внимательным взглядом своих учеников.

   – Вы отправитесь в дорогу завтра утром, – сказал Иисус и вышел на улицу.

   И тогда женщины дали волю слезам. Жена Симона-Петра, его теща, Мария, Ревека и Марфа плакали и причитали, укрывшись в глубине дома. Искариот торопливо покинул дом. За ним последовал Фома, потом все остальные.

   Наступал вечер, и они отправились в трактир. За ужином они выпили больше, чем того требовал рассудок, однако вино так и не пробудило у них аппетита.

Глава XV
Прозелиты

   Андрей не вернулся. Он объяснил позднее Симону-Петру, что был одновременно и возмущен, и оскорблен.

   Иоанн пустился в дорогу вместе со своим братом Иаковом, Фома – вместе с Нафанаилом, Искариот – вместе с Симоном Зилотом, несмотря на предостережение Фомы, который считал, что их союз может навести людей на мысль, будто Иисус является зелотом. Симон-Петр ушел вместе с Матфеем, другой Иуда – с Филиппом, а Иаков, сын Алфеев, – с Фаддеем.

   В первые дни пути новоявленные паломники совсем не разговаривали. Они все еще были слишком потрясены. В Наине Симона-Петра и Матфея приняли за нищих или соглядатаев, поскольку они все время молчали и озирались. В Кане Иоанна и Иакова приняли за сезонных работников и даже предложили им поработать на поле. На другом берегу Галилейского моря Иакова, сына Алфеева, и Фаддея приняли за отца и сына, поскольку они были немного похожи друг на друга. И только Искариоту и Зилоту удалось избежать недоразумений, поскольку их решительные лица свидетельствовали о том, что и тому и другому есть что сказать. При любом удобном случае, например при виде проходящего по улице нищего, Иуда бросал на Симона быстрый взгляд или толкал его локтем. «Физическая нищета», – начинал Симон; «…несравнима с нищетой духовной», – заканчивал Иуда. Люди соглашались с ними и вступали в разговор. Господь разгневался на Израиль из-за грехов Иерусалима – это была действенная тактика, поскольку галилеяне питали врожденное недоверие к обитателям Иудеи. Впервые Иуда и Симон применили такую тактику в Хоразине. Это случилось утром. В полдень их накормили, а вечером пустили на ночлег. На следующий день они окрестили одиннадцать человек, а через день – двадцать семь человек. На третий день новообращенные гурьбой толпились вокруг них на берегах Иордана, поскольку каждый хотел обезопасить себя – тем более что сделать это было так легко, – на тот случай если однажды силы Неба вызовут на последний бой силы Зла. Крещение представлялось им символическим очищением от грехов, к чему стремился каждый. Затем Симон и Иуда заявили, что действуют от имени Иисуса, который был там хорошо известен. Ведь это тот самый, о котором говорили, что он Мессия? Это он привел в ярость раввинов Капернаума, Каны, Наина и других городов? Да, да… И когда же произойдет битва Бога с Демоном? При этом вопросе женщины трепетали, признавались во всех грехах, а старики начинали громко читать нравоучения и просить Господа о снисхождении, а затем распевали молитвы из Книги Иова. Но только Господь знал день, когда чаша будет опрокинута.

   – В этот день, – говорил Искариот, – каждый должен быть вооружен мечом Божьим и разрубить на куски своих врагов, будь то родной сын или родная дочь.

   Иногда Иуда думал, что он лучший оратор, чем Иисус. А Зилоту приходилось опровергать слухи, что Иуда якобы на самом деле переодетый Иисус.

   Подобные тактика и риторика посеяли в городах и деревнях страх, и это привело к тому, что каждый непременно хотел быть готовым к концу света. Итак, Иуда и Симон пробудили от сна Галилею. И у раввина Хоразина не было иного выхода, как одобрить их деятельность. Впрочем, на самом деле он не слишком возражал, чтобы ему таким образом выкручивали руки, поскольку после появления проповедников люди стали чрезвычайно набожными, а пожертвования синагоге посыпались как из рога изобилия.

   Симон-Петр и Матфей, хотя и в меньшей степени окруженные харизматическим ореолом, сумели привлечь к себе внимание именно благодаря своей невзрачной внешности, которая вначале доставляла им определенные неудобства. Проявление заботы по отношению к каждому вызывало не только ответную заботу, но и уважение. Двое мужчин весьма зрелого возраста, пережившие, судя по их лицам, немало бед, но сохранившие благопристойные и благочестивые манеры, не могли не пробудить к себе интерес. Погибли ли их семьи в огне пожара? Разорили ли их ростовщики? Вот какие вопросы задавали себе женщины. В конце концов одна из матрон богатого квартала Каны, где они проповедовали, велела служанке разузнать о причине их печали. Симон-Петр возвел руки к небу, а Матфей понурил голову.

   – О женщина, женщина! – воскликнул Симон-Петр. – Ты заставляешь вспоминать о злоключениях, которые покажутся смешными по сравнению с теми, которые нас ожидают в будущем!

   Матфей сокрушенно покачал головой.

   – А что нас ожидает? – спросила служанка, которую внезапно охватил страх.

   – Гнев Божий! – плаксивым тоном ответил Матфей. – Горе той женщине, которая будет беременной! Горе богатому мужчине, который будет считать монеты, в которых он отказал бедным! Небо почернеет, воды рек покраснеют, а колосья, наливающиеся в полях, станут последними, которые предстанут взору человеческому! Ласточка будет искать убежища в кронах мертвых деревьев, а заяц будет тихо лежать под кустом, ибо все живые создания поймут, что пробил час Господень!

   – О Боже всемогущий! – запричитала служанка и бросилась домой, поскольку не хотела больше слушать о таком страшном бедствии.

   Едва войдя в дом, она принялась сеять беспокойство, настолько была напугана мрачными предсказаниями. Ее госпожа, привлеченная криками отчаяния и стенаниями, позвала служанку к себе.

   Сохранившая еще следы былой красоты на четвертом десятке лет, госпожа сидела, скрестив ноги, на диване, заваленном подушками.

   – А теперь, женщина, – обратилась она к служанке, – скажи, что тебя так взволновало? Соседи могут подумать, что здесь находится девица, у которой случился выкидыш. Кто эти мужчины, к которым я тебя посылала?

   – Госпожа! – воскликнула служанка, обмахивая грудь соломенным веером, при помощи которого она разжигала в кухне огонь. – Это святые люди! Они открыли мне глаза на все те ужасы, которые ждут наш край! Небо почернеет, а реки станут красными от крови! Да сжалится над нами Господь!

   – Почему это произойдет, женщина? – нахмурив брови, спросила госпожа.

   – Из-за грехов Израиля, госпожа! Разве нам не известно, что эта страна обречена? Разве непристойность не выставляется напоказ перед лицом Господа, словно добродетель? Я слышу, как в могилах покойники гремят костями от ярости!

   – Я не слышу, чтобы что-то гремело, если не считать булыжников в твоей голове. Кто они, эти предсказатели несчастий?

   – Ученики Иисуса! Иисус! Мессия! – кричала служанка, впадая в еще более сильное возбуждение. – Господи, сжалься!

   – Иисус, – задумчиво повторила госпожа. – Это тот, кто несколько месяцев назад присутствовал на свадьбе дочери Зеведея. Говорят, что в тот вечер он превратил воду в вино. Женщина! Успокойся и пригласи их в мой дом!

   Приглашение было передано. Через час, когда вернулся хозяин дома, он увидел в кухне двоих мужчин. Они сидели с каменными лицами, словно должны были вскоре предстать перед судом. Он спросил, кто они такие и что делают в его доме. Симон-Петр и Матфей, не знавшие, что это хозяин дома, продолжали хранить молчание. Тут вмешались слуги и сказали, что это святые люди.

   – Господин! Они знают будущее! Израиль ждет ужасное, жуткое будущее! – шепелявила кормилица хозяина беззубым ртом. – Госпожа велела накормить их.

   И хотя связь между ясновидением неожиданных гостей и едой была невнятной, хозяин дома согласно кивнул. Пока слуги суетились и ставили на стол птицу, сыр, хлеб и вино, он рассматривал загадочные морщинистые лица Симона-Петра и Матфея.

   – Мы из Капернаума, – решился наконец заговорить Симон-Петр. – Мы ничего не понимали в жизни до тех пор, пока Господь не привел нас к нашему учителю Иисусу…

   – Иисус, – прервал его хозяин дома. – Так вы его ученики?

   – Мы покорно следуем за ним, – ответил Матфей. – Нам достаточно было обратить на него взор, чтобы пелена спала с наших сердец, и услышать его слово, чтобы наш разум излечился от непонимания.

   – Он в самом деле Мессия? – спросил хозяин дома.

   – Мы полагаем, что это так, ибо видели, что он может, – ответил Симон-Петр. – Мы собственными глазами видели, как он призвал духи потустороннего мира и как вылечил больных, страдавших тяжкими недугами.

   – Говорил ли он, что он Мессия?

   – Его познания обширны, но на устах лежит печать тайны, – ответил Симон-Петр. – Он говорит только то, что может принести людям пользу.

   Голодный Матфей буквально пожирал глазами еду, стоящую на столе, и хозяин дома это заметил.

   – Угощайтесь, прошу вас, – сказал он.

   Симон-Петр поднял руки и поблагодарил Господа за еду, которая была предложена от Его имени одним из Его служителей, затем попросил Господа благословить этот дом и его обитателей, а также своего учителя Иисуса, который удостоил его чести нести слово истины. Наконец он преломил хлеб и налил в чаши вина под жадным взором Матфея. Слуги не спускали с них глаз, боясь пропустить что-либо важное. Вскоре спустилась хозяйка дома, которой тоже хотелось посмотреть на учеников Иисуса. Женщины, скромно стоявшие в самом дальнем углу кухни, походили на фалангу верующих, присутствовавших при каком-то религиозном обряде. И лишь хозяин дома сохранял спокойствие, спрятанное под маской любезности.

   – Я думал, что Иоканаан должен быть Мессией, – негромко сказал он, присаживаясь. – Я слышал, что ваш учитель Иисус не чурается ни общества женщин легкого поведения, ни пиров, которые в его честь устраивают служители Ирода. А вы, – добавил он с едва заметной улыбкой, – вы ведете себя так, как и должны вести себя ученики Иисуса, насколько я знаю. Например, вы не вымыли руки, прежде чем дотронулись до пищи.

   Симон-Петр, уже собиравшийся отправить в рот, обрамленный всклокоченной бородой, маслину, положил ее обратно на тарелку. Женщины заволновались.

   – Разве мы грязные, сын человеческий? – спросил он. – Разве один из нас страдает кожной болезнью? Разве ты заметил фистулу на моем лице или плешь на моей голове, свидетельство дурной болезни? Или же мы должны относиться к твоей пище как к священной? Следуешь ли ты обрядам фарисеев или же духу Второзакония?

   – А разве мыть руки перед едой – это плохо? – спросил хозяин дома. – Разве плохо быть фарисеем? Разве наши священники – не фарисеи? Вы отвергаете наше духовенство?

   – Мы никого не отвергаем, – продолжал Симон-Петр. – Однако не потому ли нас отвергают фарисеи, что чувствуют угрозу, исходящую от зари истины? Разве сова не улетает при первом же крике петуха?

   – Я не ставлю под сомнение вашу веру, – мягко сказал хозяин дома. – Но страна буквально кишит пророками и кудесниками, о которых даже не знаешь что и думать. Я торговец и потому много езжу. За последние месяцы я не раз слышал о неком Симоне, который творит чудеса, например заставляет зеленеть сухие палки или высекает пламя подушечками пальцев. Меня даже уверяли, что по ночам этот Симон летает по воздуху и что он исчез в Сарепте на глазах своих учеников, чтобы появиться в Тире. В Дамаске я встретил замечательного человека по имени Досифай. Его окружали многочисленные ученики, среди которых были римские офицеры, набатейские князья, сирийские сановники и, поверьте уж мне на слово, иудеи. У меня не было ни желания, ни времени его слушать, однако меня заверили, что секрет его успеха заключался в том, что он учит, как достичь Божественного блаженства через то, что он называет – да простит меня Господь! – Высшим Духом Вселенной. Иудеи поклялись мне, что видели, как он парил над землей, а некоторые из них убеждены, что он будущий царь Израиля и мира. Они даже осмеливались называть его Мессией. Другие путешественники рассказывали мне о других учителях, например об Аполлонии из Тианы, которого встречали к востоку от Антиохии, и о неком Гермесе Сотере… Все эти люди творили чудеса и проповедовали знаменитые учения. Так чем же ваш учитель отличается от них? И зачем нам нужен новый учитель?

   Симон-Петр и Матфей с волнением слушали эту скептическую тираду, произнесенную почти беззаботным тоном. Теперь они были вынуждены либо найти убедительный ответ, либо покинуть дом.

   – В твоих словах уже содержится ответ на все заданные тобой вопросы, – начал Симон-Петр. – Появление всех учителей, которых ты назвал, доказывает, что люди ждут учителя. Однако ни один из них не является иудеем. Пусть они наделены всеми добродетелями, но они не говорят на нашем языке и не исповедуют нашу веру.

   А почему люди ждут нового учителя? – продолжал Симон-Петр, положив руку на колено. – Потому что попран дух Закона, потому что мы живем под чужеземным игом и потому что Земля обетованная осквернена памятниками и статуями чужеземных культов. Неужели ты не понимаешь этого? Возможно, ты и много путешествуешь, но плохо знаешь свою страну.

   – Вот ты упомянул имя Иоканаана, – подхватил Матфей. – Ты сказал, что думал, будто он Мессия. Но ведь Иоканаан сам объявил, что Мессия – это Иисус.

   Хозяин дома покачал головой. Женщины вздохнули с облегчением, причем вздохи эти были хорошо слышны всем присутствовавшим. Матфею наконец удалось глотнуть вина. В кухне воцарилась тишина. Хозяин дома зашаркал ногами, и над полом взвилось т большое облачко пыли.

   – Принесите еще вина моим гостям, – сказал он слугам, которые тут же бросились выполнять распоряжение. – Учиться можно всю жизнь.

   – Да, учиться хорошо, – согласился Симон-Петр. – Ведь это означает, что ты всегда молод. Тебе, должно быть, известны слова из Мидраша: «Если нет детей, нет и последователей. А там, где нет последователей, нет и мудрецов. Без мудрецов нет учителей. Без учителей нет пророков, а там, где нет пророков, Бог не разрешает шехине[4] спускаться». Да опустится шехина Господня на сей дом!

   Хозяин дома встал.

   – Кушайте и благодарите Господа, что он привел вас в этот дом, – сказал он. – Это ваш дом до тех пор, пока вам будет угодно.

   Женщины радостно захлопали в ладоши, но хозяин дома сделал вид, будто ничего не слышит.

   – Я стану первым, кого вы окрестите, – сказал он.

   В доме было девять человек. На следующий день они все окрестились. А поскольку пример подал богатый торговец, через день почти все соседи изъявили желание совершить обряд. Раввин, тот же самый, который несколько месяцев назад хотел воспрепятствовать Иисусу, попытался сдержать их порыв, но напрасно. Он с пеной у рта доказывал, что ни в одной Книге не говорится, что грехи можно смыть водой. Он рьяно убеждал, что этот обычай явно взят из языческого культа. На собрании старейшин Каны его голос сорвался, когда он предостерегал от новшеств, которые подрывают традиции.

   Старейшины вежливо кивали, но при этом заметили, что обряды очищения существовали задолго до крещения, что нет ничего плохого, если их применять для смывания других грехов, например прикосновения к женщине, очищающейся от нечистот, или к трупу. Они также напомнили, что соблюдение традиций не спасло Иерусалим. Некоторые из старейшин нашли способ заставить раввина з молчать – они начали громко распевать стихи из Книги Исайи:

   «Умножению владычества Его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы Ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века».

   …Престол Давида! Раввин понял намек: даже старейшины верили, что Иисус был Мессией. Раввин хорошо знал, какие стихи предшествовали тем, что читали старейшины: в них говорилось о приходе наследника, который займет трон Давида. Но для раввина испытания на том не закончились. На следующий день на празднике (праздники явно не были раввину показаны), который устроил приятель торговца, приютившего обоих учеников, раввин заметил Симона-Петра и Матфея и сразу же направился к двери. Матфей загородил ему дорогу. Раввин побледнел. Он не хотел ввязываться в драку. Все внимательно наблюдали за происходящим. И тут раздался голос Симона-Петра, повеселевшего от вина славного города Кана.

   – «Святынь Моих ты не уважаешь и субботы Мои нарушаешь, – говорил Иезекииль голосом бывшего рыболова. – Клеветники находятся в тебе, чтобы проливать кровь, и на горах у тебя едят идоложертвенное, среди тебя производят гнусность».

   Раввин яростно оттолкнул Матфея и вышел.

   – «Наготу отца открывают у тебя, жену во время очищения нечистот ее насилуют у тебя», – гремел голос Симона-Петра.

   Не один из присутствующих подумал, что услышит проклятия и на улице. Однако вино сморило победителей. Тот, кто смотрел на небо, видел на фоне луны облака, бежавшие, словно трусы.


   Фома и Нафанаил отправились в Гиппос. Так предложил Фома, поскольку в Гиппосе говорили на греческом языке, а бывший ученик Аполлония испытывал ностальгию по умным, содержательным беседам на этом языке. Он вовсе не надеялся, что им удастся окрестить многих в этом языческом городе Декаполиса, однако сумел убедить Нафанаила, что один окрещенный язычник стоит двух иудеев.

   – Ты презираешь иудеев? – спросил Нафанаил.

   – Они стали такими провинциальными! – пробормотал Фома. – Подожди, вот увидишь Гиппос и все сам поймешь. Улицы чистые и освещаются по ночам, а жители города не считают невежество добродетелью.

   Видя, что Нафанаил растерялся, Фома добавил:

   – Да, брат, Иисус – просвещенный человек, но раввины не в состоянии провести разницу между Сократом и горшком.

   – Кто такой Сократ? – спросил Нафанаил.

   – Теперь ты понимаешь, о чем я говорил, жалкий иудей? – с нежностью в голосе проговорил Фома. – Это очень известный греческий учитель, который утверждал, что дух должен освобождаться сам.

   – А твой, Фома, дух свободен? Не слишком ли давят на него твои обширные познания?

   Фома резко остановился.

   – Послушай, – пылко сказал он, – чем больше ты знаешь, тем живее твой разум, чем живее твой разум, тем справедливее суждения.

   Нафанаил обдумывал ответ Фомы до самого Гиппоса. До города они добрались уже в сумерках. Розовым было не только небо, но и каменные монументы, и статуи. В лучах заходящего солнца ярко блестело золото, покрывавшее их. Широкую улицу, по которой шли Фома и Нафанаил, освещали сотни факелов, отсветы пламени которых смешивались со слабым светом опускающегося за горизонт светила.

   – Такое впечатление, будто купаешься в самосском вине, – сказал восхищенный Нафанаил.

   Гиппос был первым римским городом, который он видел.

   – От нас пахнет потом, пойдем в бани, – предложил Фома.

   Они пересекли просторную площадь Ипподрома, над которой возвышалась цитадель, окрасившаяся в этот час в пурпурный цвет. Статуи обнаженных Аполлона и Геркулеса казались сделанными из плоти. Нафанаил покраснел. Когда они подошли к баням, Фома первым прошел под портиком и окунулся в ароматные испарения, спокойно взирая на еще более непристойные статуи. Нафанаил заставлял себя сдерживаться. Он спрашивал себя, действительно ли это бани, а может быть, дворец или языческий храм. Фома позвал одного из служителей, сирийца с мускулатурой борца, и обратился к нему властно и в то же время насмешливо, чем окончательно привел в растерянность своего спутника.

   – Я хочу, чтобы ты поискал клиента, которому хотелось бы развлечься в обществе двоих образованных мужчин, пока он будет избавляться от последствий своего чревоугодия, – сказал Фома. – Если найдешь такового, в чем я не сомневаюсь, ибо он вознаградит тебя должным образом, скажи ему, что я много путешествовал, говорю на нескольких языках и знаю, как лечить подагру, ослабевшие члены и выпадающие волосы, а также могу вести спор о философии и даже преподавать ее, будь то стоицизм, эпикурейство, гностицизм или буддизм. И добавь, что я порвал с митраизмом и религией Исиды и понимаю в астрологии. Сможешь все это запомнить, сын человеческий? – спросил Фома, повторив свой вопрос на сирийском, а затем на греческом языке. – Когда найдешь такого клиента, заверь его, что воздашь ему должное за оказанную услугу.

   Словно старая обезьяна, весь свой век лазавшая по деревьям, сириец сначала нахмурил брови, затем улыбнулся – и был таков. Нафанаил едва не терял сознание от увиденного и услышанного.

   – Немного же надо, чтобы тебя смутить, – заметил Фома. – Я и медного асса не поставлю, чтобы узнать, как закончится твоя встреча с Демоном!

   – Да ведь мы и так в аду! – выдохнул Нафанаил.

   – Моли Бога, чтобы в аду было точно так же, – возразил Фома. – Это всего лишь общественные бани, где люди очищают свои тела и пытаются развлечься. А ты протри глаза, и, вне всякого сомнения, увидишь людей, нуждающихся в нас.

   – Да ноги Иисуса никогда не будет в подобном месте! – заметил Нафанаил.

   – В подобном месте были обе его ноги, – возразил Фома. – И не один раз.

   Нафанаил с трудом подавил возглас удивления. Вернулся сириец в сопровождении человека, у которого кожа висела на костях, словно тряпка на жерди.

   – Вот этот человек, – сказал сириец, указывая пальцем и вилообразной бородой на Фому.

   Незнакомец неподвижно стоял в трех шагах, расставив ноги, то ли в ожидании вызова, то ли пытаясь обрести более устойчивое равновесие.

   – Что заставляет камни катиться вниз с горы? – вдруг спросил он.

   – Ветер или копыта козы, скажет тебе крестьянин. Зов нашей матери Земли, скажет тебе мудрец.

   – А что заставляет камни останавливаться? – так же недружелюбно спросил незнакомец.

   – Столкновение с более крупным камнем или их форма, скажет тебе человек, наделенный поверхностным умом. Замедление их бега, скажет тебе мудрец.

   Незнакомец покачал головой.

   – Если я брошу камень, когда сам буду вращаться вокруг собственной оси, по какой траектории полетит он, по круглой или по прямой? – снова спросил незнакомец.

   – По прямой, если только ты не Титан, бросающий луну вокруг солнца, – ответил Фома.

   – Прекрасно! – воскликнул незнакомец, вдруг улыбнувшись во весь почти беззубый рот и потирая руки. – Полагаю, ты не приписываешь движение камней сверхъестественным силам, например богам?

   – Я незнаком с привычками богов, – ответил Фома, – но позволю себе заметить, что они очень капризные, и я знаю, что только безумцы могут делать ставки на их капризы. Кто осмелится сказать, что бог, бросив кости, не изменит их траекторию?

   Старик рассмеялся, и кожа заходила на нем ходуном.

   – Принеси нам медовухи и вина, – велел он сирийцу. И, обращаясь к Фоме и Нафанаилу, добавил: – А вы ступайте за мной!

   Другой служитель помог Фоме раздеться. Нафанаил смотрел на жилистое тело своего спутника, беззастенчиво разглядывал волосы на ногах и животе. Его поразил контраст между загорелой шеей и бледной грудью и удручающее состояние гениталий, свисавших между белыми ляжками. Потом Нафанаил вздохнул и, ужасаясь, что почти добровольно нарушает собственные принципы, тоже разделся и сел рядом с Фомой на скамью.

   – Меня зовут Ипполит, – представился гостям мужчина. – Я был торговцем до тех пор, пока не разбогател.

   – Меня зовут Фома, я из Дидима, а моего спутника зовут Нафанаил, и он из Галилеи. Ты грек?

   – Моя мать была гречанкой. Отец был сирийцем, а его мать – идумейкой с небольшой примесью набатейской крови. Почему ты об этом спросил?

   – Ты говорил о богах, и я подумал, что ты не иудей, – с улыбкой ответил Фома.

   – А ты иудей? Никогда не мог понять, почему иудеи так уверены, что Бог один, – сказал Ипполит. – В конце концов, если приходится верить в Божественные силы, то очень трудно запретить себе думать, что плодовитость женщины зависит не от тех же самых сил, что и дуновение ветра например. Мне кажется, что представления об одном Боге, ответственном за все, могут привести к опасной иллюзии, будто ты сам бог.

   Мальчик, прислуживавший в бане, принес два кувшина – один с медовухой, второй с вином – и кубки из сирийского стекла.

   – Выпейте немного медовухи, прежде чем пойдете париться, – предложил Ипполит. – Это помогает. Пей, юноша, – обратился он к Нафанаилу, – медовуха будит земные духи в человеке, а кто может похвастаться, что он человек, если боится встретиться с земными духами?

   Фома до дна выпил свой кубок, Нафанаил, которому было не по себе, едва смочил губы в хмельном напитке.

   – Боюсь, что не уловил сути твоих рассуждений, – продолжил разговор Фома. – Почему поклонение одному Богу влечет за собой иллюзию Божественной сути самого себя?

   – Это легко понять, – заговорил Ипполит, вытягивая ноги, отчего кожа на животе у него чуть натянулась. – При существовании нескольких богов, мужского и женского пола, меньше опасности отождествления себя с ними, ибо всегда есть стремление наделить богов собственными чертами. Я, например, отдаю предпочтение Дионису, но не потому что он заядлый пьяница, который ведет разгульную жизнь, как вы могли бы подумать, а потому что он позволяет безумству, которое скрыто в глубине каждого из нас, вырываться время от времени на свободу. Я считаю весьма полезным давать волю своим глубинным порывам. Когда при случае мы даем волю демонам, мы побуждаем их расходовать энергию, а потом им требуется отдых, и они оставляют нас в покое. Другие питают склонность к Аполлону, Диане или Венере и также пытаются отождествить себя с ними. Но если существует только один Бог, с которым мы каким-то образом взаимосвязаны с первого и до последнего дня нашей жизни, в том числе и на рассвете сумерек, мы отождествляем себя не только с ним, но и со всем Божественным. Подобное отождествление тем более непреодолимо у иудеев, поскольку если они не поклоняются ему по всем правилам, то становятся добычей его антагониста, Демона. Иудеи, разумеется, боятся Демона и постоянно молят своего Бога оградить их от его проделок. Совершенно очевидно, что, по их разумению, этот Бог становится все более требовательным… Выпейте еще медовухи… Похоже, иудеи никогда не задавались вопросом, стал бы этот ненавидимый ими Демон менее агрессивным, если бы они воздали ему определенные почести, поскольку в конце концов он мог бы стать частичкой их самих, как и его враг.

   По телу Нафанаила катились крупные капли пота, застревая между едва пробивающимися на груди волосками. Он так сильно сжал руками колени, что суставы фаланг побледнели.

   – Похоже, твой спутник испытывает муки, – сказал Ипполит Фоме. – Он до сих пор рта не раскрыл, и, кажется, ему вот-вот станет плохо. Следует ли нам переменить тему беседы?

   – Напротив! – воскликнул Фома. – Наша беседа словно гимнасий для его ума! Нафанаил должен дослушать нас до конца! Еще немного, и холодный бассейн разгонит его кровь!

   – Возможно, если он немного поест, это пойдет ему на пользу, – предположил Ипполит, который искренне расстроился, видя недовольство и страдания Нафанаила.

   Ипполит позвал сирийца и велел принести сушеной рыбы, сыр и маслины.

   – Почему ты столь предупредителен со мной? – спросил Нафанаил с плохо скрываемым раздражением, но испытывая признательность за легкие закуски.

   – Мальчик мой, – ответил Ипполит, смеясь, – хотя бы для того, чтобы доказать тебе, что скептицизм порождает больше дружелюбия, чем непреклонная набожность, и что несколько богов больше поощряют веротерпимость, чем один Бог.

   Нафанаил покачал головой.

   – Идите, пусть вам сделают массаж, – сменил тему разговора Ипполит, – и возвращайтесь сюда через час. Я угощу вас настоящим обедом. Ваше общество действительно доставляет мне удовольствие.

   Войдя в нижнее помещение судария, Нафанаил стал так обильно потеть, что несколько человек сразу же обратили на него внимание.

   – У этого юноши лихорадка? – спросил один из клиентов.

   – Нет, он просто гневлив, – ответил Фома.

   – Юность всегда гневается, – заметил мужчина.

   – Он твой любовник? – спросил другой мужчина.

   – Нет, – ответил Фома, улыбаясь.

   Едва прозвучал последний вопрос, как Нафанаил выскочил из судария. Когда Фома нашел его в холодном бассейне, Нафанаил плавал с удвоенной энергией. Заметив Фому, он сел на бортик бассейна.

   – Это место хуже ада, – угрюмо сказал Нафанаил.

   – Ну что же, теперь ты знаешь, что такое ад, – спокойно заметил Фома, – ибо это тоже часть человечества, которое ты намереваешься завоевать.

   В конце концов энергичный массаж, сделанный эфиопом с железными пальцами, улучшил настроение Нафанаила. Увидев ароматные бальзамы, Нафанаил было возмутился, но эфиоп даже слушать не хотел о массаже без применения бальзамов. Когда спутники вернулись к Ипполиту, Нафанаил вел себя почти любезно.

   – Вижу, языческий обычай посещать римские бани избавил нашего юного друга от колючек и заноз, – сказал Ипполит. – Могу ли я спросить, что привело вас в Гиппос?

   – Мы несем учение Иисуса, – ответил Фома.

   – Кто такой Иисус?

   Ученики изумленно посмотрели друг на друга.

   – Неужели я сказал что-то из ряда вон выходящее? Я никогда не слышал об Иисусе, проповедующем свое учение, хотя знаю многих Иисусов Палестины.

   – Этот Иисус – Мессия, – сказал Нафанаил, употребив арамейское слово, поскольку не знал греческого языка.

   – Христос, тот, кто получил помазание, – пробормотал Ипполит. – Это ваш новый первосвященник?

   – Нет.

   – Значит, Рим назначил нового царя в одной из своих провинций? – спросил Ипполит несколько обеспокоенно.

   – Нет.

   – Тогда что вы подразумеваете под словом Христос? – удивился Ипполит. – Ведь помазание получают только первосвященники и цари!

   – Он получит его, – ответил Фома.

   – Следовательно, вы пророки, – заметил Ипполит. – Весьма любопытно, что только у иудеев есть пророки. Пророков нет ни у греков, ни у римлян, ни у парфян, ни у египтян. Иудеи всегда обращены в будущее, и теперь они ожидают нового царя.

   Ипполит встал, и к нему тут же подбежал сириец, чтобы помочь одеться.

   – Полагаю, наш обед не заставит себя ждать, – обронил Ипполит.

   – Ты должен бояться Бога, – повысив голос, сказал Нафанаил.

   – А ты, почему ты не боишься Зевса?

   – Это не мой бог.

   – А Иегова тем более не мой бог, – заявил Ипполит, – но я не угрожаю тебе молниями Зевса. Вера не исключает учтивости.

   Ипполит протянул монету сирийцу, и тот принялся отбивать поклоны. Втроем они вышли на улицу. Вечер был прохладным и ясным. Они направились к дому Ипполита. Это был просторный и богато обставленный дом с множеством слуг. Обед уже был подан. Вино оказалось ароматным, рыба мясистой, птица нежной, хлеб вкусным. Нафанаил вновь помрачнел. Фома рассуждал о магии, духе и материи, благотворном влиянии глины на внутренности и различных музыкальных ритмов – на настроение. Искрометное остроумие, небрежность, с какой Фома ухватывался за какую-нибудь мысль и добавлял деталей, чтобы высветить ее целиком, прежде чем перечислить недостатки и окончательно отвергнуть, приводили Нафанаила в отчаяние – в отличие от Ипполита, который все больше восхищался свои новым знакомым. Юноша никак не мог понять, какую пользу могут принести все эти россказни о так называемой греческой культуре. Разве этот изящный скептицизм мог сочетаться с решительным победоносным неистовством посланника Господа, Мессии? Почему с тех пор, как они сели за стол, Фома только один раз упомянул об Иисусе?

   Возлегая на покрытом ковром ложе триклиния, который, по римской моде, имелся в большинстве богатых домов, Фома, опиравшийся на локоть левой руки, догадался о мыслях своего спутника. Притворившись, будто любуется головой барана, вырезанной на алебастровом ритоне, он равнодушно сказал, что его юный друг, очевидно, ждет, что они обсудят причину их появления в Декаполисе.

   – Вы уже говорили об этом в банях, – заметил Ипполит, – но неубедительно.

   – Возможно. Мне сначала казалось, – продолжал Фома, – что это интересует только иудеев, вернее, некоторых из них. Мне также казалось, что это не будет интересовать богатых людей, таких как ты, Ипполит. Однако после долгих размышлений я изменил свою точку зрения. Религия не только служит опорой городов и империй, как в случае Рима. Она также является личным делом каждого, соприкосновением с бессмертным могуществом. Я бы сказал, что это вопрос совести, мой дорогой Ипполит. К тому же очень трудно успешно вести торговлю с более могущественными державами, если постоянно менять клиентов и метаться от одного воображаемого лика к другому» от Афины к Гере, от Аполлона к Дионису. В конце концов ты становишься несостоятельным. Божество – это не монета с двумя сторонами и не, как ты, похоже, думаешь, зеркало, висящее на небе.

   Ипполит улыбнулся.

   – Мой дорогой Фома, – заговорил он, – но вы, иудеи, именно вы сделали то, в чем ты упрекаешь нас, а мы к этому не имеем ни малейшего отношения! Вы превратили нашего Зевса в другого бога, наделенного в еще большей степени отцовскими чувствами, с той еще разницей, что ваш Зевс постоянно гневается. А отражение ваших страхов в небесном зеркале настолько поразило вас, что в результате ваши жизни превратились в нескончаемый трепет!

   – Это правда, – выдохнул возмущенный Нафанаил.

   – Возможно, мы и несуразные, – пошел на уступки Фома, – но мы к благу гораздо ближе, чем вы – к нематериальной сущности божества.

   – По моему мнению, эти слова свидетельствуют либо о недостаточном уважении к другим религиям, таким как митраизм или религия египтян, либо об отсутствии знаний о них. Если ты считаешь наших богов слишком человечными, то Митру и Осириса можно назвать сверхчеловечными. Порой я боюсь, как бы человечные боги не стали более доступными и более снисходительными к простым смертным, чем грозные боги, такие как ваш. Доказательством верности моих наблюдений служит тот факт, что Декаполис наводнен иудеями, которые, устав от собственного страха, приехали сюда, чтобы вкусно поесть, насладиться радостями плоти и вином. Всем известно, что золотых дел мастера Декаполиса процветают исключительно благодаря продаже языческих амулетов иудеям, – сказал Ипполит, наливая себе вина. Повернувшись к Нафанаилу, он добавил: – Если ты разденешь иудейку и заглянешь под ее матрас, увидишь, сколько фигурок Ваала вместе с другими амулетами висит у нее на груди и сколько безымянных богов с возбужденным членом спят у нее под матрасом! Спроси у содержателей наших публичных домов, кто больше всего любит рабынь, едва достигших половой зрелости, особенно нубиек! Что это за вера, если…

   – Нет! – крикнул Нафанаил.

   – Да! – твердо сказал Ипполит. – Я знаю, о чем говорю. Что это за вера, которая заставляет человека враждовать с самим собой? Так или иначе, друзья мои, вы гонитесь за дурным зайцем. Те, в чьих руках сосредоточена власть, кто овеян славой, как ты и говорил, Фома, не станут слушать вас.

   Ипполит выпил до дна свой ритон и вытер рот тыльной стороной кисти.

   – Вам следует проповедовать среди нищих, больных, изгоев, преступников, рабов, проституток – среди всех тех, кому боги показывают большой палец опущенным вниз. Эти-то и надеются на приход освободителя. А мы, язычники, мы уже давно свободны.

   В комнате воцарилось гробовое молчание. Казалось, оно опустилось даже на гирлянды, нарисованные на стенах, и на вышитую скатерть, покрывавшую стол. В ловушку молчания попали даже косточки куропаток и кувшины из сирийского матового стекла. Нафанаил сел, надел сандалии, поклонился и, ни слова не сказав хозяину дома, вышел. Фома тоже сел.

   – Это был царский обед, – сказал он.

   – Ничтожная честь твоему уму и простодушию твоего друга, – ответил Ипполит, глядя уже куда-то вдаль.

   Нафанаил ждал Фому на улице, прислонившись спиной к стене дома. Фома остановился перед ним.

   – Я в отчаянии, – сказал Нафанаил. – Я чувствую себя изможденным и грязным.

   – Твоя вера весьма поверхностна, – сказал Фома. – Я же чувствую себя совершенно по-иному. Так или иначе, ноги становятся крепкими от хождения по каменистой земле. В противном случае человек при ходьбе начинает задыхаться, как ты.

   – Я погиб! – закричал Нафанаил в ночную тьму. – Чем ты или кто-либо другой может утешить меня? Я сейчас спрашиваю себя, не безумец ли я и не развратник ли ты. А может, это Иисус безумец? А может, и то, и другое, и третье?

   – Пойдем, – сказал Фома. – Что заставило тебя думать, будто Иисус безумец?

   – Как?! – вскричал Нафанаил. – Ты разве забыл, что он сказал в доме Симона-Петра? Ты что, забыл? Что он пришел, чтобы натравить сына на отца! И при этом утверждал, что он – грядущее совершенство!

   Нафанаил вздохнул.

   – И зачем я только испортил себе жизнь?!

   Они вышли на одну из широких, хорошо освещенных улиц Гиппоса. Мимо проходил юноша, который вел за собой осла, нагруженного охапками цветов, предназначенных, несомненно, для изготовления душистых эссенций. Юноша погладил осла и дал ему морковку. Нафанаил горько заплакал.

   – Почему я решил следовать за человеком, который хочет настроить меня против моего отца и из-за которого я могу закончить свои дни в тюрьме?! Моя жизнь текла так мирно…

   – Никто не заставляет тебя следовать за ним, – заметил Фома.

   – Я любил его.

   – Возможно, твоя любовь была несерьезной. Это случается.

   – А ты, почему ты следуешь за ним?

   – Это длинная история, – сказал Фома, покачав головой. – У него есть ключ…

   – Какой ключ?

   – Поймешь ли ты? Божество действительно должно родиться в нас.

   – Ценой жизни?

   – Для чего нужна жизнь, если на нее нельзя ничего купить?

   – Почему он так изменился после того, как вернулся с гор?

   – Иоканаан был арестован и, скорее всего, будет казнен.

   – И что?

   – Иоканаан мог бы быть Мессией. Теперь остался один Иисус. Он понимает, что не время колебаться или сомневаться. Надо играть свою роль. И Иисус прав, утверждая, что пришел восстановить сына против отца. Все отцы будут верны старой религии.

   – Старой религии?

   – Иудейская вера бьется в агонии.

   – Но разве мы больше не иудеи?.

   – Полагаю, что иудеи должны измениться, – произнес Фома. – Нас ждут трудные времена.

   Они добрались до Ипподрома. В воздухе пахло лошадиным навозом.

   – А мы так никого и не окрестили, – сказал Нафанаил.

   – Зато нам преподали хороший урок. Богатые не станут слушать нас, в этом Ипполит прав. Завтра мы отправимся в бедные кварталы.

   – Я хочу спать, – сказал Нафанаил. – Я бы уснул и спал до самой смерти.

Глава XVI
Реалист Анна

   Иосиф Аримафейский ощущал тяжесть в желудке. Но поскольку он съел всего две ложки творога и три сушеные фиги, то предположил, что это состояние вызвано исключительно досадой. У Иосифа возникло предчувствие, что на него вскоре обрушится нечто отвратительное – холодное и липкое. И толпа семинаристов, через которую он с трудом пробивал себе дорогу по базару, шумевшему вокруг Храма, не отвлекла его от тревожных мыслей. Губы, раскрашенные средь бела дня, как у проститутов, вышитые безрукавки всевозможных фасонов, распахнутые до пупка, чтобы выставить напоказ хорошо развитую мускулатуру тела… Да, на это было больно смотреть! Иосифу пришло в голову, что эти молодые люди красили себе и сосцы кошенилью или хной. Это были сыновья саддукеев. Они смеялись при виде его оскорбленного лица. Но хуже всего, что это происходило в момент, когда ему предстояло дать отпор членам Синедриона, которые собрались на внеочередное заседание по его просьбе. Там будет и этот негодяй Годолия! А вот и он, улыбается!

   – Мир с тобой, Иосиф!

   Иосиф с трудом сдержал тяжкий вздох.

   – Мир с тобой, Годолия!

   Вспугнутые голуби снова опустились у их ног. Годолия отпрыгнул в сторону, словно это были крысы.

   Они вошли во дворец Асмонеев вместе с другими членами Синедриона. Раздавались приветствия, благословения, краткие и длинные расспросы о самочувствии. Все расселись по своим местам на помостах. Яркий свет резал глаза Иосифу Аримафейскому.

   – Наш уважаемый и достойный собрат Иосиф Аримафейский попросил нас собраться, чтобы узнать наше мнение по вопросу, который он считает крайне важным, – объявил Годолия.

   Иосиф Аримафейский согнал с лица гримасу недовольства. Он никогда не говорил, что вопрос, который он хотел обсудить, крайне важен, однако следовало привести вескую причину внеочередного собрания Синедриона. Впрочем, это был действительно весьма важный вопрос.

   – Попросим же всемогущего Бога дать нам совет, – сказал Годолия.

   Первосвященник Анна положил свой веер и, сохраняя на лице выражение уныния, начал молча шевелить губами. Иосиф Аримафейский забыл о молитве, настолько у него было тяжело на душе. Годолия встал и принялся мерить шагами небольшое пространство в Грановитой палате, где заседали члены Синедриона, между балюстрадой, около которой давали показания свидетели и обвиняемые, и помостами. Разумеется, в этот день здесь не было ни свидетелей, ни обвиняемых, ни охранников, если не считать двух левитов, стоявших на страже у двери.

   – Наш собрат Иосиф Аримафейский желает знать, может ли шехина Господа снизойти на человека, который по всем критериям недостоин подобной чести.

   – Например, на евнуха? – спросил Ездра бен Мафиа.

   Но я думал вовсе не о евнухе, – возразил Иосиф.

   Хорошо, – продолжил Ездра хриплым голосом, – Я полагал, что ты думал о Левите. А о ком ты думал на самом деле?

   Я спрашиваю, может ли шехина снизойти на обыкновенного человека?

   Шехина находится на западной стене Храма, – сказал Левин бен Финехая, теребя свои амулеты, – значит, можно предположить, что все те, кто стоит там или проходит вдоль этой стены, удостаиваются чести быть отмеченными духом Господа. Однако это длится лишь до тех пор, пока они находятся около стены. Любой человек может временно получить шехину, вот почему все, кто хочет принять то или иное решение, приходят к этой стене. Но поскольку тебе, Иосиф, это все известно, полагаю, что ты говоришь о длительном нисхождении шехины, таком, какого удостаиваются первосвященники и избранные. Или я ошибаюсь?

   Анна обмахивался веером, словно повторяя давно заученные движения.

   – Действительно, я имел в виду более продолжительную милость, – ответил Иосиф.

   – Прежде чем обсудить столь необычное явление, – сказал Ездра, втягивая шею в плечи, словно собирался срыгнуть, – я хочу спросить, как ты поймешь, снизошла на того, за кого ты заступаешься, шехина или же в него вонзилось перо Демона?

   – Ну, я полагаю… – начал Иосиф Аримафейский слегка раздраженно.

   – Мой учитель Маттафия говорил, что никогда не следует предполагать! – оборвал Иосифа Ездра. – Обстоятельство прописано в Законе или не прописано там!

   – Твой выдающийся учитель Маттафия наверняка учил тебя также не прерывать говорящего собрата, – парировал Иосиф. – Как я уже говорил, о дереве следует судить по его плодам. Нам не составит труда отличить человека, на которого снизошла шехина, от человека, одержимого Демоном.

   Посмотрев сначала направо, потом налево, Иосиф Аримафейский продолжил:

   – Мои собратья, присутствующие здесь, разумеется, не сомневаются, что таких людей ни с кем невозможно спутать.

   – Весьма спорное утверждение! – воскликнул Ездра, едва заметно улыбаясь и поглаживая бороду. – Разве все наши учителя не говорили нам, что дозволяется, хотя это и очень опасно, призывать шедим для чудесного излечения безнадежных больных? Моего учителя однажды попросили высказаться насчет излечения женщины одним кудесником, призвавшим на помощь шедим. Женщина, страдавшая эпилепсией, излечилась, однако ее муж отказывался вступать с ней в связь до тех пор, пока ее не объявили чистой, а кудесника не признали невиновным…

   Анна по-прежнему обмахивался веером, сидя с полузакрытыми глазами.

   – …Итак, – подвел итог Ездра, – женщина была объявлена чистой, а кудесник – невиновным, хотя он поступил весьма неосмотрительно. Но в случае, надуманном – только надуман ли он? – моим уважаемым собратом Иосифом Аримафейским, все обстоит по-другому, поскольку нам придется проводить различие между шехиной и последствиями шедима, а для этого мы должны установить, полностью ли соответствуют знаки, отмеченные нами и свидетелями, Божественному замыслу, ибо всемогущий Бог не дарует шехину, не имея на то оснований. Эти знаки…

   – Мы не собираемся составлять перечень знаков, необходимых для признания снисхождения шехины, – резко оборвал Ездру Анна. – Я предпочел бы, чтобы наш собрат Иосиф Аримафейский сказал нам, идет ли речь о конкретном человеке.

   – Да, – ответил Иосиф, – я имею в виду Иисуса.

   По помосту заерзали сандалии, раздались покашливания. Члены Синедриона насторожились.

   – Действительно ли ты думаешь, что шехина могла быть ниспослана человеку, прозванному Иисусом Галилеянином? – спросил первосвященник. – Если это правда, что заставляет тебя так думать?

   – Он лечит людей и не берет за это денег. Несколько тысяч людей в пяти провинциях и в Иерусалиме верят, что он Мессия.

   – Подумать только! – саркастически воскликнул Ездра. – Разве этот Иисус не приходится сыном умершему священнику, Иосифу бен Илии из Вифлеема?

   – Конечно, это он, – сказал Годолия. – История его рождения необычна. Его мать, которую доверили заботам Иосифа, почтенного назарея, непонятно как забеременела, будучи незамужней. И Иосифу бен Илии его святейшество, тогдашний первосвященник Симон велел жениться на девице. Иосиф признал ребенка.

   – И нас хотят заставить поверить, что предположительно незаконнорожденный человек получил шехину? – воскликнул Ездра, внезапно разволновавшись. Встав, он, красный от негодования, добавил: – Либо я нахожусь во власти сна, либо это тот самый Иисус, который в прошлом году учинил скандал в святом месте, подравшись с торговцами на базаре. Ты о нем думаешь, Иосиф Аримафейский? Если это так, я требую извинений!

   – Извинений не будет, Ездра, – заявил Иосиф Аримафейский. – Многие мои собратья, присутствующие здесь, полагают, что базар следует перенести и что все имеют право спрашивать о Законе.

   – Вопрос был задан, и мы обязаны на него ответить, – сказал Левий бен Финехая. – Ты, Иосиф, сказал, что он лечит людей и не берет с них денег. Это, – продолжил он, повернувшись к Ездре, – как мне представляется, служит основанием для вопроса Иосифа, независимо от того, что мы услышали о рождении Иисуса, Если мне позволят выразить свое мнение, скажу, что, если человек не врач и не кудесник, лечение больных может рассматриваться как особая власть, дарованная всемогущим Богом.

   – Он не кудесник и не врач, – подтвердил Иосиф.

   – Мы не видели, чтобы он кого-нибудь вылечил, – сказал Шемая, один из самых молодых членов Синедриона, – а что касается его ремесла, то мы знаем только о точке зрения Иосифа Аримафейского. Конечно, его мнение весомо, но этого недостаточно.

   – Все, что свидетельствует о привилегии, дарованной Господом, основано только на слухах, – заметил Анна. – А вот то, что говорит не в его пользу, доказано и хорошо нам известно. Этот Иисус мне представляется опасным возмутителем спокойствия, и я должен обратить внимание присутствующих здесь уважаемых членов Синедриона на несколько фактов, собранных нашим собратом Годолией. Этот человек посещает женщин легкого поведения и незамужних женщин, а среди тех, кто следует за ним, есть по крайней мере один проститут. Более того, он учинил скандалы во многих синагогах страны, особенно это касается Галилеи, и даже однажды захватил синагогу своего родного города, Капернаума, против воли ее раввина. Эти недостойные действия согласуются с тем, как он себя вел в ограде Храма в прошлом году. Иисус был учеником ессеев, которые выгнали его из Кумрана за непокорность. Это, – повысив голос, продолжил Анна, – отнюдь не слухи. Мы получили несколько жалоб от раввинов из разных городов, потому как этот наглый галилеянин дошел до того, что осмеливался открыто призывать к восстанию против нас, против Синедриона, против всей религиозной власти!

   – Удивительно! – воскликнул Ездра. – Почему нас об этом не поставили в известность раньше?

   – Если кто и должен ставить нас в известность, так это ты, Ездра, – заявил еще один член Синедриона, торговец Никодим бен Вифира.

   – Что ты хочешь этим сказать? – спросил побледневший Ездра.

   – Но ведь именно ты отвечаешь за наших соглядатаев, Ездра, – ответил Никодим.

   Ездра замахал руками, но его остановил Годолия.

   – Причина, по которой его превосходительство официально не поставил нас в известность, заключается в том, что он не подозревал, что под влияние Иисуса попадут даже уважаемые члены Синедриона. – И, обращаясь к недовольно поморщившемуся Иосифу Аримафейскому, Годолия добавил: – Знаешь ли ты, что он назвал уважаемых фарисеев из синагоги Капернаума «ходячими трупами»?

   – Я этого не знал, но не удивлен, – сказал Иосиф Аримафейский. – Некоторые члены, нашего духовенства действительно ходячие трупы.

   – Это оскорбление! – воскликнул Ездра.

   – Успокойся! – бросил Левий бен Финехая. – Не далее как на прошлой неделе, Ездра, нам с тобой пришлось рассматривать дело священника, который был уличен в недобросовестности.

   – Левий! – с угрозой в голосе прервал его первосвященник.

   – Но я не назвал его имени, ваше святейшество! – ответил Левий, едва сдерживая улыбку.

   – Так или иначе, этот человек говорит правду, – вступил в разговор Никодим. – Не думаю, что это исключает возможность получения им шехины. Не надо углубляться в Книги, чтобы найти в них слова пророков о развращенности Иерусалима.

   – Если подобные провокации будут продолжаться, мне придется уйти, – сказал Ездра.

   – Ты не можешь уйти без моего согласия, – напомнил ему Анна.

   – «Все звери полевые, все звери лесные! Идите есть!» – начал Шемая.

   – «Стражи их слепы все и невежды», – подхватил Никодим.

   – Мы не располагаем свидетельствами, необходимыми для подтверждения того, что на этого Иисуса снизошла шехина, – сказал Левий бен Финехая пронзительным голосом, – однако мы можем рассмотреть единственный факт, свидетельствующий в его пользу и связанный с излечением больных, а также обсудить, почему его принимают за Мессию.

   – Но это парадокс! – воскликнул Годолия. – Неужели ты думаешь, что человек, о котором нам поведал наш уважаемый собрат, может быть Мессией?

   – Все преступления, о которых нам стало известно, сводятся к скандалам, а Иисус отнюдь не первый в нашей истории, кто вызывал скандалы по весомым причинам, при всем моем уважении к нашему собрату, – решительно заявил Левий бен Финехая. – Если строго придерживаться Закона, вопрос, поставленный Иосифом Аримафейским, остается открытым. Этот человек вполне мог получить шехину, и он может быть Мессией. В конце концов, Годолия, ни тебя, ни меня, ни Ездру, ни Иосифа, ни кого-либо другого из нас не принимают за Мессию, несмотря на все уважение, которое к нам питают. И вот появился человек, который считается таковым, и поэтому я полагаю, что наш долг – обсудить вопрос, заданный Иосифом, но без уверток и без оскорблений.

   Годолия и Анна посмотрели друг на друга.

   – Ну что же, давайте обсудим поставленный вопрос, – сказал Анна, – хотя я считаю довольно легкомысленным обсуждать столь серьезную проблему без предварительной подготовки.

   Вифира, один из самых уважаемых докторов Закона, поднял руку.

   – Я хочу говорить, – сказал он, не поднимая удивительно крупной головы и ни на кого не глядя.

   – Говори же, – разрешил Анна.

   – Прежде чем рассмотреть возможность того, является или не является человек по имени Иисус Мессией, я хотел бы напомнить традиционное толкование прихода Мессии, – произнес Вифира торжественным тоном, по-прежнему не поднимая головы, отчего его голос был едва слышен.

   Это была его обычная тактика – и весьма эффективная, поскольку она заставляла всех внимательно прислушиваться, ловить каждое слово, сказанное стариком.

   – Утверждают, – продолжал он, – что пророки объявили о его приходе. Будто Иезекииль сказал об этом следующее: «В тот день возвращу рог дому Израилеву, и тебе открою уста среди них, и узнают, что Я Господь». Затем Иезекииль описывает поражение всех врагов Израиля. Исайя также заявляет, что Мессия придет в страну после уничтожения язычников. Этого не случилось. Екклесиаст объявляет, что при приходе Мессии Израилю вернется все богатство мира. Этого тоже не произошло. Во Второзаконии сказано: «И он был царь Израиля, когда собирались главы народа вместе с коленами Израилевыми». Этого не только не произошло, но случилось прямо противоположное. Потребуется несколько дней, чтобы выписать из Книг все упоминания о приходе Мессии, и нам придется отпраздновать не одну субботу, прежде чем мы завершим этот список, однако мы не найдем в нем ни одной ссылки, которая соответствует тому, что мы знаем о галилеянине по имени Иисус. Я все сказал.

   Иосиф Аримафейский встал, чтобы налить себе воды. Остальные сидели, погрузившись в раздумья.

   – Мне хотелось бы вот что отметить, – наконец заговорил Ездра. – Не только ни одно упоминание о Мессии в Книгах не соответствует тому, что связано с человеком по имени Иисус, но, главное, нам сообщили, что он посещает женщин легкого поведения. А ведь Мессия должен быть одновременно царем и первосвященником. Значит ли это, что мы должны ожидать царя и одновременно первосвященника с темным прошлым, который к тому же посещает женщин легкого поведения?

   Иосиф Аримафейский вздохнул и прошептал:

   – Надеюсь, что не только для тебя, Ездра, но и для всех нас этот Иисус – не Мессия.

   – На данный момент, – сказал Никодим, – Иисус является одним из самых выдающихся людей Израиля, признана или нет его мессианская природа.

   – Ты серьезно? – скептически бросил Годолия.

   – Серьезно. В этом человеке воплотились все надежды на перемены, которых жаждет наша страна.

   – Какие перемены? – раздраженно спросил Анна.

   – Я не глашатай тех, кто жаждет подобных перемен, – ответил Никодим, – но я знаю, как и многие мои собратья, присутствующие здесь, что в Израиле подспудно зреет недовольство. Иисус вполне мог бы стать вождем грядущего восстания. И тогда самые ученые высказывания на священную тему не помогут восстановить порядок.

   – Все это домыслы, – отмахнулся Левий бен Финехая.

   – Нет, – возразил Вифира. – Действительно, в стране растет недовольство. Ведь мы не осмелились арестовать Иисуса, когда он разгонял базарных торговцев, из страха, что вспыхнет восстание.

   – Мы не хотели, что в ограде Храма возникли беспорядки, вот и все, – возразил Годолия.

   – Вы не хотели бунта, в ограде ли Храма или в ином месте, вот и все, – настаивал Никодим.

   – Ты говорил о будущем восстании, – вмешался Анна, обращаясь к Никодиму, – но ты знаешь, что в сложившейся обстановке оно закончится кровавой бойней.

   – Его святейшество прав, – заговорил Никодим слегка насмешливым тоном, – но если бы все разделяли это мнение, одно восстание положило бы конец всем восстаниям и всем замыслам поднять восстание.

   – Что ты хочешь этим сказать? – спросил Анна.

   – Что, похоже, в римском владычестве далеко не все разочаровались, – ответил Никодим.

   – Значит, в Израиле много безумцев, – заметил Анна.

   – В Израиле много отчаявшихся, – возразил Никодим.

   Вифира покачал головой.

   – И отчаявшиеся пойдут за Иисусом? – спросил Ездра.

   – За ним или за кем-либо другим, – сказал Никодим.

   – Что же ты предлагаешь? – спросил Анна у Никодима.

   – Мы должны трезво оценить сложившуюся ситуацию, – ответил Никодим.

   – Это дело римлян, – сказал Анна. – Мы держим в своих руках власть религиозную. Мы можем лишь решить, Мессия или нет этот Иисус и нарушает он Закон или нет.

   – Иосиф поступил весьма осмотрительно, созвав нас, – заметил Вифира.

   – Так нарушает этот Иисус Закон или нет? – спросил Ездра.

   – Нет, насколько нам известно, – откликнулся Годолия.

   – А все эти слухи, будто бы он Мессия?

   – Нам ни разу не донесли, что он называет себя Мессией. Напротив, он, похоже, недоволен, что его считают таковым. Эту басню сочинил один бывший ессей, Иоканаан. Его бросили в тюрьму, но слухи по-прежнему ходят.

   – Кто их распространяет? – спросил Вифира.

   – Народ, вне всякого сомнения, подстрекаемый учениками Иисуса, – ответил Годолия.

   – Ну что же, пусть охрана Храма арестует их. Это в нашей власти! Годолия пожал плечами, и Вифира улыбнулся.

   – Не думаю, что мы поступим мудро, – сказал Анна. – В тот же час, как мы арестуем одного из учеников, это движение приобретет новый размах. И какой приговор мы сможем вынести этому человеку? Разумеется, не смертный. Мы даже не сможем заточить его в тюрьму, поскольку мы не можем вынести приговор человеку за то, что он верит в Мессию, и даже за то, что он верит, будто бы Иисус – Мессия.

   – В таком случае надо было бы заточить в тюрьму всех докторов Закона, – сказал Иосиф Аримафейский.

   – Так или иначе, у нас даже нет власти вынести кому-либо смертный приговор, по крайней мере без согласия римлян, – заметил Вифира.

   – У нас есть такая власть! – возразил Ездра.

   – Это фикция! – воскликнул Вифира. – И мы должны отдавать себе в этом отчет.

   – Значит, только благодаря инициативе Иосифа Аримафейского мы были поставлены в известность о сложившейся ситуации, которую можно охарактеризовать несколькими словами: мы отданы на милость возмутителя спокойствия из Галилеи! – сказал Ездра.

   Анна заерзал на скамье, словно тщетно пытался найти более удобное положение.

   – Я был бы счастлив, если бы вы правильно понимали создавшуюся ситуацию, – заговорил он, обмахиваясь веером. – Прежде чем объявить наше собрание закрытым, я выскажу свое мнение по этому поводу. Так вот, я отвергаю возможность того, что на Иисуса снизошла шехина и что он Мессия. На самом деле он враг. Должны ли мы голосовать по этому пункту?

   – Это заседание неофициальное, – сказал Годолия. – Невозможно немедленно созвать секретарей.

   – Мы не можем голосовать по вопросу, в котором не разобрались, – напомнил Вифира. – Даже несмотря на мнение первосвященника. К тому же у нас ведь нет донесения охраны. Синедрион не может голосовать при погашенных свечах.

   – Так или иначе, – сказал Годолия, – Вифира объяснил нам, что появление Иисуса не соответствует условиям появления Мессии, по крайней мере не согласуется с утверждениями пророков.

   – Однако я не сказал, что у Господа не может быть потаенных замыслов, – заметил Вифира.

   – Вопрос Иосифа по-прежнему остается без ответа. Мы не знаем, снизошла или нет на этого человека шехина и является он Мессией или нет. Но он мог бы быть Мессией.

   – Мог ли он быть Мессией Израиля и не быть Мессией Аарона и наоборот? – спросил у Вифиры Иосиф Аримафейский.

   – Это возможно, но маловероятно.

   – А если бы он был таковым? – с неожиданным раздражением заговорил Анна. – Что тогда мы должны были бы делать? Прошу вас, подумайте о последствиях: мне придется идти к Иисусу и передавать ему верховную власть над Храмом и всеми религиозными учреждениями страны. Неужели вы думаете, что Ирод и Понтий Пилат будут бесстрастно наблюдать за этой неслыханной передачей власти? Неужели в Риме настолько глупы, что, получив донесения, не поймут, что все это приведет к объединению пяти провинций под властью иудеев и лишению этнархов, тетрархов проконсулов и прочих власти, делегированной им императором? Неужели вы думаете, что найдется хотя бы один подросток, не понимающий, что это означает конец правления Рима? И неужели никто из вас не понимает, что это будет равносильно объявлению войны и все, что осталось у нас от иудейского наследия, за несколько дней будет уничтожено римскими легионерами? Не считаете же вы, что я в припадке безумия передам свой престол Иисусу и тем самым объявлю о конце Израиля? Неужели это предлагаете вы, столь умудренные опытом люди? Отвечайте!

   Анна стал пунцовым, но он больше не обмахивался веером. Мужчины в расцвете лет и убеленные сединой старики, образованные, влиятельные, скептически настроенные, союзники и враги Анны были охвачены страхом. Значит, Анна уже давно обдумывал ситуацию, возникшую в результате действий Иисуса, и ясно понимал, к чему это может привести. Даже те, кто ненавидел первосвященника, преклонялись перед его проницательным умом. Анна, несомненно, был достоин занимать пост первосвященника, главенствующего в Синедрионе и Храме, и определять судьбы своего народа.

   – Ваше святейшество прав, – сказал Никодим, – совершенно прав, но…

   – Что но?

   – Я не могу не думать о том, что рано или поздно вспыхнет конфликт.

   Иосиф Аримафейский удрученно посмотрел на Никодима.

   Вифира поправил складки своего платья.

   Ездра несколько раз провел рукой по голове.

   – Ты встречался с этим человеком, Никодим. Да, я знаю, ты с ним встречался. Сейчас не время для упреков или порицании. Какое у тебя сложилось о нем мнение?

   – Я не знаю, снизошла ли на него шехина и Мессия ли он, – задумчиво произнес Никодим. – Все, что я могу сказать, так это то, что он обладает некой властью. И я должен официально заявить, что, кто бы из вас что ни думал, он не хочет становиться главой Синедриона. Он не хочет занимать твой престол. Он даже этому противится. Он хочет изменить… все!

   – Что значит – все? – спросил Анна.

   – Как мне представляется, хотя, возможно, я его неправильно понял, он хочет изменить людей изнутри. Однако я не могу говорить от его имени. Будет лучше, если вы сами его расспросите о том, чего он хочет. Но вот в чем я уверен: его желание настолько сильное, что в тот день, когда он натолкнется на стену, оно придаст ему силу десяти тысяч таранов!

   – Давайте предложим ему должность в Храме, – заговорил Иоасар, доктор, который до сих пор хранил молчание. – Например, пусть он отвечает за переустройство базара.

   – Да, конечно! Давайте пустим лисицу в курятник! – насмешливо откликнулся Годолия.

   – Он никогда не согласится занять должность в Храме, – сказал Никодим.

   – Это неизбежно, – прошептал Анна, но все услышали его слова. – Нам следует как можно быстрее избавиться от него. Если мы этого не сделаем, нас ждут серьезные неприятности.

   Иосиф Аримафейский вздрогнул.

   – Подразумеваешь ли ты под этим, что его следует убить? – спросил он.

   – Нет. Мы должны устроить над ним публичный суд и уничтожить его власть. Мы должны арестовать его и судить.

   – Есть вероятность того, что, когда мы соберемся на судебное заседание, мы не сможем прийти к единому мнению, – спокойно сказал Левий бен Финехая.

   – Здесь достаточно ответственных людей, которые понимают, что надо делать, чтобы спасти Израиль, – заявил Анна.

   После этих слов первосвященник резко встал. Его сухой силуэт возвышался над членами Синедриона, сидевшими на помосте.

   – Ты с нами, Иоханан? Да! Ты с нами, Анания? Да! Ты с нами, Иоасар? Да! А ты, Ездра? Да! И ты, Измаил, ты с нами! Аты, Симон? Нет, ты не с нами! А ты, Гамалиил? Да! Ты тоже, Саул! А ты, Левий бен Ханания? Да… – с жаром вопрошал Анна.

   Когда Анна закончил задавать вопросы, стало ясно, что большинство собравшихся поддержали его. Только шесть членов Синедриона не хотели судить Иисуса. Первосвященник сел, поджав губы.

   Иосиф Аримафейский покачал головой и прошептал, выходя:

   – И все же, когда начнется это зловещее заседание, может оказаться, что мы судим Мессию.

   Теперь Иосиф чувствовал себя еще хуже, чем когда шел на заседание Синедриона. Сирийский торговец покупал на базаре я ненка. Он расплачивался серебряными монетами. Одна из монет упала и покатилась по плитам к ногам Иосифа. Сияло солнце, и монета сверкала в его лучах. Продавец и сириец ждали, что Иосиф нагнется и подаст им монету. Но Иосиф ударил по монете мыском сандалии. Она покатилась к ногам торговца. Иосиф спустился по лестнице от Жертвенных ворот. Он был преисполнен гнева, стыда страха и горечи. Сзади раздался чей-то крик, но Иосиф даже не обернулся. Затем звук быстрых шагов стал приближаться, и Иосиф увидел перекошенное от негодования лицо Никодима.

   Мужчины шли молча.

   – Даже молитва не успокоит меня, – прошептал наконец Никодим.

   – Да разве сейчас у кого-нибудь есть желание молиться? – откликнулся Иосиф.

Глава XVII
Манящее очарование

   Ирод добрался до своей крепости в Махэрузе около четырех часов утра, еще до наступления сильной жары. На руке у него сидел сокол. Ирод поднимался по извилистой дороге, ведущей к портику, в сопровождении многочисленной свиты, в том числе первого интенданта, к седлу которого была привязана дичь, пойманная утром, проще говоря, несколько зайцев. Оказавшись во внутреннем дворике, где журчал фонтан, он с наслаждением вдохнул свежий воздух, спешился, протянул сокола интенданту, который передал птицу главному егерю, и встал на платформу подъемника главной башни.

   «Гениальные специалисты эти римляне!» – подумал Ирод.

   Рабы принялись вращать лебедку, и платформа медленно поплыла вверх, слегка качаясь в шахте высотой чуть менее ста локтей, которая вела на террасу. Ирод бросил беглый взгляд на окружающий пейзаж, залитый солнцем, и вошел внутрь башни. И тотчас раздались отрывистые крики, возвещавшие о его прибытии. Сразу же прибежали придворные, Манассия и Иешуа. Ирод велел Манассии остаться, отпустил Иешуа и прилег на ложе. Он с умилением посмотрел на бирюзовую керамическую вазу, в которой стояли лютики, вьюнки и вифлеемские звезды. Разительный контраст желтого, сиреневого и красного цветов с ярко-синей окраской вазы вызвал легкую улыбку на иссохших пепельных губах. Угодливость Иешуа, приказавшего привезти цветы из Иерусалима. Потом пронзительный взгляд круглых глаз Ирода, обрамленных темными кругами, упал на притворно-беззаботное квадратное лицо Манассии сидевшего рядом на табурете. Тот поглаживал свою искусно подстриженную черную бороду.

   – Как он? – спросил Ирод равнодушно.

   – Так же. Ничего не ест, кроме хлеба, ничего не пьет, кроме воды.

   – Пусть мне принесут разбавленного вина. Он знает? Эй, вы там! Утихомирьте ваши цитры!

   Музыканты стали играть тише. Торжества по случаю годовщины смерти Ирода Великого, отца нынешнего тетрарха, начнутся лишь завтра, и поэтому музыкантам лучше поберечь свои силы.

   – Я спрашиваю: он знает?

   Манассия удивленно поднял брови.

   – А что он должен знать?

   – Что может быть казнен завтра, что же еще?

   – А он и в самом деле будет казнен? – спросил Манассия.

   – Обезьянье отродье? – воскликнул Ирод. – Неужели ты будешь утверждать, что соглядатаи, которым ты платишь за то, чтобы они вынюхивали все в покоях моей жены, ничего тебе не донесли?

   – Ах, это! – ответил Манассия. – Всем хорошо известно, что царица желает смерти узнику, но царица – это не царь.

   Что за раболепная манера у Манассии всегда называть Ирода царем, а Иродиаду – царицей!

   – Супруга тетрарха была права с самого начала, – заявил Ирод. – В конце концов, останься Иоканаан на свободе, он учинил бы мятеж.

   – Это так же верно, как и то, что видеть тебя – величайшая милость, – сказал Манассия.

   – Я не сомневаюсь, что ты и в самом деле удостоился величайшей милости, – ехидно заметил Ирод. – Одним словом, этот отшельник так и не перестал вопить, что мой брак незаконный.

   – Несчастный идиот! – воскликнул Манассия. – Сумасшедший богохульник!

   Танцовщицы начали отбивать ритм босыми ногами на желтоватом мраморном полу. Совсем юные девочки, тела которых были окутаны прозрачной тканью, расшитой шелковыми нитями. Шестьдесят локтей этого газа было куплено у сирийских торговцев, которым заплатили столько же золота, сколько весили девочки. Но удовольствие всматриваться в то, что скрывалось под тканью…

   – И все же вполне возможно, что он пророк, – прошептал Ирод, словно обращаясь к самому себе.

   – Пророков больше нет, – сказал Манассия.

   – Да что ты об этом знаешь? – возмутился Ирод. – Что ты вообще можешь об этом знать?

   – Теперь иудеи уже не те, что прежде, – произнес Манассия. – Они видели слишком много римлян, слишком много греков, слишком много сирийцев.

   Две танцовщицы распахнули одеяния, и перед глазами тетрарха предстали их прелести: соски грудей, окрашенные кошенилью, ладони и ступни, золоченные хной, и ни единого волоска на коже, натертой ароматным маслом.

   – Возможно, это только твое мнение, – насмешливо сказал Ирод, грызя миндаль.

   – Я иудей, и, следовательно, мне многое известно, – ответил Манассия. – Что до узника, то я не понимаю, почему его нужно казнить теперь, когда он бранится лишь в присутствии стражников. Вот тот, другой, он гораздо опаснее.

   – Какой другой? – спросил Ирод, недовольно нахмурив брови.

   – Его приспешник, Иисус Галилеянин.

   – Цитры, тише! Сколько раз нужно вам говорить?! – раздраженно крикнул Ирод, и вошедшие в раж музыканты сразу же притихли. – Что тебе известно об Иисусе?

   – Сейчас именно он может поднять восстание.

   – Когда ты говоришь, защищая чьи-либо интересы, пусть даже интересы моей жены, следи за своим языком, Манассия, – предупредил придворного Ирод. – Говори, что думаешь, и ничего больше, если, конечно, ты вообще думаешь.

   – Я говорю то, что думаю, – ответил Манассия. – Этот Иисус – сообщник Иоканаана. Они оба ученики ессеев, в общине которых жили несколько лет назад. Потом Иисус отправился путешествовать, а Иоканаан принялся во всю глотку орать, что Иисус – Мессия.

   Ну и в чем же опасность? – настороженно спросил Ирод. – Иудеи, как всем известно, с нетерпением ждут Мессию, будь то Иисус или кто-то другой.

   – Неужели? – бросил Манассия. ~ Мессия – это первосвященник и царь, я навел справки. Кем ты станешь, если Иисуса объявят царем Иудеи?

   – Он не будет царем, – отрезал Ирод. – Проклятые лицемеры священники, не допустят этого.

   Манассия пожал плечами.

   – Еще раз пожмешь плечами, и я отправлю тебя туда, где сейчас находится Иоканаан! – вскричал Ирод. – Почему ты все время пожимаешь плечами, негодяй?

   – Потому что появление Иисуса волнует и священников тоже. Они не знают, что с ним делать. Иисус и его ученики изгоняют раввинов из синагог, заявляя, что пробил час, когда Мессия явится во славу всемогущего Бога. Несколько месяцев назад Иисус даже пришел в Храм и избил торговцев и нескольких сыновей священников, а охрана Храма даже не вмешалась.

   – Значит, священники в тупике, так? – спросил Ирод, злорадно улыбнувшись. – И этот старый проныра Анна?

   – И Анна тоже, – подтвердил Манассия, наливая себе медовухи.

   – Ты уверен, что говоришь не от имени священников? – спросил Ирод. – Ты слишком часто имеешь дело с фарисеями.

   – Я ловлю сведения, словно рыбу, и передаю их тебе.

   На лице Ирода, напоминавшем восковую маску, хитрость уступила место озабоченности. Он поджал губы и слегка сморщил нос. Безбородое лицо стало казаться еще более одутловатым. Тетрарх почесал под мышками и беспокойно заерзал на ложе.

   – Похоже, все указывает на то, что исподволь готовится нечто неизбежное, – прошептал он.

   – Почему неизбежное? – удивился Манассия. – Арестуй Иисуса, и все закончится.

   – Арестовать Иисуса? Под каким предлогом? Ученики Иоканаана уже сеют смуту, вызывая у людей недовольство, и вместо одного безумца, осыпавшего меня проклятиями, я теперь имею дело с двадцатью! А когда произойдет столкновение с учениками Иисуса, можно не сомневаться, что вспыхнет восстание. Тем более раз иудеи верят, что Иисус – Мессия, – сказал Ирод, вставая. – Почему бы нам не арестовать Анну? Пойдем, посмотрим на узника.

   Ирод поправил складки своего платья.

   – Он так и манит тебя к себе, точно очаровал тебя, – бросил, тоже вставая, Манассия.

   – И намного сильнее, чем ты.

   – Вот награда за почтение и верность! – шутливо откликнулся Манассия.

   – Ты же не пророк. Ты обезьяна. А обезьяны не в состоянии очаровывать.

   Ирод пересек внутренний дворик и направился к высокой деревянной двери, окованной железом. Стражники распахнули дверь, и Ирод стал спускаться по лестнице. За ним неотступно следовал Манассия. Они дошли до караульной, где двое стражников играли в кости. Стражники мгновенно вскочили на ноги и по приказу тетрарха подняли деревянное задвижное окно. Ирод нагнулся, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в царившей внизу полутьме. Только через пару минут он различил человеческую фигуру по тускло белевшим лопатке и бедру. Иоканаан сидел, скрестив ноги, и неподвижно глядел на одну из бойниц. Там, за стенами, простиралась страна, где прошло его детство, где он медленно шел к свету своего Создателя, свету, который никогда не бывает сумеречным. Иоканаан сидел неподвижно.

   – Он спит? – прошептал Ирод, обращаясь к одному из стражников, смотревшему из-за плеча своего повелителя на сцену, к которой он привык за те десять месяцев, что узник провел в темнице.

   – Я не сплю, Ирод! – звонко, угрожающе прозвучал голос Иоканаана.

   Узник даже не повернул головы. Он и так сразу узнал царственного посетителя.

   – Свидетели Господни никогда не спят, равно как и их души, посвященные Ему, даже когда веки закрыты от мерзостей мира сего!

   Тетрарх резко выпрямился, словно ужаленный.

   – Твой язык тем более не спит, не так ли? – сказал Ирод.

   – Даже когда ты мне отрежешь язык, Ирод, ты будешь отчетливо слышать мой голос! – заявил Иоканаан, так и не повернувшись лицом к августейшему собеседнику. – Уже давно ни мой язык, ни мой голос не принадлежат мне. Они стали служителями Господа, и слова, которые они произносят, – это не мои слова. Когда я замолчу навеки и эта камера опустеет, в башне, в которую превратится твоя голова, будут звучать слова Господа, проникая в глубины логовища беззакония, каким давно стало твое тело! Покайся, Ирод и только тогда ты обретешь мир Господень!

   – Бесстыжая бешеная собака, воющая на луну! – крикнул Манассия. – Это тебе предназначен мир Господень, и ты обретешь его раньше, чем ты думаешь!

   – Только безумцы разговаривают с вошью, – ответил Иоканаан. – Я не знаю тебя, сын человеческий, но догадываюсь, что ты вошь Ирода.

   Ирод рассмеялся, а Манассия побледнел.

   – Я разговариваю с Иродом, потому что знаю о его грехах, и говорю ему: Ирод, твое ложе стало ложем узурпатора, а женщину, которая там лежит, следует вернуть ее мужу, – продолжал Иоканаан.

   Ирод услышал сзади шаги и оглянулся. По запаху амбры он узнал свою жену в темном силуэте, остановившемся около него. Она пришла не одна, вместе с ней была кормилица. Глаза обеих женщин сверкали такой яростью, что Ирод на какое-то мгновение растерялся.

   – Я слышала, что ты говорил! – крикнула Иродиада пленнику, наклонившись над решеткой. – Я слышала тебя, скопище паразитов! Один взгляд на мои ноги, лицемер, – и с тебя сдерут твою добродетель! Ты будешь вертеться, словно змея, с которой снимают шкуру! Кем ты себя возомнил, чтобы клеветать на тетрарха, которого уважают все священники? Ты создал собственную религию? В таком случае ты отщепенец и тебя следует казнить!

   Яростное эхо отражалось от стены к стене до тех пор, пока не растворилось в камнях. Наступила тишина. Казалось, Иоканаан потерял дар речи.

   Но через минуту вновь раздался его звонкий мощный голос.

   – Я стою не больше саранчи в пустыне, женщина. Но даже ее жизнь заканчивается по воле Господа. Так будет и с моей жизнью. Мой голос не принадлежит мне, и он только передает слова, которые приносят тебе мучения. Это слова Господа. Поспеши внять им, жена Филиппа, ибо конец близок! Разве у тебя нет ушей? Разве ты не слышишь эти раскаты, доносящиеся и днем, и ночью, раскаты, которые с каждой минутой звучат все сильней? Это шаги избранника Господа, женщина, шаги Мессии! Когда он появится во славу Господа, время остановится. И ты, Иродиада, как и все земные создания, будешь взвешена. И говорю тебе, стыд твоих прелестей будет весить столь тяжело, что чаша весов опрокинется и ты упадешь в вечную тьму материи!

   Глаза стражников стали круглыми от изумления, лица, выражавшие сарказм, исказились от страха. Это сразу же заметили Ирод и Манассия. Воздействие слов узника на стражников произвело на них не меньшее впечатление, чем сами угрозы. Лицо кормилицы стало свинцового цвета, а лицо Иродиады побледнело под густым слоем румян.

   – Взбесившаяся свинья! – крикнула Иродиада, брызгая слюной. – Дерьмо демона! Какой Мессия? Скажи мне, какой еще Мессия? Почему твой Мессия не сотворит чуда и не освободит тебя? Почему он не мчится во главе легиона ангелов, вернее, зловещих духов, которыми командует, чтобы похитить тебя из тюрьмы? Можешь ли ты мне это сказать? А вот я могу: потому что его не существует! Я знаю, кто этот человек, которого ты, Иоканаан, зовешь Мессией! Это некромант Иисус, паршивый кудесник, которого ессеи выгнали вместе с тобой!

   Иродиада захлебнулась в крике и разразилась исступленным хохотом, потом продолжила:

   – И ты называешь его Мессией, человеком, который станет будущим царем Израиля? Голод иссушил твой мозг, Иоканаан! Он сделал его таким же маленьким, как мозг саранчи, которой ты так любишь лакомиться! Вы оба – голодные кудесники-неудачники! Неужели ты думаешь, что я не знаю, чем ты занимаешься в тюрьме, Иоканаан? Неужели ты думаешь, что я не знаю, какие трюки ты выкидываешь, чтобы удивить стражников? Ты по ночам летаешь! Ха-ха-ха! – Иродиада вновь засмеялась. – Словно нетопырь-карлик!

   – Женщина… – начал было Ирод.

   – Дай мне договорить, Ирод! – неожиданно властно оборвала его Иродиада. – В Израиле живут десятки тысяч человек. Кроме того, есть могущественный Рим. И этот жалкий мешок с костями осмеливается оскорблять тебя, тетрарха, и меня, твою жену, царевну по рождению? И он утверждает, что мир движется к своему концу! Это ты, Иоканаан, движешься к своему концу! И его оставляют в живых, чтобы он отравлял слух тех, кто слушает его завывания!

   Из подвала донесся голос Иоканаана:

   – Еще есть время раскаяться, жена Филиппа. Возвращайся к мужу, которого ты покинула ради власти. Когда пробьет час, твой венец станет тяжелее горы. В Судный день ты будешь стоять голой перед всеми поколениями, а твой живот вздуется от кишащих там демонов. И ничто не сможет принести тебе облегчение! Возвращайся к Филиппу, Иродиада!

   Иродиада издала столь долгий рык, столь похожий на звериный что у Ирода мурашки побежали по телу. С неожиданной силой она разорвала на себе одежду и закричала:

   – Этот человек должен умереть! Я хочу, чтобы этот человек умер немедленно! И следи за своими словами!

   Кормилица поспешила набросить на Иродиаду свою накидку и потащила ее вон из башни. Лицо Ирода блестело от пота. Манассия дрожал. Они вышли, шатаясь. Стражники цедили сквозь зубы что-то невнятное.

   Даже музыканты, находившиеся наверху, в зале, услышали крики Иродиады. Музыка сразу же стихла.

   Иоканаан по-прежнему сидел неподвижно.

   – Господи, – шептал он, – мой час пробил. Но Твой? Скажи мне, когда он пробьет: близок ли приход Мессии? Мессия ли Иисус? Я так часто спрашивал Тебя об этом! Почему он пирует вместе с богачами? Почему посещает женщин? Я послал моих учеников спросить его об этом, но они еще не вернулись! А я умру через несколько часов!

   Сев на корточки, Иоканаан начал медленно, механически раскачиваться взад и вперед. Стражники часто видели подобное в течение десяти месяцев его заточения. Они смотрели сверху, напуганные, как никогда прежде.

   – Начинается! – воскликнул один из них сдавленным голосом. – Иоканаан, не делай этого! Только не сегодня!

   Но Иоканаан не слушал, вернее, не слышал. Стражники словно прилипли к решетке, завороженные, очарованные тем, что внушало им ужас. Время шло. Иоканаан по-прежнему раскачивался.

   – Смотри, он летает!

   В камере полуденные тени преобразились. Свет от масляного светильника, стоявшего на земле, разливался, словно золотистая лужица, по телу аскета, которое отбрасывало тень на противоположную стену.

   – Он никогда не поднимался так высоко!

   Ноги Иоканаана выпрямились, но руки оставались соединенными, а кулаки – сжатыми. По мере того как он поднимался, его тело распрямлялось, а ноги плавно двигались, словно он плыл в воде.

   – О Господи! – прошептал стражник. – Почему это происходит? Наверное, он действительно святой человек! Говорю тебе, Саул, они собираются убить пророка!

   – Замолчи!

   – Иоканаан!

   Иоканаан поднимался все выше, а его тело теперь приняло почти горизонтальное положение. Он летал лицом вверх. Его глаза настолько глубоко запали в глазницы, что голова напоминала череп, обтянутый полупрозрачной кожей. Повязка развязалась, и волосы беспорядочно свисали. Стражник по имени Саул лег на живот, чтобы через прутья решетки лучше было наблюдать за чудом. Иоканаан поднимался к нему. Свет из караульной падал на обнаженное тело и делал гладкой кожу на выступающих ребрах, ключицах и тощей шее… Потом лицо, слегка раскачиваясь, почти прижалось к решетке. Нижняя челюсть отвисла, рот превратился в черную дыру, обрамленную бескровными губами, закрытые глаза были едва видны из глубины глазниц. Иоканаан был похож на мертвеца, танцующего в полутьме. Стражник испуганно закричал и побежал прочь. Очутившись на террасе, он, трясясь, заплакал. За ним, качаясь из стороны в сторону, выбежал, совершенно потрепанный, второй стражник. Часовые на террасе заметили необычное состояние своих товарищей и побежали в караульную, но едва они увидели за решеткой лицо Иоканаана, как сразу же застыли от страха. Затем они выскочили оттуда, беспорядочно размахивая руками. Прибежал капитан стражников. Он отдавал приказы, тряс своих людей, но не мог добиться ничего вразумительного, кроме невнятного лепета. При этом стражники показывали руками на караульную. Капитан вошел в караульную и долго смотрел на парящее тело, на человека, утонувшего в небытии. Затем он взял кувшин с водой и вылил все его содержимое на Иоканаана. Узник открыл глаза, но не опустился на землю. Иоканаан пристально смотрел на капитана, а тот смотрел, как вода стекает по загорелой коже и падает на землю с высоты в семь-восемь локтей. Капитан всмотрелся в лицо Иоканаана, и его волосы мгновенно побелели.

   – Да пребудет с нами Господь! – прошептал ветеран.

   Стражники стояли около двери на коленях и молились.

   Прибежали встревоженные Манассия и Иешуа. Они тоже решили посмотреть на необычное явление. Иешуа сразу же выбежал на воздух. Его рвало. А Манассия покрылся холодным потом.

   Все это происходило накануне годовщины смерти Ирода Великого. В первом часу пополудни Иоканаан опустился. Он спал до самого вечера.

   Наступил холодный рассвет. В его голубоватой дымке на террасу поднялись двое посланцев. Часовые узнали их и незаметно кивнули. Это были ученики Иоканаана. Ученики, испугавшись, что часовые не подошли к ним за обещанными им деньгами, как было договорено, приготовились к худшему. Они вбежали в караульную куда стражники их беспрепятственно впустили, и припали лицами к решетке. Иоканаан, как обычно, сидел на корточках, подставив лицо первым лучам солнца, которые проникали в бойницу на противоположной стене. Он поднял голову.

   – Это мой последний рассвет, – сказал он. – Вы видели Иисуса?

   – Мы видели его. Мы спросили, как ты нас учил: «Ты ли Тот Которому должно прийти, или другого ожидать нам?» И сказал нам Иисус в ответ: «Пойдите, скажите Иоканаану, что вы видели и слышали: слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются глухие слышат, мертвые воскресают, нищие благовествуют; и блажен, кто не соблазнится о Мне». Мы видели и слышали, но…

   – Но что?

   – Его окружают те же люди, учитель. Действительно ли это он?

   – Теперь, кроме него, никого нет, – сказал Иоканаан. – Через несколько часов я покину этот мир.

   – Почему мы не можем освободить тебя? У нас достаточно денег, чтобы подкупить стражников. Почему он не приходит, чтобы тебя освободить?

   – Я вам уже говорил, я не Мессия. По мере того как он растет, я уменьшаюсь.

   Ученики заплакали.

   – Уходите, – сказал Иоканаан. – Теперь Иисус ваш учитель.

   Ученики вышли на террасу. Происходила смена караула. Заступающие на пост стражники тоже узнали учеников и успокаивающе закивали. Солнце уже поднялось довольно высоко и окрасило мир своими лучами.

   Наступил полдень. Заиграли музыканты. Звуки китар и цитр, флейт и треугольников вырвались за горячие стены Махэруза и полетели к скалистым горам Моаба и берегам Арнона, разбудив нестройное эхо.

   Солнце закатилось за горизонт, и стражники вновь сменились. Вино рекой текло в крепости, в солдатской столовой, в небольших покоях придворных и в парадной зале. Танцовщицы, едва достигшие возраста половой зрелости, в очередной раз охлаждали свои ноги на мозаичном мраморном полу вокруг тронов Ирода и Иродиады, установленных на помосте. Вошел тетрарх в сопровождении Манассии, Иешуа и еще нескольких придворных, занимавших не такие высокие посты. Затем появилась Иродиада. Бледность раскрашенного лица, словно выточенного из слоновой кости, подчеркивала пурпурная накидка, расшитая золотом и жемчугом. Ее волосы, увитые золотыми цепочками с вставленными в них гранатами и жемчужинами, ярко блестели. Вслед за ней вошла кормилица как свидетельство того, что за красотой всегда следует смерть. Августейшие супруги заняли свои места. Вокруг них расположились придворные, а рабы с опахалами в руках завершали композицию картины. Несколько десятков знатных жителей провинции и высокопоставленных иерусалимитян (которые прибыли по особому приглашению) стояли, разделившись на две группы, вокруг двух священников, представителей Синедриона.

   Распорядитель объявил о начале торжеств. Один поэт прочитал на греческом языке стихи, посвященные небесным милостям и земному могуществу, присущих умершему властителю, и восславил воплощение гения Израиля в человеке, который восстановил Храм Соломона. Другой поэт на древнееврейском языке провел параллель между Иродом и Соломоном, воздав небесам благодарность за то, что многочисленное семейство Великого Преобразователя позволило потомкам Двенадцати колен наслаждаться наследственным солнцем мудрости.

   Один из священников передал тетрарху пожелания процветания от имени Анны и Синедриона. Второй священник передал пожелания религиозных учреждений тетрархии счастья и долгих лет жизни августейшей чете.

   Звук цимбал подвел черту торжественным речам. Придворные засуетились, стремясь одними из первых поцеловать руку тетрарху и его супруге. Собравшимся стали предлагать различные напитки. Снова ударили цимбалы, извещая о начале представления. Зазвучала медленная музыка, и появились танцовщицы, которые тут же построились в два ряда. Вперед вышла одна танцовщица, с ног до головы укутанная в шелковистый газ. Ирод никогда прежде не видел ее. Радужная, мягко струящаяся ткань то обвивала изящные формы танцовщицы, то отлетала далеко от тела, словно манила за собой. Ноги, обутые в золотые сандалии, медленно скользили по полу под звуки флейт, а малейшее движение рук заставляло чудесную ткань колыхаться. Вдруг танцовщица остановилась и подняла руки, обнажив прекрасную грудь. Затем она завертелась волчком, превратившись в холодное пламя.

   Представители Синедриона вытаращили от изумления глаза, но потом недовольно нахмурили брови.

   Неизвестная танцовщица вновь поплыла, время от времени медленно поворачиваясь. Она словно играла с тканью, которая то прятала ее прелести, то внезапно оголяла их. Сначала взорам открылись лодыжки, затем ноги полностью, а за ними спина. Танцовщица закружилась, и ткань превратилась в ласкающий круг, открыв на одно мгновение все тело. Ирод едва сдержал крик восхищения. У танцовщицы, которой на вид было лет тринадцать-четырнадцать, грудь теперь была полностью обнажена. Да и под тканью на девушке не было иной одежды, кроме вышитой узкой ленты с бахромой, обвязанной вокруг пояса.

   Члены Синедриона закашлялись.

   Другие танцовщицы были, несомненно, не менее соблазнительными, но у этой царственная стать дополняла уже возбуждающую, сладострастную двусмысленность юности. Она была не просто танцовщицей, но женщиной, обладающей властью.

   Ирода охватило желание, оно возникло внезапно, как сердечный приступ. Это была не перелетная птичка, которую он легко заманил бы в спальню, а хищная птица. И ему потребуется не только власть или богатство, чтобы соблазнить ее. Нет, ему придется стать тем, кем он давно перестал быть.

   Глаза кормилицы заблестели от возбуждения. Лицо же Ирода стало каменным.

   Однако никто не заметил эту маску искушения. – Кто это? – выдохнул Ирод, обращаясь к Манассии. Но придворный ничего не знал об этой девушке. И вновь ткань закружилась. Танцовщица поднимала ее все выше, пока не открыла свое лицо. Ирод сразу постарел на тысячу лет. Это была Саломия, дочь Иродиады и Филиппа, следовательно, его племянница. Он видел знакомые и одновременно новые черты, заносчиво задранный нос с немного широкими ноздрями, высокомерие рта, прятавшееся в тени уголков губ, и миндалевидные глаза, холод которых тщетно скрывал надменность, уже присущую этому лицу. Это была прежняя Иродиада, Иродиада тех времен, когда вкус власти, которую не сумел взять в свои руки безвольный Филипп, не облачил ее, как говорил Иоканаан, в одежды с пурпурной каймой. Иродиада тех времен, когда перламутровый блеск ее кожи еще не померк, не превратился в матовый алебастр. Блеск, от которого остались лишь жалкие отсветы сияния ее молодости.

   – А! – только и смог выдохнуть Ирод.

   Тетрарх сгорал от любовного томления, но в то же время мучился, осознавая, какую пусть наивную, но хитрую интригу плела Иродиада, явив перед ним облик своей молодости и тем самым оправдывая его предательство! Иродиада подхлестнула животные инстинкты Ирода, чтобы приблизить его к себе, поскольку Саломия была ему недоступна.

   Но была ли она недоступной на самом деле?

   Если бы только Иоканаан мог видеть, как танцевала Саломия! Тогда бы он понял! Возможно, тогда легкий ветерок вожделения принес бы с собой и сомнение и аскет уже не помышлял бы об оскорблениях. Ирод не должен его казнить, и тогда Иродиада попадется в свои собственные сети! Он улыбнулся, радуясь придуманной уловке. Затем он повернулся к Иродиаде и теперь улыбнулся только ей. Однако улыбка, претендовавшая стать символом любовного сообщничества, была настолько вымученной, что получилась гротескной. Ирод закашлялся.

   – Немедленно приведи Иоканаана! – приказал он Манассии.

   Придворный пристально посмотрел на своего повелителя, понимающе улыбнулся и бросился исполнять приказание.

   «Сколько коварства, и все напрасно! – думал Ирод. – Я хочу Саломию, а не тебя, Иродиада!»

   Но тут Ирод нахмурился. Если Иоканаан решит, что тетрарх собирается вступить в еще одну кровосмесительную связь, он вновь разразится проклятиями. А в случае провала своего плана Ирод должен будет казнить отшельника. Саломия бросала вожделенные взгляды на Ирода, как ее, несомненно, научили. Подумать только, два года назад, когда Ирод видел ее в последний раз, Саломия была всего лишь маленькой шалуньей, выпрашивавшей золотые безделушки! Ирод опустил глаза и, стараясь принять равнодушный вид, заскользил взглядом по слегка бронзовым ляжкам, задержался на складке, которую вышитый треугольник образовывал на ее животе, на пупке, походившем на набросок того, что скрывалось за этим треугольником, на половинках граната, над которыми колыхалось жемчужное ожерелье…

   Манассия вернулся. За ним шли Иоканаан и два стражника. И Ирод вновь отогнал нечестивые мысли.

   Представители Синедриона раскрыли рты и, казалось, претерпевали все муки ада, пытаясь их закрыть. По зале пробежал легкий ропот. Саломия застыла на месте. Она тоже не смогла сдержать удивленного возгласа. Тетрарх обернулся, по-прежнему улыбаясь, и встретил растерянный взгляд Иродиады, судорожно сжимавшей руку кормилицы.

   – Танцуй, Саломия, – приказал Ирод.

   Но Саломия не шелохнулась. Она смотрела на истерзанного человека, которого вытащили из темницы, где он провел долгие месяцы, чтобы бросить в омут наслаждений, пропитанный запахами благовоний и пряностей и утопающий в томных звуках музыки, омут, где его взору открылась юная обнаженная плоть. Саломия задумчиво рассматривала тонкие члены и худое лицо Иоканаана, остов, обветшавший из-за самоуничижительной любви к Богу и сурового отказа Создателя. Парадокс столь же шаткий, как те скалы пустыни, что стоят на обломках камней. Саломия рассматривала рот, где, казалось, только и теплилась жизнь аскета, под усами полные, четко очерченные губы, налившиеся кровью из-за тяжких усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы дойти сюда, вдыхая свежий воздух. Она беззастенчиво смотрела на темные соски на исхудавшей груди, протянула было руку к плечу аскета – и задрожала. Иоканаан тоже пристально смотрел на нее.

   – Танцуй, Саломия! – снова приказал Ирод, предчувствуя, что случится непоправимое и его план не удастся.

   Саломия повернула свое грустное лицо к тому, кто приходился ей дядей и одновременно отчимом. И Ирод, охваченный ужасом, понял, о чем она думала. Она открыла для себя, что перед ней человек, голова которого поставлена на кон.

   «Нет! – мысленно воскликнул смертельно напуганный Ирод. – Нет!»

   Она влюбилась в него! Небольшой шум, раздавшийся сзади, заставил тетрарха оглянуться. Это встала с трона Иродиада. Тревога исказила черты ее лица, сделала их уродливыми.

   – Танцуй, Саломия! – приказала сводня-мать дочери.

   Девочка неуверенно сделала шаг вперед. Потом повернулась спиной к владыке и стала танцевать для Иоканаана. Только для него она пустила в ход все свое обаяние, ему являла бархат и шелк своего тела. Только для этого вонючего аскета в обрывках верблюжьей шкуры, который недоверчиво смотрел на нее. Иродиада хотела было сойти с помоста, но Ирод хриплым вскриком остановил ее. Их планы провалились.

   Словно верно оценив ситуацию, музыканты заиграли внимательнее. Флейтист теперь не играл музыку, его флейта превратилась в кисть художника, который любовно обводил ею контуры тела Саломии. Два тамбурина, отбивавшие сирийский ритм в такт с половиною, словно материализовывали тревогу слушателей, действуя заодно с цимбалами, медь которых громко взвывала всякий раз, когда танцовщица поднимала руки. А тамбурины продлевали звон цимбал напряженной дробью, которую подхватывали трещотки. То пробуждавшая сладострастие, то нежно разливавшаяся, музыка превратилась в хор, описывающий действо зрителям. И эта музыка придавала сил Саломии, которая проделывала немыслимые трюки и поднимала ноги гораздо выше, чем тогда, когда танцевала для Ирода. Она изображала экстаз, полностью отдавшись танцу, чего не соизволила сделать ради Ирода. Ложь открылась, и стало очевидно: Саломия была очарована Иоканааном. Она, сама не понимая того, должна была танцевать за его голову. Но сейчас она танцевала за все его тело.

   Даже Иоканаан поддался очарованию. Он весь дрожал и пристально смотрел на Саломию, приоткрыв рот, с влажными от слез глазами. Он смотрел на жизнь, танцующую ради смерти. И Иоканаан закричал. Он кричал до тех пор, пока его голос не сорвался. Музыка стихла. Саломия остановилась, и все затаили дыхание.

   Саломия подошла к Иоканаану и прошептала слова, которых никто не расслышал. И никто не услышал, что отшельник ответил Саломии. Она пристально смотрела ему в глаза. Ирод приподнялся.

   Представители Синедриона замерли в предчувствии скандала.

   – Манассия! Пусть этому человеку немедленно отрубят голову! – срывающимся голосом приказал Ирод.

   Иоканаана выволокли на террасу. Несколько мгновений – и его голова покатилась по полу.

   Саломия раньше других увидела отрубленную голову. При свете факелов она долго всматривалась в лицо первого мужчины, которого полюбила.

Глава XVIII
Буря

   На рассвете их голоса звучали как приглушенная молитва. Они скорее напевали, чем рассказывали, и, если бы не рыдания, прерывавшие слова, их можно было бы принять за назореев, читавших утренние молитвы.

   – …И тогда мы подняли голову, лежавшую на том самом месте, где она упала, ибо стражники не осмелились до нее дотронуться. И мы закрыли ему глаза и смыли кровь, запекшуюся внизу их. Затем мы смыли кровь, омыли тело и соединили с ним голову, завернув все в саван, который мы усеяли миррой и алоэ. Мы сложили саван и зашили…

   Ребенок, живший по соседству, пританцовывал и распевал песенку, повторяя один и тот же куплет. Он увидел, что на пороге дома Симона-Петра стоит Иисус в окружении незнакомцев, и улыбнулся ему. Иисус хмуро кивнул, и ребенок бросился бежать прочь.

   – …Мы положили тело на мула и переправились на другой берег моря. И мы похоронили его в пустыне, недалеко от Кумрана…

   Жена Симона-Петра вышла из дома через дверь, ведущую в сад» и вылила в сточную канаву помои. Ее дочери вернулись от фонтана, неся на голове кувшины с водой. Они вошли в дом, даже не взглянув ни незнакомцев, как того требовали приличия.

   – Значит, ты Мессия, ибо он так говорил, – заявил предводитель семи учеников Иоканаана.

   Иисус хорошо знал этого человека. Его звали Захарией. Именно он помог Иисусу прервать полет Иоканаана в ночь, проведенную в Айнон-Салиме. И именно он пришел к Иисусу несколькими неделями раньше, чтобы от имени Иоканаана задать насущный вопрос.

   – Это тебя мы ждем? Или придет другой?

   Другой? Кто другой? Только помутившись рассудком, можно было отрицать, что именно на него, на Иисуса, пал выбор, хотя не было ни малейшей возможности с уверенностью говорить о его мессианском предназначении. Захария походил на младшего брата Иоканаана, однако его глаза не отличались ни глубиной, ни безумством, ни бархатистостью, присущими глазам учителя. Иоканаан смотрел внутрь и вглубь, а Захария задавал миру вопросы с каким-то исступлением, возможно, и с горечью.

   – Однако позволь нам тебе сказать, что ты не наш учитель. Мы останемся верны учению Иоканаана.

   Иисус кивнул.

   – Во всяком случае, – добавил как бы нехотя Захария, – мы не собираемся подражать твоим ученикам. Мы празднуем субботу, мы…

   Иисус поднял руку, намереваясь прервать его, ибо это походило на обличительную речь.

   – Я знаю, в чем вы меня упрекаете, – сказал Иисус. – А теперь оставьте меня, я в печали.

   Иисус почувствовал на себе взгляды учеников Иоканаана, очень холодные взгляды. И он знал, почему они были холодными. Он ушел из пустыни, он не ходил без охраны, он пировал с богатыми людьми, он посещал женщин, он не праздновал субботу, и, разумеется, он не презирал мир. Он вызывал симпатию, поскольку лечил больных, вместо того чтобы оставить их на волю Господа. Получалось, что ему приходилось противостоять не только Демону, но и Господу. Вот почему он ответил Захарии, что слепые прозревают, а хромые ходят. Этого было бы достаточно для Иоканаана. Иоканаана, который презирал лекарей, как и фарисеи, и который считал подозрительным, если больного излечивали, поскольку это означало, что лекарь брал на себя заботы Господа и даже действовал наперекор Его воле.

   – Прежде чем я уйду, – сказал Захария, – я хочу вручить тебе вот это.

   И Захария вытащил из-под накидки кожуру граната, казавшуюся грязной, кожуру размером в пол-ладони. Но, внимательно присмотревшись, Иисус увидел, что на кожуре тлеющей лучиной были написаны слова. Он бережно взял кожуру. Три слова, почти стертые, но еще различимые.

   – Наш учитель носил это в своем поясе, – объяснил Захария. – Он нам сказал, что завещает это тебе.

   Иисус, удивленно приподняв брови, задумался. Значит, Иоканаан, развернувшись, устремил свой взгляд совсем в иную сторону. Когда Иисус поднял глаза, то увидел, что ученики Иоканаана ушли. А его учеников тоже не было рядом с ним. Он побрел по берегу моря, присел на корточки на грязный песок и засмотрелся на паруса, колыхавшиеся на серебряной водной глади. Почему духовная катастрофа не нашла отражения в материальном мире? Разве они не были связаны между собой? Разве рыболовы не знали, что Иоканаана обезглавили? А если знали, почему отправились ловить рыбу? Неужели люди будут продолжать вести себя столь бесстыдно до самого последнего дня? У Иисуса словно камень лежал на сердце. Около берега из воды выпрыгнула рыба. Возможно, перед казнью губы Иоканаана задрожали. Сейчас во рту у него полно песка. Флюиды его тела просачивались сквозь кожу, кровь, желчь, мочу, глазное яблоко, отчего высыхали мирра и алоэ, чернели и твердели повязки и саван, обретая цвет родной земли. Губы человека, бьющего когда-то мальчиком, обтянут зубы, а зубы вскоре выпадут. Останется лишь череп. Прежде все это было наполнено любовью и ожиданием любви. Сначала Иоканаан не любил никого, кроме Иисуса, и эта любовь была обширнее, чем жизнь, которая привела его к смерти. Он любил Бога через Иисуса, а Иисуса в Господе. Две стороны одной монеты, если не принимать во внимание, что монета стеклянная и одновременно можно было видеть обе ее стороны.

   Иисус встал и бросил кожуру в море. Кожура некоторое время держалась на поверхности, но затем напиталась водой и утонула. Там плоть утонула в песке, а здесь слова погрузились в воду. Но слова упокоились с миром. А Иоканаан – принял ли он смерть спокойно? Вопрос мучил Иисуса, словно заноза в теле. Был ли Иоканаан удовлетворен поведением своих учеников, тех, кого послал к нему, чтобы задать этот жуткий вопрос: «Ты Тот, Кого мы ждем?» Иисус покраснел, едва вспомнив о вопросе, который Захария задал ему напрямик, ибо этот вопрос означал: «Ты Мессия или самозванец? Прав я или ошибаюсь?» Сам вопрос был равносилен оскорблению, поскольку между ними не существовало относительно тесной связи. И то, как вел себя Захария при последней встрече, тоже не принесло Иисусу облегчения. Достаточно вспомнить о том, с какой твердостью Захария сказал, что Иисус – Мессия, ибо так говорил Иоканаан! Иными словами, Иисус был Мессией только для Иоканаана. Ведь Иоканаан посвятил Иисуса, а это означало, что человек, посвященный в Мессию, обладал сакральной властью, превосходящей власть самого Мессии! Одним словом, Иоканаан был посланником Бога, а Иисус – всего лишь своего рода проконсулом! Иисус тяжело вздохнул и стал искать опору в других словах Иоканаана: «Я недостоин понести обувь Его». Да, он так сказал, но это случилось, когда они только встретились, после того как Иисус вернулся из путешествия, а Иоканаан давно ждал прихода Мессии во славе. Ученики Иоканаана не питали к Иисусу особых чувств, ведь, хотя Иоканаан и не отрицал, что Иисус – Мессия, он сурово осуждал его учеников до последнего вздоха. И свидетельством тому служили слова Захарии: «Мы не собираемся следовать примеру твоих учеников».

   Да, ученики Иисуса не постились! Конечно, он мог бы наложить на них пост в первый и пятый день недели, как это делали правоверные иудеи, фарисеи и сами ученики Иоканаана. Поститься! Мыть руки каждый раз, когда садишься за стол! Неужели Иоканаан не устал от ритуалов ессеев? Видимо, нет. Иисус покачал головой. Для чего нужен пост? Чтобы выразить раскаяние в грехах, если таковые имеются, или же наказать самого себя за грехи? Нет, пост был наказанием, которое вменяли себе иудеи, саддукеи, фарисеи, назореи, ессеи, раввины и доктора. Эти люди исповедовали принцип «око за око, зуб за зуб». Ты оскорбил Бога, значит, плати! Лиши себя еды! Ты хочешь Ему понравиться – так принеси ему пищу! Иисус покраснел от негодования. Для них Бог был мытарем, забиравшим свою долю еды! Немыслимо! Словно каждый мог заплатить Богу Его долю! Вот почему сложилось представление, что, если люди не совершали грехов, они были ничем, если они не постились и не мыли руки перед едой, они наносили Богу оскорбление, а если они не желали наказывать сами себя, они накликали на свою голову месть общества. Такую точку зрения разделял и Иоканаан. А ведь мытари требовали только долю кесаря…

   Но Иисусу пришлось прервать свои размышления. Ему навстречу бежали несколько человек.

   – Учитель! – кричали они.

   Иисус узнал их. Это были жители Капернаума: Фиаби, изготавливавший бочонки для засолки рыбы, плотник Саул, собрат Зибеона и Илии по ремеслу, рыболовы Иуда и Баба, приятели Андрея и Симона-Петра, и еще два молодых человека, сыновья рыболовов.

   – Они отрубили Иоканаану голову! – задыхаясь, воскликнул Саул, когда они приблизились к Иисусу.

   Иисус кивнул, давая понять, что уже знает об этом. Ученики Иоканаана не сидели сложа руки и быстро оповестили весь город о случившемся. Плотник упал на колени и принялся целовать руки Иисуса. Затем он вскинул руки к небу, горько оплакивая столь ужасную судьбу Иоканаана.

   Какое красноречие! Неужели Саул пытался убедить сам себя?

   – Око за око! – кричал Саул и бил себя в грудь. – Сегодня вечером мы обезглавим одного из солдат гарнизона!

   Все с жаром одобрили предложение, страстно повторяя слова Саула. Однако спокойствие Иисуса охладило их горячие головы.

   – Разве чья-то жизнь стоит жизни Иоканаана? – спросил Иисус.

   – Обезглавим трех солдат, – решил Фиаби.

   – Даже если вы обезглавите всех римских солдат, вы не вернете Иоканаана к жизни. К тому же солдаты гарнизона Капернаума подчиняются Риму, а Иоканаана арестовали охранники Ирода. И что будет потом с вашими женами и детьми? Уцелеют ли они в кровавой бойне, которую вы спровоцируете?

   – Но… учитель! – запротестовал Баба. – Неужели мы должны молча сносить наше горе? Весь город охвачен ужасом!

   – Неужели вы почувствуете облегчение, когда ваше горе перерастет в убийственную ярость? – спросил Иисус.

   – Ты забыл о чести! – вскричал Саул.

   Повернувшись лицом к Иисусу, он буквально жег его взглядом своих воспаленных глаз.

   – Разве Иоканаан не был твоим предшественником? Неужели ты позволишь его телу разлагаться, не сказав ни единого слова, подобающего при трауре?

   Иисус скрестил на груди руки.

   – Иоканаан был моим родственником, а не только предшественником, как ты выразился. И если есть человек, который обязан встать на его защиту, так это я. Но если вы его так сильно любили, если он занимал столь много места в ваших сердцах, почему вы не пришли ему на помощь, когда его арестовали? А если он был моим предшественником, не стоит ли мое слово его слова? Послушайте меня и забудьте о мести!

   Иисусу не удалось их переубедить. Они стояли и пристально смотрели на Иисуса, но он спокойно выдержал их взгляды. Понимая, что он не изменит своего мнения, они пробормотали, что должны посоветоваться со старшими, и разошлись. Иисус остался в одиночестве. Еще одна проблема! Вскоре по городам и селениям Галилеи, оповещенным учениками Иоканаана, разнесется призыв к убийствам. Прекрасная возможность погубить Иисуса! Иисус вернулся в город, думая, что должен как можно скорее покинуть Капернаум, хотя его ученики еще не собрались. Если он останется в Капернауме, ему придется иметь дело с разгоряченной толпой, которая будет требовать, чтобы он возглавил восстание. Подойдя к дому Симона-Петра, Иисус увидел Андрея, сидящего на корточках на пороге. Раз Андрей вернулся, значит, и Симон-Петр был дома. В одной руке Андрей держал луковицу, в другой – хлеб. Он, конечно, не мыл рук перед едой. Едва завидев вдали Иисуса, Андрей бросился ему навстречу, продолжая держать луковицу и хлеб.

   – Учитель! – воскликнул Андрей, крепко обнимая Иисуса.

   Первое проявление нежности за очень долгое время. Иисус чуть отстранился.

   – Где твой брат? Где остальные? Мы должны покинуть Капернаум как можно скорее.

   – Симон-Петр спит, – ответил Андрей.

   Не успели Иисус и Андрей войти в дом, чтобы разбудить Симона-Петра, как возбужденные голоса заставили их обернуться. Еще одна группа людей пришла, чтобы изложить Иисусу свои требования. Иисус вышел на улицу, а Андрей наблюдал за происходившим из дома.

   – Мир вам, – сказал Иисус.

   – Учитель, – заговорил толстощекий молодой человек. – Язычники должны заплатить за кровь Иоканаана.

   – Никто не имеет права вершить правосудие от собственного имени, особенно ради мести за святого человека.

   – Ты отрекаешься от Иоканаана? – спросил молодой человек. являющийся, по-видимому, глашатаем.

   – Я вам уже говорил, что зло, совершенное во имя добра, наносит добру непоправимый вред, – сказал Иисус. – Если кто-то и должен ответить за смерть Иоканаана, так это тот, кто приказал казнить его Можете ли вы добраться до этого человека? Нет. Вместо него вы предлагаете пожертвовать невинными. А это убийство.

   – Невинных язычников нет! – выкрикнул молодой человек а остальные горячо вторили ему.

   – Вспомните слова нашего Господа! – возразил Иисус с плохо скрываемым раздражением. – Если один человек становится врагом другого и наносит ему смертельный удар, не проявляйте милосердия, но очистите Израиль от греха невинно пролитой крови. Вот что говорил Господь. Но Он никогда не говорил, что вы можете пожертвовать человеком, Его созданием.

   На лицах пришедших читалось недоумение.

   – Помните также, что не только ваши руки сжимают меч. Убийство римлянина повлечет за собой ответную месть. Ваши мечты не только не сбудутся, но вы к тому же заплатите за кровь Иоканаана потоком иудейской крови. Разве вы этого хотите добиться? Я вам также уже говорил, что римляне не в ответе за смерть Иоканаана. Это Ирод отдал приказ убить его. Расходитесь по домам и подумайте над тем, что я вам сказал.

   Они ушли в смятении. Проснувшийся Симон-Петр слышал разговор, оставаясь в глубине дома.

   – Теперь вы понимаете, почему мы должны покинуть Капернаум немедленно? – спросил Иисус. – Вам известно, где остальные?

   – Мой старший сын час назад видел Фому и Нафанаила. Они шли к реке, чтобы искупаться и привести себя в порядок, – сказал Андрей.

   – Пошли за ними своего сына. Пусть он им передаст, что мы будем ждать их в порту, там, где причалена твоя лодка. И скажи своим домашним, чтобы они говорили остальным: следует как можно быстрее идти в Вифсаиду-Юлию.

   Когда пятеро мужчин добрались до порта, выяснилось, что Иоанн, его брат Иаков, Матфей и Иаков, сын Зеведеев, тоже вернулись, все по одной причине: через четыре дня наступала Пасха, и они хотели провести ее вместе с Иисусом. Недоставало только Фаддея, Иуды, Филиппа, Искариота, Симона Зилота и Варфоломея. Андрей высказал предположение, что они, вероятно, вернутся к вечеру, и предложил подождать их. Однако Иисус велел немедленно ставить парус и садиться в лодку. День был ветреный, и суденышко помчалось на восток.

   – Мы проведем Пасху в Вифсаиде-Юлии? – спросил Матфей.

   – Вполне возможно, – отозвался Иисус. – Я не хочу, чтобы меня по десять раз на дню просили возглавить мятеж, чтобы отомстить за смерть Иоканаана.

   – Почему ты думаешь, что люди Вифсаиды не станут просить тебя о том же?

   – Потому что у них не будет такой возможности. Как только мы прибудем в город, мы сразу же отправимся в горы.

   Прибрежные селения превратились в цепь из золоченых точек.

   «И вновь, – подумал Иисус, – мне приходится скрываться, чтобы избежать роли, которую мне хотят навязать».

   Одни ученики спали, другие были погружены в раздумья. И только Фома с подобием улыбки на устах встретил взгляд Иисуса.

   – Ну что же, – заговорил Фома, – не хочешь ли ты спросить, как у нас все прошло?

   – И как же все прошло?

   – Я окрестил старика, а Нафанаил – чету молодоженов.

   – Ты окрестил только одного человека? – недоверчиво спросил Симон-Петр.

   – На самом деле он хочет сказать, что убедил окреститься только одного человека, – поправил Фому Нафанаил. – Многие приходили с просьбой окрестить их во имя Иисуса. И он, разумеется, их крестил. Но он не скажет сколько.

   – Сколько? – спросил Иисус.

   – Совсем мало, – ответил Фома. – Если вспомнить обо всех тех римлянах, которых я не окрестил.

   – А я окрестил шестьдесят одного человека! – сообщил Андрей, и Симону-Петру пришлось толкнуть брата локтем, напоминая ему о скромности.

   – Полагаю, что вы окрестили многих, – сказал Иисус.

   – Сегодня в море много рыболовов, – заметил Иоанн, глядя за корму.

   – Да, целая армада, – согласился Матфей.

   – Никогда не видел ничего подобного, – удивился Симон-Петр.

   Иисус выглядел озабоченным. Действительно, в море было слишком много лодок. И люди, находившиеся в них, явно не ловили рыбу: они следовали за Иисусом. Некоторые, на более быстроходных лодках, даже опережали их. Дети и старики, женщины, девушки и юноши, больные и здоровые мужчины… Половина Капернаума направлялась в Вифсаиду-Юлию. Когда Иисус ступил на землю, его окружила такая плотная толпа, что он едва мог идти. Люди окликали его, а поскольку все говорили одновременно, каждый пытался перекричать остальных. Полная сумятица! И все же Иисус неуклонно шел вперед. Они спешили за ним, отчаянно жестикулируя и хватая за платье. Слепой мужчина упал, и толпа едва не затоптала его. Иисус помог мужчине подняться и осмотрел его. Слепота была вызвана запекшимися гнойными выделениями. Иисус промыл ему глаза, и мужчина прозрел.

   – Свет! – закричал мужчина, и толпа радостно подхватила его крик.

   Иисус чуть было не потерял равновесие, так сильно его толкали. Он заметил женщину, согнувшуюся вдвое из-за ревматизма. Иисус попытался усадить ее, но она упала, став похожей на смешную куклу. Иисус сзади схватил женщину в охапку и велел Симону-Петру тянуть ее за ноги. Они принялись тянуть каждый к себе. Женщина кричала от боли.

   – Это демон покидает ее тело, – сказал один из зевак.

   – Отойди в сторону, а то он войдет в тебя, когда покинет ее тело» – посоветовал ему кто-то из толпы.

   Люди расступились. Иисус резко поднял женщину. Раздался хруст, и она потеряла сознание. Иисус опустил руки, и женщина плашмя упала на землю, несомненно, впервые за многие годы. Иисус нажал большими пальцами на веки. Она закричала – следовательно, была жива. Симон-Петр поставил ее на ноги. Она встала, сначала согнувшись, как и привыкла. Толпа затаила дыхание. Затем женщина стала медленно распрямляться, держась за поясницу. От удивления она даже открыла рот.

   – Воздайте хвалу Господу! Вы убедились в могуществе нашего учителя Иисуса! – вопила женщина.

   Все рукоплескали, кричали, топали ногами, плакали. В течение часа Иисус вылечил еще нескольких человек.

   – Я устал, – сказал Иисус. – Давайте поедим!

   В толпе Иисус увидел Симона Зилота и Искариота. Раньше он их не замечал. Прибыли ли они вместе с остальными на лодке? Почему они не подошли к нему поприветствовать? Иисус пристально посмотрел на них. Они ответили суровыми взглядами холодных глаз.

   «Вероятно, они считают, что следуют за лекарем», – подумал Иисус.

   Он был неприятно поражен взглядом Искариота. Холодным и мрачным. Толпа взбиралась на холм, возвышавшийся недалеко от берега. Яростно работая локтями, чтобы уберечь от удушья Иисуса, горстка учеников, окруживших его, позволила своему учителю без особого труда добраться до вершины.

   – Посмотри, – сказал Фома. – Их больше тысячи.

   Взгляд Иисуса скользнул по склону холма, по скопищу голов, лысых и с всклокоченными волосами, непокрытых и в головных уборах.

   – Теперь ты понимаешь, что Галилея завоевана? – спросил Фома.

   – Завоевана? – удивился Иисус.

   – Подожди, вот когда мы придем в Иудею!.. – восторженно воскликнул Иоанн.

   По всему холму цвели цикламены, сливаясь с голубоватым туманом, клочьями опустившимся по берегу моря. Толпа разбилась на кучки. Люди садились на землю. Зачем пришли сюда все эти люди? Неужели они еще раз хотели послушать о Крестителе и потребовать мести? Надо было опередить их.

   Иисус протянул руки.

   – Он будет говорить! – шептали те, кто сидел ближе, и это известие эхом покатилось по склону. Все замолчали и повернулись к нему лицом.

   – На следующей неделе, – сказал Иисус звонким голосом, разносившимся далеко по окрестностям, – начинается Пасха. Я хочу, чтобы вы вспомнили о смысле этого праздника. До Моисея он знаменовал начало нового года, так что народ Израиля мог очиститься от всех грехов прошедшего года благодаря приношению жертв Господу. Следовательно, каждый мужчина и каждая женщина, принимавшие участие в этом обряде, освобождались от прошлого.

   Иисус стал спускаться по склону. Они слушали, но понимали ли они его? Они привезли с собой корзины с провизией, в основном это были хлеб и сушеная рыба. Морской ветер, несомненно, пробуждал аппетит. Они ждали, когда Иисус станет есть, чтобы получить возможность самим подкрепиться.

   – Прежде египтяне не позволяли иудеям праздновать Пасху, – продолжал Иисус, – но Моисей решил положить конец нашему рабству и вывел нас из Египта. После того как мы пришли в Землю обетованную, Пасха приобрела для нас новое значение. Она воплощает свободу, за которую мы сражались с помощью всемогущего Бога. Опресноки должны напоминать о жертвах, которые были принесены ради обретения нами свободы, ибо, если бы мы потратили время, чтобы добавить в тесто дрожжей, нас бы разгромили армии фараона.

   Иисус говорил настолько просто, насколько мог. Однако он не был уверен, что слушатели схватывали суть сказанного им.

   – И значение Пасхи остается неизменным по сей день. Она служит символом освобождения.

   Какая-то женщина прошептала совсем тихо, но Иисус услышал ее слова:

   – Он говорит, как раввин. Наверное, он все же раввин.

   «Скольких из них надо излечить от слепоты и глухоты?» – подумал Иисус и продолжил:

   – Пасха – это также и наша надежда. Говорю вам, новые колосья не взойдут прежде, чем спелые колосья будут убраны, а новое зерно – посеяно. Каждый уходящий год для вас должен стать соломой, на которой взойдут новые колосья.

   Искариот и Зилот, сидевшие неподалеку, внимали словам Иисуса с полным равнодушием.

   – Никто не может сохранить весь урожай, – продолжал Иисус, – если он надеется получить новый. Человек, верящий в Господа, откладывает по одной мере для каждой из мер, которые он рассчитывает собрать.

   Иисус обернулся. Андрей и Иаков тоже сидели с равнодушным видом. Когда он закончит, они, несомненно, спросят его, что он хотел сказать и почему говорил метафорами.

   – Птица спускается с небес, чтобы найти себе корм, а затем вновь поднимается. Посмотрите же на птиц, они подают вам пример. Хлеб выпечен не для того, чтобы верующий жирел, а чтобы позволить ему дожить до следующего дня. Единственная пища, которую можно собирать всю жизнь, – это слово Господа. Пища, которую вы вскоре примете, позволит вам всего лишь дожить до завтрашнего дня, но слово Божье поведет вас в вечность. Обратимся же к Господу с просьбой благословить наш хлеб!

   На холме раздались слова молитвы, которые ветер унес в открытое море. Люди начали есть птицу, сваренные вкрутую яйца, рыбу.

   – Где эти люди раздобыли еду? – спросил Матфей у Симона-Петра.

   – Привезли с собой, – ответил Симон-Петр.

   – А вы привезли что-нибудь съестное? – спросил Иисус.

   – У нас только пять ржаных хлебов и семь сушеных рыб, – ответил смущенный Матфей.

   – Давайте разделим их между всеми нами, – предложил Иисус. Но когда он поделил хлеб и рыбу, Иоанн заметил, что ему самому ничего не осталось.

   – Я поем позже, – ответил Иисус.

   Его слова услышали в толпе. Через несколько минут им принесли полные корзины еды.

   – Вот, – прошептал Матфей. – Еще несколько минут назад для него ничего не было, а сейчас у нас корзины, полные снеди!

   Иисус взял лишь столько, чтобы насытиться, и отослал корзины назад. Затем ему вновь пришлось лечить больных. У трехлетнего ребенка был нарыв в ухе: размолоть горсть горчичных семян, в течение ночи настоять их на льняном масле с цветами граната, смочить им фитиль и ввести его в ухо. Повторять процедуру до тех пор, пока нарыв не прорвется. Молодой человек с язвой на голове. Немощный старик. Бесплодная женщина. Медовый компресс для первого. Холодные ванны для второго. Что касается женщины, пусть она усыновит сироту. Иисус начал терять терпение, и Фома это заметил.

   – Мессия должен лечить не физические недуги, – сказал Фома, – а язвы в ваших душах!

   Искариот и Зилот присоединились к остальным, чтобы защитить Иисуса от слишком назойливых просителей. Задыхающийся Иисус лег на землю и закрыл глаза. Несколько человек подошли ближе, чтобы посмотреть на спящего Иисуса.

   – Он тоже спит! – изумился юноша.

   Да, он спал. А что они думали? Он спал и страдал, он справлял нужду и смеялся. Порой он злился. Он злился, осознавая бесполезность всего сделанного им. Голод, похотливость, алчность, страх и ярость двигали людьми. И когда он и его ученики вели их за собой, оставалось очень мало времени, чтобы понять, что такое добро и что такое зло. Людям требовались простые, опробованные правила, похожие на медные лезвия, которые отсекали то, что необходимо было сделать, от того, что было запрещено. Люди не задумывались о правилах, они слепо следовали им. Но, в конце концов, если бы они принялись обсуждать правила, правила перестали бы быть таковыми! Нет! Правила превратились бы в слова, знаки и звуки. Если попытаться разбудить их ум, они погибнут. Что, новые слова? Новые правила?

   Иисусу не пришлось отдыхать долго.

   Он услышал какой-то шум, затем раздались голоса. Фома, Симон-Петр и Иоанн в окружении нескольких человек. Иисус сразу понял в чем дело. Иоканаан. До него долетали обрывки фраз, хотя ветер дул в противоположную сторону, а ученики пытались держать недовольных на расстоянии.

   – …Мы станем хуже язычников, если позволим, чтобы пролитая кровь святого человека осталась… Мы дважды посылали к нему наших представителей, но он не захотел… Если он Мессия…

   Внезапно Иисусом овладел гнев. Он встал и пошел навстречу этим отщепенцам. Судя по выражению их лиц, потасовки было не избежать.

   – В чем дело? – спросил Иисус, не скрывая недовольства.

   – Почему ты не хочешь отомстить за Иоканаана? – спросил пожилой мужчина.

   – Иоканаан принадлежал царству Божественного. А в этом царстве не существует мести. Значит, отомстить за него невозможно.

   – Ты не читал Книг! – воскликнул другой мужчина. – Разве Бог не мстил неверным? Разве он не ниспослал огонь, чтобы уничтожить проклятые города? Ответь мне!

   – Бог намного величественнее, чем ты в состоянии себе представить. И ни одна месть не может искупить нанесенную Ему обиду.

   – Ты оскорбляешь Книги! – вскричал мужчина, вне себя от ярости. – Ты не Мессия! Ты всего лишь кудесник!

   – Я не оскорбляю Книг, я оскорбляю тех, кто лишь читает в них слова. Что же, идите, мстите за Иоканаана, проливая кровь римских солдат, и в ответ прольется кровь ваших жен и детей.

   – Возможно, он прав, – задумчиво произнес кто-то из присутствующих.

   – Если он прав, значит, у нас больше нет чести! – продолжал кричать пожилой мужчина.

   – Если твоя честь заключается в пролитии крови, старый человек, – сказал Иисус сквозь зубы, – тогда она не выше чести мясника.

   – Он прав, – сказал еще один мужчина.

   – Иоканаан был убит Иродом, – продолжал Иисус – При чем тут римляне, которым вы собираетесь мстить? За что?

   – О Израиль! – запричитал мужчина. – Бесконечен твой стыд!

   В конце концов мужчину увели. Зеваки выглядели растерянными.

   Приближался вечер. Жители Капернаума отправились домой на лодках, жители Вифсаиды пошли пешком. Птицы в поисках крошек слетелись на холм – славки, зяблики, первые зеленушки. Фома хмуро смотрел на птиц. Заканчивался какой-то этап. Теперь, когда люди приходили к Иисусу, чтобы излечиться, его терпение уступало место отчаянию и апатии. Возможно, Галилея и была завоевана, но это завоевание не было окончательным. Главная партия будет разыграна в Иудее. И тогда?…

   Поднялся ветер. Иисус вздохнул.

   – Ты выглядишь уставшим, – сказал Иоанн.

   – Это может продолжаться много дней и даже месяцев, – ответил Иисус. – Но что изменится? Эту работу за меня должны выполнять вы.

   – Мы уже пытались это сделать и попытаемся вновь, – откликнулся Матфей. – Но нам не хватает твоих знаний. Мы же не терапевты!

   – Задул хороший ветер, – сказал Андрей. – Нам надо наловить немного свежей рыбы. Все время питаться сушеной рыбой не полезно для здоровья.

   – Я так понимаю, что вы просто хотите вернуться в Капернаум, – улыбаясь, сказал Иисус. – Ну что же, возвращайтесь! Я еще немного побуду здесь. Полагаю, что нам придется слушать призывы отомстить за Иоканаана вплоть до самой Иудеи. Я присоединюсь к вам в Капернауме. Ждите меня!

   Они спустились с холма. Он видел, как они сели в лодку, выбрали якорь, наполнили корзины хлебом, который захватили с собой, поставили большой парус и взяли влево, держа курс на заходящее солнце.

   Иисус остался один. Он вздрогнул. Да, дул свежий ветер, но не он вызвал у Иисуса дрожь. Какая-то сила, дремавшая в нем, пока его окружали люди, пробудилась вопреки воле Иисуса. Он застучал зубами и глубоко вздохнул, пытаясь овладеть своими чувствами. Такого с ним уже давно не случалось, но он знал, что когда-нибудь это вновь случится. Иисус вздрогнул, а его тело забилось в конвульсиях.

   – Господи! – молился Иисус. – Я вновь обретаю Тебя, как и прежде. Да будешь Ты благословен! Я люблю Тебя!

   Слова из-за дрожи слетали с его уст, словно обрубленные. Но слова ничего не значили. Он хотел сказать «любовь», единственное слово, которое годилось для обозначения этого неумолимого неистовства, так и брызжущего из всех его фибр. С севера набежали низкие облака, похожие на плашки глинистого сланца, и быстро закрыли заходившее солнце. Еще мгновение – и кровавые лучи солнца потекли сквозь просвет в этой траурной пелене. Кровь обагрила темно-свинцовое море, а затем все почернело и берега Капернаума исчезли в неожиданно наступившей ночи. Дрожь утихала по мере того, как приближалась буря. Иисус дышал в унисон с ветром, глубоко, отчаянно. Он больше не сопротивлялся. Он чувствовал себя легким и знал почему: это тревожное и одновременно волнительное ощущение всегда овладевало им, когда он преодолевал земное притяжение. Иисус незаметно для себя поднялся и заскользил к берегу. Молния соединила облака и море. Затем сверкнула еще одна молния, затем еще и еще. Окружающий пейзаж окрасился в мертвенные цвета. Иисус услышал крики. Это был голос мужчины, в отчаянии воскликнувшего:

   – Мы сейчас утонем!

   Иисус узнал голос Иоанна, а затем услышал еще один голос, распорядившийся убрать парус. Этот голос принадлежал Симону-Петру. Иисус двигался вдоль берега, едва касаясь ногами земли. Перед ним бушевали волны. Он бросился вперед, разрезая гребни, словно плыл поверх волн к лодке, в которой находились его ученики. Они не должны были умереть сейчас, только не сейчас, нет, не сейчас! Рядом сверкнула молния. Пар, поднимавшийся над морской поверхностью, и пена на несколько мгновений закружились в едином вихре. Иисус увидел лодку, совершавшую опасные маневры, когда она не погружалась в мрачную пучину. Сначала Иисус разглядел Симона-Петра и Иоанна. Как и все остальные, они крепко держались за ближайший борт, чтобы не быть смытыми волной. Двое мужчин, один пожилой, а второй помоложе, потеряли точку опоры и катались по дну лодки. Другие заметили вроде бы и человеческую, но светящуюся фигуру, двигавшуюся вдоль лодки, и к страху погибнуть в бурю примешался страх перед сверхъестественным. Симон Зилот, державшийся за мачту, сполз на дно лодки. И только Фома смотрел на фигуру без видимого страха.

   – Не бойтесь! – воскликнул Иисус. – Это я. Не бойтесь!

   Иисус находился рядом с бортом, и Фома по-прежнему не спускал с него глаз. Мокрые волосы и одежда прилипли к голове и телу Иисуса. Другие тоже смотрели на него, преодолев испуг. Потом Иоанн бросился к его ногам и сжал их так сильно, что Иисус потерял равновесие и упал, а юноша все не отпускал его лодыжек. Наконец Иисусу удалось подняться. Иоанн разразился рыданиями, и Иисус обнял его. Остальные ученики, измотанные бортовой и килевой качкой, оглушенные ревом волн и ударами грома, промокшие до мозга костей, смотрели на Иисуса, словно завороженные Медузой.

   Дождь все еще шел, когда они добрались до Капернаума, но гроза постепенно уходила на восток. На небе появились разрывы в облаках. Стали видны звезды. Иоанн уснул. Когда лодка причалила и они сошли на берег, единственным, кто смог вымолвить хоть слово, был Искариот.

   – Учитель! – сказал он. – Ты настоящий царь!

   – Где мое царство? – ответил Иисус.

Глава XIX
Три дворцовые интриги

   В ночь после казни Иоканаана Ирод не смог сомкнуть глаз. Посреди ночи он отправил Саломию под надежной охраной в Иерусалим, несмотря на гневные протесты ее матери. А саму Иродиаду, мертвенно-бледную от досады, понимавшую, что потерпела поражение из-за собственных интриг, пытаясь добиться казни Крестителя, запер, тоже под вооруженной охраной, в ее покоях. В нем заговорила древняя кровь Ирода Великого: она требовала меча, удавки или, в крайнем случае, яда. Придворные утратили свою обычную развязность, а представители Синедриона изнемогали от тревожного беспокойства. Казалось, в годовщину смерти Ирода Великого вернулся его призрак и желтая тень страха и красная тень насильственной смерти опустились на этот мнимый праздник одинокого деспота, устроенный в трех перелетах орла от Содома.

   Занимался перламутровый рассвет, он проникал сквозь газовые занавеси в опочивальню тетрарха, не принося ему покоя. Ирод то покрывался холодным потом, то его бросало в дрожь.

   Манассия, которому тетрарх приказал провести ночь рядом с ним, лежа у изголовья, тоже не сомкнул глаз. Слишком много вина, вернее, вин, и слишком много тревожных переживании придали лицу придворного восковую бледность, которую высветил рассвет, как и блестевшую кожу и заячьи глаза.

   – Пусть мне приготовят баню, – хриплым голосом приказал Ирод. – Да побольше масла. Кстати, ты отправишься вместе со мной.

   Когда они спустились в мраморный бассейн, вдыхая испарения кедрового и гвоздичного масел, поднимавшиеся вместе с водяными парами, и выпили миндального молочка и гранатового сока, сидя напротив друг друга, так что их толстые животы почти соприкасались, Ирод сказал:

   – Ты должен был дать мне иной совет.

   Казалось, Манассия еще больше погрузился в воду.

   – И ты бы это сделал, если бы у тебя было побольше мозгов, – добавил Ирод, потирая плечо.

   Манассия прекрасно знал, что такое настроение, такой голос, такой тон предвещали принятие неожиданных решений. Когда случались подобные бури, разумнее всего было спустить паруса и привязать себя к мачте. Обдумывая решение, Ирод никогда не шел по одному и тому же пути. Нет, он мог внезапно изменить направление и отправиться в противоположную сторону. Приходилось проявлять осторожность и не бросаться сразу же опрометью вслед за ним. И Ирод знал, что Манассия знает об этом. Да и Манассия знал, что Ирод знал, что он знал… И поэтому иногда становилось невозможно продолжать игру. Манассия молчал.

   – Сегодня я возвращаюсь в Иерусалим. Что ты об этом думаешь? – спросил Ирод.

   Манассия погладил свою грудь.

   – Ты хочешь быть там на Пасху, – откликнулся придворный. – И ты хочешь быть там на тот случай, если вспыхнет восстание, – все должны знать, что ты во дворце. Но я сомневаюсь, что восстание вспыхнет, поскольку не вижу, кто бы его возглавил. Я говорю о мощном восстании. И отнюдь не ессеи станут зачинщиками, поскольку их слишком мало в Иерусалиме, к тому же Иоканаана они считали отщепенцем. Что касается его учеников, то их всего лишь горстка.

   Раб намыливал Ироду волосы мылом, специально привезенным для него из Рима. Другой раб чуть позже проделал эту же процедуру с Манассией. И тетрарх, и придворный закрывали при этом глаза.

   – Прости, – продолжил Манассия, – но я вынужден напомнить тебе, что в Иерусалиме у тебя нет власти. Там ты владеешь лишь дворцом твоего отца. Если вспыхнет восстание, это будет делом Понтия Пилата, а поскольку Иерусалим находится под властью прокуратора Иудеи, маловероятно, что несколько последователей отшельника из Галилеи осмелятся устроить потасовку. Наконец, твой родственник Агриппа наверняка находится в Иерусалиме. А этот тщеславный наглец, по уши увязший в долгах, только и думает, как бы сыграть с тобой злую шутку. В Иерусалиме ты не обретешь покоя!

   – Все это достаточно серьезные причины для моего отъезда в Иерусалим, – возразил Ирод. – Если вспыхнет восстание, Агриппа поспешит распустить слухи, будто в этом виноват я. И сделает он это через Понтия Пилата, чтобы слухи дошли до Тиверия. Если же я буду в Иерусалиме, начнут говорить, что ученики Иоканаана боятся меня. И Агриппе придется заткнуться!

   Раб спустился в бассейн, чтобы растереть Ироду плечи.

   – Я крайне заинтересован в том, чтобы оказаться в Иерусалиме как можно быстрее, – продолжил Ирод. – И не забывай о том другом, об Иисусе!

   – Да что этот Иисус сделает?

   – У него гораздо больше последователей, чем у Иоканаана, – ответил Ирод.

   – Если он поднимет в Иерусалиме бунт, как и в случае с Иоканааном, это будет касаться только Пилата или Синедриона…

   – Я говорю не о восстании в Иерусалиме, – резко прервал придворного Ирод, вытирая подбородок, с которого стекал пот, – а о восстании в Галилее, которое создаст угрозу моей власти. А поскольку все решается в Иерусалиме, я должен быть там, чтобы обеспечить себе надежные тылы. И я должен знать, что замышляют эти интриганы и болтуны из Синедриона.

   – Тогда едем в Иерусалим, – согласился Манассия. – Но помни: если Иисус поднимет восстание, не важно где, это будет касаться Рима и Синедриона в большей степени, чем тебя, потому что Иисуса принимают за Мессию, то есть за царя всего Израиля, не только Галилеи и Переи, но и Итуреи, Трахонитиды, Самарии и Иудеи и – почему бы и нет? – Финикии и Идумеи, то есть всех римских провинций Палестины. Оскорбление будет нанесено не столько Синедриону, сколько Пилату и Тиверию. А это совсем другое дело! Пусть этим Иисусом занимаются Пилат и Анна. Если только…

   – Что – если только? – произнес Ирод, резко откинув голову назад» поскольку не ожидал, что пальцы массажиста так сильно нажмут ему на грудь.

   – Если только самому тебе нечего делить с этим Иисусом. Что ты собираешься делать в Иерусалиме? Ты потребуешь арестовать Иисуса? Но тогда произойдет то же самое, что случилось с Иоканааном, – сказал Манассия.

   Ирод омыл лицо свежей водой, которую принес раб в кувшине, и протер глаза.

   – Ты забываешь, что именно в Галилее, на территории, находящейся в моей юрисдикции, у Иисуса больше всего последователей. Мои соглядатаи доносят, что он покорил всю Галилею. И кто знает, какую выгоду может из этого извлечь старая обезьяна Анна, который, опираясь на Агриппу, попытается уничтожить меня!

   – Ты заигрываешь с опасностью, Ирод, – заговорил Манассия. – Это следует из того, что ты уверяешь, будто Галилея завоевана Иисусом. Где бы Иисуса ни арестовали, его арест повлечет за собой большие неприятности для властителя Галилеи.

   – Посмотрим! – сухо отозвался Ирод.

   Тетрарх вышел из бассейна и позволил рабу обтереть свое тело. Растерянный Манассия остался сидеть в бассейне.

   Чуть позже царская галера Ирода Антипы, нагруженная железом, на всех парусах спешила к противоположному берегу Мертвого моря. Сорок гребцов усердно работали веслами на палубах биремы, а десять матросов и капитан, стоя на мостике, изо всех сил натягивали грот и фок. Ирод сидел под балдахином. Манассия и Иешуа стояли по бокам. Недалеко несли вахту стражники. Шесть лошадей из царской конюшни ржали в стойлах, специально оборудованных для них на корме. Несмотря на ветер, солнце всем своим жаром обрушилось на свинцовые воды, поднимая пар, который устремлялся к берегу, сверкая, словно вода, – иллюзия воды на поверхности мнимой воды, которая не могла утолить жажду. Гребцы изрыгали гневные проклятия. Ирод смутно слышал их голоса, погрузившись в размышления о свете, похожем на спящего Левиафана, покрытого липким потом, в то время как бульканье в желудке сливалось с нервным пережевыванием мыслей в мозгу. Манассия уголком глаза следил за Иродом, пытаясь предугадать ход событий, а также – мыслей своего повелителя. Но его отвлекали посторонние мысли – то об Иродиаде, которая побелела от ярости, узнав, что ее собираются оставить одну в крепости Махэруза; то о блаженстве, которое он испытает в публичных домах Аидды или Иерихона, куда собирался непременно заглянуть. Расстроившись, он уже дремал, когда, несмотря на жару, его озарило откровение, невыносимое отражение смеси густых паров ночного возлияния, ядовитой влаги утреннего недомогания и безымянных тревог. Ирод испытывал страх! Ирод боялся Иисуса, поскольку полагал, что галилеянин и в самом деле был Мессией! Как же он этого раньше не понял?! Вот истинная причина неожиданного возвращения в Иерусалим! Манассия хлопнул себя рукой по бедру, и тетрарх от неожиданности подскочил.

   – Что еще? – недружелюбно спросил Ирод.

   – Эти проклятые мухи…

   Ирод вновь впал в оцепенение, а вскоре даже захрапел. Манассия опять принялся обдумывать сложившуюся ситуацию, внезапно ясно высветившуюся благодаря его интуиции. Иродиада была зачинщицей казни Иоканаана. Ирод согласился на эту казнь скрепя сердце, околдованный своей падчерицей. Теперь, и это было первым и единственным ощущением, которое Ирод выразил при разговоре в бане, он сожалел о смерти Иоканаана и дал волю чувствам, оставив Иродиаду в Махэрузе. Он считал, что Креститель был святым человеком, возможно, пророком, и опасался, как бы его казнь не побудила Иисуса к мести. Ироду никогда не приходилось непосредственно сталкиваться с Иисусом, но он его боялся. Почему? Потому что галилеянина считали Мессией. А тетрарх, который ловко дергал за веревочки, проводя собственную политику, плохо разбирался в религиозных проблемах, особенно такого уровня. Мессия! Это был опасный враг, даже для тетрарха, ставленника Тиверия. Манассия почувствовал, как кто-то смотрит ему в затылок. Он обернулся и поймал на себе взгляд лисьих глаз властителя, сына самаритянки Мальфасии. Проклятое отродье!

   – Что там копошится в твоей башке? – спросил Ирод.

   – Болезнь, – ответил осторожный Манассия.

   – Не лги. Ты не перестаешь думать, даже когда на тебя нападает четырехдневная лихорадка. Говори!

   – Хорошо. Я обдумывал, насколько велики твои шансы найти союзников.

   – И ты это определил?

   – В отношении Пилата – никаких шансов. Что касается священников, в частности Анны и его вши Годолии, я посоветовал бы тебе придерживаться определенной стратегии.

   Ирод что-то недовольно проворчал, но все же спросил, какой именно.

   – Сделай вид, что ты очутился в Иерусалиме случайно. Будь довольным, как крот в своей норе, немного ироничным. Попытайся расспросить священников об Иисусе, намекни об опасности, грозящей им. Немного пошути.

   – И все же надо убедиться, что Пилат не станет вмешиваться.

   – Я придерживаюсь иного мнения, но решать тебе.

   Они причалили недалеко от Кумрана. Ирод, два его советника и стража сели на лошадей и рысцой поскакали в сторону Иерусалима, куда прибыли в полдень. Старый дворец Асмонеев, резиденция Ирода, когда он жил в Иерусалиме, круглый год готов был принять тетрарха, поскольку новый дворец превратился в резиденцию префекта. Ирод еще раз совершил омовение и послал к Пилату гонца с просьбой об аудиенции. Гонец вскоре вернулся и сообщил, что проконсул ожидает тетрарха. Ирод надел белое платье с пурпурной каймой, расшитую накидку, также окаймленную пурпурной полоской, повязал золотой пояс, прикрепил к плечу золотой аграф, выпил чашу вина с корицей и взошел на кресло-носилки. Впереди и позади тетрарха шли стражники, которые несли факелы, а также по восемь вооруженных солдат из его галльской охраны.

   Стоя у окна своей резиденции, Пилат наблюдал за прибытием тетрарха и его свиты. Его лицо, изъеденное оспой, потемневшее за несколько месяцев под лучами солнца Востока, было хмурым. Около уголков губ и глаз образовались глубокие морщины. Всем было известно, что представитель императора и Сената с трудом находил общий язык с уроженцами Востока. К тому же теперь приходилось соблюдать особую осторожность при контактах с иудеями. Тиверий так и не дал согласия на отправления их культа в Риме, К тому же Ирод Агриппа, племянник Ирода, отъявленный негодяй, наделавший долгов где только мог – от Александрии до Антиохии, – был на ножах с Иродом Антипой, но поддерживал прекрасные отношения с ближайшим окружением императора. Пилат чуть плеснул винного спирта из флакона из сирийского стекла на салфетку и протер лицо и руки. На нижнем этаже раздался звон оружия и доспехов, и в залу вошел командир, чтобы сообщить о прибытии тетрарха Галилеи и Переи. Пилат кивнул и направился к курульному креслу, сел, устроив поудобнее страдавшие от чесотки ягодицы подал знак секретарю, и тетрарх вошел. Пилат продолжал сидеть но только в течение одной минуты, всего лишь одной – этого было достаточно, чтобы показать превосходство Рима, затем встал и сделал два – именно два! – шага навстречу гостю, изобразив на лице улыбку. Оставшиеся пять шагов сделал Ирод.

   – Счастливое предзнаменование, Ваше Величество, – хрипло сказал Пилат по-латыни. – Если бы я знал заранее о твоем приходе, я бы устроил в честь тебя пир.

   Затем Пилат сел и жестом пригласил Ирода сесть напротив.

   – Нежданная честь для меня, – добавил Пилат.

   – Честь для меня, – возразил Ирод. – Я пришел, чтобы узнать мнение вашего превосходительства прокуратора Иудеи.

   – Я всегда готов поделиться своими скромными познаниями с союзниками империи.

   Ирод поправил платье.

   – Ты, несомненно, слышал об Иисусе? – задал вопрос Ирод.

   – Об Иисусе? – переспросил Пилат, поворачиваясь лицом к своему секретарю.

   – Терапевт и кудесник из Галилеи, – пояснил секретарь.

   – Ах, да, – отозвался Пилат. – Терапевт. Моя жена хочет попросить у него снадобье от бессонницы.

   – Терапевт? – растерялся Ирод, отводя взгляд в сторону. – Ну, полагаю, его можно охарактеризовать и так. Однако его скорее знают как человека, который выдает себя за Мессию.

   – Кто такой Мессия? – спросил Пилат.

   Казалось, Пилат был искренен в своем неведении. Он бросил вопрошающий взгляд на секретаря, но тот вынужден был признать свою некомпетентность.

   «В конце концов, – подумал Ирод, – он не иудей и не ждет ничьего пришествия».

   И тетрарх попытался как можно короче объяснить, что Мессия – это тот, кто получил помазание как царь и одновременно как первосвященник.

   – Как твой покойный отец, полагаю? – уточнил Пилат.

   – Что? – прошептал Ирод, внимательно наблюдая за выражением лица Пилата, ожидая, что тот подмигнет.

   Ирод Великий – Мессия! Наверное, сейчас скелет старого кутилы сотрясается в гробу от смеха!

   – Полагаю, – заговорил Ирод, сделав над собой усилие, чтобы самому не рассмеяться, – что моего отца нельзя сравнивать с Мессией. Разница состоит в том, что Мессия послан самим Богом.

   – Понимаю, – сказал Пилат, который на самом деле ничего не понял и начал терять терпение, поскольку все эти россказни об иудейском едином Боге всегда ставили его в тупик. – И часто ваш Бог посылает Мессию?

   «Невероятно! – подумал Ирод. – И этот осел стал прокуратором Иудеи!»

   Ирод благодушно улыбнулся.

   – До сих пор никто еще не видел Мессию. Тем не менее иудеи ждут его прихода, – пояснил Ирод.

   – Почему? – спросил Пилат.

   – Потому что это будет совершенный царь. Царь, который превратит Палестину в рай, – ответил тетрарх, также начавший терять терпение.

   Чума на голову Манассии! Эта крыса оказалась права в отношении Пилата!

   – Кроме того, – продолжил Ирод, – Мессия, став царем, освободит Израиль от чужеземного господства.

   Теперь Пилат явно был озадачен.

   – И галилеяне тоже ждут Мессию? – спросил он.

   – Ждут ли они Мессию! – воскликнул Ирод. – Да они самые рьяные приверженцы Иисуса!

   Пилат почесал подбородок и сказал:

   – Я понимаю, иудеи ждут царя, поскольку его у них нет, и он освободит их от нашей опеки. Но галилеяне! Разве у них нет царя, Ваше Величество? Разве сейчас предо мной не сидит тетрарх Галилеи? Разве он не иудей? Разве его уважаемый отец не построил самый дорогой для иудеев, как мне сказали, памятник, Храм Иерусалима? Вся эта история приводит меня в замешательство!

   Ироду с трудом удавалось сохранить спокойствие.

   – Я забыл сказать, что Мессия станет царем, принадлежащим к Давидову колену.

   – И в чем же преимущество? – спросил Пилат, с каждой минутой все больше удивляясь.

   – В законности, – вздохнув, ответил Ирод. – Если говорить кратко, ваше превосходительство, если Иисусу и его последователям удастся внушить всем иудеям, что он Мессия, то есть царь из Давидова колена, ты, Анна и я, а также Ирод Филипп столкнемся с весьма щекотливой проблемой.

   Пилат замолчал, пристально вглядываясь в лицо собеседника.

   – Прежде чем я предприму какие-либо меры против Иисуса, – продолжил Пилат, – я должен убедиться, что он готовит восстание, преследуя политические цели. Насколько я знаю, этот человек, похоже, мистик. – Пилат употребил греческое слово mustès, посвященный. – Ты же сам сказал, что нет ничего более абсурдного, чем претендовать на царство. Если это так, то сомневаюсь, что подобная идея может побудить иудеев взбунтоваться против твоих или моих людей. Однако, если это случится, ты, разумеется, должен будешь принять надлежащие меры.

   Прокуратор заерзал на кресле.

   – И все же мне говорили, что Иисус – хороший лекарь. Мне также говорили, что он излечил даже слепых. Я мог бы его попросить вылечить меня от сыпи.

   Раздосадованный Ирод встал.

   – Сыпь, – сказал он равнодушно. – Попробуй принимать ванны с отрубями. Я должен поблагодарить ваше превосходительство за уделенное время.

   Ирод поклонился. Римлянин встал и тоже отвесил поклон.

   Тетрарх развернулся и ушел. От света факелов, которые несли стражники, на мостовую и стены падали причудливые тени. Потом процессия скрылась из виду. В ночи раздалось негромкое пение. Это пели набатеи, пришедшие с караваном в город. Затем эти звуки стихли. Пилат принялся неистово расчесывать себе ягодицы.

   На Иерусалим опустилась тьма. Фиолетовые сны добродетельных и пурпурные сны жаждущих мести, безмятежные сны девственниц и безрассудные фантазмы матрон, похотливые сны сладострастных и мрачные видения умирающих – все эти прикосновения к воображаемому миру порождали ручейки, потоки, реки, истекавшие из душ, они клубились, словно дым от горящего дерева, над камнями города, который назывался «Да пребудет с тобой мир». Когда люди пробудились на рассвете, им было невдомек, что Иерусалим и в самом деле горел. Медленно, но верно.

   Обычно Анна завтракал в одиночестве – теплое молоко и сушеный виноград. Затем он удалялся в свои покои и, приняв холодную сидячую ванну, отправлялся в отведенную ему часть старого дворца Ирода Великого, в то самое здание, где Пилат устроил свою городскую резиденцию. Анна шел в Грановитую палату, где, как правило, заседал Синедрион. Собирался Синедрион не каждый день, но всегда находились неотложные дела, которые Анна рассматривал вместе с Годолией и несколькими высокопоставленными служителями: жалоба вдовы, лишившейся имущества из-за сомнительного завещания; обвинение торговца в мошенничестве, преждевременное появление ребенка на свет и тому подобное. Кроме того, приходилось улаживать проблемы, связанные с обрядом обрезания, благословением после родов, похоронами.

   В это утро Годолия появился в покоях Анны, что само по себе было неожиданным. Его приход мог быть вызван только необходимостью обсудить какую-то важную информацию в приватной обстановке.

   – Ирод в городе, – объявил Годолия после короткого обмена любезностями. – Позапрошлой ночью в своей крепости Махэруз он приказал отрубить голову Иоканаану. Вскоре после приезда он отправился к Пилату.

   Анна недоуменно поднял брови.

   – Иоканаану отрубили голову? – переспросил пораженный первосвященник.

   – Казнь состоялась после оргии, на которой дочь Иродиады и Филиппа танцевала обнаженной перед Иоканааном. Эту информацию нам продал один из стражников Ирода.

   Анна задумался, а потом спросил:

   – Известно ли, о чем Ирод разговаривал с Пилатом?

   Годолия отрицательно покачал головой.

   – Об этом мог бы знать Манассия, но он помчался в публичный дом еще быстрее, чем его хозяин – на встречу с Пилатом. Впрочем, в последнее время Манассия стал неразговорчивым. Теперь у него достаточно денет.

   – Ирод не имел права предавать Иоканаана смерти, не спросив нашего мнения, – сказал Анна. – В конце концов, это религиозный вопрос.

   – Разумеется, – согласился Годолия. – Но Иоканаан был арестован в Галилее и казнен в Перее, а Ирод является тетрархом обеих этих провинций. Мы не могли бы этому противиться, по крайней мере официально.

   – Моя религиозная власть простирается над всей Палестиной H над всеми иудейскими сообществами за ее пределами, – высокомерно заявил Анна. – Если Иоканаан был пророком, мы могли бы приговорить к смерти самого тетрарха за убийство иудейского пророка.

   Анна шагал из угла в угол с весьма недовольным видом.

   – Я поговорю об этом с Иродом, – сказал он.

   Годолия удивился полному отсутствию политического чутья у своего патрона.

   – Если, конечно, представится возможность, – уточнил Годолия. – Но в настоящее время нам надо соблюдать осторожность ибо эта старая ласка готовит новый удар, я знаю.

   – А Иисус? – спросил Анна.

   – Что – Иисус? – откликнулся Годолия. – Возможно, он еще не слышал об этом.

   – Когда он услышит, другие тоже услышат, и возникнет опасность бунта. Неизбежно прозвучат призывы к мести, а Иисус, вероятно, возглавит восстание.

   – Не думаю, что это нас касается, – заметил Годолия. – Ведь не мы же отправили Иоканаана на смерть.

   – Да полно тебе! – возразил Анна. – Разве ты не понимаешь, что эти недоумки считают, будто мы действуем заодно с Иродом и Пилатом? Как только их жалкие умишки сообразят, что мы причастны к казни Иоканаана, они примчатся в Иерусалим и начнут сеять смуту.

   – Хорошо, если так! – воскликнул Годолия. – Мы превратим Иерусалим в ловушку. Едва Иисус вступит в город, как мы арестуем его за подстрекательство к бунту!

   – Сначала необходимо убедить всех, что наши действия обусловлены исключительно религиозными мотивами, – сказал Анна. – Иначе Пилат забеспокоится. Мы не уполномочены следить за порядком на улицах. Это дело прокуратора. Более того, если предположить, что мятежники узнают новость через два-три дня, они придут сюда как раз тогда, когда мы будем готовиться к Пасхе или, что еще хуже, уже праздновать ее. Значит, мы не сможем арестовать Иисуса и бросить его в тюрьму, поскольку тем самым подтолкнем возмутителей спокойствия к действиям, спровоцируем беспорядки, а Пилат возложит всю ответственность на нас. Следовательно, нам придется учинить над Иисусом скорый суд, а это чрезвычайно сложно, поскольку, как тебе известно, мы не можем созвать заседание после полудня четверга, ибо любая процедура должна быть отложена с момента захода солнца в этот день до следующего понедельника. А это означает, что, если мы арестуем Иисуса у ворот Иерусалима, нам придется как можно быстрее привести приговор в исполнение, каким бы он ни был. Все это равносильно хождению по острию ножа, поскольку малейшее непредвиденное обстоятельство свяжет нам руки.

   – Приговор, – вкрадчиво повторил Годолия. – Каким же может быть приговор?

   – Смертным, каким же еще? – раздраженно воскликнул Анна. – Если мы его не арестуем, угроза восстания станет реальной. Если мы его арестуем и просто бросим в тюрьму, его последователи возьмут тюрьму в осаду или придумают что-нибудь и того хуже. Единственный способ решить проблему раз и навсегда – избавиться от этого человека. О, Ирод дорого заплатит за столь неприятные хлопоты! Если бы он не казнил Иоканаана, нам не пришлось действовать в такой спешке!

   Анна зашагал по комнате.

   – Это была идея не Ирода, а Иродиады, – заметил Годолия. – И это свидетельствует о том, что ненависть Иоканаана к ней имела веские причины. К тому же у нас нет никаких доказательств, что Иисус придет в Иерусалим, чтобы поднять здесь мятеж. Он может явиться сюда и ничего не делать. Наконец, мы забыли о главном – о Синедрионе. Представь на минуту, что ты не соберешь большинства, необходимого для вынесения ему, я имею в виду Иисуса, смертного приговора за преступление, которое он совершил или собирается совершить. И это еще хуже, чем оставить его на свободе.

   – Синедрион поддержит меня, – заявил Анна. – Подожди, ты увидишь, как они заерзают своими седалищами!

   – Ты можешь быть уверенным лишь примерно в половине голосов, – высказал предположение Годолия. – В прошлый раз мы уже имели возможность убедиться, что такие люди, как Иосиф Аримафейский, Вифира, Никодим, Левий бен Финехая и еще около трех десятков им подобных, составляют ядро решительно настроенных противников. В частности, Иосиф Аримафейский предпринял попытку, и довольно успешную, убедить наших собратьев в своей правоте. Мои соглядатаи донесли, что ему даже удалось убедить некоторых, что Иисус на самом деле вполне может быть Мессией.

   – Прекрасно! – воскликнул Анна, хватаясь за полы накидки. – Я немедленно этим займусь!

   И Анна спустился по трем ступенькам, которые вели к выходу. Годолия последовал за ним. Несмотря на возраст, первосвященник шел на удивление быстро.

   Манассия вернулся во дворец ближе к полудню и принес с собой охапку сиреневых и розовых ирисов. Избавившийся от дорожной пыли, хорошо растертый, умащенный благовониями, он излучал коварство и удовлетворенность. Манассия поднялся по ступенькам, ведущим в покои Ирода, прошел мимо галльской стражи, не назвав своего имени, низко склонился перед властелином, возлегавшим на диване, и протянул ему цветы.

   – Первые в этом году, – радостно сказал он. – Едва я их увидел, как понял, что они были срезаны для тебя. Пусть Ваше Величество еще тысячу лет наслаждается весенними цветами.

   Ирод взял цветы, задумчиво провел пальцем по волнистым краям лепестков и протянул их рабу, велев поставить в вазу.

   – Сейчас неподходящее время для цветов или празднеств, – сказал Ирод.

   Манассия вздохнул и сел на низкий табурет, стоявший около дивана.

   – Полагаю, что в куриных мозгах Пилата не может родиться ничего хорошего, – сказал он. – Печаль – это награда за проницательность, но, несмотря на свое разочарование, я не мог показать удивления. Вот почему я взял на себя смелость и предпринял попытку подойти к решению проблемы с другой стороны.

   – Какую еще попытку? – спросил Ирод. – Ты что, устроил в публичном доме праздник?

   – На публичные дома возводят напраслину, и совершенно зря, – заявил Манассия. – Отринув матримониальные связи и правила приличия, их завсегдатаи вынимают из ушей восковые затычки и обнажают души, едва сняв свой пояс. На закате солнца, мой повелитель, все люди Иерусалима будут знать, что шайка мятежников под предводительством мистагога по имени Иисус движется к Иерусалиму, намереваясь учинить здесь беспорядки и свергнуть Анну, тайно потворствовавшего казни Иоканаана. Эту новость быстро разнесут несколько мызников я знатных горожан, которых я встретил там.

   – Откуда ты об этом знаешь?

   – Я ничего не знаю. Я все выдумал. Член Синедриона, некто Никодим, который старался хорошенько пропотеть, был настолько ошарашен услышанным, что немедленно покинул заведение.

   – Член Синедриона посетил публичный дом? – недоверчиво спросил Ирод.

   – Не публичный дом, а бани. Публичный дом был потом, в Лидде.

   – Все это забавно, но, полагаю, приведет к ожидаемому результату, – сказал Ирод, растирая большой палец ноги. – В этих притонах тебя хорошо знают и поэтому заподозрят, что ты просто распространяешь слухи. Как ты докажешь, что Анна имеет отношение к казни Иоканаана? И как быть, если Иисус не придет в Иерусалим?

   – Разве Иоканаан не осыпал проклятиями Храм и его служителей? Разве от его гневных воплей по поводу узурпаторов первосвященства и царства не глохли в пустыне саранча, тушканчики и ящерицы? Разве он не устраивал скандалов всюду, куда люди приходили послушать его монологи, от которых несло фанатизмом? Да разве кто-нибудь удивится, что ты не устоял перед настойчивыми требованиями Анны, постоянно напоминавшего тебе о твоих царских обязанностях, и решил восстановить благопристойность в своих провинциях и иных местах, заставив нечестивца замолчать? Значит, Анна замешан в этом деле, а, поскольку ответственность за поддержание порядка в Иерусалиме лежит на Пилате, в части гражданских вопросов, и на Анне, в части вопросов религиозных, ты можешь спокойно дожидаться прихода Иисуса в город.

   Ирод улыбнулся, слушая, с каким воодушевлением говорит Манассия. Когда придворный был в хорошем настроении, это означало, что он считает свои проделки удачными, а ошибался Манассия крайне редко. Но все же мысли об Иисусе не давали Ироду покоя. Он то впадал в прострацию, предположив, что этот загадочный человек ускользнет от него и попадет в руки Анны и Пилата, то испытывал тревожное беспокойство при одной только мысли, что будет нести ответственность за казнь настоящего Мессии.

   – Что касается появления Иисуса в Иерусалиме, – продолжал Манассия, беззастенчиво наливая себе медовухи, принесенной для тетрарха, – то в этом нет сомнений. Конечной целью этого человека может быть только Иерусалим. Все, что он делал до сих пор и о чем нам доносили соглядатаи, было всего лишь репетицией грандиозного представления в Иерусалиме. В Палестине все самое важное происходит лишь в стенах Иерусалима. Ты сам в очередной раз убедишься в этом через несколько дней, когда четверть миллиона человек, что в десять раз больше постоянно проживающих здесь, придут со всех уголков Средиземноморья, чтобы присутствовать на торжествах в честь Пасхи, соглашаясь спать около ворот И на кровлях только ради того, чтобы затем хвастаться, что они были в Иерусалиме. Но это, мой повелитель, не одни иудеи! Здесь соберется достаточно поклонников Митры, Исиды, Ваала, Зевса, Брахмы и прочих! В Иерихоне и Птолемаиде поистине райский климат, а наслаждения, доступные в Декаполисе, намного превосходят наслаждения, которые можно получить в Антиохии и Александрии. Однако куда чужеземцы направляют свои стопы, едва оказавшись в Палестине? В Иерусалим! И где же, по-твоему, Иисус мечтает возложить на себя венец Мессии? Где, как не в этом городе?

   – Венец… – мечтательно повторил Ирод.

   – Готов поспорить, мой повелитель. Не успеют сумерки дважды опуститься на землю, как эти псы Анна и Годолия с отвисшими челюстями попросят у тебя аудиенции. Предлог будет ничтожным… Они якобы захотят узнать о казни Иоканаана. Ты должен принять беззаботный вид. Годолия осторожно намекнет, пытаясь шантажировать тебя, что ты обрек на смерть духовное лицо. Отвечай, что Иоканаан подрывал твою власть, что ты несешь ответственность перед Римом за все, что происходит в твоих провинциях. А если люди Храма столь озабочены судьбой Иоканаана и религиозными делами, пусть найдут время, чтобы заняться Иисусом, ибо ученики Иоканаана пополнили ряды подпевал Иисуса и направляются в Иерусалим. Ты в установленном порядке оповестил об этом прокуратора и надеешься, что легион и охранники Храма сумеют усмирить этих бунтовщиков. Анне будет над чем поразмыслить!

   Ирод что-то буркнул, обдумывая слова Манассии.

   – А теперь оставь меня, я хочу немного отдохнуть, – сказал тетрарх.

   – А мой выигрыш?

   На лице Ирода отразилась досада.

   – Бочонок хиосского вина. Согласен? – предложил Манассия.

   – Надеюсь, ты в нем утонешь, – бросил Ирод, не сдержав улыбки.

   И действительно, на следующий день Годолия появился во дворне В ту ночь в покоях Анны свечи горели дольше обычного.

   Ловушка была расставлена. Теперь Анна позаботится, чтобы на его сторону встало большинство членов Синедриона.


   Прокула, жена Пилата, матрона, страдающая бессонницей, обычно проводила большую часть ночи, слушая суеверный вздор, который ей рассказывали рабы, в то время как сам Пилат храпел в соседней комнате. Она жадно внимала бесчисленным россказням о привидениях, лемурах, ходячих статуях, голосах, раздававшихся из могил, молоке, пролившемся с неба, попивая при этом теплое вино, разбавленное маковым соком, что приводило к запорам. Светильники и свечи, стоявшие в ее комнате, колыхались под порывами ветра, возможно, прилетевшего из потустороннего мира. Они были установлены среди множества статуй и статуэток, которые Прокула с упрямством и непонятным рвением собирала с момента приезда на Восток. Все эти статуи и статуэтки стояли на полках, столах, на полу вокруг ее кровати. Забавный народец воображаемого мира, где, например, демон Пазузу, повелевавший ветрами и чумой, зловеще улыбался, расположившись между ног Афродиты с многочисленными грудями. Орду мраморных, бронзовых, известняковых, диоритных, порфирных и алебастровых гениев каждый вечер приглушенные голоса рабов, казалось, оживляли. Прокула сожалела, что никак не могла заполучить какое-либо изображение чудотворца, к которому испытывала все возрастающий пиетет, галилеянина по имени Иисус. Осирис, Мом или Тиния не принадлежали, в отличие от Иисуса, к этому миру. Иисус жил в Палестине и творил чудеса, которые даже соглядатаи ее мужа считали подлинными. Прокула мечтала поехать в Галилею, чтобы заказать лучшему скульптору его портрет из камня, – она считала это возможным. Однако она не осмеливалась претворить в жизнь свою навязчивую идею, поскольку боялась, что это повредит ее репутации, и не хотела, чтобы Пилат упрекнул ее во вмешательстве в дела, о которых супруге римского сановника лучше ничего не знать.

   Однако Прокула понемногу утешилась, поскольку рабыня-эфиопка сообщила ей, что на Пасху Иисус придет в Иерусалим. Она даже уговорила Пилата пригласить этого Иисуса в управу, чтобы тот вылечил ее от бессонницы. И уж конечно, столь выдающийся человек не откажется от предложения позировать скульптору. А поскольку Прокула слышала, что Синедрион, эта банда слабоумных старцев и вечно раздосадованных интриганов, и Ирод, бесстыжий извращенец, люто ненавидели Иисуса, она готовила для них нелегкое испытание и даже заразила Пилата своим настроением. Она считала дни, оставшиеся до Пасхи, и, чтобы не упустить Иисуса, которого также называли Мессией, – правда, она не поняла, почему именно, – Прокула создала на удивление широкую сеть информаторов, которые сновали повсюду, в том числе и в жилище самого первосвященника.

   Окна ее покоев на первом этаже выходили на крыло, где располагалась Грановитая палата, логовище нечисти, по ее убеждению, и Прокула могла без труда следить за тем, что там происходило. Разумеется, она не отказывала себе в этом удовольствии. И вот на следующий день после разговора Годолии и Ирода Прокула заметила необычное оживление в помещениях Синедриона. Как правило, заседания проходили степенно и всегда заканчивались до наступления сумерек, однако в тот день какие-то люди сновали туда и сюда уже после того, как на землю опустилась мгла, а некоторые из них задержались допоздна. Когда Прокула вытягивала шею и смотрела под определенным углом, она видела, как одни старцы отчаянно жестикулировали, а другие сидели неподвижно, словно статуи. Она могла очень хорошо их рассмотреть, поскольку окна были открыты, что часто случалось во время поздних заседаний, иначе в помещении было бы трудно дышать из-за дыма и копоти светильников. Она могла даже их слышать, но, к сожалению, не понимала древнееврейский язык. К тому же до нее долетали только обрывки довольно громко сказанных фраз. Все это было более чем странным. Прокула отправила эфиопку, которая говорила на древнееврейском языке, страстно верила в суеверия и, как и ее госпожа, с большим почтением относилась к Иисусу, подслушивать, спрятавшись под окнами. Немного погодя рабыня вернулась, печально качая головой, и сообщила Прокуле, что первосвященник Анна собирался арестовать Иисуса, когда тот войдет в город, то есть через три недели. Прокулу охватило бешенство. Клепсидры показывали десять часов вечера, значит, Понтий еще не спал. Прокуратор принимал ванну с отрубями, как посоветовал ему Ирод. И все-таки Прокула рассказала супругу о том, что сумела узнать, пренебрегая всеми правилами приличия, которые запрещали жене смотреть на обнаженного мужа в любом другом месте, кроме спальни. Интриги старцев – утверждала Прокула – станут смертельным оскорблением власти прокуратора, если принять во внимание, что Синедрион не имел права арестовывать кого-либо без разрешения римских властей, даже если арест был обусловлен сугубо религиозными мотивами. Так и не успокоившись, она стремительно вышла.

   Пилат занервничал. Он осознавал, что Ирод действовал в обход него и настроил соответствующим образом Синедрион, желая осуществить свой план и арестовать Иисуса. Значит, решил Пилат, подобное упорство свидетельствовало о том, что речь шла о чрезвычайно важном деле, и не только о подлинных или мнимых претензиях кудесника из Галилеи. А если это так, ни одно решение не могло быть принято без его, Пилата, согласия. Он обладал в Иудее высшей властью и начал уже уставать от всех этих коварных, изворотливых, угодливых иудеев.

   Рано утром Пилат послал Анне короткую записку. В полдень первосвященник с оскорбленным видом вошел во дворец в сопровождении Годолии. После обычных приветствий Пилат сразу же «взял быка за рога».

   – Ни в Иерусалиме, ни в любом другом месте не будет произведен арест Иисуса без моего согласия, – сухо сообщил прокуратор. – То, что вы замышляете, причем при пособничестве некоторых членов Синедриона, иными словами, ваше намерение арестовать на моей территории человека, который, насколько мне известно, не совершал никакого преступления, я рассматриваю как серьезное покушение на мою власть. Это равносильно такому преступлению, как преднамеренное возмущение общественного спокойствия.

   Анна побледнел и тяжело задышал, однако сумел ответить после того, как смолкло эхо слов Пилата.

   – Этот человек утверждает, что он Мессия, и угрожает общественному спокойствию, ваше превосходительство. Тебе ничего не известно о том, какой отклик находят его речи, в которых, поверь мне, принимаются лишь вопросы религии. Ни я, ни кто-либо другой, действующий под моей властью, не имели ни малейшего намерения покуситься на твою власть.

   – Этот никто другой – сам тетрарх, который сообщил мне, что вы, иудеи, уже много лет ждете прихода Мессии. Я хорошо понимаю, что выдавать себя за Мессию не является преступлением – . твердо заявил Пилат. – Учитывая, что у этого человека по имени Иисус много последователей, я делаю вывод, что вы подвергли подвластную мне территорию такой опасности, как открытый мятеж, и при этом не поставили меня в известность.

   – Я ставлю тебя в известность, – сказал Анна.

   – Ты слышал мое мнение.

   – Мессия несет угрозу и власти римлян. Он может стать царем пяти провинций.

   – Если и есть кто-то, кого это касается, – ответил Пилат, – так это Тиверий. Но не ты. Я хочу, чтобы вы с этого момента забыли об аресте Иисуса.

   Анна, оказавшись в тупике, предпринял последнюю попытку.

   – Это равнозначно моей отставке, – сказал первосвященник.

   – Ты меня к этому принудил. Надеюсь, все разрешится до захода солнца.

   Разговор длился всего несколько минут, но этого оказалось достаточно, чтобы Анна превратился в сгорбленного старика, которому пришлось опереться на руку Годолии, спускаясь по ступенькам.

   – Среди нас есть доносчик, – сказал Годолия, когда они вошли в покои первосвященника.

   – Мы это проверим позже, – хрипло сказал Анна. – А сейчас нам надо срочно созвать Синедрион.

   Через час после того, как спустились сумерки, семьдесят встревоженных членов Синедриона заняли свои места в Грановитой палате. Анна встал.

   – Братья, – заговорил он, – сегодня утром прокуратор Иудеи Понтий Пилат в присутствии Годолии потребовал моей отставки. Он обладает реальной, если не сказать законной, властью. Ни Ирод Антипа, ни Ирод Филипп не встанут на мою защиту. Прокуратор поставил под сомнение необходимость ареста Иисуса, поскольку считает, что выдавать себя за Мессию не является преступлением и что его арест вызовет волнения, усмирение которых находится в юрисдикции власти римского императора и сената. Я попросил вас срочно прийти сюда, чтобы избрать моего преемника.

   Раздалось сразу несколько голосов. Одни возмущались, другие выражали поддержку Анне, третьи предлагали не подчиняться Пилату и направить письмо с изложением всех аргументов Тиверию. – Среди нас есть доносчик! – крикнул Годолия.

   Голоса стали звучать еще возмущеннее.

   – Не думаю, чтобы среди нас были доносчики или хотя бы один доносчик, – спокойно заметил Гедеон бен Ханнун, – Мы постоянно держим окна открытыми, а у Пилата есть люди, говорящие на древнееврейском языке.

   Левиты поспешили к окнам, которые действительно были открыты.

   Все семьдесят членов Синедриона, казалось, застыли, потрясенные, осознав, к каким серьезным последствиям привела обычная неосторожность.

   – Я уже говорил, что шехина могла снизойти на Иисуса, – сказал Иосиф Аримафейский. – Хочу надеяться, что этот прискорбный план, о котором ни я, ни другие члены нашего собрания даже не были поставлены в известность, никогда не осуществится. Ради спасения чести Синедриона, хотя я и горько сожалею об инициативе первосвященника, я предлагаю отложить избрание нового первосвященника и написать Тиверию.

   – Будем реалистами, – возразил Анна. – Письмо дойдет до Рима не раньше, чем через две недели. Еще две недели нам придется ждать ответа императора. А Синедрион должен обрести своего главу завтра и, главное, до Пасхи. Прошу вас избрать моего преемника. Секретари зарегистрировали мое прошение об отставке.

   Анна сел.

   Члены Синедриона стали совещаться, но так и не смогли прийти к единому мнению. Было очень трудно найти подходящую кандидатуру как среди сторонников ареста Иисуса, так и среди противников этого плана.

   Вифира поднял руку.

   – Говори, – сказал Анна.

   – Единственный способ выполнить приказ римлян и одновременно бросить им вызов, спасая нашу честь, заключается в избрании одного из членов твоего дома. Я имею в виду твоего зятя Каиафу.

   Члены Синедриона оцепенели.

   – Но он не член Синедриона, – заметил Левий бен Финехая.

   – Мы можем его сначала избрать членом Синедриона, а потом первосвященником, – продолжал настаивать Вифира.

   – Приведите сюда Каиафу, – приказал Анна левитам.

   Через полчаса пришел Каиафа, которого левиты вытащили буквально из постели. Коренастый, с иссиня-черными волосами, бледный. Вифира поставил его в известность о принятом решении Каиафа согласился.

   Незадолго до полуночи Синедрион избрал Каиафу на должность первосвященника. Интронизация должна была состояться при первой же возможности.

   Выборщики удалились. В зале остались только Анна, Каиафа и Годолия, у которого хранились ключи от входной двери. Бывший первосвященник и вновь избранный собрались уходить, но тут Годолия поднял палец, привлекая их внимание.

   Они остановились, заинтригованные.

   – Для осуществления нашего плана нам не хватает сведений, – сказал Годолия.

   – Я об этом уже думал, – откликнулся Анна. – Кто предупредит нас о приходе Иисуса в Иерусалим? Искать его среди десятков тысяч человек равносильно поискам иголки в стоге сена.

   – Совершенно верно, – подтвердил Годолия. – Нам нужен информатор. Один из учеников Иисуса.

Глава XX
Хлеб и плоть

   Чей-то голос смутно долетел до сознания Иисуса. Нежный человеческий голос, настойчиво повторявший только одно слово:

   – Учитель!

   Иисус зашевелился, пытаясь проснуться. Руки и ноги Иисуса постепенно обретали чувствительность, но все тело, еще влажное от прогулок по лугам во сне, не могло прийти в себя, ощущая окружавшую его пустоту.

   – Учитель! Проснись, пожалуйста!

   Иисус открыл глаза и увидел лицо Иоанна, низко склонившегося над ним, но казавшегося таким далеким. В глазах юноши он прочел тревогу.

   – Учитель, на улице собралась толпа. Они ждут тебя. Они все знают… что ты ходил по воде.

   Иисус сел. Его ложем был продавленный соломенный матрас, лежавший прямо на земляном полу. Рассвет придавал его лицу, плечам, туловищу голубоватый оттенок. Иисус поправил платье и встал, чтобы утолить жажду из кувшина, стоявшего на подоконнике. Пил он долго.

   – Ты не будешь с ними говорить? Вместо того чтобы выйти в море и ловить рыбу, они пришли сюда.

   – Здесь есть один человек, который должен был бы отправиться на рыбную ловлю, вместо того чтобы разглагольствовать о происшедшем ночью, – заметил Иисус, весь дрожа и протягивая руку за своим платьем. – Уходи, дай мне совершить омовение и скажи им, что я поговорю с ними чуть позже.

   – Ты ведь это сделаешь, правда?

   Иисус улыбнулся.

   – Остальные тоже здесь. Фаддей, Иуда, Филипп, Варфоломей, – сказал Иоанн.

   Запели петухи. Иисус вышел через заднюю дверь и пошел в луга. От влажной земли все еще исходил приятный запах. На светлеющем небе тускло сверкали последние звезды. Наверняка будет хороший день. Иисус вернулся и губкой обтер тело, окуная ее в бадью с холодной водой, которую женщины, как обычно, приготовили для него. Сначала он обтер лицо и волосы, затем спину и ноги. Он, себе на удивление, медленно растирал тело, словно восхищаясь собственными движениями. Потом он причесался, связал волосы на затылке льняной ленточкой, надел сначала платье, а потом накидку.

   Иоанн сказал правду, это была действительно толпа. Тысяча, возможно, две тысячи, во всяком случае, их было больше, чем тех, кто вышел в море ловить рыбу. Они радостно приветствовали Иисуса. В ответ он лишь кивнул.

   – Пойдемте в синагогу, – предложил Иисус.

   Иисус повел их к зданию, построенному из черного базальта, который уже начал розоветь под первыми лучами солнца. Около двери сразу же возникла небольшая давка. Иисус поднялся на кафедру, как он сделал два года тому назад, когда нашел здесь остальных своих учеников. Раввина, который тогда пытался помешать Иисусу, сейчас уже не было. С ним случился удар, и он превратился в слюнявого старика, который постоянно нес околесицу. Вместо него назначили другого раввина, который теперь сидел около кафедры в первом ряду, – сущее ничтожество, опасавшееся утверждать, что наступил день или продолжается ночь. Под сводом летали голуби. Иисус смотрел на них, ожидая, пока все займут места и он сможет начать говорить. Но гул не стихал.

   – Смотрите! Смотрите! Это его мать! А вот его братья! Пропусти их, женщина! Дай им пройти!

   Иисуса охватило смятение, и он опустил глаза. Взгляд у Марии был хмурый и напряженный. Кто же их предупредил? Иисус поднял руки, и сразу наступила тишина.

   – Я знаю, вы пошли за мной не потому, что видели знамения, – заговорил Иисус, – а потому, что те из вас, кто был со мной в Вифсаиде, ели небесный хлеб и насытились им, в то время как другие по-прежнему остаются голодными и просят лишь хлеба, который утоляет телесный голод. Я говорю вам всем: хлеб, испеченный в печах, – это преходящая пища, а хлеб вечной жизни нельзя испечь или продать. Это нетленный хлеб.

   Все вытаращили глаза от изумления. Мария и бровью не повела.

   – Этот хлеб, – продолжал Иисус, – даст вам Сын Человеческий, поскольку именно его Бог отметил печатью Своей власти. Если вы не будете в него верить, вы не получите этого хлеба.

   – Все это слова, – громко крикнул какой-то мужчина, – но будет ли знамение, чтобы и мы увидели и поверили тебе?! Я тоже был в Вифсаиде, но единственный хлеб, который я ел, был тем, что я захватил с собой. Ты не дал нам хлеба в отличие от Господа, который послал манну нашим предкам в пустыне, о чем написано в Книгах: «И дал Он им хлеба небесного, дабы насытились они им». Ты раздавал нам слова, утверждая, будто это хлеб, а теперь ты снова повторяешь эти же самые слова. Ты творишь чудеса, но кудесники тоже творят чудеса. Подай нам знамение, человек!

   – Он ходил по воде, чего ты хочешь еще, неверящий? – раздался голос, и Иисус сразу узнал его: это был голос Симона-Петра. – Я находился в лодке вместе со своим присутствующим здесь братом Андреем, и с Иаковом, и с Иоанном, и с Фомой. Мы видели, как он, оставшийся в Вифсаиде, шел по воде точно так же, как ты ходишь по земле, чтобы спасти нас, погибающих в бурю! Какие еще знаки тебе нужны?

   Присутствующие шумно заспорили, но Иисус резко прервал их.

   – Говорю вам: значение должны иметь не знамения. Моисей дал вам хлеб небесный, но только истинный Отец дает истинный хлеб с небес. Это тот хлеб, который сходит с небес и дает жизнь миру.

   – Так подай нам всегда такой хлеб! – послышались голоса.

   Иисус подождал, когда страсти улягутся, и сказал:

   – Я есмь хлеб жизни.

   Все оцепенели от изумления.

   – Приходящий ко Мне не будет алкать, – продолжал Иисус, – и верующий в Меня не будет жаждать никогда. Но Я сказал вам, что вы и видели Меня, и не веруете.

   Они не были готовы к подобным словам, и он прекрасно знал об этом. Никто из них не мог ничего понять. Они цеплялись за слова, а слова вызывали у них возмущение. Как бы то ни было, они никогда не смогут понять его до конца. А он пришел в синагогу вовсе не для того, чтобы успокаивать их. Время спокойствия прошло. Наступило время пробуждения. Иисус уже давно знал эти слова и ждал, когда они сами польются из его уст. Точно так же он давно понял, что был единственным, кто мог вывести людей из внутренней пустыни, как Моисей, освободивший иудеев от рабства. Эти люди» его люди, по-прежнему нуждались в избавителе. Но если бы они были римлянами или, например, скифами, то есть людьми, которым не надо было рвать цепи, они не нуждались бы в нем.

   – Что все это значит? Что ты нам тут рассказываешь, человек? – закричал другой мужчина. – Что значат слова о том, что ты хлеб, посланный Господом, и что если мы не съедим этого хлеба, то лишимся вечной жизни? А как же наша вера, наши Книги, наши пророки?

   Раввину стало не по себе. Возможно, ему лучше было бы уйти из синагоги, чтобы его не обвинили в том, что он будто бы потворствовал столь необычным высказываниям? Даже Мария, казалось, осуждающе смотрела на сына.

   – Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего меня Отца. Воля же пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что Он Мне дал, ничего не погубить, но все то воскресить в последний день.

   – Ты уже одного погубил! – крикнул кто-то.

   Другие тоже закричали, что уйдут, поскольку не хотят погибнуть.

   – Мы пришли, чтобы увидеть человека, который укоренит основы Израиля, – сказал какой-то старик, – а не слушать того, кто сотрясает их.

   Многие направились к выходу. Мария, ученики и оставшиеся в синагоге сидели, словно пребывая в прострации.

   – Воля Пославшего Меня, – продолжал Иисус, – есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день.

   – Этот человек сошел с ума! – закричал один из оставшихся. – Минуту назад он говорил, что он хлеб, посланный Господом, чтобы насытить нас, а теперь он говорит, будто он сын Господа и что он заставит мертвых выйти из своих могил! Это противоречит здравому смыслу! Может, этот человек просто играет словами? Может, он один из тех болтунов из Декаполиса, которые превращают своих слушателей в ослов? Или же потому, что его имя, которое он столь неразборчиво произнес, звучит как «хлеб», он верит, будто он хлеб Господень? Мы все здесь иудеи, человек, а ты путешествовал по далеким краям! Это земля Моисея и Давида, а теперь еще и Иова! Говори яснее!

   Сердце Иисуса бешено забилось, в висках застучала кровь, руки стали влажными. Закололо в затылке, и сразу же по всему телу разлилась ярость, эта свинцовая печаль. Но Иисус спокойно посмотрел на своего противника.

   – Язычник верит, что верующий сошел с ума, а верующий верит, что с ума сошел язычник, – сказал Иисус, – потому что каждый из них говорит на старом языке. Я же говорю новые слова. Эти слова открыл мне Господь. Ты принадлежишь к тем же людям, которые не понимали пророков, но ты ссылаешься на Моисея. А когда Моисей спустился с горы, человек, он нашел твоих предков, тех самых, кого он накормил и освободил, танцующими вокруг золотого тельца, потому что они не слушали его! Ибо твои предки знали золотого тельца, человек, лучше, чем слова, которые Моисей принес с собой с горы!

   Лицо Марии окаменело от напряжения. Лицо Иоанна покрылось потом. На лице Симона-Петра читалась растерянность.

   – Моисей принес нам Закон, а ты его уничтожаешь! Твои ученики не празднуют субботу и не моют руки перед едой. А про тебя человек, хорошо известно, что ты говоришь с пропащими девками и разделяешь общество тех, кто не отличает добра от зла и приходит в трактир, чтобы найти там себе женщину! – усмехнувшись, сказал в ответ мужчина.

   – Оскорбления не доведут тебя до добра, – возразил Иисус. – Вы сами попираете Закон. Мудрый человек к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани.

   – Значит, Закон – это небеленая ткань?

   – Я спрашиваю тебя: прикрыл ли Закон бесстыдство Израиля? – обратился к нему Иисус.

   – Ты говоришь, что послан Господом, – вмешался в разговор другой мужчина, – но мы знаем, что ты сын Иосифа, плотника-назорея, который работал здесь, и Марии, его второй жены, присутствующей здесь. Когда тебя послал Господь? Ты его видел?

   Вы сами пришли ко мне, я не звал вас, но вот мой ответ: я не стану утверждать, будто никто не видел Отца. Тот, кто приходит от Господа, Отца видел. Только он один и видел Его! По правде, я говорю вам только то, что верующий обретет вечную жизнь. Тот, кто ест хлеб, обладает вечной жизнью, а я есть тот самый хлеб…

   Раздалось сразу несколько возмущенных голосов. Иисуса прервали на полуслове. Братья Иисуса в отчаянии подняли глаза к небу. Мария стала белой как мел. Ученики вертели головами направо и налево, словно искали выход. Взгляд Искариота напоминал взгляд стервятника, а едва сдерживаемые рыдания до неузнаваемости исказили лицо Иоанна.

   – Немыслимо! Какая наглость! Немедленно выведите этого человека из дома Господа!

   Раввин уже давно тихонько улизнул. Выходящие люди сталкивались с теми, кто хотел войти, чтобы узнать причину поднявшейся суматохи. В нескольких местах возникли даже потасовки, в которые были вовлечены и ученики Иисуса. Симон-Петр закричал:

   – Тише! Дайте этому человеку возможность все объяснить!

   Раздались голоса:

   – Да, пусть объяснит!

   Воцарилась хрупкая тишина, и ввысь вновь взлетел обвиняющий голос Иисуса:

   – Перестаньте бормотать! Пророки предупреждали вас, взяв в свидетели Господа, но вы поместили их слова в Книги и стали читать их губами. Однако ваши глаза остаются слепыми. Вы оглохли, а ваши сердца превратились в камень! Ваши предки ели в пустыне манну, но они умерли! Я говорю вам о хлебе небесном, о том, который человек может есть и который делает его бессмертным. – Голос Иисуса обрел мощь сигнального горна. – Я есмь хлеб жизни, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек!

   Голос Иисуса несколько раз отразился эхом под сводом синагоги.

   – Хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира.

   Столпотворение, крики, вопли.

   – Опять то же самое и даже еще хуже! Этот человек не только ничего не объяснил, а даже стал богохульствовать! Эй, человек наверху, Иисус, значит, ты язычник, раз не знаешь, что людоедство запрещено Законом? И неужели ты думаешь, что мы хотим отведать твоей плоти?

   Вернулся раввин, явно против своей воли, поскольку его решительно подталкивали в спину двое мужчин. Они же и заставили его говорить. Но слабый голос раввина потонул в общем шуме.

   – Среди проклятий, насланных всемогущим Господом на ослушавшихся его иудеев, есть и такое, о котором сказано во Второзаконии: «И ты будешь есть плод чрева твоего, плоть сынов твоих и дочерей твоих, которых Господь Бог твой дал тебе, в осаде и в стеснении, в котором стеснит тебя враг твой. Муж, изнеженный и живший между вами в великой роскоши, безжалостным оком будет смотреть на брата своего, на жену недра своего и на остальных детей своих, которые останутся у него, и не даст ни одному плоти детей своих, которых он будет есть». Вот что говорится во Второзаконии о поедании человеческой плоти!

   – Приведи другие выдержки, раввин! – кричал Иисус. – Другие цитаты! Разве не для того ты сюда поставлен, чтобы защищать Закон! Разве ты не образованный человек? Разве ты не изучал Книги? Разве ты, дрожащий всем телом, не должен нам напоминать, что в них написано? Разве ты не заплатил за это? Говори, раввин!

   Раввин покрылся холодным потом. Мария расплакалась и быстро пошла к выходу. За ней последовали братья Иисуса.

   Симон сказал:

   – Этот человек лишился рассудка! Дайте ему руты! Или морозника!

   – В Книге Иеремии, там, где пророк перечисляет угрозы Господа, собирающегося покарать нечестивых князей Иудеи и жителей Иерусалима, написано: «И сделаю сей город ужасом и посмеянием; каждый проходящий чрез него изумится и посвищет, смотря на все язвы его. И накормлю их плотью сыновей их и плотью дочерей их; и будет каждый есть плоть своего ближнего, находясь в осаде и тесноте, когда стеснят их враги их и ищущие души их». Вот что говорит Иеремия о человеческой плоти!

   Иисус повернулся к оставшимся слушателям, впрочем, достаточно многочисленным, чтобы заполнить половину синагоги. Лицо его будто окаменело.

   – Он и правда лишился рассудка, – пробормотал Фома.

   – Он Мессия! – воскликнул Симон-Петр.

   – Нет, он сошел с ума, – заявил Искариот.

   – Да, он безумец, – подтвердил Иаков.

   – Я немедленно ухожу отсюда, – сказал Андрей.

   – Он Мессия! Мы не понимаем его слов, но мы должны слышать их! – убеждал остальных Иоанн. – Разве с тех пор, как мы следуем за ним, он когда-либо обманывал нас? Нет, ни единого раза! Я остаюсь!

   Сгорбленный старик подошел к кафедре и, угрожающе протянув руку в сторону Иисуса, сказал:

   – Ты утверждаешь, что дашь нам хлеб вечной жизни, но на самом деле ты предлагаешь нам в пищу самый тяжкий смертный грех! Неужели мы настолько ослушались Господа, что он проклял нас и заставил тебя пожертвовать ради нас своими членами? – Повернувшись к собравшимся, старик добавил: – Но я Захария, сын Ефраима, говорю вам, что единственный грех, который мы совершили, заключается в том, что мы слушали этого самозванца! Выгоните его отсюда!

   Несколько мужчин твердым шагом направились к Иисусу.

   Иисус и бровью не повел.

   – Спускайся вниз и убирайся прочь!

   – Пусть он сам уйдет! Не оскверняйте еще больше это святое место насилием!

   – Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни, – бесстрашно продолжал Иисус, – Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во мне, и Я в нем.

   Как послал Меня живой Отец, и Я живу Отцом, – сказал Иисус, ударив себя в грудь, – так и ядущий Меня жить будет Мною. Сей-то есть хлеб, сшедший с небес. Не так, как отцы ваши ели манну и умерли: ядущий хлеб сей жить будет вовек. Но повторяю и буду повторять до тех пор, пока вы этого не поймете, что ядущий хлеб сей жить будет вовек.

   – С меня довольно! – воскликнул Искариот и вышел.

   Другие ученики, кроме Симона-Петра, Фомы и Иоанна, последовали его примеру.

   Иисус спустился с кафедры и спокойно прошел мимо мужчин, которые угрожали ему. Выйдя на улицу, он сразу же направился к морю. У кромки воды он остановился и несколько раз глубоко вздохнул. Как легко лились его слова! Прежде они хаотично роились в голове, а сейчас выстроились сами! Они потрясли его. Значит, Отец решил принести его в жертву ради искупления грехов Израиля! Мысль о том, что он станет ягненком, агнцем, внесла в душу Иисуса смятение. Его рассудок, потеряв ориентиры, заметался… Так вот, значит, какие нити тайно переплетались вокруг него до сегодняшнего дня! Если Иисус силой не освободит Израиль, ему придется пожертвовать собой ради Израиля! Любил ли он Израиль? И не только Израиль, разумеется. Он сказал, что отдаст свою плоть ради всего мира. Ради всего мира! Иисус мысленно представил себе полуденные улицы Александрии, вечерние улицы Антиохии, зеленоватый рассвет над Оксиринахом, и темно-синий закат над Мемфисом, и тысячи людей, которые хотели верить, что у них есть Отец и что Отец помнит о них, что Сущий любит их, несмотря на все их грехи. Но Отец хотел убедиться, что Его создания действительно хотели обрести Его любовь… Значит, требовалось принести Ему достаточную жертву, чтобы искупить все оскорбления, нанесенные Его Закону. И для этого не годился ни один ягненок, ни один белоснежный голубь, ни самое свежее молоко, ни самое вкусное вино… Ничто не было достойным для принесения на алтарь… Единственная жертва, которую можно было Ему принести… Слова и мысли путались. Требовалось принести в жертву единственного человека, избранного для разговора с Отцом, того кто был способен воспарить к Нему, того, кто настолько приблизился к Нему, что получил право зваться Сыном, его, Иисуса… Вот что зрело в Иисусе, хотя он этого и не осознавал! Чтобы изменить мир, необходимо было принести в жертву себя самого!

   Иисус вздохнул. Галилейское море казалось огромным серебряным слитком, расплавившимся под утренними лучами солнца.

   Но как он принесет себя в жертву? Или его принесут в жертву? Объятый ужасом, Иисус представил, как его расчленяют на алтаре… И бросают! Они не будут его есть, нет, это правда. Книги запрещают поглощать человеческую плоть… Он не знал, что и думать. Вдруг он почувствовал, что рядом кто-то стоит. Симон-Петр, Фома и Иоанн.

   – Вы тоже хотите меня бросить? – устало спросил Иисус, не глядя на учеников.

   – Куда мы направимся? – ответил вопросом на вопрос Симон-Петр. – Ты наш учитель, и другого нам не нужно. Мы не понимаем твоих слов, но, вероятно, поймем их позже.

   – Остальные ушли, – сказал Иисус.

   – Они вернутся.

   – Не все, – ответил Иисус. – Однако среди вернувшихся будут предатели.

   – Почему? – воскликнул Иоанн.

   – Некоторые будут думать, что я направил их на неверный путь. И они захотят отомстить за себя.

   – Я не предам тебя, – сказал Фома.

   – Но ты же с нами? – сказал Иоанн, удивленный тоном Фомы.

   – Он останется с нами ненадолго и тоже уйдет, – сказал Иисус. – Не правда ли, Фома?

   – Правда, – ответил Фома.

   – Ты не одобряешь моих слов и поступков.

   – Да. Совершенно не одобряю.

   Четверо мужчин задумчиво смотрели на море.

   – Я надеялся, что ты выведешь нас из пустыни, – сказал Фома, – из этой вечной пустыни иудеев, где Бог стал всего лишь силой отмщения.

   – Ты богохульствуешь! – вскричал Симон-Петр.

   – Сегодня и в самом деле день богохульств! – откликнулся Фома. – Любое иное слово некоторые воспринимают как богохульство. Но я никого не обвиняю. Мне не нужен Бог, которому нужно приносить жертвы.

   – Ты слишком часто встречался с греками, – сказал Симон-Петр. – Ты жаждешь Бога, который не будет играть в наших жизнях ни малейшей роли.

   – Поскольку я действительно часто встречался с греками, я больше не хочу человеческих жертвоприношений, наподобие омофагий, когда вакханки разрывают Диониса на части и пьют его кровь. Я ухожу.

   – Так иди к своим грекам! Иди же! – воскликнул Иоанн.

   – О, нет! Я уже тебе говорил, что устал от греков. У них тоже есть бог, который взошел на костер, чтобы смягчить гнев своего отца Зевса… Этого бога зовут Гераклом.

   Иисус повернулся и посмотрел на Фому. Бывший ученик спокойно выдержал его взгляд.

   – Я не иудей, но и не грек, – сказал Фома. – Однако мне сдается, что вы больше греки, чем сами того хотите. Возможно, что греки тоже больше иудеи, чем и те и другие полагают!

   – У тебя нет корней, – сказал Симон-Петр. – Ты не живешь, а играешь!

   – У наших предков тоже не было корней, – возразил Фома и пошел прочь.

   Иисус смотрел на Фому до тех пор, пока тот не превратился в трепетную тень, скользящую вдоль берега.

   Они вернулись в дом Симона-Петра. Недовольно хмурясь, жена бывшего рыболова приготовила им еду.

   – На Пасху мы должны быть в Иерусалиме, – сказал Иисус.

   Похоже, Иисус полностью погрузился в свои мысли. Дважды или трижды он что-то прошептал, и Иоанну почудилось, будто Иисус произнес имя Диониса.

Глава XXI
Заложник по имени Иуда

   Разве мы не можем предпринять решительных мер и покончить с проститутками?

   Вопрос пролетел, словно камень, через всю Грановитую палату, залитую солнцем, и, казалось, больно ударил по лицу начальника охраны Храма. Начальник обернулся. За все годы службы в охране первосвященник впервые упомянул о проституции. Правда, этот первосвященник, Каиафа, был еще слишком молод. Его тесть, Анна, никогда бы не позволил себе задать подобный вопрос.

   – В донесении, переданном тебе, – продолжил Каиафа деланно равнодушным тоном, – как, впрочем, и мне, говорится, что в прошлом году насчитывалось примерно три тысячи проституток, не считая мальчиков и юношей, которые составляют одну пятую всех тех, кто торгует своим телом. В этом году их насчитывается уже четыре тысячи. И если все останется по-прежнему, через несколько лет на Пасху в Иерусалиме будет столько же проституток и проститутов, сколько и иерусалимлян в течение года. Я спрашиваю тебя: что мы в состоянии сделать?

   Лицо начальника охраны исказилось недовольной гримасой.

   – Это очень деликатная проблема, – сказал он.

   – Действительно, – с едва заметной иронией в голосе согласился Каиафа.

   – Во-первых, – продолжил главный охранник, – как установить, что та или иная женщина либо тот или иной мужчина занимается проституцией? Для этого необходимо застать их на месте преступления и засвидетельствовать, что они торгуют своим телом за деньги.

   – Ну так застань! – сказал Каиафа.

   – Ваше святейшество, в моем распоряжении находится менее пятисот охранников. Во время Пасхи мне потребуется в десять раз больше, чтобы каждую ночь обходить Иерусалим и все окрестные луга и холмы.

   – Ты можешь начать с тех, кто красит глаза и носит одежду из прозрачных тканей.

   – Могу ли я? – переспросил главный охранник с притворной улыбкой. – Дети нескольких уважаемых членов Синедриона переняли эту моду и оправдывают это тем, что будто бы сурьма, которой они подводят глаза, хорошо защищает их от миазмов. Полагаю, тебе не хотелось бы, чтобы я арестовал сына уважаемого члена Синедриона на Пасху или в любое другое время, не правда ли?

   Каиафа вспомнил о собственных шурьях и племянниках и недовольно скривил губы. И все же надо было положить этому конец. Первосвященник приказал начальнику охраны сообщить ему, по крайней мере, имена тех, кто вел себя вызывающе.

   – Кроме того, – продолжил главный охранник, – необходимо учитывать, что на Пасху приезжает много язычников, которые способствуют процветанию города. Если они не получат… услуг, к которым привыкли в других городах, они начнут досаждать нашим дочерям, женам и, раз уж ты упомянул их, мальчикам и юношам. Конечно, они окажут этим язычникам сопротивление, но рано или поздно деньги сыграют свою роль. Единственным последствием необдуманной охоты на проституток станет еще большая развращенность наших граждан и удорожание плотских услуг. А пока все остается по-прежнему, мы страдаем от меньшего зла. Возмутительный разгул продлится всего лишь три недели, а затем, когда гости разъедутся, все стихнет, не нанеся городу никакого ущерба.

   – Понимаю, – хмуро сказал Каиафа. – Можешь быть свободен.

   Однако начальник охраны не спешил уходить, дерзко глядя на Каиафу.

   – Ты хочешь что-нибудь добавить? – спросил разгневанный первосвященник.

   В этот момент вошел Годолия. Главный охранник бросил на него взгляд, и его лицо довольно просияло.

   – Да, ваше святейшество, я хочу кое-что добавить. Я не только воздержусь от большой охоты на проституцию, но и не буду проявлять чрезмерного усердия в поисках тех, кто ведет себя неподобающим образом.

   Годолия закрыл глаза, стараясь скрыть раздражение.

   – Моим людям весьма затруднительно арестовывать известных граждан, предающихся плотским утехам, скажем, на кровле дома а потом выслушивать, будто бы они стали жертвами видения. А теперь я удаляюсь, ваше святейшество!

   И начальник охраны вышел.

   – Что он этим хотел сказать? – спросил Каиафа.

   – Прискорбный случай, – пробормотал Годолия. – Один из наших уважаемых собратьев. Ты меня очень обяжешь, если не станешь спрашивать, как его зовут. Я пришел, чтобы поведать тебе о других проблемах. Иисус покинул Капернаум после того, как устроил там скандал, подробности которого мне сообщат позднее. Большинство учеников ушли от Иисуса. Среди них есть двое весьма подходящих для осуществления разрабатываемого нами плана. Это Фома Дидим и Иуда Искариот. Первый, кажется, уроженец Милета, что во Фракии, а второй родился в Иудее. Мне донесли, что несколько дней назад, после того как Иисус совершил сомнительное чудо, иными словами ходил по водам Галилейского моря во время бури, он обратился к жителям Капернаума с кафедры синагоги. То, что он говорил, было совершенно непонятно и походило на богохульство. Я не слишком доверяю слухам, однако ни малейших сомнений не вызывает то, что Иисус несколько раз повторил, будто он – хлеб вечности и что все жители Израиля и мира должны есть его плоть и пить его кровь, чтобы обрести вечную жизнь. Его мать, сводные братья и, как я уже говорил, большинство учеников, а также основная часть слушателей покинули, возмущенные, святое место…

   – Хлеб вечности! – воскликнул ошеломленный Каиафа. – Хлеб вечности/ Но это же речи язычника! – через мгновение добавил первосвященник, хлопая себя ладонью по бедру.

   – Так или иначе, но это не речи иудея, и из-за своих людоедских призывов Иисус остался в одиночестве. Эти сведения передал нам специальный посланник раввина синагоги Капернаума, добавив от себя несколько подробностей о поведении учеников, – сказал Годолия. – Искариот – зелот, который уже имел два года назад дело с нашей охраной из-за кражи, жертвой которой стали два римских легионера. Так этот Иуда утверждает, будто убил легионеров, однако нам известно, что это всего-навсего бахвальство. Мы предполагаем, что Иуда присоединился к Иисусу только потому, что разочаровался в движении зелотов, которое, разумеется, теперь обречено, а также потому, что он не сумел возглавить шайку зелотов, промышляющую где-то в Иудее. Надеюсь, я убедил тебя, – продолжал Годолия, внимательно всматриваясь в лицо своего нового патрона, – что это сорвиголова и неудачник. А вот Фома – прямая ему противоположность. Он образованный человек, который много путешествовал и говорит на нескольких языках. Раввин Капернаума относится к нему с опаской, поскольку Фома может намного лучше, чем он, цитировать Книги, причем цитировать точно и к месту. Этот Фома, принявший иудейскую веру, – нам сообщили, что его мать была иудейкой, – следует за Иисусом после случайной встречи в Антиохии несколько лет назад. А поскольку Фома искал себе учителя, он стал зависимым от Иисуса до этого скандала в синагоге. Вот два человека, из которых нам необходимо выбрать одного, – подытожил Годолия, наливая себе воды.

   – Известно ли нам, почему эти люди расстались с Иисусом? – спросил Каиафа, в очередной раз убедившись, что его тесть был прав, настояв на том, чтобы он оставил при себе Годолию: Годолия был наделен проницательностью и ясным умом.

   – Да, мы располагаем некоторыми сведениями. Иуда во всеуслышание заявил, что Иисус лишился рассудка и что он не только никогда не сможет освободить Израиль от господства римлян, но будет еще больше способствовать его закабалению, если к нему примкнет еще хотя бы один такой же, как он. Что касается Фомы, то у него с Иисусом возникли разногласия по поводу философских высказываний о плоти и хлебе, о крови и вине.

   – А остальные?

   – Я проанализировал их поведение, исходя из имеющихся у нас сведений, и отбросил всех по двум основным причинам. Во-первых, они галилеяне и остались в Галилее. И, хотя они не согласны с Иисусом, они ни за какие деньги не станут брать на себя грех и помогать своим врагам арестовывать того, кто был их учителем. Во-вторых, они слишком молоды и лишены честолюбия, чего нельзя сказать об Искариоте и Фоме Дидиме. Иуда никак не связан с Галилеей; и мысль предать своего учителя не покажется ему такой уж дикой. Фома – это прирожденный бродяга, и никто не упрекнет его в неверности.

   – Но ты, конечно, предпочтешь кого-то одного, – сказал Каиафа который еще не вник во все тонкости взаимоотношений с подчиненными и осторожно проверял лояльность и компетентность Годолии.

   – Сейчас мы подойдем к этому вопросу, – проговорил Годолия шагая из угла в угол. – Что для нас главное? Мы, конечно, не предложим тому или другому просто взять и предать своего учителя. Все они нас ненавидят. К тому же у этих жуликов есть собственные понятия о чести. Они усмехнутся и пошлют нас куда подальше. Значит мы должны им сказать, что нам необходим сильный человек, который возглавит распавшуюся группировку вместо Иисуса, не способного на это.

   – Мы им скажем это? – спросил ошеломленный Каиафа.

   – Да, именно так, – подтвердил Годолия. – Нам жизненно необходима хорошо организованная группировка мятежников, действующая исключительно по религиозным мотивам. Это позволит нам восстановить контроль над Иудеей, потому что мы тоже считаем неприемлемым, что провинцией, где находится Храм, управляет язычник. Мы дадим понять, что несколько приговоров, вынесенных во время Пасхи за нравственное разложение, несколько скандалов, арест нескольких известных проституток сотворят чудо, то есть приведут к восстанию. И это будет веским аргументом при переговорах с Римом. Мы представим дело так, будто администрация прокуратора представляет собой угрозу, поскольку она бездействует. В любом случае, немыслимо, чтобы Святой Город находился под властью язычника, в то время как северными провинциями управляют иудеи, Ирод Антипа и Ирод Филипп. Мы также намекнем, что, когда Иерусалим был под властью Ирода Великого, отца обоих тетрархов, спокойствию в городе никогда ничто не угрожало.

   Каиафа заерзал на кресле. Он все больше изумлялся. Но и восхищался тоже. Годолия был бесподобным советником. Анна был прав, настояв на том, чтобы оставить его!

   – Но неужели ты думаешь, что они проглотят наживку? – спросил первосвященник.

   – Проглотят ли они наживку? – переспросил Годолия оскорбленным тоном. – Да все это вполне правдоподобно! Если во время Пасхи вспыхнет восстание и Синедрион своей властью восстановит порядок, более или менее красноречивый посредник без труда убедит Рим, что возвращение к прежнему положению вещей отвечает интересам империи, то есть римляне должны отозвать прокуратора и передать светскую власть первосвященнику, который одновременно станет князем Иудеи.

   Годолия пристально вглядывался в лицо Каиафы, а Каиафа, в свою очередь, внимательно следил за выражением лица Годолии. Первый хотел убедиться, что его правильно поняли, а второй пытался определить границу между ложью, при помощи которой они должны будут убедить отщепенца, и настоящим политическим планом.

   – И все это действительно правдоподобно? – спросил Каиафа. – Но почему один из учеников Иисуса согласится играть в игру, в результате которой преимущества получим исключительно мы?

   – Если эти люди смелые и патриотично настроенные, – заговорил Годолия, – чего нельзя полностью исключать, они не смогут остаться равнодушными к плану, успех которого приведет к освобождению страны из-под ига Рима и возвращению иудеям власти над Иерусалимом и Иудеей. Если окажется, что они всего лишь честолюбцы, мы предложим им какую-нибудь почетную должность, хотя бы в Синедрионе. Необходимо помнить, что это разочарованные бродяги, люди, стоящие вне закона, угнетенные из-за пораженческих настроений, и поэтому они с неподдельным интересом выслушают любое предложение, которое поможет им восстановить свое достоинство.

   – Но они заявят, что мы всегда были их врагами! – сказал Каиафа.

   – Ерунда! – откликнулся Годолия, – Мы напомним им, что не стали вмешиваться, когда они избивали торговцев в Храме, хотя могли их сразу же арестовать.

   Годолия улыбнулся.

   – А ведь это благодаря мне мы проявили себя столь терпеливыми! Надо всегда иметь запасной выход!

   – Но это, однако, похоже на побасенку, – сказал Каиафа.

   – Вовсе нет.

   – Ты издеваешься надо мной?

   – Вовсе нет, ваше святейшество.

   – Неужели ты действительно думаешь, что я, первосвященник, смогу стать князем Иудеи?

   – А разве это не случилось лет двадцать назад? – ответил вопросом на вопрос Годолия. – Как я уже сказал, достаточно предоставить Риму доказательства верности и убедить Тиверия, что он лично заинтересован в поддержании мира и спокойствия в Иудее и Иерусалиме.

   – Ты был и, полагаю, остаешься верен моему тестю. Почему же ты не рассказал ему о такой возможности?

   – Новая, ситуация порождает новые возможности. Ситуации которая сложилась сейчас, прежде не существовало. Иисус, его ученики и их последователи представляли собой сплоченную силу. Теперь обстоятельства изменились, и мы должны этим воспользоваться. Возможно, я таким образом попытаюсь отомстить Пилату за оскорбление, нанесенное Анне. Возможно, результатами моей мести воспользуешься ты. Ты ведь член дома Анны.

   – А ты?

   – Я? – Годолия помолчал. – Ты хочешь узнать, какую награду получу я? Но разве за тридцать лет моего служения Синедриону и Храму хотя бы один человек заметил за мной честолюбивые устремления?

   – Значит, ты предложишь Искариоту или этому фракийцу собрать шайку Иисуса в Иерусалиме и вызвать там во время Пасхи волнения, которые мы сумеем усмирить. Но не слишком ли велик риск? Ведь мы можем оказаться во власти Пилата и даже Ирода, который только и мечтает занять трон своего отца в Иудее.

   – Так бы оно и случилось, если бы восстание поднял Иисус, поскольку он непредсказуемый и неконтролируемый человек. Но восстание, которое возглавит наш человек, – это совершенно другое дело. Наш человек, которым мы, разумеется, будем тайно руководить. Пилат не осмелится вмешаться в сугубо религиозное дело. Впрочем, чтобы сбить прокуратора с толку, мы сначала организуем беспорядки в Храме, такие, что будет ясно: они перекинутся на город. Это испугает Пилата. Мы можем, например, повторить инцидент, происшедший на базаре. Власть Пилата не распространяется на Храм. Именно по этой причине нам разрешено иметь собственную охрану.

   – Мне не хотелось бы, чтобы мы позволили нашему воображению увлечь нас слишком далеко, – сказал Каиафа, уже не вникавший в суть теоретических рассуждений Годолии. – Предположим для начала, что тот или иной из учеников Иисуса попадется на крючок. Как нам это поможет арестовать Иисуса?

   – Все очень просто. Тот, на кого падет наш выбор, должен будет присоединиться к Иисусу после его появления в Иерусалиме и сообщить нам о времени и месте, где мы могли бы застать его врасплох.

   – Но это так сложно, – заметил Каиафа. – Я спрашиваю себя, не будет ли проще воспользоваться услугами наших соглядатаев. Учитывая, что ученики бросили его, Иисус перестал быть опасным. Мы могли бы без труда его арестовать, ни у кого не вызвав беспокойства.

   Годолия удивился. Потом его охватило разочарование. Да, Каиафа не был искушенным политиком!

   – Почему ты молчишь? – спросил первосвященник.

   – Ваше святейшество, если Иисус больше не опасен, тогда я не понимаю, почему мы так заинтересованы в его аресте. Если же он опасен, тогда мне представляется слишком рискованным полагаться на наших соглядатаев. Найти Иисуса среди двухсот пятидесяти тысяч человек, приехавших в Иерусалим на Пасху, – все равно что искать иголку в стогу сена! Предположим, что нам не удастся вовремя схватить его и у него будет возможность поднять настоящий, серьезный мятеж, с которым мы не сможем справиться» И тогда мы окажемся в тупике! Заслуга в восстановлении порядка целиком и полностью будет принадлежать Пилату.

   – Похоже, ты думаешь, что Иисус по-прежнему опасен.

   – Да, он опасен. Не стоит думать, что у него больше нет власти, если его покинули ученики. Его имя по-прежнему тысячи людей в Иудее и даже в Иерусалиме считают символом объединения.

   – Хорошо, хорошо, – пошел на уступки раздосадованный Каиафа. – Воспользуемся услугами одного из этих учеников. Мы предложим ему занять место Иисуса. А потом?

   – Напряжение ослабнет, – ответил Годолия.

   – Ослабнет? Ослабнут мои глаза! – вскричал Каиафа, сбегая с помоста с таким проворностью, что Годолия искренне удивился этому. – Ты прекрасно знаешь, что Иисусу покровительствует Пилат! Ты ставишь под угрозу мое положение! Анна уже потерял должность по этой же самой причине.

   Каиафа пришел в неописуемую ярость.

   – Несколько минут назад ты сам сказал, что Иисус по-прежнему опасен и что он способен собрать вокруг себя тысячи людей, – продолжал первосвященник. – Если мы арестуем его, то нам придется иметь дело не только с Пилатом, но и с тысячами людей, которые будут осаждать ворота Храма! – Каиафа погладил себя по бороде и немного успокоился. – Мы можем арестовать Иисуса только тогда, когда дискредитируем его. Теоретически ты прав, предлагая поставить во главе его движения вместо Иисуса другого. Но, судя по твоему описанию его учеников, такая возможность исключена! Иуда Искариот – настоящий разбойник, а Фома – пустой мечтатель. Ни один из них не обладает необходимыми качествами, чтобы стать преемником Иисуса. Так или иначе, празднование Пасхи начинается через шесть дней, и у нас нет времени для осуществления плана который требует долгой и тщательной подготовки.

   «Иногда власть придает мудрости, – подумал Годолия. – Я не продумал данный аспект проблемы».

   Однако в душе Годолия чувствовал, что прав, добиваясь ареста Иисуса.

   – Ваше святейшество правы, – согласился Годолия. – Факт остается фактом; если на Пасху вспыхнет восстание, ситуация станет неконтролируемой и особенно опасной для первосвященника. Необходимо обезвредить Иисуса, а сделать это можно, только если мы арестуем его. Значит, нужно встретиться с Пилатом.

   – Встретиться с Пилатом, – повторил Каиафа, зашагав из угла в угол.

   – Ему будет непросто отправить в отставку одного за другим двух первосвященников. И можно представить дело так, что он понесет перед Римом ответственность за следующую альтернативу: либо арест Иисуса, либо возникновение беспорядков.

   Годолия пригладил бороду.

   – Пилат прекрасно знает, что за ним следят соглядатаи Ирода Агриппы, который плетет интриги и в Иерусалиме, и в Риме. Пилат обязательно проявит осмотрительность.

   – А нельзя ли… тайно убить этого Иисуса? – предложил Каиафа.

   – Слишком рискованно. Это означало бы восстановить против себя Пилата. И потом, как его найти? Нам нужен доносчик!

   – Предположим, мы его арестуем. Что мы будем с ним делать потом?

   – Мы будем судить его по нашим законам, – ответил Годолия. – Именно в этом состоял план Анны, который нашел поддержку большинства в Синедрионе.

   – Я знаю, – сказал Каиафа. – Мы приговорим его к смертной казни. – Первосвященник вздохнул. – Слишком рискованная затея.

   – Либо это, либо хаос, – возразил Годолия.

   – Знаю, – отозвался Каиафа.

   – Как только все закончится, мы сможем отправить наших представителей в Рим.

   – Зачем? – спросил Каиафа.

   – Чтобы убедить Рим, что только первосвященник, став князем Иудеи, способен обеспечить порядок, – ответил Годолия.

   – Ах да, князь Иудеи, – проговорил Каиафа, не слишком веря в подобную возможность. – Начнем с начала. Кого мы выберем из учеников-отщепенцев?

   – Искариота.

   – Именно так я и думал, – сказал Каиафа. – Приведите его сюда.

   – Это нетрудно сделать. Он скрывается в Вифании. Я посулю ему прощение.

   Каиафа, у которого вдруг начался приступ мигрени, осторожно покачал головой.

   На следующий день Иуду доставили в Храм. Выглядел он неважно и то и дело озирался по сторонам. Его арестовали, когда он уже спал. Ему не дали времени даже связать волосы на затылке, и теперь они торчали во все стороны.

   – Оставьте нас, но далеко не уходите, – приказал Годолия охранникам, доставившим Искариота.

   Повернувшись к Искариоту, который искоса смотрел на первосвященника, Годолия сказал:

   – Если бы три года назад ты совершил кражу не в Храме, а в другом месте, ты бы попал в руки римского правосудия. Впрочем, мы в любой момент можем передать тебя римскому правосудию, поскольку ты обворовал римлян, которым продал медные амулеты, выдав их за золотые и облегчив тем самым кошельки своих покупателей. Более того, ты утверждал, будто убил этих римлян.

   Иуда исподлобья смотрел на Годолию, понимая, что сейчас ему предложат сделку.

   – Было бы искренне жаль, – продолжал Годолия, – если бы человек, который верил, что боролся за освобождение своей страны от римского ига, окончил бы свою жизнь на римском кресте за пустяковый проступок. Вот уж, действительно, Божественная ирония, когда великие устремления терпят крах из-за тривиальных поступков! Лев, пронзенный стрелой охотника, потому что шип, застрявший в лапе, не позволил ему спастись бегством; коршун, кувыркающийся в небе, стремительно падая, потому что съел отравленную крысу! – Годолия хмыкнул. – Скажи нам, Искариот, ведь Иисус выгнал тебя, потому что уличил еще в одной краже? И что же ты украл?

   – Почему тогда вы не судите меня? – спросил Иуда с вызовом. – Даже преступник имеет право на справедливый суд! Я не вступаю в сделки с такими людьми, как вы! Вы и римляне действуете заодно!

   – Прекрасно, – сказал Каиафа. – Годолия, зови охрану.

   Годолия направился к двери.

   – Подождите! – крикнул Иуда.

   Годолия остановился.

   – Нет, зови охрану! – повторил Каиафа.

   Годолия взялся за ручку двери.

   – Подождите! – снова крикнул Иуда.

   – Чего ждать? – спросил Годолия.

   – Вы чего-то хотите? Что вам нужно?

   – Мы чего-то хотим! – насмешливо воскликнул Годолия. – Какая дерзость! Я действительно сейчас позову охрану. Этого человека, ваше святейшество, ждала смерть на кресте, а он осмеливается утверждать, будто мы от него чего-то хотим!

   – Сжальтесь! – взмолился Иуда, падая на колени. – Сжальтесь! Скажите, что я должен сделать.

   Годолия подошел к Иуде.

   – Для начала, Иуда Искариот, оставь этот высокомерный тон. Вероятно, ты очень умен. Твое презрительное отношение и надменность не приведут ни к чему хорошему.

   Иуда опустил голову.

   – Почему ты ушел от Иисуса?

   Иуда, по-прежнему стоя на коленях, закрыл глаза и запрокинул голову, словно почувствовал резкую боль.

   – Я… разочаровался, – прошептал он. – Жестоко разочаровался. Я был возмущен.

   – После истории с плотью и хлебом, не так ли?

   – Вам многое известно, – сказал Иуда. – Да, из-за нее. Но не только.

   – Что же еще? – спросил Каиафа.

   – Поскольку вам многое известно, вы должны знать и об этом, – ответил Иуда, и в его голосе вновь звучала запальчивость.

   – Мы хотим услышать от тебя.

   Искариот сел на пол.

   – Поражение, – сказал он. – Все, за что бы я ни взялся, терпело поражение. Зелоты обречены на поражение. Они даже не сумели создать единую организацию. Удар кинжалом здесь, удар кинжалом там… Это ни к чему не приведет. Я надеялся, что Иисус объединит в провинции достаточно сил, чтобы уничтожить всю систему, таких важных шишек, как вы, и римлян. А он начал говорить, будто его съедят…

   Иуда вздохнул и стал заламывать руки, словно не знал, что с ними делать.

   – Столько многолетних усилий и надежд развеялось как дым! Последний возможный предводитель, который добровольно подставляет шею палачу… Вы не можете этого понять. Никто не может.

   Иуда, сидя перед двумя обвинителями, имел жалкий вид.

   – Почему я помешал вам позвать охрану? На что я могу надеяться кроме смерти? Позовите охрану!

   Каиафа словно завороженный смотрел на Иуду. «Душу легко можно понять издали, – думал он. – Ее можно описать несколькими фразами, и все кажется ясным. Это и хорошо, и плохо. Этот человек – порядочный, а вот этот – нет. Но если рассмотреть человека вблизи…» Каиафа представлял Иуду грубым разбойником, но он ошибся. Иуда вызывал к себе интерес.

   – Ты хочешь освободить Израиль, – не то утвердительно, не то вопросительно сказал первосвященник. – Но ты плохо информирован.

   Иуда никак не отреагировал на слова Каиафы.

   – Я говорю с тобой, – сказал Каиафа.

   – Я слышал. Я плохо информирован.

   – Не отступайся. Помоги нам.

   – Помочь вам?!

   – Нам, важным шишкам.

   Иуда скорчил презрительную гримасу.

   – Иисус идет в Иерусалим, не так ли?

   – Полагаю, что так.

   – А теперь напряги воображение. Менее чем через неделю Иисус придет в город. Как раз начнется празднование Пасхи. Он начнет говорить, и к нему сбегутся любопытные. Люди утверждают, что он Мессия и каждое его слово есть откровение. Он будет призывать устраивать беспорядки. Вы сожжете Храм, прогоните священников и тому подобное, ты понимаешь? И что потом произойдет, я тебя спрашиваю?

   – Восстание.

   – Совершенно верно, – сказал Каиафа примирительным тоном. – Мятеж. Убийства. Улицы, залитые кровью. Пожары. И что тогда сделают римляне? Они, разумеется, вмешаются и станут душить и кромсать все, что шевелится. Порядок будет восстановлен. Кто же окажется в выигрыше? Римляне! Разве тогда может идти речь об освобождении Израиля? Иерусалим и Иудея еще больше будут изнемогать под тяжким римским игом. Однако это можно предотвратить.

   – Как?

   – Помоги нам арестовать Иисуса. Ведь ты уже отрекся от него Иуда встал. На его лице появилось брезгливое выражение. Охваченные беспокойством, Каиафа и Годолия наблюдали за ним.

   – Знаешь что, Годолия? – неожиданно произнес Каиафа. – Мне это больше не интересно. Этот человек хочет повысить ставки. Что у него зажато в руке, спрашиваю я тебя? Ничего! Конопляная веревка или гвозди. Но у него есть принципы. Иуда Искариот – это почтенный человек. Разве ты так не считаешь? Он вполне сможет защитить себя, когда попадет в руки римлян. Мы недостойны вести с ним переговоры, не правда ли, Годолия? Значит, нам следует исполнить его пожелание. Зови охрану!

   Иуда побледнел и сжал зубы.

   Взгляд Каиафы стал предельно жестким.

   – Даю тебе последний шанс, – сказал первосвященник. – Наше время стоит дорого, Иуда. Твое время тоже ценится высоко, поскольку ты можешь спасти свою жизнь за несколько минут. Подумай хорошенько на этот раз. Знаешь, Иуда, в чем заключается твоя проблема? Ты похож на наполовину спелые, наполовину гнилые гранаты. С одной стороны, ты заурядный воришка, с другой – тот, кто хочет видеть Израиль свободным от цепей рабства. С одной стороны, ты честолюбивый и беспринципный главарь шайки, с другой – ты веришь, что, если сумеешь свергнуть нынешнюю власть, это станет благом для Израиля. Загвоздка, Иуда, в том, что ты мелкий тиран. Ты не наделен способностями, необходимыми, чтобы стать вожаком, ты не можешь очаровывать. Ты слишком грубый человек. Твои речи примитивны, нос похож на луковицу, руки и ноги говорят о твоем крестьянском происхождении, а походка у тебя – как у неуверенного в себе человека. У тебя нет будущего, Иуда, – завершил свою обличительную речь Каиафа, сочувственно качая головой. – Если ты не используешь свой шанс и не поможешь нам, ты пропал.

   Каиафа посмотрел на Годолию. Первый помощник был несказанно удивлен, он явно недооценивал первосвященника.

   – Мы твой шанс, Иуда Искариот, – продолжил Каиафа. – Если ты поможешь нам арестовать Иисуса, сможешь попытаться занять его место. Я не хочу сказать, что ты возглавишь маленькую группу, шедшую за ним последние несколько дней. Я говорю обо всех его последователях, обо всех тех, кто составляет толпу, которую он привел в возмущение в Капернауме. Это удовлетворит твое честолюбие, не так ли?

   Иуда слушал его, сохраняя невозмутимость.

   – Однако необходимо, чтобы это принесло пользу и нам, Иуда. Ты спрашиваешь себя, как ты сможешь оказать нам помощь, заняв место нашего врага. Тем не менее это очень просто: ты будешь обличать не лицемерие, а страх. Напрасно ты полагаешь, что мы сообщники римлян. В подобную басню верят лишь слабоумные и невежды. Пилат ненавидит нас, Ирод тоже. Если бы мы действовали с римлянами заодно, мы не нуждались бы в твоих услугах, а слова и поступки Иисуса не вызывали бы у нас беспокойства. Когда ты займешь его место, тебе надо будет просто оплакивать несоблюдение Закона, которое вызвано присутствием чужеземцев на нашей земле.

   – Но ведь зелоты делают то же самое! – сказал Иуда. – А Иисус собрал вокруг себя столько людей не потому, что он только что-либо оплакивает, но и потому, что творит чудеса.

   – Зелоты похожи на мух, нападающих на шакалов, – ответил Каиафа. – Но мухи еще никогда шакалов не убивали. Вот почему они терпят поражение. Что касается чудес, то кудесники и самозванцы тоже творят их, однако их не принимают за мессий. Мы вполне могли бы попросить Симона Волхва занять место, которое предлагаем тебе. Симону очень хочется, чтобы его считали Мессией.

   – Симон отрекся от своего еврейства, – заметил Иуда. – Он ничем не может быть вам полезен.

   – Именно поэтому мы и обращаемся к тебе, – вмешался в разговор Годолия. – Ты должен сделать то, чего не сделал Иисус Четко и ясно говорить, что восстановишь традиции, объединяющие венец Израиля и первосвященство.

   – Но это в определенном смысле делает и Иисус, – сказал Иуда.

   – Возможно, но его устремления обречены на провал, если он намеревается стать царем и первосвященником. Для этого необходимо, чтобы он уже был либо царем, либо первосвященником Но он ни тот ни другой. Следовательно, он узурпатор.

   Иуда задумался над словами Годолии. В конце концов, первосвященник и его приспешник не приглашали Иуду, чтобы обсудить с ним правовые вопросы.

   – Что я должен делать? – спросил Иуда.

   – Надо лишить его власти, которую он установил над толпой то есть отстранить от публичной жизни. И поэтому ты вернешься к Иисусу и будешь рассказывать нам всю подноготную. Обо всем остальном мы позаботимся сами. А затем ты продемонстрируешь свои таланты. Ты волен выбрать любой способ действий. Главное чтобы ты не нападал на Храм и священников и не допустил кровопролития, – ответил Годолия.

   Немного помолчав, он добавил:

   – Как бы то ни было, у тебя нет выбора.

   – И вы не выдадите меня римлянам?

   – Поскольку ты нам помогаешь, мы пренебрежем собственными интересами. Не бойся, мы не ведем двойную игру.

   Иуда напряженно думал.

   – Ты ошибаешься, – заговорил Каиафа, – если полагаешь, что речь идет о сделке: твоя свобода против предательства. Речь идет о спасении Израиля.

   Иуда, казалось, удивился.

   – Мы хотим, чтобы ты все правильно понял, – сказал Годолия. – Человек, от которого необходимо избавиться, – вовсе не глашатай Израиля. Если на него и была возложена особая миссия, он не выполнил ее. У него были ученики, но он их растерял. Если он придет сюда на Пасху и начнет произносить речи, которые ты уже слышал, речи о необходимости быть съеденным, он опорочит не только себя, но саму идею Мессии. Мы не можем с этим смириться. Да ты и сам не смирился с этим.

   Если бы мы были такими коварными, как ты думал еще несколько минут назад, – продолжал Годолия, придав своему лицу искреннее выражение и встав против Иуды, – мы не стали бы предпринимать никаких мер. Пусть приходит, обращается к толпе, пусть говорит, что его плоть есть хлеб вечной жизни. И тогда он за несколько часов лишится всей той власти, на завоевание которой потратил три года. Правда, его могут побить камнями!

   Иуда кивнул, и стало очевидно, что он колеблется.

   – Предположим, Иисус прибегнет к хитрости и воздержится от подобных речей. Однако он все равно взбудоражит толпу и вызовет беспорядки. Иными словами, ничего не изменится. Ведь тебе, Иуда, хорошо известно, он теперь считает себя погибшим, вернее, жертвой. Иначе зачем он сравнивает себя с ягненком, которого приносят в жертву на алтаре? Повторяю: мы не можем допустить, чтобы столь героическая личность, как Мессия, подверглась осмеянию. Ни один иудей этого не допустит. Сейчас, когда ты обрел ясность мысли, ты сам понимаешь, насколько пагубна деятельность этого человека.

   Иуда вновь кивнул. Но уже более убежденно.

   – Очень хорошо понимаю, – хрипло сказал он.

   – Ты свободен, – сказал Каиафа.

   Иуда направился к двери.

   – Иуда! – окликнул его Годолия.

   Иуда обернулся. Годолия держал в руках кошелек.

   – Чтобы собрать людей, тебе понадобятся деньги. Возьми. Тридцать серебряных динариев. Этого должно хватить.

   – Это слишком много, – сказал Иуда.

   – Они тебе понадобятся.

   Годолия дошел вместе с Иудой до двери, сказал охранникам, что тот свободен, и плотно закрыл дверь.

   – Ну, что ты думаешь? – спросил Каиафа, теребя бороду.

   – Дело сделано.

   – Я все спрашиваю себя, не был бы тот, другой, Фома, более искусным вербовщиком? – задумчиво произнес Каиафа.

   – Неужели мы хотим погрязнуть в философских спорах относительно определения Мессии? – удивился Годолия.

   – Теперь надо приготовиться к встрече с Пилатом, – сказал Каиафа.

   Первосвященник встал и направился к двери, которую Годолия распахнул перед ним. Там Каиафу поджидали два левита и доктор Закона – необходимо было рассмотреть сложный случаи: вольноотпущенник, ставший богаче своего прежнего хозяина, предлагал крупную сумму, чтобы тот разрешил ему жениться на своей дочери.

   – Завтра, – отрывисто бросил Каиафа, торопившийся скрыться в своих покоях.

   Он так резко перебросил накидку через плечо, что золотые кисточки, украшавшие кайму, заколыхались, словно молчаливые колокола.

Глава XXII
Ученики уходят и приходят

   Когда занялся рассвет, они уже шли по дороге, ведущей в Тивериаду. Ноги нестерпимо болели, и, хотя до сих пор было довольно прохладно, безжалостное солнце начинало припекать. Они присели под уже цветущим сливовым деревом. Симон-Петр развязал узелок, собранный его женой, и разложил содержимое в тени. Хлеб, сваренные вкрутую яйца, сыр и маслины. Он, сгорая от нетерпения, чуть повернулся к Андрею. Андрей развязал свою переметную суму и вынул птицу и большой бурдюк вина, который протянул брату.

   Ведь Андрей вернулся.

   – Господи, Отец наш, благослови эту пищу, – произнес Иисус.

   Он преломил хлеб движением, ставшим привычным для тех, кто столько раз делил с ним трапезу: сомкнув большие пальцы наверху, но не вдавливая их в хлеб, как это делали другие, Иисус делил кусок на части, энергично вращая запястьями. Симон-Петр, Андреи и Иоанн взяли по куску и задумчиво, словно пребывая в затруднении, держали хлеб в руках. После того как они взяли птицу, яйца, сыр и маслины, они снова замялись, ожидая, когда Иисус надкусит свой хлеб, и только потом вонзили зубы в свои куски. Жевали они осторожно, будто боялись, что какой-нибудь камешек попадет им на зуб.

   – Симон-Петр сильно тебя ругал? – спросил Иисус у Андрея.

   Андрей перестал жевать и опустил глаза.

   – Да, – буркнул он.

   Симон-Петр смутился.

   – И что же он сказал такое, из-за чего ты переменил мнение и вновь присоединился к нам?

   – Что ты Мессия, а мы не в состоянии понять все, что говорит посланец Бога, – ответил Андрей, – и что уже не в первый раз мы с трудом постигаем то, что ты говоришь. И что не следует понимать твои слова буквально. Или надо? – вдруг осмелев, спросил Андрей.

   – Если ты спрашиваешь меня, должен ли ты есть мои члены, – сказал Иисус, – я отвечаю: нет.

   Андрей облегченно вздохнул.

   – Но слова, Андрей, говорят больше, чем слова. Хлеб – это не только размолотое и испеченное зерно. Зерно произрастает из земли, а земля есть не что иное, как огромная могила. Когда ты ешь хлеб, ты также ешь субстанцию прошлых поколений.

   Андрей стал жевать еще более осторожно.

   – Но ты, ты умрешь на земле или нет? – спросил он.

   – Один Отец знает об этом, – ответил Иисус. – И все же я должен умереть, чтобы эта земля возродилась.

   Андрей встрепенулся и судорожно схватил бурдюк. Иисус повернулся к Иоанну. Сейчас следовало обратиться к тому, кого он часто по-дружески называл «дитя», поскольку Иоанн был намного моложе других учеников. Иисус неожиданно вздрогнул, словно увидел Иоанна после долгой разлуки. Горевшие нетерпением, вопрошающие глаза Иоанна встретили его взгляд, однако Иисус не произнес ни слова. Солнечные лучи, просачивавшиеся сквозь листву, высвечивали на лице Иоанна изменения более глубокие, чем те, которые обычно происходят в период от пятнадцати до семнадцати лет. Лучи зажгли хрустальные капельки на едва пробивающейся бороде, высветили глазницы, подчеркнули тонкие линии, спускавшиеся от ноздрей к уголкам рта, – одним словом, открыли решительное лицо, на котором не было и следа неуверенности, что размывала черты стольких лиц. Суровое лицо, будто выточенное. Растерявшийся Иисус вздохнул. Даже если бы ушли все ученики, Иоанн остался бы. А когда Иисуса не станет, Иоанн будет неуклонно и фанатично продолжать вести себя так, словно его учитель находится подле него.

   «Ессеи без колебаний приняли бы его», – подумал Иисус.

   Иоанн принадлежал к той же породе людей, что и Иоканаан Иоанн покраснел.

   – Ты оцениваешь меня? – чуть слышно произнес он.

   – Да, – ответил Иисус. – Ты получил благословение.

   Иоанн отвел взгляд. Через несколько секунд он сказал:

   – Он, я хочу сказать Иаков, вернется, не переживай.

   – Как ты это можешь знать?

   – Но иначе не может быть.

   – Мне хотелось бы, чтобы он вернулся, потому что Он этого хочет, – сказал Иисус. – Не всем легко отдавать себя. Мы плоть и кровь, а отдавать себя, плоть и кровь, Отцу – трудно.

   Иисус заморгал. Это напоминало завещание Иоканаана.

   – Только через плоть!

   – Я что-нибудь не так сказал?

   – Нет. Ты получил благословение.

   – Ты не слушал мое сердце и нутро.

   – Слушал.

   – А остальные?

   – Каждому – свое.

   Иисус встал и направился в луга. Ученики последовали за ним, а затем все они вновь побрели по дороге. В сумерках они добрались до Тивериады. Почти сразу же вокруг них образовалась плотная толпа. Иисуса радостно приветствовали.

   – Вот Мессия, слушайте его! – кричала какая-то женщина.

   К Иисусу обратился мужчина:

   – Куда ты идешь, Сын Человеческий?

   Когда люди узнали, что Иисус идет в Иерусалим, они запротестовали.

   – Разве пастух бросает своих овец из-за боязни волков. спросил Иисус. – Я знаю своих овец, а мои овцы знают меня, как я знаю Отца и как Отец меня знает. Я отдам жизнь за своих овец.

   Люди подняли факелы высоко над головой, чтобы лучше разглядеть Иисуса в сгущавшейся мгле. Вдруг Иисус кого-то узнал в толпе.

   – Это ты, Фома? – крикнул он.

   Фома отделился от толпы и подошел к Иисусу.

   – Вот и я, учитель!

   Казалось, Фома готов расплакаться. Выглядел он уставшим.

   – Ты богат умом, Фома, то есть ты беден, поскольку одного ума маловато. Только сердце дарит мудрость.

   – Я с тобой, учитель.

   – Что заставило тебя изменить мнение? – спросил Иисус.

   – В первый раз или сейчас? – ответил вопросом на вопрос Фома.

   Иисус не смог сдержать смех. Фома тоже рассмеялся. Толпа оцепенела. Значит, Мессия может шутить?

   – Ах ты, старая обезьяна! – сказал Иисус.

   – Ты рассмешил Мессию? – спрашивали у Фомы люди, удивленные и одновременно раздосадованные этим.

   Даже Симон-Петр и Андрей были потрясены весельем, о причине которого они даже не догадывались. Только Иоанн улыбался, поскольку все понял.

   – Значит, греки отправили тебя восвояси? – спросил Симон-Петр.

   – Чума на голову этим грекам! – воскликнул Фома. – Они смеются слишком редко.

   – Возможно, это ты смеешься слишком часто, – возразил Симон-Петр.

   – А ты слишком редко, – сказал Фома. – Сам Господь смеется. Так кто ты такой, чтобы все время быть хмурым?

   – Господь смеется?! – возмутился Симон-Петр.

   – Какое богохульство! – воскликнул Андрей.

   – О чем говорят эти люди? – спросил зевака.

   – Говорю тебе, Симон-Петр, печальное лицо не доведет тебя до добра! – сказал Фома.

   – Разве Господь смеется? – спросил у Иисуса молодой человек, стоявший в толпе.

   – Если Господь может гневаться, почему же Он не может смеяться? – ответил Иисус.

   – Но над чем же Господь может смеяться? – не унимался молодой человек.

   – Над абсурдностью жизни, – ответил Иисус.

   – Но почему Он над этим не плачет? – спросил старик.

   – А почему вы представляете себе Господа как яростную или печальную силу? – стал рассуждать Иисус. – Почему вы полагаете, что он отдал смех в исключительное пользование человечеству? разве собаки смеются? Или крокодилы? Или львы? Или рыбы? Если человек есть отражение Господа на земле, разве это не означает, что Господь тоже умеет смеяться?

   – Это слишком сложно для моего бедного ума! – воскликнул старик. – Я впервые слышу, что Господь смеется! Такое может утверждать только Мессия!

   – А мне по душе мысль, что Господь смеется, – сказал молодой человек.

   – Мне тоже, – подхватил Иоанн.

   В толпе начали спорить по поводу причин веселья Господа, идеи которая привела в замешательство всех. Один богатый человек пригласил Иисуса и его учеников на ужин. Казалось, возвращение Фомы придало Иисусу бодрости. Иоанн заметил это. Сидя во время ужина рядом с Иисусом, он спросил:

   – Ты по-прежнему думаешь, что должен принести себя в жертву?

   Иисус кивнул.

   – Но ты полон жизни!

   – Неужели ты думаешь, что Господу приносят в жертву только больных овец? – возразил Иисус. – Или что смех затуманивает сознание?

   Фома услышал вопрос Иисуса и наклонился к молодому человеку.

   – Это самый грозный риф для любой мысли, – прошептал он. – Все противоречия связаны между собой.

   Когда Иисус удалился в покои, отведенные ему хозяином, он сразу лег и быстро уснул. Посреди ночи его ноги наткнулись на что-то теплое – это было человеческое тело. Ему не пришлось садиться, чтобы узнать, кто это. Свернувшись калачиком, как пастушья собака, в ногах Иисуса спал Иоанн. Сон долго не шел к Иисусу, который никак не мог прийти в себя от мысли, что любовь и смерть были так близки к нему, как пресная и соленая вода в устье реки.

   Следующей остановкой по дороге в Иерусалим стал Назарет. Мыза, на которой много лет назад Иосиф заявил сыну, что то не станет священником, нисколько не изменилась. Им смогли предложить только птицу, яйца и сыр. И больных, которые надеялись, что Иисус их вылечит. Некоторые рассчитывали даже излечить от старости, поскольку к ним пришел сам Мессия.

   – А мертвые? – спросил старый крестьянин. – Нельзя ли их воскресить?

   Этот вопрос был задан в первый же вечер в присутствии всех жителей Назарета перед старой синагогой, такой маленькой и душной, что люди предпочли остаться на улице. Сначала Иисус молчал, чувствуя, что его ученики оторопели, услышав столь наивный, но вполне логичный вопрос. Действительно, почему бы Иисусу не подмять покойников из могил, если он посланец Бога?

   – Зачем я буду поднимать мертвых из земли? – спросил Иисус. – Зачем я буду возвращать молодость старикам? Только чтобы опровергнуть утверждение, что человеческая жизнь должна по воле Господа когда-то закончиться? Или же чтобы отсрочить Судный день, дату которого знает Он один? И вы в самом деле ждете этого от меня? Чтобы я ниспроверг законы, которые Господь, наш Отец, установил в своей Божественной мудрости и которые соблюдаются испокон веков? Если это так, вы заблуждаетесь. Я служитель Господа и уважаю Его волю. Нет, мне хотелось бы верить, что вы ждете от меня знака, свидетельствующего о той власти, какой Он меня наделил. Тем самым я укреплю вашу веру. Но позвольте мне рассказать вам одну притчу. Некий человек был богат, одевался в порфиру и виссон…

   Притча! Они любили притчи, все любят притчи! Каждый затаил дыхание, а в их глазах засверкали искорки детского простодушного любопытства.

   – И каждый день пиршествовал блистательно. Был также некий нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аду, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем. Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят.

   Иисус сделал паузу. Фома скорчил гримасу, и Иоанн это заметил.

   – Что с тобой?

   – Это ужасная, ужасная притча! – прошептал Фома.

   – Но почему?

   – Она восхваляет зловещую и подлую месть, разве ты не понимаешь?

   – Дай ему закончить, – шепнул Иоанн.

   – Тогда сказал он: так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им чтобы и они не пришли в это место мучения. Авраам сказал ему у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их. Он же сказал: нет отче Аврааме, но если кто из мертвых придет к нам, покаются Тогда Авраам сказал ему: если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят.

   Какое-то время собравшиеся молчали, трепеща от ужаса. Прямо над их головами пролетело несколько летучих мышей. В полях застрекотала саранча. На землю пришла вечерняя прохлада. Женщины и дети дрожали не то от холода, не то от страха.

   – Вы сами видите, – сделал вывод Иисус, – что нет никакого смысла возвращать старикам молодость и выводить мертвых из их могил.

   Иоанн обернулся: Фома ушел.

   За ужином, который назаряне устроили в честь Иисуса и его учеников, все заметили отсутствие Фомы.

   – Он ушел, не так ли? – спросил Иисус. И, немного помолчав, добавил: – Он сказал почему?

   Иоанн опустил голову. Иисус прочитал благодарственную молитву и преломил хлеб. Когда Симон-Петр и Андрей ушли, чтобы дать отдых своим ногам и уму, Иисус вновь спросил у Иоанна:

   – Что он сказал?

   – Он не одобрил притчу.

   Иисус кивнул. Потом лег и стал вслушиваться в звуки ночи.

   – Не ложись у меня в ногах, ты не собака, – сказал Иисус Иоанну. – Ты можешь спать рядом со мной.

   Иоанн лег, но никак не мог заснуть, даже когда Иисус погрузился в глубокий сон. Он дважды наклонялся над своим учителем, чтобы убедиться, что тот дышит и всего лишь спит. Иоанн пытался, но так и не смог понять, почему Фома не одобрил притчу. Он заснул только на рассвете и видел во сне Фому, который, приложив указательный палец к губам, велел ему хранить молчание. Напрасно он расспрашивал бывшего ученика – тот не хотел ничего говорить.

   – В чем твоя тайна? – крикнул Иоанн и проснулся.

   – Какая тайна? – спросил Иисус.

   Но Иоанн ничего не мог ответить.

   По дороге из Наина в Скифополь Иоанн все время ожидал, что Фома вернется. В толпе он всякий раз искал глазами тонкую улыбку над аккуратно подстриженной бородкой, хитрые глаза ласки под выступающим лбом и мохнатыми бровями. Но Фомы нигде не было.

   – Возможно, он уже переправился через Иордан, – предположил Андрей, – и сейчас разглагольствует перед парфянами или скифами в Филадельфии.

   – Но другие, все остальные, где они? – спрашивал встревоженный Иоанн. – Где мой брат?

   Они встретились с Иаковом в Архелаиде. Там же были Нафанаил и Иуда, сын Иаковлев. Но не они пришли к Иисусу. Это Иоанн случайно напал на их след после того, как ему рассказали о человеке, который был спутником Иисуса, а теперь работал в трактире. Иоанн принялся обходить все многочисленные трактиры Иерихона, спрашивая себя, кто из заблудших учеников решил стать прислужником. Наконец он добрался до трактира, где громко спорили шесть человек. Это были его брат, Нафанаил, Иуда, сын Иаковлев, и трое учеников Симона Волхва. Оскорбления сыпались градом. Поросячья голова! Кишечная блоха! Возвращайся к своему паршивому учителю! И еще. Продавец соплей! Деревенщина! Твой Иисус может лишь нести околесицу! Время от времени перебранку дополняли тумаки или удары ногами. Трактирщик, несколько римских солдат и дети забавлялись, глядя на эту сцену.

   – Иаков! – крикнул Иоанн.

   Иаков повернул голову и остолбенел. Равно как Нафанаил и Иуда, сын Иаковлев. Всклокоченные, в разорванной одежде, они походили на бродяг. Наконец они встали и подошли к Иоанну.

   – Какой смысл защищать Иисуса в подобном месте? – спросил возмущенный Иоанн. – Почему ты не вернулся, вернее, почему ты нас покинул?

   – Наш учитель, он летает по воздуху! – вскричал один из учеников Симона Волхва, полагая, что его противники позорно покинули поле битвы.

   – Летучие мыши делают то же самое, – ответил Иоанн.

   Солдаты засмеялись.

   Один из учеников Симона Волхва бросился на Иоанна, но был остановлен ударом кулака прямо в лицо. Мужчина зашатался и упал.

   – Хотите еще? – спросил Иоанн у двух других противников. – Мы положим вас на лопатки прежде, чем вы поймете, что происходит!

   Решительный тон Иоанна и численное превосходство ученик Иисуса были сильнее любых других доводов. Ученики Симона Волхва пошли на попятную.

   – Эй, малыш, не хочешь ли стать легионером? – спросил один из солдат.

   – Пойдемте, – сказал Иоанн брату, Нафанаилу и Иуде, сыну Иаковлеву, – не вечно же нам здесь торчать.

   – А куда вы идете? – спросил Иуда, сын Иаковлев.

   – В Иерусалим, на Пасху.

   – Почему мы должны следовать за вами?

   – Делайте что хотите, – устало сказал Иоанн и направился к выходу.

   – Подожди! – крикнул Иаков.

   – Разве я не достаточно долго ждал?

   – Он не… Как мы встретимся с ним?

   – Как вы встретитесь с ним? – передразнил брата Иоанн. – А как ты встретишься с самим собой, Иаков? Как ты встретишься с нашим Отцом?

   – Он начнет оскорблять меня, – упорствовал Иаков.

   – Возможно. Но от судьбы не уйдешь.

   – А с чего вдруг ты стал нас поучать? – спросил Нафанаил, вытянув шею. – Это потому что ты его любимчик? Только скажи, что это не так! Нет, бедняга Иоанн, что бы ты ни говорил, ты попался на удочку. Он сказал: «Ешьте меня!», и Иоанн Простодушный покорно отвечает: «Конечно». Что за байки ты нам рассказываешь? Что мы должны вернуться и ползать на брюхе?

   Иоанн тяжело вздохнул.

   – Возможно, мне не следовало ничего говорить, Нафанаил, Иаков, Иуда. Возможно, вы не понимаете его манеру говорить, его притчи, иносказания. Возможно, у вас нет желания сражаться с иными врагами, кроме как с трактирными крикунами. Возможно, вы станете утверждать, что он не Мессия. Возможно, наконец, вы обретете спокойствие, когда покинете его.

   – Да, – сказал Иуда, сын Иаковлев, – пойдемте, братья, устроим овацию проигравшему. Потому что отныне он проигравший, и мы все об этом знаем. Он отрекся.

   – Проигравшему, Иуда? И в чем же он проиграл? Ты искал военачальника-зелота, Иуда? Разве он не уставал повторять, что не командует армией? Что слова разрушают крепости лучше, чем тараны и мечи? Неужели ты считаешь, что тысячи иудеев, присоединившихся к нему после того, как он покинул Галилею, ошибаются или что он вводит их в заблуждение?

   Они смутились и не знали, что ответить подростку. Через некоторое время Иаков сказал:

   – Он мой брат, и я иду за ним.

   Иуда, сын Иаковлев, и Нафанаил обменялись взглядами и пошли следом. Они увидели Иисуса, сидевшего на пороге богатого дома в окружении многих людей. Иисус рассказывал притчу. Он, заметив их, суровым тоном сказал:

   – Добро пожаловать!

   – Разве это все твои ученики? – спросила старая женщина, показывая рукой на пятерых мужчин, стоявших рядом с ним.

   – У меня будут и другие, – ответил Иисус.

   – Ты терапевт? – вновь спросила она. – Все говорят, будто ты состоишь в их сообществе.

   – Каждый человек, вдохновленный верой, может лечить, женщина, и каждый человек, вдохновленный верой, может излечиться.

   – Значит, больные – это неверующие?

   – Неверие сродни южному ветру. Оно иссушает кожу.

   – А смерть? – все допытывалась она, беря Иисуса за руку.

   – Смерти нет, – ответил Иисус. – Есть лишь исчезновение, которое заставляет нашу память многое путать.

   Потом они спустились к Иерихону, затем к Ефрему. Они ступили на землю Иудеи. В первый день недели, предшествующей Пасхе, они находились в Вифании. Сквозь пепельно-серые кроны оливковых деревьев и голубые кипарисов они различали очертания Иерусалима.

   Встретили их довольно странно.

   – Смотрите! Смотрите! Он живой! Они его не съели! Идите же сюда! Смотрите!

   Андрей обратился к мужчине, который непрестанно вопил, что Иисуса не съели, и потребовал объяснить смысл произносимых им слов. Мужчина удивился. Все знали, что враги Иисуса в Иерусалиме собирались схватить его, приговорить к смерти и съесть, как язычники Африки. Иисус услышал это объяснение и улыбнулся. Нафанаил сделал вид, будто все понял.

   Вечером Иисус и пятеро его учеников присели под сикомором. К ним сразу же подошли люди, закончившие работу. Они принесли еду: одни птицу, другие сушеную рыбу, яйца, салат, сливки. Вдруг появился незнакомец. Он сказал Иисусу, что некий человек, ожидавший Иисуса несколько дней в Вифании, просит разрешения встретиться с ним.

   – Это очень важно? – спросил Иисус. – Он болен?

   – Нет, – ответил посланец, – но он боится, что Иисус не захочет говорить с ним.

   – Как его зовут? – спросил Иисус.

   – Иуда Искариот.

   – Значит, Иуда Искариот ждал меня здесь, – задумчиво произнес Иисус.

   – Ему что, нужен был посредник? – проворчал Симон-Петр. – Не нравится мне все это.

   – Я жду его, – сказал Иисус.

   Видимо, Иуда Искариот дожидался где-то недалеко, поскольку пришел почти сразу же. Он направился к Иисусу и его спутникам, но их взгляды, как острые стрелы, удержали его на некотором расстоянии.

   – Добро пожаловать, Иуда, – сказал Иисус. – Подходи ближе. Иуда сделал к ним несколько шагов.

   – Как ты узнал, что я буду в Вифании? – спросил Иисус.

   – Разве ты не говорил, что на Пасху пойдешь в Иерусалим? Значит, ты мог сделать остановку только в Вифании.

   – Я мог спуститься морем и остановиться в Еммаусе, – заметил Иисус.

   – Когда ты принял решение вернуться к нам? – спросил Симон-Петр.

   – Некоторое время тому назад.

   – Когда именно? – настойчиво спросил Иисус.

   – Примерно десять дней назад.

   – Ты расстался с нами пятнадцать дней назад, значит, ты пришел в Вифанию десять дней назад, поскольку добирался туда из Капернаума пять дней, не так ли?

   – Так, – смутившись, ответил Иуда.

   – Разумеется, ты родом из Иудеи и ты чувствуешь себя в этой провинции как у себя дома. Но неужели у тебя не было других дел, кроме как ждать меня? – спокойно произнес Иисус. – В любом случае, у тебя было время купить новую одежду, – добавил он, рассматривая новое платье и новые сандалии Искариота.

   – Мои сандалии совсем износились, а платье порвалось, – пояснил Иуда.

   – Я рад, что у тебя нашлись деньги, чтобы купить новые.

   Двое слуг подошли к Иисусу и его ученикам и передали приглашение от своего хозяина, Симона Прокаженного, на первый ужин празднования Пасхи. Симон Прокаженный был очень богатым человеком. А разбогател он благодаря Иисусу, который вылечил его от язв три года назад. Излечившись, Симон Прокаженный прославился. Даже фарисеи приходили в его дом, чтобы убедиться, что он окончательно исцелился. Став здоровым, Симон, за которым сохранилось прежнее прозвище, начал торговать овощами. Торговля шла настолько успешно, что он купил фруктовый сад и нанял человека, чтобы тот за ним ухаживал. Сейчас он владел несколькими арпанами земли. Симон женился, и у него недавно родился сын. Всем этим он был обязан Иисусу, который с удовольствием принял его приглашение.

   Иисусу и его ученикам был оказан радушный прием.

   – Значение имеют лишь небесные сады, – с улыбкой сказал Иисус.

   – Равви, когда я умру, там, высоко, я не встречу более искусного садовника! – ответил Симон.

   Они засмеялись.

   Симон в их честь устроил не просто ужин, а настоящий праздник.

   Слуги стояли около дома и объясняли прохожим, что занавеску, закрывавшую дверь, поднимут лишь в полночь, а это будет означать, что дом открыт для всех. Там уже собрались десятка три гостей.

   Симон подарил Иисусу туго набитый кошелек, показал ему дом, затем велел принести своего сына, чтобы Иисус его благословил, и наконец познакомил с членами семьи и самыми уважаемыми гостями. Ужин был подан. Симон усадил Иисуса на место хозяина, а сам расположился по его правую руку. До трапезы все заторопились поцеловать руки Иисуса. Иногда случалось, что сразу несколько человек пытались припасть губами к рукам Иисуса и поэтому некоторым приходилось целовать его в локоть. Было подано первое из пятнадцати блюд – мясо ягненка в виноградных листьях. Вино, подражая иерусалимлянам, подавали неразбавленным, в стеклянных кубках. Все сердца охватила радость. Девушки пели так весело, что ноги сами пускались в пляс. Конечно, самые молодые гости не смогли усидеть на месте. Девушки всюду разбрасывали цветы. Неожиданно раздалась дробь неизвестно откуда появившихся барабанов. Нафанаил, Иаков и Иуда, сын Иаковлев, не удержались и присоединились к танцующим, многие из которых стали просить Иисуса потанцевать с ним.

   – Я предпочитаю смотреть на вас, – ответил Иисус, – поскольку вижу всех вас одновременно. Танцуйте, ведь вы дети Давида а не Саула!

   И они танцевали. Симон Прокаженный был уже немного навеселе, он ходил между танцующими и радостно распевал:

   – Воздайте хвалу Господу, сотворившему этот день и эту ночь! Воздайте хвалу Господу, пославшему нам Мессию! Воздайте хвалу Господу, избавляющему нас от отчаяния!

   – Вот видишь, ты изгнал печаль из своего сердца! – сказал Иоанн, который предпочел оставаться рядом с учителем.

   – Чувства подобны морским волнам, – ответил Иисус.

   – Да, в твоих глазах есть грустинка, – заметил Иоанн. После недолгого размышления он спросил: – Это из-за Искариота?

   – Он единственный, вернувшись, выказал страх. Разве он должен меня бояться? – ответил Иисус.

   – Но разве все мы не боимся тебя? Мой брат Иаков, Иуда, сын Иаковлев, и Нафанаил тоже боялись возвращаться.

   – Когда они увидели меня, они сразу подошли ко мне. А теперь они танцуют. Но взгляни на Искариота.

   Действительно, Искариот был мрачен.

   – Ястреб несется в воздухе, словно парусник по воде. Но когда он ходит по земле, он становится неуклюжим. Кузнечик ловко прыгает по лугу и в саду, хотя он может летать. Каждое создание ведет себя в соответствии с привычками. На этот раз ты понял? Кстати, почему ты спросил, не из-за Искариота ли я в печали?

   Гости распевали о том, что к ним пришел Мессия, и Иисус нахмурился.

   – Если бы они знали, что несет с собой Мессия, – прошептал он, – они, несомненно, не пели бы так весело. И все же я люблю радость!

   – Ты их Мессия! – сказал Иоанн.

   – Для них я Мессия, – согласился Иисус. – Я попытаюсь повести их за собой, как Моисей, который вывел иудеев из Египта. Но только хотят ли они свободы?

   Вдруг Иисус, к удивлению Иоанна, застыл на месте. Через мгновение они оба обернулись. Позади них стояла женщина, которую Иоанн никогда прежде не видел. С печальными глазами, грусть которых еще больше подчеркивали темные круги вокруг них – неизбежный атрибут много плакавших женщин – и сурьма на веках, с впалыми щеками и суровым выражением лица, она резко выделялась на фоне всеобщего веселья. Увидев ее, Симон Прокаженный сразу протрезвел.

   – Мария, – сказал он, – добро пожаловать в мой дом!

   Но смотрел он на нее тревожно. Затем, обернувшись к Иисусу, Симон пояснил:

   – Это сестра Лазаря, человека, которого ты вылечил в тот же день, что и меня.

   – Да, – откликнулся Иисус, не глядя на Марию. – У него были припадки.

   – Лазарь умер, – сказала Мария. – Этого не случилось бы, если бы ты пришел к нам в прошлом месяце.

   – Смерть не есть разрушение, Мария, – ответил Иисус. – И не в моей власти одаривать в этом мире бессмертием.

   – Присоединяйся к нам, Мария. Ведь Мессия с нами, – предложил Симон Прокаженный.

   Мария покачала головой и вытащила из-под накидки флакон. Она извлекла пробку и медленно вылила содержимое на голову Иисуса, и жидкость с нежным ароматом стала впитываться в его волосы. По комнате поплыл запах нарда. Затем она вылила остатки на руки и ноги Иисуса. Она так и не поднялась с колен, черный сгусток печали на радостном пиру.

   – Какое расточительство! – воскликнул Симон-Петр. – Да это стоит тридцать серебряных динариев, не меньше!

   Искариот подскочил на месте.

   – Кто эта ненормальная? – крикнул он. – Ибо можно было бы это продать более нежели за триста динариев и раздать деньги нищим! Симон, надо прогнать эту женщину!

   Иисус, сидевший до сих пор неподвижно и молча, подал наконец голос.

   – Нищих всегда имеете с собою и, когда захотите, можете им благотворить, – сказал он, – а Меня не всегда имеете. Она сделала, что могла: предварила помазать тело Мое к погребению. Встань, Мария.

   Мария придвинулась, упираясь руками в пол, и села у ног Иисуса. А гости продолжали танцевать. Когда на стол подали новые яства, Мария встала и ушла.

   – Уже поздно, – заметил Иисус.

   Иисус обнял Симона Прокаженного и ушел. Его примеру последовали Нафанаил, Иуда, сын Иаковлев, Иаков и Иоанн.

   Они направились к дому, который предоставил в их распоряжение Симон Прокаженный. Вдруг они увидели, что за ними бежит тень. Они не успели ничего понять, как тень вдруг закричала:

   – Учитель, подожди меня!

   Иисус остановился. Тень, задыхаясь, подбежала к нему.

   – Учитель, это я, Филипп! Я был в Иерусалиме, и там паломники сказали мне, что ты в Вифании… Я сразу же пришел…

   Филипп покачнулся.

   – Или, может быть, ты больше не хочешь, чтобы я был с тобой?

   – Конечно, хочу, – ответил Иисус. – Идем, отдохнешь вместе с нами. Ты выглядишь уставшим.

   – Я пришел так быстро, как только мог, – сказал Филипп. – А где Искариот?

   – Я здесь, – сказал Искариот, который держался в стороне. – Вот твои сандалии, – сказал Филипп, протягивая Иуде обувь. – Это старые сандалии, те, которые ты оставил у сапожника в Иерусалиме. Я был как раз у него, когда мне сказали, что Мессия в Вифании. Я захватил их с собой.

   Иуда взял свои сандалии.

   Вместе с рассветом явился Матфей. Симон-Петр, проснувшийся рано, нашел мытаря лежавшим у двери, словно блудный сын. Или словно побитая собака. Матфей залпом выпил молоко, которое ему принес Симон-Петр, и спросил, можно ли ему поспать. Он тоже услышал от паломников, что Иисус в Вифании.

   – Значит, в Иерусалиме все знают, что Иисус здесь? – спросил Симон-Петр, охваченный смутной тревогой.

   – Разве я сказал – все? Нет, я сказал, что паломникам известно, что Иисус находится недалеко от Иерусалима. А я сам сделал вывод, что он остановился в Вифании. Но он мог остановиться и в Виффагии. Но почему ты спрашиваешь?

   – Нельзя допустить, чтобы нас нашли. Они ищут Иисуса. И нас, несомненно, тоже.

   – Кто «они»? – удивился Матфей.

   – Синедрион, священники, Ирод… да разве я всех знаю?!

   Через несколько мгновений Симон-Петр сказал:

   – Иди спать.

   Он разбудил Матфея в полдень.

   – Мы уходим отсюда. Ты и Филипп, вы слишком легко нашли нас. Другие тоже сумеют нас найти, – сказал Симон-Петр.

   Они покинули Вифанию по двое, уходя через какое-то время, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Идти им пришлось недолго, и солнце стояло еще высоко в тот день 5 нисана, когда они вошли в Виффагию. Андрей нашел небольшой дом, стоявший чуть в стороне, на восточном склоне Елеонской горы. Матфея охватила дремота. Едва опустившись на землю, он сразу же вытянулся всем телом, мысленно спрашивая себя, где Иисус, закрыл глаза и заснул. Вдруг чья-то рука коснулась его плеча. Он открыл глаза и увидел голубое небо.

   – Добро пожаловать, Матфей. Сейчас не время спать.

   Это был Иисус. Его окружали ученики. Матфей встал, покачиваясь.

   – Вот так-то лучше. Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время. Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому дело свое, и приказал привратнику бодрствовать. Итак, Матфей, и все тоже, бодрствуйте, ибо вы не знаете, когда придет хозяин дома: вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими.

   Следующим днем была суббота. Иисус рассказал им притчу о слепом и притчу о человеке в ночи.

   В воскресенье 7 нисана Иисус увидел молодого осла, пасущегося около дома, уговорил хозяина отдать ему животное и объявил, что направляется в Иерусалим.

   – На осле? – удивился Симон-Петр.

   – Вспомни, что написано в Писании: «Не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле», – с улыбкой ответил Иисус.

   – Мы должны сопровождать тебя. Ты не можешь идти один, – сказал Симон-Петр.

   Он положил свою накидку на осла, чтобы сделать нечто похожее на седло. Сверху положил свою накидку Иоанн. Иисус сел на осла. Матфей и Симон-Петр пошли впереди, а остальные замыкали процессию. Матфей крепко сжимал кинжал. Через четверть часа они добрались до вершины Елеонской горы. Иисус остановился. Перед ним лежало сердце Израиля. Слева простиралась Иудейская пустыня, шкура огромного льва, которую положили сушить на солнце еще до того, как люди обрели память. Дальше, словно лапы зверя, сжимавшие в своих объятиях Мертвое море, возвышались Иудейские и Моавитские горы, теряющиеся за горизонтом. Там, в Кумране, люди трудились в поте лица, как прежде трудились он и Иоканаан в ожидании конца света, который теперь был уже близок. Но все же взгляд Иисуса постоянно возвращался к городу, занимавшему господствующее положение на восточном берегу Тиропеона, раскинувшись на холмах Везефа, Мориа, где был построен Храм, Офел, или Давидов город, и на западном берегу, на горах Сион и Гарив. Это был город Давида и Иезекииля. «Трубите трубою на Сионе и бейте тревогу на святой горе Моей; да трепещут все жители земли, ибо наступает день Господень, ибо он близок – день мрака и тьмы, день облачный и туманный…» Осел наклонил голову и принялся щипать траву. Иисус прищурился. Возведенная на северо-восточной скале грозная крепость Антония захватывала в плен солнечные лучи. На горе Сион окна старого дворца Асмонеев сверкали, словно темно-красные рубины, ослепляя тех, кто пытался выведать тайны этих стен и интриг Синедриона и Пилата. Раздались голоса. Иисус обернулся и встретился с робкими и удивленными взглядами паломников. Ученики объяснили им, что это Иисус, что он возвращается в Иерусалим на осле, как того требует Писание. Толпа росла. Некоторые стали просить вылечить их от той или иной болезни. Так он никогда не доберется до Иерусалима! Иисус решительно ударил осла пяткой, направил его по одной из трех дорог, пересекавших долину Кедрона, и стал взбираться по той, что вела к Храму. Дети весело прыгали вокруг него и распевали на ходу придуманные гимны, восхваляющие Мессию. Взрослые благословляли того, кто пришел от имени Господа, Мессию, и радовались возвращению жезла Давида. У Золотых ворот их собралось несколько сотен. Наступил четвертый час после полудня, и дворы постепенно пустели. Левиты подметали пол, прежде чем совершить омовение. В воздухе кружились голубиные перья. Многолюдная свита Иисуса пела осанну под холодными взглядами, левитов. Храм вскоре должен был закрываться. И толпа развеселилась. Вечером эти люди будут говорить, что посетили Храм вместе с Мессией.

   На следующий день, во вторник, 9 нисана, Иисус и его ученики пустились в путь пораньше. Ночевали они в Вифании, чтобы затруднить поиски. Так полагал Симон-Петр. И вновь их сопровождала толпа, но еще более многолюдная и более восторженная. Когда левиты попытались призвать толпу к тишине, заявив, что их пение неуместно в таком месте, несколько мужчин запели еще громче.

   – Служители Храма должны быть лучше осведомлены, – сказал один из них. – В этом Доме Божьем вместе с нами Мессия! Так что замолчать придется вам.

   Во дворах толпились паломники. Новость о присутствии Мессии распространилась с быстротой ветра. Воодушевление неуклонно росло. Но все же оставалась неясная тревога. Базарные торговцы смотрели во все глаза, пытаясь понять причину суматохи. Левиты поспешили разойтись в разных направлениях. Однако порой они сталкивались друг с другом, поскольку не знали, ни где был Иисус, ни как он выглядит. Они были похожи на муравьев, на которых внезапно напал муравьед.

   – Они здесь! – воскликнул Иисус, показывая пальцем на торговцев и менял. – Они по-прежнему здесь!

   Иисус бросился к базару, точно так же как несколько лет назад, стремительно, сжав кулаки. Ученики окружили его. Их подбородки, локти и колени были готовы встретить удары.

   – Я вас уже однажды предупреждал! – воскликнул Иисус, опрокидывая прилавок менялы и смахивая сотни серебряных и бронзовых монет на плиты. – Разве я вас не предупреждал?

   Он схватил менялу за вышитый воротник.

   – Но вы не хотели понять! Не написано ли: «Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов»? А вы сделали его вертепом разбойников!

   Меняла попытался ударить своего обидчика по лицу. Иисус уклонился от удара и толкнул торговца на стоящие в ряд столики, где уже хозяйничали его ученики.

   – Опять этот человек! – крикнул один из менял, пытаясь спасти свои деньги. – Позовите охрану!

   Слово «охрана» неистовым эхом прокатилось на всей территории Храма. На помощь прибежали левиты, но они не знали, против кого должны сражаться, и присоединились к Иисусу и его ученикам. Удары кулаками и ногами и подножки вскоре вызвали неимоверную сутолоку. В драку охотно вступили критяне, скифы, парфяне и каппадокийцы, большие любители потасовок. Левиты тоже не остались в стороне, не говоря уже об охранниках. Иаков, сын Зеведеев, схватил левита за рукав, развернул его вокруг своей оси и тот сам собой упал на землю. Симон-Петр своими сильными руками рыболова толкнул другого левита на его собрата.

   – Охрана! – кричали левиты.

   Однако охрана была уже там, но ни один из охранников не знал что делать. Охранники хватали то торговца, то паломника, не имевших ни малейшего отношения к заварушке. При всеобщей суматохе Иисус и его ученики сумели беспрепятственно добраться до ворот. За оградой охрана Храма была бессильной. Можно было перевести дыхание. Филипп рассмеялся. Иоанн обернулся, чтобы взглянуть на внешние стены, и сказал:

   – И все же какое величественное здание!

   – Запомни его хорошенько, – сказал Иоанн, – вскоре от него не останется камня на камне.

   Немного погодя Иисус добавил:

   – И даже праха не будет.

   Но Иоанн, похоже, расстроился.

   – Сам подумай, зерно остается одиноким, если только не падает в землю и не умирает, – пояснял Иисус. – Но когда оно умирает, оно дает богатый урожай. Точно так же и человек, который любит себя, одинок, но если он себя ненавидит и умирает в собственных глазах, то соберет урожай вечной жизни. Это надменный храм, полный никчемной роскоши. Когда он падет, он не даст урожая.

   Однако Иоанн был единственным, кто слышал притчу, поскольку находился рядом с Иисусом. Все остальные стояли немного в стороне и восторженно обсуждали свою дерзкую выходку. Этой ночью они снова возвращались в Вифанию. Матфей тянул осла за поводья. Дорога, пролегавшая между скал долины Кедрона, была трудной. К тому же было довольно холодно. Едва войдя в дом, где они нашли пристанище прошлой ночью, Иоанн и Иаков поспешили разжечь огонь и доверху наполнить жаровню углями. Другие ученики принялись готовить ужин.

   – Пасху следует праздновать в истинный день, – сказал Иисус после того, как все поели.

   Ученики удивились. А сейчас когда ее празднуют?

   – В Иерусалиме, – продолжал Иисус, – Пасху празднуют в субботу. Но если мы хотим соблюдать традиции, мы должны обратиться к Книге Юбилеев, как делают ессеи в Кумране.

   Ученики удивились еще больше: Иисус впервые упомянул о Кумране. Конечно, они знали, что их учитель принадлежал одно время к сообществу ессеев, но, поскольку он об этом никогда не упоминал, они никогда не заводили разговор об этом.

   – Мы отпразднуем Пасху завтра, в среду, 10 нисана, – подытожил Иисус.

   – Но мы всегда праздновали ее со всеми остальными! – заметил Андрей.

   – Да, но наступающая Пасха особая. Я хочу отпраздновать ее в Иерусалиме. Еще я хочу, чтобы вы отыскали место, где мы сможем разделить трапезу тайно. Матфей, ты мытарь, и тебе известно, что у богатых людей есть дома, которые они держат в секрете. Ты возглавишь поиски. Вместе с тобой пойдут Иуда, сын Иаковлев, Искариот, Нафанаил и Филипп. Симон-Петр даст тебе денег.

   Симон-Петр тотчас выполнил распоряжение Иисуса.

   – Вы тронетесь в путь на рассвете. Я буду ждать вас в полдень.

   Они попытались согреться, кутаясь в плащи. Ночные бабочки слетелись в дом, гонимые уличным холодом.

   – С завтрашнего вечера, – сказал Иисус, – мы будем действовать очень осторожно. Иначе мы сами себя погубим. Будьте начеку. Берегитесь, чтобы вас не ввели в заблуждение, ибо многие придут под именем Моим, говоря, что это Я; и это время близко: не ходите вслед их. Когда же услышите о войнах и смятениях, не ужасайтесь, ибо этому надлежит быть прежде; но не тотчас конец. Восстанет народ на народ, и царство на царство; будут большие землетрясения по местам, и глады, и моры, и ужасные явления, и великие знамения с неба. Прежде же всего того возложат на вас руки, и будут гнать вас, предавая в синагоги и в темницы, и поведут пред царей и правителей за имя Мое; будет же это вам для свидетельства. Итак, положите себе на сердце не обдумывать заранее, что отвечать, ибо Я дам вам уста и премудрость, которой не возмогут противоречить и противостоять все, противящиеся вам. Наступят жестокие времена, как я уже сказал. Преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят; и будете ненавидимы всеми за имя Мое, но и волос с головы вашей не пропадет – терпением вашим спасайте души ваши. И будут знамения в солнце, и луне, и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится; люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на Вселенную, ибо силы небесные поколеблются и тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою. И пошлет Ангелов Своих с трубою громогласною, и соберут избранных Его от четырех ветров, от края небес до края их. Итак, бодрствуйте.

   Ученики задрожали еще сильнее.

   – Я увижусь с вами завтра в полночь, – сказал Иисус и ушел.

   Искариот заламывал руки.

   – Значит, я больше никогда не увижу Галилею! – жалобно простонал Андрей. – Но почему все это должно свершиться?

   – Радуйся, – сказал Иоанн. – Ты среди избранных.

   – Или как ягненок, который в пятницу не знает, что в субботу его принесут в жертву, – прошептал Андрей.

   – Значит, страданиям на земле нет предела? – воскликнул Симон-Петр. – Что изменил Мессия? Разве мы этого ждали?

   – Радуйся, – повторил Иоанн.

   Но и Иоанн мучился вопросом: а что же дальше?

   Растерянность и усталость сделали свое дело. Ученики погрузились в сон. На следующий день они не могли найти себе места от отчаяния, причем те, кто остался в Вифсаиде, переживали еще сильнее, чем те, кто отправился в Иерусалим. Действительно, надо быть Иисусом, чтобы надеяться найти пустой дом во время празднования Пасхи.

   В полдень они немного взбодрились, увидев Иисуса. Он был с ними, и они не могли думать ни о чем постороннем. Постепенно они забыли о своих волнениях и тревогах. Что бы они без него делали?

   Почти одновременно пришли ученики, которых Иисус отправил в Иерусалим, во главе с Матфеем.

   – Я нашел, – просто сказал мытарь.

   Это был дом, расположенный недалеко от Силоамского источника. Первый этаж дома обычно служил складом. В зале был наведен порядок, расставлены скамьи, канделябры и установлены в держатели факелы. Стол с дорогими яствами был накрыт вышитой льняной скатертью, вино искрилось в графинах и до краев наполняло кубки. Все было готово. Еды было больше в два раза, чем требовалось.

   – Кто заплатил за все это? – спросил Иисус.

   Матфей протянул Симону-Петру кошелек, который тот давал ему.

   – Он просил не называть его имени, но сказал, что хорошо знает тебя многие годы и обязан тебе. Это Иосиф Аримафейский.

   – Член Синедриона! – воскликнул Симон-Петр. – Это ловушка!

   – Нет, – сказал Иисус. – Он не принадлежит к партии Каиафы. Как тебе удалось встретиться с ним? – обратился Иисус к Матфею.

   – Как ни странно, это он встретился с нами, – объяснил Матфей. – Я расспрашивал торговца, не знает ли он, где можно снять дом, поскольку в Иерусалиме слишком много людей и все дома уже заняты. И тут весьма немолодой, богато одетый мужчина остановился поблизости и стал прислушиваться к нашему разговору, совершенно не скрывая своей заинтересованности. Мужчина и торговец обменялись понимающими взглядами. Потом торговец пригласил мужчину присоединиться к нашему разговору. Мужчина, то есть Иосиф Аримафейский, спросил, что мы собираемся делать в этом доме, поскольку мы уточнили, что дом нам нужен на несколько часов. Я ответил, что трапезничать. Иосиф Аримафейский на это кивнул и сказал: «Да, я знаю, чтобы отпраздновать Пасху в соответствии с Книгой Юбилеев». Его ответ удивил нас. Потом он сказал, что предоставит дом в наше распоряжение и обо всем позаботится сам. Он отказался брать у нас деньги. Я не должен был соглашаться?

   – Ты все сделал правильно, – сказал Иисус.

   Лицо Матфея засияло от радости.

   – Он вот еще что добавил, – немного смущенно продолжил Матфей. – Он сказал, что после трапезы мы должны немедленно, покинуть Иерусалим, как это сделали наши предки во время Исхода.

   – И что мы должны найти надежное убежище, – добавил Иуда, сын Иаковлев.

   – Значит, еще один член Синедриона на нашей стороне, – заметил Симон-Петр. – Вместе с Никодимом их уже двое. Ты помнишь Никодима?

   Иисус задумался.

   – Я все спрашиваю себя, откуда он нас знает, – сказал Иуда, сын Иаковлев. – Ведь он остановился специально, чтобы слышать наш разговор с торговцем, потому что, как он нам сказал, узнал одного из нас. Но я никогда прежде его не видел.

   Остальные тоже принялись уверять, что никогда прежде не видели Иосифа Аримафейского.

   Они подтащили скамьи ближе к столу. На скамьях лежали подушки, вышитые в сирийском стиле.

   – Вот уж действительно щедрый человек! – воскликнул Иосиф, сын Алфеев, искрясь от счастья.

   Иисус сел в центре. Лицо его по-прежнему было серьезным. Вдруг Иисус снял с себя платье и остался в одних браках. Ученики удивленно смотрели на него.

   – Принесите лохань и налейте в нее воды, – попросил Иисус.

   Несколько мгновений никто не мог сдвинуться с места. Неужели Иисус сошел с ума? Он повторил свою просьбу. Иоанн отправился за лоханью. Иисус поставил лохань рядом с человеком, сидящим на краю скамьи, и схватил его за ноги. Этим человеком был Андрей. Иисус вымыл Андрею ноги и обтер их в полнейшей тишине. Потом он перешел к Иуде, сыну Иаковлеву.

   – Что… – начал было Матфей, но так и не смог задать вопрос.

   Когда Иисус дошел до Симона-Петра, пожилой ученик бурно запротестовал:

   – Я никогда тебе не позволю мыть мне ноги, учитель!

   – Если ты отказываешься, значит, ты не согласен со мной.

   – Вымой меня целиком, если тебе нужны доказательства, что я с тобой согласен!

   – Только ноги, – сказал Иисус, – только ноги.

   Иисус вымыл шестнадцать ног, время от времени соскребая с них грязь. Затем он оделся и сел за стол. Ученики посмотрели на свои ноги, потом на него, потом снова на свои ноги, словно рассчитывали увидеть необычайные изменения.

   – Понимаете ли вы, что я для вас сделал? – спросил Иисус. Ученики что-то залепетали.

   – Вы называете меня учителем и господином, – продолжал Иисус, – но если я, ваш учитель и господин, вымыл вам ноги, каждый из вас должен мыть ноги другим. Я подал вам пример, и вы должны делать то, что я сделал для вас. По правде говоря, ни один слуга не выше своего господина и ни один посланец не выше того, кто послал его. Если вы это поймете, хорошо, и еще лучше, если вы станете придерживаться данного правила.

   Иисус вздохнул.

   – И все же среди вас есть тот, кто не станет жить по правилам, поскольку не считает, что я его учитель, хотя и зовет меня так.

   До сих пор его голос звучал ровно и глухо, но сейчас Иисус неожиданно резко повысил тон.

   – Он предаст меня! Он уже меня предал!

   Иоанн закричал, но голос его сорвался.

   – И не очистится он никогда, и никто на земле и на небе не очистит его! – кричал Иисус.

   Лица учеников исказились от ужаса.

   – Кто это, учитель? – вскрикнул Иуда, сын Иаковлев.

   – Кто это? – спросил Симон-Петр.

   – Кто это? – выдохнул Иоанн, подавшись к Иисусу.

   Иисус обмакнул кусок хлеба, который он только что преломил, в чашу с сезамом, смешанным с солью, и протянул его Искариоту, который нехотя взял кусок.

   – Это тот, кому я протянул кусок хлеба, – сказал Иисус.

   Искариот бросил хлеб и побежал к двери. Остальные, потрясенные, поднялись. Иоанн побежал за Искариотом. Но этот человек уже растворился в ночи. На смену суматохе пришла угнетающая тишина. Движения у всех стали вялыми. Факелы как-то странно потрескивали.

   – Надо его убить! – заявил Матфей.

   – Ты об этом уже давно знал, не правда ли? – спросил Симон-Петр у Иисуса.

   – Я перестал сомневаться только несколько минут назад. Именно его узнал Иосиф Аримафейский, поскольку видел Иуду у Каиафы.

   – Я убью его! – крикнул Иаков, сын Алфеев.

   – Когда ты встретишься с ним, несомненно, будет уже слишком поздно, – ответил Иисус. – А теперь приступим к трапезе.

Глава XXIII
Вечером 11 апреля, в Иерусалиме, в год 34

   Ирод опустил руку в большую медную чашу с ярко-красными финиками, привезенными из египетской Дельты, финиками, которые так любила Клеопатра, и взял один плод. Он резко надкусил безукоризненно белую волокнистую мякоть плода.

   – Манассия был прав, – прошептал Ирод с деланно отсутствующим взглядом, в то время как его жена Иродиада, Манассия и Иешуа, жалкая копия последнего, внимательно вслушивались в его притворные вздохи.

   Они вчетвером сидели в небольшой зале нового дворца, закутавшись в шерстяные накидки, поскольку начало апреля выдалось в Иерусалиме на редкость холодным, и две жаровни, доверху наполненные углями, не могли их согреть. Впрочем, их было не четверо, а пятеро, если считать кормилицу Иродиады, этого лемура, которого, казалось, поддерживали в вертикальном положении только складки накидки, разлагающуюся плоть, вот-вот готовую превратиться в прах, предмет вялой ненависти Ирода.

   – Манассия точно предсказал, что на Пасху Иисуса потянет в Иерусалим, – вздохнув, продолжил Ирод. – В прошлое воскресенье этот человек въехал в город весьма примечательным образом, на осле, под восторженные крики многочисленных паломников.

   Ирод сделал большой глоток бледно-розового вина и отметил, что оно слишком сладкое.

   – Удивительно, как разнообразие вин способствует возвращению моей молодости, – сказал он. – Раньше у нас было два-три вида вин. Очень темное, сделанное из винограда Иудеи, которое быстро опьяняло и даже лишало рассудка, еще одно, изготовленное из винограда Галилеи или Сирии, которое не очень отличалось от первого, но было более ароматным. Его можно было пить, не испытывая никакого беспокойства, если разбавить на треть водой. И было еще приторно-сладкое хиосское вино, которое следовало разбавлять наполовину. Теперь у нас есть два-три десятка разных вин. Легкие из Галлии, некоторые из них, становясь приятными на вкус, быстро сбраживаются, отчего иногда даже взрываются сосуды; смолистые, янтарно-прозрачные вина с Крита и Кипра и даже италийские вина, которые, должен признаться, вызывают у меня головную боль… Так о чем я говорил? Ах да, Иисус явился во всей своей славе, а у членов Синедриона от злости разболелась печень. У Каиафы это уже четвертый, пятый или даже шестой приступ. Странно, не правда ли, в какое сильное возбуждение приводит некоторых этот святой человек?

   Ирод замолчал, отрешенно глядя на Иродиаду, словно рассматривая муху на стене. Та бросила на него быстрый взгляд. Иешуа слушал, раскрыв рот. Манассия усердно грыз финик.

   – Присутствующий здесь Манассия, – продолжал Ирод, укладываясь на спину и созерцая резной потолок, расписанный виноградными гроздьями, – был также прав, предположив, – но это всего лишь предположение, не так ли, Манассия? – что я решил приехать в Иерусалим из-за Иисуса. Но… – Ирод поднял вверх указательный палец. – Манассия ошибся, предположив, что я хочу арестовать Иисуса. Это всего лишь один из вариантов, которые я рассматривал…

   – Я не советовал тебе встречаться с Пилатом, разве нет? – вскричал Манассия.

   – Не перебивай своего повелителя! – осадила его Иродиада.

   Ирод снисходительно посмотрел на обоих.

   – Я говорил, что лелеял эту мечту. Но теперь у меня другие намерения.

   Молчаливые дьяволы сорвались с потолка и теперь кривлялись, сотрясая воздух. Все старались сохранить равнодушный вид.

   – У тебя другие намерения, – задумчиво произнесла Иродиада. – Ты решил оставить ему тетрархию.

   – Человек одинок на земле! – вздохнул Ирод, вновь поднимая глаза к потолку и рассматривая алебастровые коринфские капители, которые поддерживали пилястры из голубого мрамора, привезенного из страны белгов. – Друзья человека стремятся отождествить его с одной из собственных маний, с обезьяной или попугаем, и искренне верят, будто он разделяет их пристрастия и отвращения. Женщины принимают его за ретивую кобылку. Ох! Я променял бы супругу или друга на хорошего врага! К счастью, подобные размышления вознесли меня над ничтожными мыслями о собственной супруге и любимом советнике. Иисус – это сторонник.

   – Что?! – ужаснулась Иродиада.

   – Ты прекрасно слышала: Иисус – сторонник, – повторил Ирод. – Разумеется, вы не в состоянии постичь тайный смысл событий. Кто такой Иисус? Человек, который объявил войну иудейским институтам, поскольку считает, что они несут развращенность, бездумность и, что гораздо хуже, наносят вред иудейскому народу. Не так ли? Отвечайте!

   – Так, – сказал Иешуа, не перестававший восхищаться, как быстро его повелитель меняет принятые решения.

   – Так, – подтвердил Манассия, не терявший бдительности.

   – Прекрасно. Каково было основное убеждение моего благородного отца, Ирода Великого, Ирода Величайшего? Каково оно было, Манассия? Я отвечу за тебя: если их лишить еврейства, навязчивых идей пророчества, этих людей, которые столь неясно излагали свои мысли словами, столь неясными, но полными жёлчи, что их можно толковать как угодно, если у них отнять эти методичные обряды, бесконечные категоризации, неприятие всего чужеземного, иудеи обречены на уничтожение и рабство. Ну, что?

   – Что? – откликнулась Иродиада.

   – Что? Разве вы не понимаете, что Ирод Великий преследовал ту же цель, что и Иисус? Ирод Великий заставил иудеев прокладывать широкие дороги и жить в прочных и чистых домах, забыть о грязных закоулках и хибарах, которые так и манили их прежде. Он осветил улицы ночью, чтобы изгнать ангелов и демонов, которых иудеи видели в каждом темном углу. Он развивал торговлю, чтобы заставить иудеев признать, что внешний мир существует вне зависимости от их убеждений и что язычники не менее умные, храбрые и порядочные люди, чем они сами. Он позволил возводить языческие храмы, чтобы иудеи могли свыкнуться с существованием других верований. Он разбил площади, чтобы они могли дышать воздухом более чистым, чем воздух их синагог, насыщенный ладаном и смрадом, поднимающимся от запекшейся крови. Он…

   – Он воссоздал Храм Соломона, – сказал Манассия.

   – Какая дальновидная политика! Однако он воссоздал его в римском стиле и изгнал всех вонючих священников и докторов, которые пытались сохранить свою власть над иудеями, бесплодно ностальгируя по прошедшим временам!

   Ирод в восторге возвел руки к небу.

   – Он также уничтожил сорок пять членов Синедриона, – заметил Иешуа.

   – Совершенно верно! Сорока пятью ослиными головами стало меньше! Выдающийся поступок.

   – И живьем сжег раввинов, сорвавших золотого орла с фронтона Храма, – добавил Манассия, не желавший оставаться в стороне.

   – Действительно, сжег раввинов, отказывавшихся порывать с традициями! – подхватил Ирод. – Какой человек! Теперь их последователи стали гораздо благоразумнее. И обо всем этом мечтает Иисус. Говорю вам: если бы Иисус жил в то время, мой отец сделал бы его правителем!

   Манассия улыбнулся. Иешуа, как обычно, разволновался. Иродиада пожала плечами.

   – К чему все эти речи? Иисус – приспешник Иоканаана, который беспрестанно оскорблял нас, пока ему не отрубили голову.

   – Женщина, хочу тебе сказать, что не поступлю с Иисусом так, как ты заставила меня поступить с Иоканааном, – сухо заметил Ирод.

   – Что же ты намерен делать? – после недолгого молчания спросила Иродиада.

   – Я воспротивлюсь его аресту.

   Иродиада, Манассия и Иешуа задумались над столь неожиданным для них решением. Кормилица даже перестала растирать свои морщинистые ноги.

   – И все же покорнейше прошу тебя обратить внимание, что теперь действия Иисуса подпадают под юрисдикцию Пилата, – сказал наконец Манассия. – Вряд ли разумно просить милости для Иисуса у Пилата после того, как ты потребовал его арестовать.

   – Глупости! – отрезал Ирод. – Только глупцы не меняют решений. Как бы то ни было, Пилат воспротивился аресту Иисуса. Мне стало известно, что его жена Прокула хочет встретиться с Иисусом. Значит, прокуратор доволен тем, что обрел нового союзника и к тому же нового тетрарха.

   – Посмотрим, – сказал Манассия.

   – С меня хватит, – заявила Иродиада. – Пойдем, кормилица. Иродиада встала и вышла из комнаты.

   Оставшись наедине с придворными, Ирод долго качал головой.

   – Этот Иисус может стать союзником, если мы научимся управлять его действиями, – сказал тетрарх. – Если отдать ему Иудею… Это могло бы понравиться Риму.


   Первосвященник Каиафа пытался насладиться ужином, однако мышцы лица выдавали напряжение, отнюдь не способствовавшее аппетиту. Несколько минут он усердно обгладывал, оттопырив верхнюю губу, словно собака, кости куропатки, но затем перестал есть. Его тесть Анна, сидевший напротив, с тревогой смотрел на зятя. Годолия, трапезничавший вместе со своими прежним и новым начальствующими, делал вид, будто не замечает беспокойства Анны.

   – Eke готово, – сказал наконец Анна. – Я не понимаю, почему ты терзаешь себя, вместо того чтобы спокойно есть, сын мой. Все будет хорошо.

   – Ну наконец-то! – откликнулся Каиафа. – Ты слышал, что Иисус в прошлое воскресенье въехал в Иерусалим? Ему оказали поистине царский прием! Только представь себе, сколько у него может быть сторонников! Представь, что в случае мятежа Пилат обрушит весь свой гнев на нас, а не на Иисуса! Представь, что мы не арестуем Иисуса, поскольку Иуда не придет к нему! Что Пилат воспротивится аресту и прикажет немедленно освободить Иисуса! Что…

   – Успокойся! – прервал зятя Анна. – С тем же успехом я мог бы представить себе, что курицы начали говорить.

   Анна взял куропатку, энергично разорвал ее своими костлявыми пальцами на несколько кусков, ловко отделил ногтями грудку, съел ее и обильно запил вином.

   – Иуда придет, – сказал Анна. – Он сообщит нам, где находится Иисус. Мы пошлем охранников, и они арестуют этого человека.

   Пилат не станет возражать, поскольку в действительности он не проявляет особого интереса к Иисусу. Мы получим разрешение и после бичевания казним Иисуса на кресте до наступления субботы. Восстания не будет, поскольку сторонников у Иисуса гораздо меньше, чем ты полагаешь, и к тому же они рассеются в толпе, которая не имеет ни малейшего представления об Иисусе, а толпа всегда настроена легкомысленно. Ты зря волнуешься. Я считал, что твой дух более стоек.

   Годолия проглотил этот упрек вместе с очередным глотком вина. Появился прислужник и сказал, что какой-то человек хочет срочно встретиться с первосвященником.

   – В такой час! – вскричал Каиафа. – Прогони его!

   – Он говорит, что его зовут Искариот и что он будет ночевать на пороге, если немедленно не увидит ваше святейшество.

   – Позови его!

   Иуда вошел. Он был осунувшимся, вернее, не осунувшимся, а мертвенно-бледным.

   – Что происходит? – спросил Каиафа, вставая из-за стола, – Почему ты похож на висельника?

   – Меня предали, – хрипло сказал Искариот.

   – Предали? – переспросил Каиафа, не удержавшись от язвительной ухмылки.

   – Он назвал меня предателем! Мы только приступили к трапезе, полчаса назад, как он заявил, что среди его учеников есть предатель, и указал на меня! Они попытались схватить меня, но я убежал.

   – Вот видишь! – обратился Каиафа к тестю. – Теперь и курицы заговорят!

   – Что? – удивился Иуда.

   – Спокойствие, – сказал Анна. – Когда и где это произошло?

   – Полчаса назад на складе около Силоамского источника. Я покажу вам дорогу.

   – Склад, – задумчиво произнес Годолия. – Не удивлюсь, если здесь замешан Иосиф Аримафейский.

   – Так оно и есть, – подтвердил Искариот.

   – Не важно, кому принадлежит помещение, – заговорил Анна. – Надо немедленно послать туда охранников.

   Годолия, которого этот приказ касался непосредственно, медленно вытер губы. Повернувшись к Анне, он сказал:

   – Единственное, что мы можем поручить охранникам, – так это перебить там всю посуду.

   – Что?! – воскликнул Каиафа.

   – Иисус и его сотрапезники не станут дожидаться нас.

   В комнату вошел левит и сообщил, что римский командир хочет видеть первосвященника. Искариот дрожал от страха. Священники обменялись взглядами.

   – Пусть войдет, – сказал немного растерявшийся Каиафа.

   – Добрый вечер, ваше святейшество, – сказал командир, решительно направившись к первосвященнику.

   – Это дом священника! Не дотрагивайся ни до чего! – воскликнул Каиафа.

   – Только мои ноги дотрагиваются до земли, – с откровенной иронией в голосе заметил командир, позволив себе немного расслабиться. – Но я думал, что это вы не входите в дома язычников.

   Он говорил на превосходном арамейском языке. Вероятно, он уже много лет служил в Палестине. Каиафа, Анна и Годолия сразу же поняли, что за нарочитым спокойствием пришельца, его горящими глазами и начищенными до блеска доспехами таится угроза, и поэтому ничего не сказали в ответ.

   – Его превосходительство прокуратор Иудеи Понтий Пилат, – продолжил командир, – поручил мне сообщить вам, что Иисус Галилеянин не должен быть арестован без участия римских солдат.

   Он посмотрел на дрожавшего Искариота с равнодушием, с каким обычно смотрят на бродячих собак. Трое священников молчали, обдумывая смысл послания.

   – Такие предосторожности излишни, – наконец сказал Каиафа. – Мы арестуем человека тайно. Это не вызовет никаких волнений.

   «Но как Пилат узнал о наших планах?» – мысленно спрашивали себя Анна и Годолия.

   – Тайно или открыто – это не имеет значения, – возразил командир. – Приказ есть приказ. Могу добавить, что, если арест будет произведен без участия римлян, прокуратор Иудеи отдаст приказ освободить Иисуса.

   – Речь идет о религиозном деле, – заметил побледневший Годолия. – Нам запрещают арестовывать возмутителя спокойствия?

   – До сих пор его действия не вызывали беспорядков, – сказал военный. – Вас всего лишь просят выполнить приказ прокуратора Иудеи. Вот и все. Спокойной ночи.

   И командир ушел.

   Трое священников были возмущены до глубины души. Иуда жадно ловил ртом воздух.

   – Что это значит? – наконец произнес Каиафа. – Или он запрещает нам арестовывать Иисуса, или он потерял к нему интерес. Зачем нужны солдаты?

   Годолия прошелся по комнате.

   – Пилат, – начал он, – допускает, что это религиозное дело и что охрана Храма уполномочена, в соответствии с нашими договоренностями с Римом, арестовать Иисуса.

   – Значит, – сделал вывод Годолия, подняв вверх указательный палец, – он хочет, чтобы мы не ударили в грязь лицом, вот и все. Он не хочет, чтобы человек был убит во время ареста, например.

   – Но почему Пилат проявляет к Иисусу столь пристальный интерес? – прошептал Анна.

   В комнату вновь вошел левит и сообщил, что шестеро вооруженных римских солдат ждут у дверей. Их возглавляет командир, который только что здесь был.

   – Им известно не только о наших действиях, но даже о планах, – сказал Годолия.

   – Хорошо! Хорошо! – раздраженно воскликнул Каиафа.

   – Позволят ли они нам распять его? – спросил Анна у Годолии.

   – Сомневаюсь, – ответил Годолия. – Такой интерес свидетельствует о том, что прокуратор откажет нам в разрешении.

   – Да будет он проклят! – вскричал Каиафа, ударив кулаком по столу. – Да будет Пилат проклят!

   – Гнев не исправит ситуацию, – сказал Анна. – Предлагаю принять выдвинутые условия, пусть мы и считаем их неприемлемыми, но отныне чаще прибегать к хитрым ходам. Мы арестуем этого человека. Где он сейчас может находиться? – спросил он у Искариота, близкого к обмороку.

   – Вероятно, они укрылись в Гефсиманском саду.

   – Прекрасно, – сказал Анна. – Годолия» пошли охранников в Гефсиманский сад.

   – Но сначала один вопрос, – вмешался Каиафа. – Мы его арестуем. А потом? Если Пилат выступит против распятия, мы сгорим от стыда, поскольку нам придется отпустить арестованного.

   – Пилат – не хозяин положения, – возразил Анна. – Мы можем надавить на него. Мы соберем толпу около его резиденции, на той стороне улицы, и толпа потребует приговорить Иисуса к смерти. Я смогу собрать не менее пятисот человек. Это неминуемо вызовет у римлянина тревогу. Ведь тогда ответственность за уличные беспорядки ляжет на него.

   Годолия направился к двери, но Анна остановил его, задав вопрос:

   – Как ты думаешь, почему Пилат интересуется Иисусом?

   – Во всем виновата его жена. Эта старая дура считает Иисуса кудесником.

   – Нет! – возразил Анна. – Римский прокуратор никогда не пойдет на поводу у своей капризной жены. Причина кроется в чем-то другом.

   – И что же это может быть? – спросил Каиафа.

   Анна потеребил бороду.

   – Вероятно, он хочет использовать Иисуса в игре против нас. Например, сделать его фактическим царем Иудеи.

   – Что? – недоверчиво откликнулся Каиафа.

   – Царь-клиент. Как Ирод Великий. Как тетрарх, – объяснил Анна. – Очень удобно. При человеке, которого сделали царем и одновременно первосвященником, ситуация заметно упростится. Для римлян это гарантия мира. Не надо питать иллюзий, Годолия, – если нас выпроводят за дверь, в лучшем случае никто не станет оплакивать нашу судьбу.

   – Ты хочешь сказать, – пробормотал Искариот, – что Иисус мог бы действительно стать царем Иудеи и первосвященником?

   – Идем, Искариот. Жребий брошен, – ответил Годолия.

   – Нет! – застонал Иуда.

   – Ты хочешь, чтобы тебя арестовали? – спросил Годолия. – Идем, говорю тебе!

   И он бесцеремонно вытолкал Иуду в ночь.

   Анна и Каиафа налили себе вина.


   – Ты уверен? – спросила Прокула, глядя на супруга поверх чаши с фруктами, поданными на десерт. – Ты уверен, что они не причинят ему зла?

   – Я уже тебе сказал. По крайней мере до тех пор, пока не учинят над ним суд.

   – А потом?

   – Возможно, они приговорят его к бичеванию.

   – К бичеванию! – в ужасе повторила Прокула. – Но он же не разбойник! Не можешь ли ты им помешать?

   – Не знаю, – ответил раздосадованный Пилат. – Я еще не видел этого человека. Как я могу знать, стоит ли его спасать и не наживу ли я неприятностей с этим Иисусом?

   – Но вчера ты говорил… – запротестовала Прокула.

   – Да, я говорил, что он был бы хорошим царем Иудеи. Но может ли он? Сначала я должен встретиться с ним. А вдруг он обыкновенный мечтатель, один из этих пифийских иудеев, у которых головы заполнены туманом и пророческими проклятиями? Так зачем тогда его защищать? Но ради того, чтобы угодить тебе, я разрешу им только бичевание. Это не убьет его!

   – Они хотят распять его, Пилат, и тебе об этом известно! Неужели ты не можешь им помешать?

   – Возможно, – сказал Пилат.

   Он встал и направился к окну.

   – Возможно? – воскликнула Прокула, и ее глаза чуть не вылезли из орбит от гнева.

   – Как тебе известно, этот человек – ставка в крупной игре, которую ведут враждующие группировки иудеев. Я не могу немедленно встать на его защиту, поскольку этим спровоцирую волнения. Можно распять человека и продержать в течение нескольких часов на кресте, а затем тайно снять. Это не убьет его. Мои солдаты терпели гораздо худшее, но они выжили. Гай Семпроний, которого ты хорошо знаешь, провисел на дереве вниз головой несколько часов, а сейчас чувствует себя гораздо лучше, чем ты или я.

   – Он оглох, – сказала Прокула.

   – Да, он оглох! – раздраженно воскликнул Пилат, поворачиваясь лицом к жене. – Давай сначала встретимся с этим человеком, ладно? И верь мне!

   И Пилат снова отвернулся к окну.

   Внизу стражники несли караул на освещенной факелами террасе, которая возвышалась над долиной Кедрона, погруженной во мрак. Вдалеке чернела глыба Елеонской горы. Мрачный пейзаж, населенный незнакомыми богами. На первый, поверхностный, взгляд этот пейзаж мог бы напомнить холмы Рима. Но Пилат всем своим сердцем, каждой частичкой своей загорелой кожи, каждой извилиной мозга знал, что здесь нет ничего римского. Этот мрак таил в себе грозную силу, которую Пилат, не привыкший проявлять гибкость, никак не мог постичь. Будь проклят этот Восток! Пилат слышал немало невероятных историй, распространяемых людьми со слабым умом, наподобие тех, что по вечерам рассказывали его изнывавшие от безделья солдаты, когда греческое вино, которым обильно поливали ягненка, приправленного шафраном» и запахи резеды и сандалового дерева лишали их железной римской логики. Это были истории о храбрецах, сражавшихся против привидений, или о мечах, пронзавших неосязаемые тела. Пилат сочувственно внимал рассказчикам. Но сейчас он, официальный представитель Рима, был вынужден иметь дело с нематериальным противником, но не с божеством, которое спустилось в сиянии света, а скорее с туманом, упавшим в сумерках на неясную, гудящую, трепещущую землю. Как подумаешь, что этот человек – якобы посланец единого Бога! Пилат пожал плечами.

   – О чем ты думаешь? – спросила Прокула.

   – О Саломии, – солгал Пилат.

   – А что с ней?

   – Соглядатаи донесли…

   – Да?

   – Соглядатаи донесли, что она плетет заговор вместе со своей бабкой, первой женой Ирода Великого, Марией Клеопой, пытаясь спасти Иисуса, – сказал Пилат, отводя взгляд от иудейского пейзажа.

   – Саломия? – удивилась Прокула. – Но я полагала, что она ответственна за казнь этого отшельника, Иоканаана, союзника Иисуса?

   – И тем не менее это так.

   Над дымом, поднимающимся над тлеющим алоэ, кружилась мошкара, играя на крошечных скрипках пронзительные песни. Одним ударом Прокула убила нескольких насекомых, севших ей на ногу.

   – Мои люди проследят, чтобы сегодня вечером с Иисусом ничего не случилось, – сказал Пилат. – Спокойной ночи.


   Слуга сообщил Иосифу Аримафейскому, что у дверей дома Каиафы он видел два вооруженных отряда. Это были римские охранники и охранники Храма. Затем он стал убирать со стола, за которым ужинали хозяин и его гость Никодим. Слуга поставил перед ними кувшин с душистой водой и чашу, полную самосского вина, по цвету напоминавшего топазы.

   – Они собираются арестовать Иисуса, – сказал Иосиф Аримафейский. – Через час мы обо всем узнаем.

   Никодим цокнул языком.

   – Одно из лучших вин, которые мне доводилось пить, – сказал он, – По вкусу оно напоминает древесную смолу и менее сладкое, чем другие греческие вина.

   – Они держат его в течение года в дубовых бочках, а затем осветляют при помощи яичного белка.

   – Яичного белка?

   – Они вливают несколько белков, и те опускаются на дно, увлекая за собой примеси, которые образуются в процессе брожения. Затем они переливают вино в другую бочку. Таким образом они получают светлый напиток, пригодный для транспортировки.

   – Что произойдет, если Пилат прикажет освободить Иисуса? – после долгого размышления спросил Никодим.

   – Он станет героем за несколько часов. По всем улицам пойдут процессии, люди будут распевать радостные песни и требовать его коронации. За эти несколько часов Синедрион потеряет свою власть. В Храме вспыхнет мятеж. Например, люди будут отказываться платить торговцам. Или что-то вроде этого. Пилат может притвориться, будто исполняет волю народа. Он отправит Каиафу в отставку и назначит на его место Иисуса.

   Иосиф Аримафейский вздохнул.

   – Пилат и Рим устали от народного недовольства. Они хотят мира и порядка и, следовательно, благосклонно отнесутся к появлению нового первосвященника, который восстановит спокойствие в Иерусалиме и Иудее и положит конец мятежам, организованным наемниками. Остается выяснить, сам ли Пилат обратится к Риму с просьбой об изменении статуса императорской провинции и независимого царства, как это было в случае Ирода Великого. Иными словами, о назначении Иисуса царем Иудеи.

   – Царь Иудейский, – прошептал Никодим. – Иными словами, фактический царь Израиля. А Ирод?

   – Ирод мог бы сохранить за собой тетрархию, как Филипп. До самой смерти. А после можно было бы восстановить единое царство Израиль.

   Никодим погладил свою реденькую бородку, подстриженную на египетский манер в память о долгом пребывании в Александрии.

   – Однако мы хорошо знаем Иисуса, – заметил он. – Он ни з что не согласится с этим планом. Он говорит слишком расплывчато и даже не признал, что он Мессия.

   Иосиф Аримафейский хлопнул в ладоши, и в дверях сразу же появился раб.

   – В комнате полно насекомых, – сказал Иосиф. – Разве на окнах нет сеток?

   – Сетки порвались, господин.

   – Тогда закрой окна и не открывай их до тех пор, пока сетки не починят. Принеси листья лимонника и порошок алоэ для воскурения. Да, это так, – обратился Иосиф к Никодиму, – он говорит слишком расплывчато. А иногда даже, я бы сказал, бессвязно. Возьмем, к примеру, мысль о конце света, которую он развивал в последнее время. Что это значит? Что всемогущий Бог по неизвестной причине ждал несколько месяцев, чтобы отозвать Свой Завет. Почему? Почему именно сейчас?

   – Пути Господни… – по привычке пробормотал Никодим, но, опомнившись, через несколько мгновений он продолжил: – Возможно, потому что – во всяком случае, это выглядит весьма правдоподобно – наступает конец Израиля. Вооруженные шайки, развращенное духовенство, два тетрарха, управляющие провинциями, немного сварливый и утративший веру в собственные силы римский прокуратор. Все это знамения.

   – Разумеется, – согласился Иосиф, – и все же мы могли бы вновь объединиться под властью царя и это могло бы предотвратить конец света. Таким царем мог бы стать Иисус.

   – Но ты сам признаешь, что он говорит слишком расплывчато.

   – Царский венец мог бы укрепить и прояснить его мысли.

   – Но ведь он все же святой человек? – спросил Никодим, запахивая полы накидки. – Сегодня очень холодно.

   – Да, и поэтому насекомые ищут убежища в доме.

   Иосиф Аримафейский посмотрел в окно.

   – Идет снег! – воскликнул он.

   Иосиф позвал слугу и приказал принести еще одну жаровню.

   – Да» он святой человек, и в этом нет сомнений. Вот почему я попытаюсь вырвать его из когтей Каиафы.

   Слуга принес жаровню, разжег угли и сообщил, что какой-то человек хочет срочно встретиться с хозяином дома.

   – Приведи его немедленно, – приказал Иосиф.

   От человека, вернее, от накидки вошедшего сразу повеяло холодом. Он приоткрыл лицо, и сразу стало ясно, что это мужчина в расцвете лет. Иосиф протянул соглядатаю кубок вина и спросил, какие новости тот принес.

   – Охранники Храма и вооруженные римские солдаты отправились в Гефсиманский сад, чтобы арестовать Иисуса. Охрану Храма возглавляет Годолия. Он взял с собой человека по прозвищу Искариот, а его имя Иуда. Я покинул их на полпути. Ефрем будет следовать за ними и обо всем разузнает.

   Иосиф протянул ему серебряную монету, и человек ушел.

   – Они делают это глубокой ночью! – воскликнул Никодим. – Они боятся Иисуса! А Пилат выделил вооруженный отряд! Что все это значит?

   – Что Пилат не намерен позволить Синедриону самостоятельно вершить это дело!

   – Но что мы будем делать?

   – Ляжем спать. Я уверен, что Синедрион будет созван очень скоро. Ты можешь переночевать здесь. Полагаю, так будет удобнее.

   Никодим согласился. Иосиф приказал постелить ему и дать меховые одеяла. Слуги погасили светильники во всех комнатах, кроме прихожей. В жаровнях потрескивали угли. Пяденицы и ночные бабочки, застигнутые врасплох холодом этой апрельской ночи, облепили стены, побеленные известкой.

   Во дворце Ирода уснули даже неугомонные гепарды, которым надоело бесконечно зевать и вытягиваться всем телом. Четверо стражников у портика держались как можно ближе к факелам, чтобы хоть немного согреться. Время от времени на их шлемы падала капелька смолы. Время от времени они топали ногами и украдкой делали глоток крепкого вина из бурдюка, спрятанного под окном, хотя это было строжайше запрещено. И именно поэтому они не услышали, как в нескольких шагах от них скрипнула дверь. Да даже если бы и услышали, то не обратили бы внимания. Подумаешь! Повар, уходящий поздно после того, как нафаршировал несколько птиц и вычистил несколько горшков.

   Однако это был не повар. Это была девушка, закутавшаяся в плотную накидку из верблюжьей шкуры. Она шла очень быстро, стараясь не упасть в сточную канаву. Завернула за один угол, потом за другой, наконец остановилась около какого дома и трижды постучала. Дверь открылась. На пороге появился слуга, который поклонился ей так низко, как только мог.

   – Ваше Высочество ждут, – сказал он.

   Девушка хорошо знала дорогу. Она ловко взбежала по лестнице, ведущей на второй этаж.

   – Входи, Саломия, входи, – сказала старая женщина, скрючившаяся на диване между двух жаровен.

   С ее морщинистой шеи свисали тяжелые гранатовые бусы, царское украшение, свидетельствовавшее, что она, Мария, дочь первосвященника Симона, была одной из жен Ирода Антипатра, прозванного Великим, и матерью тетрарха Ирода Антипы. Черное платье указывало на то, что она была вдовой. Ее второй муж Клеопа умер несколько лет назад. Сидевшая у ее ног еще одна Мария, дочь одного из ее сыновей и сестра покойного Лазаря, та, что умастила благовониями голову, руки и ноги Иисуса, подняла глаза, потом встала, чтобы поцеловать руку своей родственницы.

   – Так что ты, дочь моя, узнала за последние часы? – спросила Мария, вдова Клеопы.

   – Можно глоток теплого вина? – попросила Саломия, растирая ноги. – На улице подморозило! Отец говорит, что воспротивится аресту Иисуса, хотя мать ненавидит этого человека так же сильно, как она ненавидела Иоканаана.

   – Хм! «Отец говорит»! Саломия, ты же умная девочка! – воскликнула старая женщина, обращаясь к другой Марии, которую звали Мария Лазаря, поскольку таковым было имя ее отца. – Она не сказала: «Отец воспротивится аресту Иисуса», нет. Она сказала: «Отец говорит», потому что хорошо знает своего отчима. И почему же твой отчим не хочет выполнить волю своей жены?

   – Кто знает? – сказала Саломия, погружая розовые губы в красное вино. – Возможно, наперекор Каиафе. Или Иродиаде.

   Вино окрасило щеки Саломии в розовый цвет. Она сбросила накидку. Стало видно ее тело, облаченное в вышитое шерстяное платье, под которым в вырезе был заметен край льняного платья, тоже вышитого, но золотыми нитями. Застывшие от холода, груди стояли торчком. Бабка прищурилась, чтобы лучше рассмотреть внучку.

   – На кого похож Иисус? – спросила Саломия.

   Мария Лазаря растерялась, но все же попыталась ответить.

   – Он высокий, спокойный и внушает почтение.

   Потом она повернулась к бабке и попросила разрешения удалиться, поскольку очень устала.

   – Мария не любит меня из-за смерти Иоканаана, – сказала Саломия. – Но не я же приказала отрубить ему голову! Я бы поступила иначе, – задумчиво произнесла она.

   – Девочка, – строго сказала старая Мария, – они святые люди.

   – Это значит, что они вовсе не люди? – спросила Саломия.

   Лицо Марии Клеопы исказила гримаса.

   – Ты той же крови, что и Ироды, – с горечью отметила она. – Но эта добыча слишком велика для твоих маленьких коготков, Саломия. Он Мессия. В состоянии ли ты это понять? Человек, посланный Господом! – Она закрыла глаза и добавила: – Как бы то ни было, соглядатай сообщил нам, что Иисус арестован. Господи, сжалься над нами!

   Мария воздела свои узловатые руки к небу.

   – Значит, все потеряно? – спросила Саломия. – Ирод ничего не может сделать? Мне бы Ирод не отказал…

   – В Иерусалиме у твоего отчима нет никакой власти! – отрезала Мария Клеопа. – Здесь распоряжается Понтий Пилат. Но, возможно, мне удастся добиться, чтобы Иисус не умер на кресте!

   – На кресте? – вскрикнула Саломия.

   – А что ты думала, маленькая царевна? Каиафа, его тесть Анна и все эти разбойники из Синедриона в большей мере преисполнены решительности, чем мой слабовольный сын! Они хотят смерти Иисусу, потому что уже своей жизнью он создает опасность для их существования! Что касается Пилата… Но если ты, девочка, повторишь это, ты больше никогда не переступишь порог моего дома!

   – Я никогда не выдавала тайны, – высокомерно заявила Саломия.

   – Ну что же! Недавно ко мне приходила жена Пилата. Пилат тоже не хочет смерти Иисуса, но по совершенно нелепым причинам!

   – По каким причинам?

   – Он вбил себе в голову, что Иисус мог бы быть царем Иудеи под опекой Рима! Разве есть что-нибудь более замутненное, чем мозги римлянина, вмешивающегося в дела иудеев?

   – Но как вы не допустите, чтобы Иисус умер на кресте? – спросила Саломия, допивая кубок до дна.

   – Хитростью и подкупом. Мы не допустим, чтобы он слишком долго оставался на кресте. И не разрешим разбивать ему берцовые кости.

   – Я это смогу увидеть?

   Однако Мария Клеопа сделала вид, будто не расслышала вопроса внучки. Она вновь воздела руки к небу, ударила себя в грудь и заплакала, говоря, что Господь покинул иудеев. Саломия села рядом и взяла бабкины руки в свои.

   – Тебе пора возвращаться, – сказала старая женщина, – уже слишком поздно. Ты уверена, что кормилица спит?

   – Я подсыпала ей в вино опиума, – смеясь, сообщила Саломия. – Чтобы ее разбудить, потребуется бить в гонг. А когда она проснется, я дам ей руту, и она будет прыгать, как бесноватая.

   Снежная пелена сковала Иерусалим холодом. Крыса, перебежавшая улицу перед Саломией, оставила дорожку аккуратных следов на этом девственно чистом покрове.

Глава XXIV
День и вечер 12 апреля

   Руки Иисуса едва заметно дрожали. Он сильно побледнел. Дверь, через которую убежал Иуда, была по-прежнему открыта. Около нее стояли Иоанн и Матфей.

   – Давайте поедим, причем быстро! – сказал Иисус. – Он может вернуться с охраной.

   – Предатель! – возмущенно бросил Симон-Петр.

   – Позволь мне уйти. Я найду Иуду, приведу сюда, и мы свяжем его, – сказал Матфей.

   – Слишком поздно, – ответил Иисус. – Садись! Подойди сюда, Иоанн!

   Иисус поднял глаза.

   – Впрочем, Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться.

   Они ели мало и неохотно, не отрывая глаз от двери.

   – Мы успеем окончить нашу трапезу. Пока он доберется до первосвященника, пока они созовут охранников, пока они придут сюда… Нас здесь уже не будет.

   – Когда ты впервые заподозрил его? – спросил Нафанаил.

   – Когда Филипп отдал Иуде его старые сандалии – свидетельствовало, что Иуда был в Иерусалиме. А потом в Иерусалиме Иосиф Аримафейский узнал одного из спутников Матфея, Вопреки утверждениям Искариота, он не ждал меня в Вифсаиде.

   – Нам следовало заставить его замолчать навсегда, сказал Симон-Петр. – Мы могли бы уложиться в один час.

   – Нет, уже тогда было поздно, – произнес Иисус. – Если бы я прогнал его после ужина у Симона Прокаженного, Синедрион прислал бы к нам легион охранников. А принимая во внимание, что Искариот был одним из нас, он мог поддерживать иллюзию, будто он предан нам, и, следовательно, выиграть время.

   Тарелки были пустыми, а блюда – наполовину полными. Иисус взял остатки хлеба, к которому они едва притронулись, преломил его и раздал ученикам.

   – Примите, ядите: сие есть Тело Мое.

   Он налил в свою чашу вина и, пустив ее по кругу, произнес:

   – Пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставлении грехов. Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего.

   Многие из учеников залились слезами.

   – У нас достаточно времени, чтобы бежать из Иерусалима, учитель, – сказал Симон-Петр. – Бежим немедленно. Они никогда тебя не найдут.

   – Бежать, словно тать в ночи? В городе Соломона и Давида должна воссиять истина!

   Иисус запел пасхальный гимн. Ученики подхватили, по-прежнему не спуская глаз с двери.

   – Об остатках позаботятся слуги, – сказал Матфей.

   Иисус встал, собрал крошки с платья и положил их в рот. Иоанн выбежал на улицу и через мгновение вернулся, сказав, что путь свободен.

   На улицах толпились чужеземцы, трактиры были переполнены.

   Сандалии мягко скользили по припорошенной снегом земле.

   Они спустились в долину Кедрона и направились к Елеонской горе.

   – Почему бы нам вообще не уехать из страны? – спросил Иаков, сын Алфеев.

   – Ты скоро уедешь отсюда, ибо все вы соблазнитесь о Мне. Ведь сказано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада.

   – Учитель, – запротестовал Симон-Петр, – если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь.

   – Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься ты от Меня.

   Пойдут ли они в Вифанию или в Виффагию? Искариот знал оба дома. Если охранники не найдут их в одном, они отправятся в другой. Неужели надо будет бежать за Иордан и еще дальше? Они дрожали от холода и страха и поэтому шли все медленней. Дойдя до маслобойни, находившейся на склоне Елеонской горы, того места, которое называлось Гефсиманским садом, поскольку в первые дни весны земля покрывалась здесь цветущими фиалками и цикламенами, они сделали привал. Воздух наполнился запахом раздавленных фиалок.

   Иоанн считал, что следует продолжить путь, чтобы скрыться в лесу, но его никто не захотел слушать. Симон-Петр сел и сразу же уснул. Матфей последовал его примеру.

   – Уже уснул? – спросил Иисус. – Не можешь ли ты бодрствовать еще один час? Вы все, не позволяйте себе заснуть!

   Симон-Петр обещал, что больше не заснет. Но голос его звучал сонно.

   – Да, – прошептал Иисус. – Дух хочет, но плоть слаба.

   Иисус ждал вдохновения. Если он спасется бегством, он бросит свой народ. Если он останется, он погибнет.

   – Просыпайтесь! – закричал Иоанн.

   В свете факелов засверкали оружие и доспехи. Охранники были в нескольких шагах от девяти мужчин, не зная, кого именно они должны арестовать. На земле, припорошенной снегом, плясали тени.

   – Вот он! – крикнул Иуда, бросаясь к Иисусу и хватая его за руку. – Вот ваш человек!

   Двадцать охранников, иудеев и римлян, окружили Иисуса. Красные хламиды римлян, черные плащи иудеев, в руках мечи, вынутые из ножен, или булавы. Они схватили его за плечи, запястья, платье и поставили перед Годолией. Вдруг раздался крик, а за ним проклятия. Слуга дома Каиафы с искривленным от боли ртом схватился за щеку. Кровь ручьем лилась ему на плечо. Охранник взглянул на кусочек розовой плоти, горевшей на снегу прямо у ног слуги. Это было ухо.

   – Перевяжите ему голову, остановите кровь, – раздался чей-то голос.

   – Приложите ухо, может, оно прирастет, – советовал кто-то.

   – Почему ты не просишь Мессию совершить чудо? – удивлялся третий.

   Годолия занервничал. Кто отсек ухо? Из окружавших Иисуса оружие было только у Матфея. Иисус поискал его взглядом, но Матфея нигде не было. Не было также ни Симона-Петра, ни Иакова, ни Иоанна, ни Нафанаила.

   – Пошли, – сказал командир римлян. – Клавдий, чего ты там возишься?

   В темноте, на некотором расстоянии от них, римский охранник, ругаясь, дрался с тенью. Похоже, что этой тенью был Иоанн. Охранник схватил его за платье. Ткань затрещала, охранник закричал, а голый молодой человек скрылся среди оливковых деревьев. Годолия велел поднять факел к лицу Иисуса и подошел ближе, чтобы лучше разглядеть его.

   – Раз вы пришли меня арестовывать с мечами и булавами, значит, вы принимаете меня за разбойника? – спросил Иисус. – В течение многих дней я находился поблизости, однако вы не рискнули арестовать меня при свете дня.

   – Пошли, – сказал римский командир.

   Они пошли по дороге, ведущей в Иерусалим. Между ними промчался заяц. Занимался рассвет, и горизонт стал постепенно светлеть. Командир несколько раз чихнул.

   Они направились к дому, незнакомому Иисусу. Годолия постучал в дверь, и она мгновенно распахнулась. Едва раб с красными от недосыпания глазами увидел процессию, как тут же убежал вглубь дома. Через несколько минут в дверном проеме появился Анна. Он долго разглядывал Иисуса, а затем покачал головой.

   – Первосвященник находится в Грановитой палате, – сказал Анна.

   Процессия направилась туда.

   Дворец Асмонеев, окруженный охранниками, сверкал от многочисленных огней. Процессия направилась к дворцу и пересекла квадратный двор, отделявший резиденцию Пилата от здания Синедриона. Продрогшего, растерянного, страдавшего от жажды Иисуса грубо втолкнули в прихожую. Открылись обе створки тяжелой двери. Шум, доносившийся изнутри, стих. Наступила полная тишина.

   Иисус стоял перед ними. Восемьдесят человек. Восемьдесят человек, вставших ночью, в час самых сладких снов, с кроватей. чтобы учинить суд над распространителем грез. Иисус выпрямился. Они были готовы к тому, что он бросит им вызов, и еще немного помолчали в ожидании.

   – Ты Иисус, сын плотника Иосифа, родившийся в Вифлееме?

   – Да.

   – Сегодня ты должен ответить за свои действия перед судом и Законом Израиля.

   Обратившись к членам Синедриона, Годолия продолжал:

   – Вот человек, который на протяжении многих лет попирал Божественные и людские законы. Он оскорблял уважаемых граждан, дважды учинил беспорядки в святом Храме, примкнул к партии зелотов, врагов нашего общества, занимался, как и языческие кудесники, колдовством, заявляя, что исцеляет людей Божьей волей, утверждал, что разрушит Храм и построит новый в три дня, занимался бесовством в субботу, произносил дискредитирующие наше собрание речи, в которых звучали призывы к людоедству. Каждый из пунктов обвинения предусматривает смертную казнь. Но все эти преступления можно считать всего лишь мелкими проступками, ерундой, царапинами на скрижалях Закона и пергаментах законов по сравнению с чудовищной ложью, которую этот человек и сам повторял, и позволял повторять своим ученикам.

   Годолия замолчал и слева направо обвел взглядом скамьи, на которых сидели семьдесят девять человек. Не считая первосвященника, хранители иудейских традиций, наследники Соломона, двадцать три знатока Галахи, или раввинского Закона, и сорок шесть старейшин, иными словами, Синедрион в полном составе. Рассвет, выбеливший окна, то тут то там высвечивал синеву бессонной ночи, ночи беспокойства, возмущения. Иисус слушал, застыв на месте, он словно окаменел.

   – Отец нашего собрания, – продолжил Годолия, в одном лице прокурор и начальник охраны, – позволь мне снять с тебя ужасное оремя и перечислить грехи обвиняемого, ибо, братья мои, отцы мои, есть и другие способы осквернить себя, отличные от прикосновения к трупу или рожающей женщине. Некоторые слова, произнесенные нечестиво, тоже могут покрыть грязью. Этот человек утверждал, что он Сын Всевышнего и одновременно Мессия!

   – Это доказано? – спросил Вифира, и его голос дрогнул.

   – Это засвидетельствовали под присягой двадцать три человека, не считая раввинов нескольких городов Галилеи, – ответил Годолия, – чьи письменные свидетельства находятся у секретаря.

   – Неслыханная дерзость! – воскликнул Ездра бен Мафия – Я предлагаю принести после Пасхи коллективное покаяние во искупление столь тяжких грехов!

   – Мы внимательно рассмотрим твое предложение, – ответил Годолия. – Однако сейчас мы должны решить, причем здесь и до полудня, виновен обвиняемый или нет. Такова наша задача.

   Раздались возмущенные голоса сторонников Каиафы.

   – Виновен! – кричали некоторые из них, желая побыстрее покончить с этим делом.

   Вифира. доктор Галахи, поднял руку, и сразу же воцарилась тишина. Как и большинство знатоков раввинского закона, Вифира отказался поддержать тайный план Каиафы. Однако никто не знал что он по этому поводу думал.

   – В этом самом месте мы уже обсуждали природу претензий на мессианство и, если память мне не изменяет, пришли к выводу, что эти претензии нельзя считать греховными. Принимая во внимание что настоящее заседание должно завершиться до полудня и что маловероятно, что доктора изменили свое мнение, я предлагаю отбросить этот пункт обвинения и сосредоточиться на другом, то есть на утверждении о Божественном происхождении обвиняемого. Или же давайте отбросим обе статьи обвинения, поскольку они взаимно связаны, и займемся обсуждением других статей обвинения, которые перечислил Годолия.

   Каиафа нахмурил брови. Годолия окаменел.

   – Разве нельзя отделить обвинение в мессианстве от обвинения в утверждении Божественного происхождения? – спросил Каиафа.

   Вифира поднял голову и из-под полуприкрытых век посмотрел на первосвященника.

   – Сейчас доктора обсудят этот вопрос, – заявил Вифира.

   Двадцать три доктора склонили друг к другу головы и стали тихо совещаться. Годолия бросил мрачный взгляд на Каиафу. Через некоторое время, показавшееся Годолии бесконечным, доктора приняли прежнее положение и замолчали.

   – Учитывая, что открывшийся людям Мессия наделен Божественными и несоизмеримыми добродетелями, эти два пункта обвинения не могут быть отделены друг от друга. Обвиняемый утверждал о своем Божественном происхождении, поскольку он Мессия, – сказал Вифира.

   Вновь раздались недовольные голоса.

   – Значит, Закон защищает осквернителей? – возмутился Ездра бен Мафия.

   Иосиф Аримафейский и Никодим неподвижно сидели, боясь пошевелиться.

   – Однако, – продолжил Вифира, и моментально воцарилась тишина, – если эти два заявления были сделаны по отдельности, о чем должны свидетельствовать показания, находящиеся у секретаря, мы можем рассмотреть выдвинутые обвинения по отдельности.

   – Эти заявления были сделаны по отдельности, – пояснил Годолия. – Секретарь, передай свидетельства уважаемым членам собрания.

   И исписанные листы пошли по рукам. Члены Синедриона изучали свидетельства почти полчаса. Наконец Вифира покачал головой.

   – Я хочу допросить обвиняемого, – сказал Левин бен Финехая.

   – По всем пунктам обвинения? – встревоженно спросил Годолия.

   – Почему бы и нет? – ответил Левин. – Я хочу своими собственными ушами услышать, что он утверждает, будто приходится Всевышнему Богу Сыном.

   – Замечательно! – бросил Годолия, который не мог сделать ничего другого, кроме как исполнить просьбу.

   – Ты слышал вопрос, – сказал Левин, обращаясь к Иисусу. – Ты действительно Сын Всевышнего?

   – Он несколько раз обращался к всемогущему Богу как к своему отцу, – заметил Годолия. – Факты налицо.

   – Разве все мы не сыновья Господа? – ответил Иисус.

   – Ты говорил, что ты Мессия? А если говорил, то какие приводил доказательства в подтверждение этого?

   – Я никогда не говорил, что я Мессия.

   – Но у нас есть свидетельства, – возразил Годолия, – сделанные под присягой, что в Капернауме ты сказал: «Воля Пославшего Меня есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день». Разве ты не произносил этих слов?

   – Произносил.

   – Похоже, ты выдаешь себя за Сына Всевышнего, но при этом не утверждаешь, что ты Мессия? – спросил Левин бен Финехая.

   – Не всякое семя превращается в дерево, и не каждый цветок дает плоды, – ответил Иисус.

   – Ты также утверждал, что Храм превратился в разбойничий вертеп, что его следует разрушить и что ты восстановишь Храм за три дня. Какой властью? – спросил Годолия.

   – Божественный дух может заставить человека творить чудеса, – ответил Иисус.

   – Итак, мои отцы и братья мои, вы сами можете судить, что эти два заявления отделены одно от другого. Обвиняемый заявляет что наделен особой привилегией воскрешать тех, кто верит в него и это означает, что он сам бессмертен, поскольку появится в Судный день, и что тогда к нему перейдет власть Всевышнего, единственного, кто способен воскрешать мертвых. Таким образом, он считает себя не одним из многочисленных детей Господа, о чем заявил вначале, а единственным ребенком. Более того, он утверждает, что наделен исключительной властью и способен разрушить здание, которое возводили сорок шесть лет, и восстановить его за три дня. Удовлетворены ли мы?

   Доктора закивали.

   – Ты удовлетворен, Левий?

   – Я бы предпочел, чтобы обвиняемый признал, что он Мессия и в то же время Сын Всевышнего, – ответил Левий.

   – И что бы это изменило? – спросил Каиафа.

   – Тогда я смог бы сохранить свои сомнения относительно его мессианства. Однако мне трудно представить себе Мессию, который отрекается от своей мессианской миссии, – ответил Левий.

   – Воистину так! Это хороший вопрос! – раздался громкий голос. Это кричал Никодим.

   – Что за вопрос, Никодим? – спросил Каиафа.

   Никодим встал.

   – Некоторые из моих уважаемых собратьев находят, что в заявлениях обвиняемого и имеющихся свидетельствах о его речах и поступках есть противоречия. Однако я не принадлежу к числу полагающих так. Я могу понять, почему Мессия не признает своей миссии, – вследствие того что это тайная миссия. Ведь ни один пророк никогда не утверждал, что он пророк. Мы не имеем ни малейшего представления, как должен или не должен вести себя Мессия, потому что мы никогда не видели Мессию. Я могу также согласиться с тем, что Мессия, хотя и ничего не ведающий о своей сути, осознает свои небесные связи и свою власть. Нам, по крайней мере, известно, что этот человек творил чудеса. Я прошу вычеркнуть названный Годолией пункт, в соответствии с которым Иисус обвиняется в том, что он называл себя Мессией, используя право на сомнение. Я настоятельно прошу вас подумать о последствиях ужасной ошибки, которая будет заключаться в том, что мы вынесем приговор Мессии!

   Иисус внимательно посмотрел на говорившего, который вновь занял свое место. После выступления Никодима последовало долгое молчание. Сквозь окна в комнату лился яркий свет.

   – Я мог бы лучше подготовиться к подобным случайностям, – сказал наконец Годолия, – если бы не личность обвиняемого, которого четко характеризуют другие пункты обвинения. За несколько лет этот человек совершал поступки, которые можно считать доказательствами, убедительно свидетельствующими против его мессианской природы. Он посещал женщин сомнительного поведения, не праздновал субботу и устраивал скандалы. Одним словом, этот человек вел себя скорее как проходимец, чем как порядочный гражданин, и уж тем более не так, как подобает вести себя тому, кто наделен высочайшей миссией, – Мессии. Я спрашиваю у вас, осталась ли в ваших сердцах тень сомнения? Способен ли этот человек стать первосвященником и наследником трона Давидова? Может ли этот человек служить воплощением наших добродетелей в глазах чужеземцев? Может ли этот человек восстановить Закон, который, по его словам, больше не соблюдается? Неужели мы так низко пали в собственных глазах, что готовы рассмотреть возможность передачи высшей религиозной власти кудеснику, которого должно было бы изгнать из общества?

   Годолия подождал, пока эхо его слов, отразившись от стен, утихнет, а затем подошел ближе к членам Синедриона.

   – Отцы мои, братья мои! Прошу вас вспомнить о той ответственности, которая лежит на нас при вынесении приговора. Либо обвиняемый – Мессия и тогда он может претендовать на родственную связь со Всевышним, устранив тем самым все сомнения. Тогда первосвященник должен здесь и сейчас передать ему свой престол и все атрибуты власти. Одновременно вы должны уйти в отставку, поскольку недостойны быть хранителями Закона, по вашему недосмотру пришедшему в упадок. Либо обвиняемый – не Мессия, а его утверждения о родственной связи со Всевышним есть не что иное, как нечестивые вымыслы. В таком случае необходимо самым решительным образом устранить двусмысленность, уже так долго присущую этому делу. Мы больше не можем терпеть, чтобы шайки обезумевших бродяг продолжали кричать во всех пяти провинциях, что Иисус – Мессия, а Храм, Синедрион и самые уважаемые институты Израиля превратились в змеиные гнезда! Ведь все эти брызжущие слюной клеветники действуют по приказу человека, который стоит перед вами!

   M Годолия указал рукой на Иисуса. Глаза священника блестели от возбуждения. Даже Каиафа был тронут его красноречием.

   – Какого же наказания требует обвинитель? – спросил Иосиф Аримафейский.

   – Смертной казни, – ответил Годолия.

   Иисус даже глазом не моргнул.

   – Разве для дискредитации обвиняемого не достаточно бичевания? – спросил Левий бен Финехая.

   Каиафа с искаженным от ярости лицом вскочил и стал выкрикивать:

   – Значит, мы предпочли забыть, что такое богохульство? Разве это не богохульство – выдавать себя за Сына Всевышнего и Его единственного Сына? Я утверждаю, что это неслыханное богохульство!

   И Каиафа руками разорвал на себе платье. Раздался треск, резкий, словно крик. Волосатая грудь первосвященника трепыхалась.

   – Отец! – воскликнул Годолия, протягивая к Каиафе руки.

   – Я требую, чтобы приговор по этому делу был вынесен здесь и сейчас! – продолжал кричать Каиафа. – И напоминаю вам, что чрезмерная щепетильность свойственна только слабым душам.

   И первосвященник в изнеможении сел.

   – Секретарь, – заговорил Годолия, – открой свою книгу и приготовься считать руки, поднятые за смертную казнь.

   – Еще одно слово! – настойчиво прозвучал голос Никодима. – Нам всем известно, что у нас нет права приводить в исполнение смертями приговор, поскольку мы более не верховная, а только религиозная власть. Нам разрешено выносить и приводить в исполнение приговоры, в которых речь идет о взыскании штрафов и телесных наказаниях, не влекущих за собой смерть. Самым серьезным наказанием является бичевание, причем число ударов кнутом строго ограничено. Следовательно, смертный приговор, который может вынести под настойчивым давлением, – и тут Никодим метнул яростный взгляд в сторону Годолии и самого Каиафы, – наше собрание, будет носить сугубо символический характер, однако последствия окажутся отнюдь не символическими! Все, что мм можем сделать, если хотим, чтобы приговор был приведен в исполнение, – это передать обвиняемого в руки прокуратора Иудеи Понтия Пилата, высказав пожелание распять того на кресте. И если Пилат отвергнет наше пожелание и освободит этого человека, нам будет нанесено тяжкое оскорбление. Риск слишком велик! Сразу хочу заявить, что я не буду голосовать за смертную казнь. Я советую прибегнуть к бичеванию, наказанию, которое не подорвет нашу власть и наше достоинство.

   Глухой удар заставил всех повернуть головы и посмотреть на Анну. Он по-прежнему входил в состав Синедриона как старейшина. Анна несколько раз ударил кулаком по подлокотнику своего сиденья.

   – Мы собрались здесь вовсе не для того, чтобы обсуждать тактические ходы, – угрюмо изрек Анна. – Богохульство – это тяжкий грех, и оно должно быть наказано.

   Иисус слегка повернул голову и тоже посмотрел на Анну.

   – Секретарь, приготовься, – сказал Годолия.

   Секретарь развернул свиток с рукоятками, отполированными до блеска за долгое время. Помощник поддерживал свиток. Секретарь обмакнул перо в чернила и принялся царапать им по пергаменту.

   – Пусть те, кто выступает за смертную казнь, поднимут руки, – сказал Годолия.

   Несколько рук сразу же взметнулись над головами. Другие поднялись через несколько мгновений и не так уверенно. Шестьдесят четыре.

   – Суд постановляет, что обвиняемый Иисус Галилеянин, сын священника Иосифа, плотника по социальному положению, сорока одного года от роду, в этот день, 12 нисана 3795 года от сотворения мира, приговорен к смерти за богохульство Великим Синедрионом Иерусалима, большинством в шестьдесят четыре голоса, – прочитал секретарь.

   Каиафа спустился с помоста, намереваясь подписать приговор. Левит бросился к первосвященнику, чтобы надеть на него накидку Затем свои подписи поставили Годолия, старший из докторов, Вифира, старший из старейшин, Левий бен Финехая.

   – Проведите осужденного к Пилату, – приказал Каиафа.

   Двери открылись. Четверо охранников окружили Иисуса. Члены Синедриона вышли через правую дверь, а охранники и осужденный – через левую. Иисус дрожал. Ему было холодно.

   Порой одни люди распоряжаются жизнью других людей. Причем так поступали не только живые, ко и мертвые, их предки. Привидения были самыми кровожадными прокурорами, самыми безжалостными стражниками, самыми суровыми тюремщиками.

   Около дверей, выходящих во внутренний дворик, служители расставляли несколько жаровен, чтобы охранники, которые стояли у входа в Синедрион, могли погреться. Несколько прохожих, в том числе угрюмый горбатый старик, остановились возле жаровен.

   – Скажи, – обратился к нему один из служителей, – ты случайно не сторонник того, кого там сейчас судили?

   – Я не знаком ни с одним из тех, кого они судят, – прошепелявил старик.

   – Ну нет! – продолжал настаивать служитель, пристально разглядывая старика. – Я не раз видел тебя вместе с ним на улице. Ты прекрасно знаешь этого Иисуса!

   – А, его! – откликнулся старик. – Я разок-другой слушал его речи.

   Служитель саркастически улыбнулся.

   – Они выходят. Значит, заседание закончилось.

   Годолия пересек двор, направляясь к резиденции Пилата. За ним шли Иисус и охранники. Возможно, Иисус заметил старика, поскольку на мгновение замедлил шаг, обернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Старик заплакал.

   – Я вспомнил, как тебя зовут, – сказал служитель. – Ты Симон-Петр!

   Около старика появился молодой человек, походивший на лунатика. Он проводил взглядом Иисуса, скрывшегося под сводом дворца Асмонеев, затем повернулся и куда-то направился, шатаясь из стороны в сторону.

   – И тебя я знаю, – сказал вслед ему служитель. – Иоанн, так тебя зовут. Перестань плакать, – обратился он к старику, – иначе они тебя арестуют. Твой Мессия кончился. Спекся. Будь осторожней! Теперь они примутся за его сторонников.

   Симон-Петр вздрогнул и тоже ушел.


   Пилат не мог сдержать зевка даже в присутствии секретаря. Он плохо спал в эту ночь.

   – Ваше превосходительство, Синедрион сообщает через одного из своих членов, Годолию бен Иазара, о вынесении смертного приговора Иисусу. Арестованный был осужден за богохульство. Синедрион передает дело римским властям на рассмотрение, настойчиво рекомендуется немедленно привести приговор в исполнение.

   – Богохульство, – повторил Пилат.

   – Этот человек утверждает, что он сын иудейского Бога и его посланник на земле, – объяснил секретарь.

   – Знаю, знаю, – сказал Пилат.

   – Арестованный ждет внизу в сопровождении четырех иудейских охранников.

   – Отошли охранников и позови сюда Иисуса, – приказал Пилат.

   Секретарь спустился, чтобы передать распоряжение прокуратора. Охранники обменялись взглядами, явно не собираясь уходить. Они ждали, что им скажет Годолия.

   – Вы слышали приказ прокуратора, – сказал секретарь. – Убирайтесь!

   Немного поколебавшись, Годолия все же выразил несогласие:

   – Этот человек – пленник Синедриона. Мы хотели бы сами охранять его.

   Секретарь смерил Годолию высокомерным взглядом.

   – Мы находимся в римской императорской провинции. Арестованный переходит под юрисдикцию прокуратора Иудеи. Вы не имеете права сажать его в тюрьму, – спокойно сказал он. – Вам здесь нечего делать.

   Годолия обдумал слова секретаря. Блеф не удался. Пятеро мужчин удалились под ироничным взглядом римлянина. Иисуса отвели наверх, к Пилату.

   Прокуратор сидел. Иисус остановился напротив него.

   – Ты говоришь по-латыни? – спросил Пилат.

   – Немного.

   – Есть ли причина, по которой ты мог бы стать царем Иудеи?

   – Я не требую царства.

   Через окна, расположенные на противоположной стене, в комнату долетал шум с террасы, отделявшей дворец от крепости.

   – Течет ли в тебе царская кровь?

   – Нет, насколько мне известно.

   – Я не знаю ваших обычаев, однако мне известно» что, если среди вас появляется Мессия, как ты, – если это на самом деле так, как ты утверждаешь, – он должен занять престол первосвященника, а по традиции, до тех пор пока эта страна не превратилась в римскую провинцию, кидар первосвященника был неотделим от царского венца.

   – Ты хорошо осведомлен.

   – Итак, ты утверждаешь, что ты Мессия, но требуешь ли ты для себя царский трон?

   Шум, доносившийся с улицы, стал громче. Люди повторяли одни и те же слова. Пилат чуть повернул голову в ту сторону.

   – Я никогда не называл себя Мессией, – ответил Иисус.

   – Тогда кто ты? Почему тебя отдали под суд?

   – Мессия скоро придет.

   – Что? – удивился Пилат, теребя бороду. – Послушай, я не вижу ни малейших причин угождать твоим судьям и приводить их приговор в исполнение. Я хочу, чтобы ты понял это. Но меня не могут удовлетворить твои невнятные ответы. Говори яснее!

   Теперь они оба могли различить, что кричали люди, собравшиеся на улице:

   – Смерть богохульнику!

   – Полагаю, я правильно догадался, о чем ты думаешь, – сказал Пилат. – Если я, прокуратор Иудеи, освобожу тебя, ты окажешься пешкой в моей игре. Однако сейчас ты должен осознать, что ставка в игре – твоя жизнь.

   Пилат встал и направился к двери.

   – Прикажите людям, собравшимся внизу, замолчать, или я рассержусь.

   – Я им уже приказывал, – ответил стражник. – Но это толпа священников. Может, все-таки следует побить их палками?

   Пилат выругался и захлопнул дверь. Он обратился к Иисусу, который не изменил позы и теперь стоял спиной к прокуратору:

   – Слушай меня внимательно! На улице вот-вот из-за тебя вспыхнет мятеж. Было бы хорошо, если бы ты поскорее нашел доводы в свою защиту. Мы не можем торчать здесь весь день. Ты потомок Давида? Если да, подтверди, и этого будет более чем достаточно. Но скажи поскорее! Тогда я смогу немедленно освободить тебя, а чуть позже мы установим твою принадлежность.

   Пилат зашагал из угла в угол.

   – Возможно, Рим не проявит враждебности к законному царю Иудеи.

   Иисус посмотрел на Пилата. Хитрый. Честолюбивый. Солги и получи царский венец. Под всевидящим оком Господа?!

   В окно влетел камень. Крики стали неистовыми. Одна, а то и две сотни старых бородатых фанатиков требовали крови! И только потому, что их древние обычаи были опорочены!

   «Если в Риме кто-нибудь примется утверждать, будто он сын Юпитера…» – подумал Пилат.

   Нет, такого человека не встретят с распростертыми объятиями! Цезарь разгневается. У богов есть веские основания оставаться наверху и не плодить ублюдков! Даже Геркулес был бы брошен в тюрьму!

   – Проклятие! – прошептал Пилат на арамейском языке.

   Прокуратор выучил это слово: Maflouq! На латыни эквивалента не существовало, по крайней мере столь хлесткого. Пилат открыл дверь.

   – Охрана!

   Пилат позвал так громко, что все подскочили. Командир охранников не заставил себя ждать. Пилат на минуту задумался. Этот таинственный иудей вряд ли скажет что-нибудь определенное, а Пилату совершенно не хотелось доставлять Синедриону удовольствие. Необходимо было взять ситуацию под контроль.

   – Командир, выставь двадцать вооруженных людей перед террасой.

   Потом прокуратор повернулся к Иисусу и спросил:

   – Значит, тебе нечего сказать?

   – Я невиновен.

   Пилат недоверчиво посмотрел на Иисуса. Невиновен, да, но не в смысле, противоположном смыслу слова «виновен». И этот человек заставил Синедрион дрожать от страха?

   – Твоя невиновность никого не волнует! – воскликнул Пилат. – Невиновность никогда не имела значения, когда речь шла об интересах отдельных людей и целых народов!

   Дорога была каждая минута, а человек, голова которого была поставлена на кон, не нашел ничего лучшего, чем заявить о своей невиновности!

   – В данный момент в твоих руках судьба твоего народа. Хочешь ли ты стать вождем иудейского народа? Интересы иудеев и Рима могут совпасть. Ведь совпадали же они при Ироде Великом. Ты понимаешь меня?

   Иисус пребывал в полнейшей растерянности. Неужели для этих людей не было ничего важнее светской власти? Но в то же время ему не давал покоя и другой вопрос: неужели на протяжении всей своей жизни он только и делал, что готовился принести себя в жертву? Но ради чего? Иисуса охватила тревога, и он не нашел слов, чтобы ответить Пилату.

   «Он не верит мне, – думал Пилат. – Он думает, что я только притворяюсь».

   Прокула приоткрыла дверь и долго смотрела на Иисуса, потом, не выдержав взгляда Пилата, ушла.

   – Давай спустимся, – предложил Пилат.

   Прокуратор открыл дверь и резким кивком обратил на себя внимание секретаря и стражников.

   – Проводите его вниз вместе со мной.

   Они вышли на устланный плитами помост, нависавший над террасой. Собравшиеся снаружи приблизились к ним, однако они не решались дотрагиваться до стен языческого дворца, поскольку боялись осквернить тело и душу. Ну конечно! Назревал скандал. Пилат окинул толпу взглядом: одни раввины, их подручные и доносчики, ловко управляемые саддукеями! И уже только поэтому прокуратору захотелось сыграть с ними злую шутку.

   Раввины вновь начали кричать. Вернее, издавать душераздирающие вопли.

   – Замолчите! – грубо приказал Пилат на латыни.

   Эхо его приказа отразилось от стен дворца, перелетело через стены укреплений и растворилось в Иудейских горах. Гнев римлянина сразу же отрезвил и одновременно встревожил раввинов. В центре стоял Годолия, плотно сцепив зубы.

   – Я понимаю, – продолжил Пилат, – вы пришли, чтобы потребовать освобождения вашего царя.

   И прокуратор показал рукой на Иисуса, который устремил на толпу застывший взор.

   Ответом Пилату стали крики, свист, сжатые кулаки.

   – Тише! – вновь крикнул Пилат. – Неужели вы думаете, что мне нужен царь иудеев?

   Годолия стал красным, как переспевший гранат. Бессонница не только не обессилила его, но, напротив, наделила еще большей энергией.

   – Перестань оскорблять нас! Этот человек не только не наш царь, но и вообще не царь! Он самозванец!

   Пилат с нескрываемым удовольствием смотрел на Годолию, который начал терять над собой контроль.

   – Распни его! – кричал Годолия. – Мы приговорили его к смерти, поскольку он осквернил нашу религию!

   Раввины вторили Годолии:

   – Распни его! Распни!

   Однако это сборище вполне могло спровоцировать беспорядки! А прокуратору это было ни к чему. Конечно, он быстро подавил бы мятеж, но Рим непременно провел бы расследование…

   – Почему? Что плохого он вам сделал? – спросил Пилат.

   – Ты не понимаешь нашей веры! Распни его!

   Пилат повернулся к Иисусу.

   – Говори же! – буквально выдохнул прокуратор.

   Но Иисус, казалось, окаменел. Взять в свои руки власть и иметь дело с этими людьми!

   – По традиции в преддверии вашего праздника я освобождаю одного арестованного, – сказал Пилат. – Арестованных двое – он и Иисус Варавва![5]

   – Кто такой Варавва? – спросил один из раввинов, нахмурив брови. – Он наш человек?

   – Кто такой Варавва? – спросил Годолия у левита.

   Левит пожал плечами. Он не знал этого арестованного. Да и само имя казалось подозрительным.

   – Кого я должен освободить – Иисуса или Варавву? – продолжал настаивать Пилат.

   – Освобождай кого хочешь, но только не этого человека, – ответил Годолия.

   Пилат обдумал ответ Годолии, повернулся к своему помощнику и сказал:

   – Уведи арестованного. Пусть его побьют кнутом.

   Пилат попытался поймать взгляд Иисуса, но ему это не удалось. Прокуратор вернулся во дворец.

   – Пойдем, – сказал Годолии один из раввинов, – мы выиграли дело.

   – Я в этом не уверен. Он не отдал приказа распять этого человека. Я возвращаюсь в Синедрион, а ты скажи остальным, чтобы они ни в коем случае не расходились. Пилат может вывести сюда солдат, и тогда нам будет негде выражать недовольство.

   Было десять часов утра. Задул довольно сильный ветер. Годолия чихнул.

   – Пошли, – сказал охранник Иисусу, беря его за плечо.

   Командир охранников тоже попытался встретиться взглядом с осужденным, но и он потерпел неудачу.

   – Раздевайся.

   Слово, приказ, буквально отскочило от стен претории. Иисус огляделся. Солдаты сурово смотрели на него. Необычный преступник, поскольку прокуратор хотел избавить его от наказания. Иисус поднял голову. Ни страха, ни слез. Да, этот человек не такой, как все. Иисус снял платье без единого шва, то самое, которое соткала ему Мария, и бросил его на землю. Двое стражников толкнули его к колонне, возвышавшейся, словно ствол мертвого дерева, в центре двора, и связали руки, обхватившие этот столб, который теперь поддерживал лишь былые и будущие страдания. Свист, острая боль, несколько крюков, сдиравших кожу со спины. Вновь свист – и Иисус вздрогнул в ожидании боли. И вновь ливень страданий. Иисус знал: это был кнут с девятью тонкими ремнями и к концу каждого был прикреплен свинцовый крючок. Спина конвульсивно изогнулась, и Иисус ударился лицом о колонну. Его нос! И опять! Из носа полилась кровь. Свист и свинцовые крючки вновь впились в раны! Но тело можно подчинить своей власти! Иисус задыхался. Тело стало сползать на землю, колени подкосились. Удары сыпались на плечи. Мрак.

   – Двадцать один, – произнес чей-то голос.

   Иисус прижался к холодной колонне. Его развязали, и он упал. Они вылили на него ведро воды. Холод привел Иисуса в чувство. Он открыл глаза и очень медленно сел. Они стояли вокруг него.

   – Воды, – сказал Иисус.

   Ему налили один кубок, потом еще один. Зубы стучали так сильно, что Иисус пролил половину кубка себе на грудь. Ему было холодно, очень холодно… Он потянулся за своим платьем и, сидя на земле, попытался надеть его. Он дрожал от ледяного холода, а спина горела жарким огнем.

   – Отец, – прошептал Иисус.

   Складки платья, закрывшие ему рот, заглушили слова молитвы.

   – Некоторые утверждают, будто он царь, – сказал один из солдат.

   Иисус посмотрел на солдата и покачал головой.

   – Похоже, он хочет сказать, что он не царь, – заметил другой солдат.

   – Они вынесли ему приговор, потому что он царь? – спросил третий.

   Подошедший помощник Пилата посмотрел на Иисуса.

   – Как только он сможет держаться на ногах, отведите его к Ироду. Это приказ прокуратора.

   – Царь собирается нанести визит тетрарху, – сказал кто-то из солдат.

   Иисусу никак не удавалось твердо держаться на ногах, и солдаты были вынуждены поддерживать его. Они шли вдоль северной стены, а за ними следовали раввины и просто любопытные. Небольшая процессия вызвала удивление у галлов, охранявших дворец Ирода. Об их приходе сразу же доложили тетрарху.

   – Отец, – простонал Иисус и прислонился к стене.

   Солдаты подхватили его под мышки и повели к Ироду.

   – Здорово же они его отделали, – прошептал властитель. – Я не думал, что Пилат зайдет так далеко.

   – Он это сделал, чтобы не допустить распятия, – едва слышно объяснил Манассия. – Такого наказания должно быть достаточно.

   – Дайте этому человеку крепкой медовухи и хлеба. Помогите ему сесть, – приказал Ирод, повысив голос.

   Служители засуетились. Иисус выпил медовухи, и кубок сразу же выпал у него из рук. Он заставил себя съесть немного хлеба. А потом? Те, кто пытались ему помочь, не могли его понять. Воля Господа была им недоступна.

   – Ты слышишь меня? – спросил Ирод, стоя перед Иисусом. – Ты можешь говорить? Послушай, ни прокуратор, ни я, мы не намерены идти на поводу у Синедриона. Чтобы спасти свою жизнь, тебе достаточно сказать, что по отцовской линии ты потомок Давида, поскольку я знаю, что твой отец принадлежал к Давидову колену. Мы сразу же устроим твой отъезд из Иерусалима, а позднее мы, прокуратор и я, отдадим под твою власть Иудею. Царский венец Иудеи! Ты слышишь меня?

   – Пилат предлагал мне то же самое, – через силу выговорил Иисус. – Но это ни к чему не приведет. Я не требую царства.

   – Вместе с царством ты получишь престол первосвященника, – продолжал Ирод. – И тебе об этом хорошо известно. Разве ты не этого добивался? Ты почти у цели. Ты посеял тревогу среди членов Синедриона.

   – Мне ничего не надо, – повторил Иисус.

   От мучительных страдании его голос стал хриплым.

   – Я был послан для…

   Иисус задыхался.

   – …чтобы известить о наступлении Его царства. Ты не в состоянии мне помочь.

   – Кто тебя послал? – спросил Ирод, вытягивая шею, на которой вздулись вены. – О чем ты говоришь? Ты взбудоражил всю власть этой страны! И это вполне земное и реальное действие!

   – Я учил многих, но мало кто меня слушал. Ты вот не слушал.

   – Что слушал? – начал терять терпение Ирод. – Твоя жизнь в смертельной опасности! Я предлагаю тебе безопасность и трон Иудеи в обмен на признание, что в твоих жилах течет царская кровь! А ты что вытворяешь? Ты отвечаешь совершенно невразумительно. У нас нет времени для пустых разговоров. Возьми себя в руки и дай мне ясный ответ!

   – Мы говорим на разных языках, – ответил Иисус. – Ягненок не может научиться выть.

   Иисус закрыл глаза. А Ирод продолжал говорить до тех пор, пока его лицо не приобрело темно-багровый оттенок. Наконец воцарилось молчание.

   – Да что он за человек? – воскликнул Ирод, словно размышляя вслух.

   – Такой же, как Иоканаан, – ответил Манассия. – Впрочем, они родственники.

   Ирод наклонился к Иисусу, по-прежнему сидевшему с закрытыми глазами, и стал пристально вглядываться в человека, который только что отказался от царства. Иисус открыл глаза и устремил взгляд в глаза Ирода. Уставшие карие глаза. Темно-карие глаза с налитой кровью склерой.

   «Действительно ли он обладает железной волей? – спрашивал себя Ирод. – Или он просто сумасшедший?»

   В глазах измученного пыткой человека не было ни вызова, ни героической решимости. Эти глаза говорили: «Ты не сможешь меня понять».

   – Отведите его к Пилату, – сказал раздосадованный и одновременно растерянный Ирод.

   Те же самые раввины, которые следовали за Иисусом к дворцу Ирода, последовали за ним к резиденции прокуратора.


   Пилат бесцельно шагал из угла в угол залы второго этажа. Огорченная Прокула сидела молча.

   – Арестованный возвращается, – сообщил стражник.

   – Приведите его ко мне, – велел Пилат.

   Прокула встала и бросилась Иисусу в ноги, а затем расплакалась.

   – Встань, – сказал Иисус, – твои слезы смыли твои грехи.

   Пилат в недоумении наблюдал за происходящим. Прокула велела принести теплой воды и куски полотна. Ее распоряжение было исполнено незамедлительно.

   – Позволь мне омыть твои раны. У меня есть целебные бальзамы, – сказала Прокула.

   Иисус кивнул в знак согласия. Раб помог ему снять платье. Пилат поморщился, увидев на спине Иисуса черные от запекшейся крови полосы. Прокула добавила в воду уксус, сок подорожника, гвоздичное масло, толченую кору ивы. Затем она намочила кусок полотна и стала осторожно размягчать подсохшие сгустки крови на спине Иисуса. Из ран вновь потекла кровь.

   – У нас мало времени, – предупредил жену Пилат.

   В конце концов, все это противоречило здравому смыслу! Он приказал, пусть и против собственного желания, наказать человека бичеванием, а Прокула лечит его раны, да еще в присутствии мужа!

   – Это необходимо сделать, – твердо произнесла Прокула.

   Прокуратор вновь зашагал из угла в угол.

   – Надеюсь, что это наказание удовлетворит их, – прошептал Пилат. Повернувшись к жене, он приказал: – Довольно!

   Немного помолчав, Пилат сказал Иисусу:

   – Иди со мной!

   Они вышли на улицу. И сразу же сотни бородачей устремили на них взоры.

   – Вот он, – сказал Пилат. – Мне не в чем его упрекнуть. Посмотрите на него!

   И снова протяжный вой, и снова сжатые кулаки. Вдруг первые ряды зашевелились. Каиафа, Анна и Годолия пробивали себе дорогу сквозь толпу.

   – Прикажи его распять! – требовательно сказал Каиафа.

   Толпа закричала. Пилат оскалился.

   – Он уже был наказан бичеванием!

   – Я сказал: распни его! – воскликнул Каиафа.

   – Повторяю: нет ничего, в чем его можно было бы упрекнуть!

   – У нас есть закон, и в соответствии с этим законом, который Цезарь обещал уважать, этот человек должен быть приговорен к смертной казни, поскольку он богохульствовал, утверждая, будто он Сын Бога! – прокричал Годолия.

   – Уведите обвиняемого, – приказал Пилат стражникам.

   Недолго думая, прокуратор пошел вслед за ними.

   – Послушай, еще есть время все изменить. Кто ты? – обратился Пилат к Иисусу.

   – Если я скажу, что я сын Иосифа и Марии, это ничего не даст. Я нашел своего Отца, но они не знают Его. Я воплощаю собой Отца, которого они подвергают бичеванию. Ты и Ирод, вы хотите впутать меня в их интриги, однако ваши планы обречены на поражение. Вы не сможете меня спасти. Жребий брошен. Все это должно закончиться. Единственный способ истребить зло – это принести меня в жертву.

   – Тебе наверняка известно, что я наделен властью либо освободить тебя, либо распять, – сказал Пилат. – Я предпринял попытку тебя спасти, но сейчас ты должен мне помочь.

   – Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; посему более греха на том, кто предал Меня тебе.

   Из глубины помещения вышла Прокула и срывающимся голосом спросила:

   – Разве мы не можем порвать невидимые нити, связывающие тебя с твоими палачами?

   Иисус повернулся к ней. Возвышенное создание, которое в отчаянии заламывало руки.

   – Это было написано с самого начала, – ответил Иисус.

   – Но так ли это? – возразила она.

   – «Он истязаем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих, – читал Иисус на древнееврейском языке, – как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят…» Понимаешь ли ты древнееврейский язык, женщина?

   Прокула отрицательно покачала головой.

   – Когда станешь понимать этот язык, почитай Книгу пророка Исайи.

   Прокула застонала.

   – Я ненавижу иудеев! О, как я ненавижу эту покорность судьбе!

   И Прокула стремительно вышла.

   – Член Синедриона по имени Годолия просит разрешения побеседовать с вашим превосходительством, но на улице, – доложил секретарь Пилата.

   Пилат вышел и спустился на лифостротон. Годолия подошел к нему.

   – Это длится уже достаточно долго, ваше превосходительство, – сказал Годолия. – Ты должен понимать, что мы не изменим своего мнения. Кроме того, осужденный должен быть распят до захода солнца.

   – Ты приказываешь мне? – возмутился Пилат, неистово двигая челюстями.

   – Мы просто сообщаем тебе, что, если преступник не будет распят в установленные сроки, мы отправим посольство в Рим с жалобой, что ты попираешь наши законы, защищая самозванца, который требует отдать ему императорскую провинцию. Тебе все ясно?

   Пилат повернулся спиной к Годолии и отправился во дворец, где приказал секретарю вынести на террасу лохань с водой и кусок ткани. Вновь появившись перед раввинами, прокуратор прокричал.

   – Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы.

   Кровь Его на нас и на детях наших! – закричали в толпе.

   Пилат опять вернулся во дворец и приказал выдать Иисуса раввинам.

Глава XXV
От полудня до полуночи

   Черный полдень. Свинцовые тучи удивительно быстро закрывали небо над Иудеей.

   Римские солдаты вывели Иисуса наружу, на верхнюю из ступеней, отделявших лифостротон от террасы. Иисус покачнулся, когда посмотрел на охранников Храма, ожидавших его внизу.

   – Спускайте его, – сказал командир-иудей римскому командиру. – Мы не можем подниматься. Не будем же мы из-за этого совершать обряд очищения каждый час!

   Римлянин держал в руках платье Иисуса. Платье без единого шва. Где его мать? Сообщили ли ей? Где остальные?

   Римляне бросали ироничные взгляды на охранников-иудеев. Обряд очищения! Надо же! Они застыли в ожидании, словно говоря: «Поднимайтесь, если вы так сильно хотите заполучить его!»

   Иисус спустился по ступеням. Едва он покинул языческое здание, как охранники-иудеи буквально набросились на него. Сверху римлянин бросил Иисусу платье, и он поспешно надел его, поскольку дрожал от холода.

   Приближался ли сейчас мир к своему концу? Или это произойдет чуть позже? Иисус разглядывал толпу, где среди прочих находились Анна, Каиафа, Годолия и другие члены Синедриона, пристально следившие за ним. Почему они не кричали от радости? Неужели он действительно внушал им страх? Один из охранников Храма отделился от толпы и протянул Иисусу перекладину. Да, руки креста.

   – Пошли, – сказал охранник.

   Иисус попытался подтянуть к себе перекладину, но это оказалось выше его сил. Он хотел взвалить ее на плечи, но лишь разбередил раны и едва сдержал крик, настолько резкой была боль. Командир и сопровождавшие его шестеро солдат остановились.

   – Так мы никогда не доберемся до места, – сказал командир.

   Он явно был в затруднении.

   В толпе появились новые люди, но они тоже молчали. Неужели они были настолько взволнованы? Почему почернело небо? Из толпы вышел какой-то человек и сказал командиру, что готов нести перекладину. Командир спросил, как его зовут. Симон Киринеянин. Командир сразу же согласился. Симон Киринеянин возглавлял процессию, затем шел Иисус, а охранники замыкали ее.

   – Что это? – спросил, обернувшись, один из охранников.

   За ними следовал римский отряд численностью в десять человек. Охранники Храма почувствовали себя неуютно.

   Толстощекий молодой человек показывал пальцем на Иисуса.

   – Ты хотел разрушить Храм за три дня! Вот теперь выкручивайся! Старая женщина плюнула молодому человеку в лицо. У Ефраимовых ворот толпа рассеялась. Они не покинут пределов Большого Иерусалима накануне Пасхи, иначе им вновь придется совершать обряд очищения. И только Симона Киринеянина это, казалось, нисколько не заботило.

   Неужели конец света отсрочен? Совершенно очевидно, что он наступит, достаточно было взглянуть на цвет неба. Еще немного, и пойдет каменный дождь.

   На Голгофе уже суетились люди. Еще два преступника были приговорены к распятию на кресте. Помощники палача уже подняли на крест одного и собирались поднимать другого. Они просовывали ему под руки веревки со скользящими узлами. Палач вбил первый гвоздь в запястье первого преступника. Тот описался. Охранники расхохотались. Вновь раздались жуткие стоны.

   Симон положил перекладину на землю, перевел дыхание, взглянул на Иисуса и пошел в сторону Иерусалима.

   – Пей, – сказал Иисусу охранник-иудей, протягивая ему сосуд с напитком темного цвета.

   Иисус опустил в напиток кончик языка. Вино. Горькое. С наркотиком. Чтобы он скорее потерял сознание. Взгляд Иисуса упал на одного из римских солдат, которые наблюдали за ним. Римлянин покачал головой. Означало ли это: «Не выпил?» Но он действительно не станет пить.

   – Ты уверен, что не хочешь выпить? – спросил охранник-иудей.

   Иисус махнул рукой. Вдруг его охватила дрожь. Собрать все силы, собрать все силы! Их осталось так мало! Они схватили его и раздели. Теперь он был полностью обнажен. У него зуб на зуб не попадал. Спиной к твердому дереву, веревки под мышки. Его подняли. Раны на спине горели огнем. И это зловонное дыхание палача! Резкая боль в запястье. Это дышало тело. Собрать все силы? Снова резкая боль. Он, как и все его тело, превратился в сплошную боль. А как болели ноги! Иисус задыхался. Его тело опиралось на три болевые точки. Мышцы были до того напряжены, что он не мог дышать. Отец! Иисус глотнул столько воздуха, сколько хватило сил. Во рту пересохло.

   – Единым телом… – говорил далекий голос.

   – Но это не мое тело! – возразил внутренний голос.

   Отец! Трудно дышать. Он услышал, как сказал, что хочет пить. Губка, смоченная в уксусе, разведенном водой, коснулась его губ. Он жадно припал к ней.

   – Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?

   – Ты не должен был давать ему пить.

   – Теперь командую я. Приказ Пилата.

   – Для трех крестов?

   – Для трех. Ты можешь возвращаться, чтобы совершить обряд очищения. Ты не увидишь закат солнца, не так ли?

   – Илию зовет он. Посмотрим, придет ли Илия спасти его!

   Снова боль. И снова боль. Боль во всей груди. Странно, но внезапно наступило облегчение.

   Значит, Отца не было. Ничто никогда не происходит так, как предполагаешь. Душа, отделяющаяся от тела, чувство полета, но куда? Отец, Тебя там не было, Тебя там нет, Тебя там больше нет…

   – Но ведь я же тебе сказал, что теперь командую я. Ты не имел права пронзать ему грудь копьем. Убирайся!

   – Ха, уж не думаешь ли ты, что это твой царь?

   – Ему проткнули не сердце, из раны вытекло много воды…

   – А теперь я приказываю всем охранникам Храма покинуть Голгофу. Таков приказ прокуратора!

   – Где этот приказ?

   – Вот.

   – Хм! Что за надпись прибивают вверху? «Иисус Назорей, царь иудейский». Да на трех языках! Скажи на милость! Это не пройдет! Этот человек – не наш царь!

   – Говорю вам, убирайтесь! Стража, арестуйте всех охранников Храма на Голгофе!

   – Ты будешь держать ответ перед Пилатом за эту надпись!

   – Я уже держал ответ. Твой первосвященник хотел было воспротивиться. Но не забывай, иудей, что мы правим Палестиной. Стража, немедленно арестуйте этого человека!

   – Хорошо, хорошо, мы уходим. Пошли, они явно ищут повода для драки.

   – Не забудь захватить палача и его помощников.

   – Что? Но…

   – Я имею право подвергнуть бичеванию любого, кто не подчинится приказам прокуратора Иудеи, завтра утром, в субботу, и в день Пасхи. Палачи должны уйти с тобой.

   Голос Иоканаана заполнил пространство, отразившись от каменного неба. Он произносил и распевал непонятные слова.

   – Только через плоть!

   Иоканаан, но плоть есть ничто… Тело, мое тело исчезает, оно всего лишь листочек, оторвавшийся от дерева. Мои ноги горят, моя грудь превратилась в жаровню. Мои руки подобны пламени, а спина – горящая головешка! Моя свеча угасает. Спускается мглистая ночь. Красная ночь! Огненная ночь! Сердце, оно бьется так медленно. Какая разница между медлительностью и остановкой? Воск расплывается. Пламя трепещет, агонизирует. Ледяной холод. Над Голгофой свирепствует буря. Море страдающих душ затопляет страну. Его волны доходят до стен Иерусалима и поднимаются к верхушке креста. Отец, Отец… Птица, застигнутая бурей в полете, неистово машет крыльями.

   – Палач, я приказал тебе и твоим помощникам уйти вместе с охранниками. Так почему ты еще здесь?

   – Послушай, римлянин, тела надо снять до заката солнца. Кто будет их снимать? Ты и твои люди?

   – Мы снимем их. Оставь лестницу. И клещи тоже.

   – С каких это пор римляне…

   – Ты хочешь, чтобы завтра я отхлестал тебя кнутом?

   – Отхлестать кнутом палача? Ты одурманен наркотиками! А кто будет хоронить?

   – Ты.

   – Я? Я буду проклят, если приду сюда после захода солнца.

   – Ну что ж, мы оставим их лежать на земле.

   – Оставить тела без погребения накануне Пасхи?

   – Значит, ты похоронишь их завтра. Не злоупотребляй моим терпением.

   В ответ раздались проклятия.

   Непрестанно выл ветер. Небо опустилось почти до самой земли. Это плохо, когда небо так близко. Небо должно быть высоко. Всегда.

   – Гай, возьми дубину палача и перебей берцовые кости разбойникам, тем, что слева и справа.

   Ввысь взлетели вопли мучений и отчаяния. Резкий удар. Хруст. Еще один удар. Снова хруст. И наконец последний удар.

   Молния обнажила гнилостную природу вещества, которое образовывало небо. Потом разразилось то, что, за неимением других слов, можно было назвать грозой. Лавина разлагающихся душ обрушилась на землю. То были мертвые демоны и развращенные ангелы. Дождь. Нет, не дождь, а их слизкие флюиды, пронзавшие наэлектризованный воздух.

   Римляне выругались. Проклятый Восток!


   Пилат изнемогал на своем ложе. Гроза усилила ревматические боли. И кожный зуд. Он почесал спину. Раздался стук в дверь. Это был секретарь.

   – К вашему превосходительству два человека из Синедриона.

   Прокула была хорошо осведомлена. Она уже говорила мужу, что к нему должны явиться два члена Синедриона, которые попросят выдать им тело Иисуса, поскольку, пояснила она, у Иисуса, если, конечно, палачи не перебили несчастному берцовые кости, есть шанс, правда ничтожный, остаться в живых. Однако большинство сведений Прокула получала от чернокожей женщины, жуткой сплетницы, и Пилат не придал никакого значения словам супруги. К тому же ему казалось, что из-за казни Иисуса у Прокулы помутился рассудок. Неужели она влюбилась в него? Только один человек имел власть приказать не дробить Иисусу берцовые кости, и этим человеком был он, Понтий Пилат, прокуратор Иудеи. Разве кто-либо, особенно члены Синедриона, могли рассчитывать, что палачи не станут способствовать смерти? Пилат прекрасно знал, что Синедрион хотел, чтобы все трое распятых умерли до захода солнца, поскольку религия иудеев запрещала накануне Пасхи оставлять на крестах умирающих И он, Пилат, только он один мог заставить иудеев – и охранников Храма, и палачей – покинуть Голгофу. Сразу после захода солнца он намеревался приказать тайно снять Иисуса с креста. Если, конечно, этот человек будет жив. Зачем? Чтобы позлить Синедрион. Конечно, в Риме все эти тайные махинации, основанные на расчетах, достойных как паука, так и ядовитой змеи, покажутся просто смешными. Однако он, Понтий Пилат, не желал оставлять последнее слово за фалангой этих мелочных и желчных бородачей. Как он поступит с Иисусом? Он покажет его им в Цезарее или в Иерихоне…

   – Да. Пусть войдут.

   Двое мужчин, уставшие, задыхающиеся, закутанные, вернее, упрятанные в складки мокрых грязных накидок. Казалось, кисточки накидок собрали всю грязь с дороги. Как ни странно, этих двоих вовсе не заботило, что они переступают порог языческого дома. Заинтригованный, внезапно почувствовавший себя нехорошо Пилат встал. К горлу подступила тошнота, нестерпимо зудела кожа, а голова вдруг закружилась. Они немного откинули капюшоны, и Пилат узнал их. Это были Иосиф Аримафейский и Никодим.

   – Ваше превосходительство, мы пришли узнать, можем ли мы забрать тело распятого Иисуса.

   – Тело? Уже? – удивился Пилат.

   – Мы были на Голгофе. Этот человек умер. Охранник Храма пронзил ему сердце.

   Пилат побагровел от злости. Его приказ не был исполнен! Охранники Храма остались на Голгофе. И они убили этого человека на кресте!

   – Как? – спросил прокуратор.

   – Lancea.

   Тонкий плоский клинок, не больше дюйма в самом широком месте. Пилат распахнул дверь и прорычал:

   – Гай!

   Старое, морщинистое, доброе лицо. К счастью, у Пилата еще оставались такие солдаты.

   – Гай, распятый Иисус умер?

   – Я сейчас пошлю туда человека, ваше превосходительство.

   – Бегом!

   Пилат искоса взглянул на посетителей. Неужели они издевались над ним, утверждая, что Иисус умер, хотя на самом деле мог еще быть живым? И от чьего имени пришли просить выдать им тело эти два члена того самого суда, который приговорил Иисуса к смерти? Прокула, обладавшая, в определенной мере, здравым умом, говорила, будто они надеялись, что Иисус выжил. Но тогда почему они пришли с просьбой отдать им труп? Как все это странно!

   – Что вы собираетесь делать с трупом? – спросил Пилат.

   – Я хочу похоронить его в принадлежащей мне гробнице. Это совсем новая гробница, – ответил Иосиф Аримафейский.

   Пилат налил себе медовухи.

   – Но разве вы не порочите себя этим в глазах ваших собратьев по Синедриону?

   – Всем известно, что мы выступали в защиту Иисуса, – ответил Никодим, оскорбленный тем, что Пилат подозревает его в двойной игре. – Мы действовали и продолжаем действовать открыто.

   – И больше никто, кроме вас, не защищал Иисуса?

   – Несколько членов Синедриона считали Иисуса невиновным, но мы оказались в меньшинстве, – ответил Никодим.

   Пилат зашагал по комнате, пытаясь, чтобы шаг соответствовал ширине плит.

   – Как могло случиться, что он умер? – наконец спросил прокуратор. – Ведь я же приказал не перебивать ему берцовые кости!

   – Мы знаем, – откинулся Иосиф Арифамейский. – Но ему пронзили копьем грудь.

   Центурион, позволивший охранникам Храма сделать это, ответит головой за свою оплошность! Пилат крепко сжал зубы.

   – Удар lancea не всегда приводит к смерти, – заметил прокуратор. – Многие солдаты оставались в живых после получения гораздо более серьезных ран, нанесенных не lancea, a hasta или pilum [6].

   Пилат остановился и резко повернулся.

   – Как вы думаете? Этот человек действительно мертв?

   Никодим от удивления вытаращил глаза.

   – Этого человека распяли сразу после полудня, – заговорил Пилат, глядя на клепсидру. – А сейчас пять часов. Было бы удивительно, если бы он умер, провисев на кресте всего пять часов! Вам, как и мне, хорошо известно, что были случаи, когда распятые оставались живыми на кресте в течение целой недели, а самый короткий срок, по истечении которого человек задыхается на кресте, не может быть меньше двенадцати часов! И даже тогда, чтобы ускорить смерть, надо перебить берцовые кости. А у Иисуса кости целы! Ведь ему не перебили кости, не правда ли?

   – Да, не перебили, – подтвердил Иосиф Аримафейский.

   Пилат вновь принялся шагать по комнате, залитой зловещим светом светильников, зажженных еще в полдень.

   – Вы сказали, что знаете о моем приказе не перебивать Иисусу берцовые кости. Но как вам об этом стало известно?

   Иосиф Аримафейский пристально разглядывал рытвины и шишки на лице Пилата, его голову, почти полностью облысевшую, если не считать редких прядей, поседевших из-за жизненных невзгод и ответственности. Да и Пилат с не меньшим вниманием смотрел на нечто, напоминавшее морщинистую ткань, на месте лица иудейского торговца, и на высохшее яблоко, в которое превратилось лицо Никодима. Внезапно прокуратора пронзила мысль: его добрая воля ни к чему не привела, Синедрион оказался в выигрыше, Иисус умер, а они, все трое, были всего лишь людьми, обманутыми ядовитым полднем, иссушенным жаркими лучами солнца, и он, прокуратор Иудеи, несмотря на огромную власть, данную ему Римом, не сумел спасти жизнь одного, лишь одного человека!

   – Мы обращались к твоим людям с просьбой не перебивать Иисусу берцовые кости, и они сказали, что ты уже отдал такой приказ, – ответил Иосиф Аримафейский. – Что касается раны, она действительно не смертельная, но нам показалось, что этот человек умер, поскольку голова Мессии Иисуса опустилась на грудь.

   «Мессия Иисус! В какую же безумную авантюру меня вовлекли! – подумал Пилат. – Надо же, Мессия! Меня, прокуратора Иудеи!»

   – Кто еще кроме вас был там?

   – Мы были одни.

   – Мне говорили, что у него были преданные ученики.

   Оба иудея пожали плечами.

   – Этим утром старший из них, некий Симон-Петр, грелся около дверей Синедриона. Но когда его спросили, кто он такой, он сделал вид, будто не знаком с осужденным. Другой ученик, тоже находившийся в Иерусалиме, Иоанн, о котором говорят, что он приходится родственником Анне, исчез после полудня.

   Пилат аккуратно поставил мысок сандалии на полоску цемента, разделявшую две мраморные плиты.

   – С такими сторонниками… – начал прокуратор.

   Не закончив фразы, Пилат повернулся к окну, одну из створок которого захлопнул ветер. Набухшие облака, казалось, готовы были рухнуть на землю, словно мертвые левиафаны. Раздался стук в дверь. Вошел секретарь, а за ним запыхавшийся солдат, с которого градом катился пот.

   – Ваше превосходительство, этот человек, похоже, действительно умер.

   – Он потерял много крови?

   – Не очень, ваше превосходительство. Если не считать ран на руках и ногах. И небольшой узкой раны на боку. Но дождь мог смыть кровь.

   – Кто находится на горе?

   – Отряд, посланный вашим превосходительством. Однако там есть и другие люди, которые чего-то ожидают.

   Пилат кивнул. Секретарь удалился и закрыл за собой дверь.

   – Если он потерял немного крови, – задумчиво произнес Пилат, глядя на Иосифа Аримафейского и Никодима, – значит, я это знаю по собственному опыту, он оставался в живых после того, как его ранили. Иначе либо у него вообще не было бы кровотечения, либо из него, как из некоторых трупов, потекла бы черная вода. Хорошо, он ваш. Но держите меня в курсе событий!


   Мнимая ночь уступила место настоящей. Ветер гнал тучи на запад.

   – Я хочу немедленно пойти туда! – сказала Саломия своей бабке.

   – Женщинам негоже ходить на Голгофу, – заявила Мария Клеопа, имея в виду совершенно голых мужчин на крестах. – Более того, о нем есть кому позаботиться. Если он жив, мы встретимся с ним позже.

   Мария Лазаря молчала: она тоже искала предлог, чтобы отправиться на Голгофу. Но накануне Пасхи стражники непременно обратят внимание на женщин, проходящих черев Ефраимовы ворота.

   – Я пойду одна, – сказала Саломия.

   Она закуталась в накидку, поглубже надвинула капюшон и направилась к двери.

   – Я пойду с тобой, – обронила, вставая, Мария Лазаря.

   – Подождите! – воскликнула Мария Клеопа. – Хорошо, я тоже пойду с вами.

   Она хлопнула в ладоши, и в комнату вошла рабыня.

   – Принеси мне черную накидку, девушка, и скажи Хусейну, что он будет сопровождать нас, – мы идем за городские ворота.

   Вскоре три женщины под охраной вооруженного нубийца направились к Ефраимовым воротам. Три тени, неслышно прокравшись вдоль ярко освещенного дворца Асмонеев, вышли за первые стены укрепления. Стражники, забившиеся в караульную из-за сильного холода, не заметили их. На Голгофе женщины замедлили шаг: в свете факелов они увидели три креста, тела мужчин, а также ястребов и стервятников, круживших в небе. Они остановились на некотором расстоянии, внимательно глядя на происходящее. На горе было около двух десятков мужчин, половину из которых составляли римские солдаты. Солдаты не теряли времени даром. Один из римлян под пристальными взглядами двух мужчин в накидках схватил клещи, вытащил гвоздь, пронзавший ноги Иисуса, и бросил его на землю. Затем он при помощи еще троих солдат приставил лестницу с левой стороны креста, взобрался на нее и выдернул гвоздь из правой руки Иисуса. Тело распятого упало на римлянина, поскольку удерживалось на кресте только гвоздем, пробившим левую руку. Трое помощников поспешили поддержать тело, ухватившись за ноги, которые висели всего в трех локтях от земли, поскольку крест был не очень высоким. Римлянин спустился и переставил лестницу. Затем он выдернул последний гвоздь и, стараясь сохранять равновесие и одновременно поддерживая руку Иисуса, осторожно спустился. Четыре человека опустили тело на землю. Один из двух зрителей в накидках нагнулся и припал ухом к груди распятого. Ветер унес слова, с которыми он обратился к солдатам. Но капюшон упал, и Мария Клеопа узнала мужчину: это был Иосиф Аримафейский. Другим человеком в накидке был Никодим Он развернул саван. Взяв Иисуса за ноги и под мышки, Иосиф Аримафейский и Никодим положили его на длинную полосу ткани, присыпали тело содержимым двух мешочков, которое издали походило на песок, а затем завернули его в саван. «Мирра и алоэ, – подумала Мария Клеопа, – чтобы не допустить гниения. Как будто это возможно! Хоть двадцать фунтов мирры и алоэ!» Однако они не подвязали ему подбородок и не закрыли лицо сударием! Мария Клеопа пребывала в растерянности. Умер ли Иисус на самом деле? Уж больно странно вели себя эти добровольные могильщики! Вне всякого сомнения, члены Синедриона знали, что перед тем, как положить тело на саван, его следует обмыть. И что надо подвязать подбородок! И что надо закрыть лицо сударием прежде, чем наглухо обмотать тело саваном! Да, они положили на глаза по серебряной монете, но… Мария Клеопа сощурилась, чтобы лучше видеть. Да, Никодим держал в руке сударий! Она толкнула локтем Марию Лазаря.

   – Сударий… – выдохнула Мария Клеопа.

   Мария Лазаря кивнула. Она тоже обратила внимание на столь странный ритуал. Римляне спускали с крестов других распятых. Иосиф Аримафейский, Никодим и командир римских солдат о чем-то посовещались. Двое солдат подняли тело, завернутое в саван, который, впрочем, не был зашит, вопреки обычаю, и направились к ближайшему кладбищу. Мария Клеопа продолжала что-то едва слышно бормотать. Почему они не закрыли лицо Иисуса сударием?

   – А почему один из мужчин, которые заворачивали Иисуса в саван, дергал его за руку? – спросила Саломия, когда небольшая процессия прошла через Ефраимовы ворота в обратном направлении.

   Мария Клеопа так и застыла на месте. Свет факелов выхватил ее огромные, густо обведенные сурьмой глаза, которые, казалось, о чем-то хотели сказать. Но уста так и не разомкнулись. Мария Клеопа была всего лишь старой царицей, утратившей последнюю возможность восполнить лишения своей длинной жизни – оплакать умершего Мессию – или радоваться, поскольку оставалась надежда, надежда надеяться.


   На кладбище двое слуг ждали Иосифа Аримафейского и еще двое – Никодима. Они повели солдат, которые несли тело Иисуса, к гробнице, выбитой в скале, совершенно новой гробнице, расположенной в четверти часа пути от Голгофы. Эта гробница имела форму куба. В нее вел низкий сводчатый проем. Слуги подхватили тело Иисуса. Иосиф Аримафейский отдал солдатам туго набитый кошелек, взял один из факелов, которые до сих пор держали слуги, а потом взял еще один и протянул его Никодиму. Слуги вошли в гробницу и положили тело на одно из четырех каменных лож, выдолбленных в стенах. Никодим, по-прежнему державший в руках сударий, положил его около головы Иисуса. Они не стали читать молитву. Шестеро мужчин вышли наружу. Раздался скрежет. Это слуги подкатили большой круглый камень, голел, и закрыли им вход. Затем они приставили к нему плоский камень меньших размеров, дофек. Через два дня после Пасхи Каиафа придет сюда, чтобы запечатать гробницу. Едва слуги закончили, как вдруг неизвестно откуда появились охранники Храма.

   – Приказ первосвященника, – сказал один из них. – Мы будем охранять гробницу.

   Старая ласка хотела убедиться, что никто не похитит труп его врага. Иосиф Аримафейский пожал плечами. Бедный, бедный Каиафа! Шестеро мужчин двинулись в обратном направлении, освещая себе дорогу факелами. За ними следовали римляне. Они направлялись в трактир – осушить по кубку вина. Иосиф Аримафейский обернулся в последний раз. На Голгофе остался только один крест. Снимая двух преступников, солдаты просто перерезали веревки, связывавшие поперечный брус со столбом, И преступники упали на землю, оставаясь наполовину распятыми.

   Вернувшись в Иерусалим, Иосиф Аримафейский и Никодим отпустили своих слуг, щедро вознаградив их. Но они не разошлись по домам, а продолжали стоять в тени дома Иосифа. Внимательно оглядевшись и убедившись, что на улице никого нет, Никодим прошептал:

   – Его члены были гибкими.

   – Я заметил, – откликнулся Иосиф Аримафейский. – И ты не закрыл ему лицо сударием.

   – Но ведь и ты не зашил саван, – еле слышно сказал Никодим. – Его шея была теплой! И это при таком холоде!

   – Как бы то ни было, мы были обязаны похоронить его. Ведь не могли же мы просто унести тело. Даже Пилат не простил бы нам этого!

   Немного помолчав, Иосиф Аримафейский добавил:

   – Что делать? Ведь мы не уверены, что он жив!

   – И тем более мы не можем уйти и спокойно лечь спать! Нужно понаблюдать за ним! А если он очнется в гробнице? – сказал Никодим.

   Они еще немного постояли.

   – Нужно возвращаться, – решил Иосиф Аримафейский.

   – Но стражники?…

   – Стражники! – пренебрежительно произнес Иосиф Аримафейский. – Они получили свое! Не поможешь ли ты мне отодвинуть камень? Я предпочел бы, чтобы мои слуги ничего об этом не знали.

   – Конечно, я помогу сдвинуть камень. Он же круглый. Но если ты думаешь, что наши слуги ни о чем не догадываются…

   – И все же лучше обойтись без них, – сказал Иосиф.

   – А если он жив, что мы будем делать?

   – Мы не сможем уйти с ним достаточно далеко. У меня есть дом около Еммауса. Это будет первым этапом. Потом… Господь поможет ему скрыться!

   – А если он мертв? – спросил Никодим.

   – Тогда мы, разумеется, оставим его там.

   – Но как мы попадем в Еммаус? Нам потребуется мул или лошадь. Может, мне сходить за лошадью?

   – Нет, не надо. Лошадь привлечет слишком много внимания. Лучше мул. Я буду ждать тебя здесь. Принеси две палки и кинжал.

   – Мы ничего не ели, – сказал Никодим, – Если нам придется этой ночью идти в Еммаус…

   Они пошли в трактир и, чтобы избежать ненужного интереса, вели разговор на греческом языке. Но ели они мало. В десять часов вечера двое мужчин и мул прошли через Ефраимовы ворота.

   …Мир был наполнен криками и ревом. Мир – это ревущее море и ничего больше. Господь может править миром только тогда, когда крики и рев прекратятся, но они не прекратятся немедленно. Почему нет ни криков, ни рева там, где колышутся верхушки деревьев и ползают черви?… Но именно из этих криков и рева и сделаны птицы, цветы… Лилия и ласточки кричат, кричит солнце и даже луна, эта могила окружена криком и ревом. Нить… Очень тонкая нить, тоньше, чем паутина… Вернись, боль! Ты есть жизнь! Жажда. Жажда! Пламя и жажда! Неужели глаза наполовину умерли, раз здесь так темно? Бой барабанов. Жажда. Бой барабанов. Кто бьет в барабан? Воздуха! Жажда. Воздуха! Воды! А этот запах… Неужели земля пахнет миррой? Черное море. Жажда. Бой барабанов.

   Ночь расползлась на клочки, и сверху, в такт барабанам, полились потоки крови. Волна захлестнула стену, более высокую, чем тысячи гор. Белый огонь опустошил холмы Израиля, а люди упрямо продолжали что-то бормотать. Красная звезда плясала на конце посоха под грозный рокот сотрясавшейся земли. На стене гробницы появилась человеческая тень. Иосиф Аримафейский нетерпеливо склонился над саваном и медленно снял его. И тут же из его груди вырвался крик. Прибежали стражники. Иисус смотрел на них красными глазами. Серебряные монеты, которые Иосиф положил ему на веки, упали и теперь лежали около ушей.

   Никодим тоже закричал.

   Закричали и стражники, дрожавшие от ужаса.

   Люди не могли крепко держать факелы, и их пламя неистово колыхалось.

   Иисус попытался вытянуть руку.

   Затем он попросил воды.

   Растерянный Никодим пошел к охранникам, чтобы взять у них бурдюк. Охранники пали на землю ниц и молили о пощаде.

   Мул бил копытом. Звезды потрескивали, словно яйца на сковороде.

Глава XXVI
«Конец есть начало»

   Скандал разгорелся в субботу незадолго до полудня, и слухи о нем разлетелись так же быстро, как песок попадает в рот при сильном ветре. В курсе событий оказались все: и тотчас побледневшие торговцы Храма, и торговавшиеся, но так и ничего не купившие женщины; проститутки из квартала Крепости, которые вдруг разбежались кто куда, и повара в подвалах дворца Ирода, забывшие, что куропаток надо положить в печь; торговец пряностями, продавший мирру и ладан Иосифу Аримафейскому и Никодиму, и служитель, говоривший позавчера с Симоном-Петром, и даже глухая жена Левия бен Финехая. Могилу Иисуса нашли пустой. Празднование субботы превратилось в фикцию.

   Это известие поразило Каиафу, направлявшегося в Святую Святых, словно четырехдневная лихорадка, внезапно поражающая ничего не подозревающего путешественника. Первосвященник позвал Годолию, но того нигде не могли найти. Тогда он потребовал к себе начальника охраны Храма, но выяснилось, что тот ушел вместе с Годолией. Каиафа вошел в самое святое место Храма с невидимым камнем за пазухой. Он предчувствовал неминуемую катастрофу.

   Годолия появился в третьем часу после полудня.

   – Где ты был? – голосом, лишенным всяких эмоций, спросил его Каиафа.

   – Я проводил расследование.

   – И что ты обнаружил?

   – Пустую гробницу. И обезумевших стражников.

   Годолия сел напротив первосвященника. Его лицо приобрело землистый оттенок.

   – Кто первым нашел пустую гробницу? – спросил Каиафа.

   – Женщина, которую все зовут Мария Лазаря, она сестра племянника Марии Клеопы. Как утверждают, она пошла помолиться около гробницы, нашла ее разверзнутой, а рядом увидела стражников в состоянии, близком к кататонии. Она встревожилась и принялась расспрашивать двоих мужчин, которые поднимались на гору. Выяснилось, что это ученики Иисуса, некие Симон-Петр и Иоанн, последний будто бы внучатый племянник Анны. Они сразу же пошли убедиться, правду ли она говорит. Затем она сообщила об этом Марии Клеопе и матери Иисуса. Теперь на Голгофе находится около пятисот человек. Я расставил стражников, но это, разумеется, уже бесполезно.

   Каиафа нервно тер ладонями лицо.

   – Но стражники, они-то что говорят?

   Годолия еще сильнее нахмурился.

   – Один из них плюнул мне в лицо, – наконец нехотя признался Годолия. – Они оба видели воскресшего Иисуса. И это все, что я смог вытянуть из них.

   – Иисус воскрес, отодвинул голел и дофек и растворился в ночи? – вскричал Каиафа.

   – Разумеется, нет. Стражники были подкуплены. И все же, когда они увидели нечто, не поддающееся объяснению, они почти лишились рассудка. Они бросили форму на землю, предварительно разорвав ее. А когда я заставил их подобрать ее, они стали выть и заламывать руки на глазах у всех. Следовательно, весьма вероятно, если не сказать достоверно, что они видели нечто, что смутило их. Похоже, Иисус жив.

   – Иисус жив, – повторил охваченный ужасом Каиафа.

   – Иисус жив, – повторил Годолия. – Он провел на кресте только пять часов, и ему не перебивали берцовых костей. По приказу Пилата. Примерно в пять часов вечера десять легионеров во главе с командиром прогнали охранников Храма, а потом палача и его помощников. Наши люди могли лишь подчиниться приказу прокуратора. Палач приходил жаловаться, что римляне велели ему под страхом смерти сегодня утром, то есть в субботу, похоронить трупы, но это были только трупы двух разбойников.

   – Знаю, – ответил Каиафа. – Но я полагал, что римляне только хотели нам досадить, помешав совершить казнь и погребение так, как мы намеревались. Однако это не имеет ничего общего с тем фактом, что Иисус жив!

   – Дело сделано, – заметил Годолия. – Это было частью заговора. Если Иисусу не перебили берцовые кости, то только для того чтобы дать ему больше шансов остаться в живых. Погребение устроенное Иосифом Аримафейским и Никодимом, было обыкновенной комедией. Этот человек был жив, когда два уважаемых члена Синедриона поместили его в гробницу. Они планировали через несколько часов вернуться и вытащить его оттуда.

   – Значит, Иосиф Аримафейский и Никодим были в сговоре с Пилатом? Невероятно! – воскликнул охваченный яростным негодованием Каиафа, резко вставая. – Разыщи и приведи ко мне Иосифа Аримафейского! Пусть его допросят прямо здесь! Он будет изгнан из Синедриона или…

   – Иосиф Аримафейский покинул Иерусалим вечером, и, вероятно, меньше всего его заботит то, что он будет изгнан из Синедриона. Да и кто его изгонит? – заметил Годолия.

   – Что ты такое говоришь? – удивился Каиафа.

   – Иосифа Аримафейского надо судить. Но я не рискнул бы отдавать его под суд.

   – Почему?

   – Сегодня утром шесть членов Синедриона, высказавшихся за смертную казнь, спросили меня, не собираемся ли все мы с понедельника наложить на себя епитимью, поскольку приговорили к смерти того, кто был Мессией. Разумеется, есть и другие, которые считают, что мы совершили ошибку. Все верят в воскрешение Иисуса из мертвых. Сам Вифира поднимался на Голгофу. Он увидел стражников и решил, что их поразило какое-то сверхъестественное явление.

   – Значит, распятие ни к чему не привело, – прошептал Каиафа.

   – У нас не было другого выхода, – холодно произнес Годолия.

   – Но кто похитил тело Иисуса?

   – Не знаю. Вполне вероятно, что подручные Пилата. Также вероятно, что это люди Ирода, поскольку тетрарх так и не простил себе, что был вынужден казнить Иоканаана. Возможно, это сделала его родная мать, или Мария Клеопа, или даже падчерица Ирода Саломия. Еще возможно, что это были Иосиф Аримафейский и Никодим. Мы не знаем, насколько широко распростерся заговор, ибо, разумеется, существовал только один заговор.

   – Но какую цель преследовали эти люди, оставляя Иисуса в живых?

   – Они хотят использовать его как пешку в игре против нас. Если он вновь появится…

   – И что тогда? – спросил Каиафа.

   – Мы его сделаем членом Синедриона, – ответил Годолия, глядя прямо в глаза Каиафе.

   – Но где сейчас может находиться Иисус? Возможно, об этом знает Иуда.

   – Иуда вчера повесился, – сообщил Годолия.

   – Пилат мне за это заплатит! – воскликнул Каиафа.

   – Все не так просто, – помолчав, высказал свои соображения Годолия. – Если Иисус появится, Пилат, как и мы, обречен на верную гибель. Я даже не уверен, что римский легион сумеет подавить восстание, которое наверняка вспыхнет. Риму придется присылать сюда войска из соседних провинций и уничтожить всех людей в Иерусалиме и в окрестных поселениях, чтобы навести порядок. А если станет известно, что за это ответственен Пилат, поскольку он сохранил жизнь Иисусу, его участь окажется столь же незавидной, как и наша. Что касается Ирода, его растерзает толпа. – Годолия выдержал паузу. – Вот почему я думаю, что Иисус не появится. Хотим мы того или нет, но мы все, ваше превосходительство, находимся в одной лодке. – Годолия встал. – Если я больше тебе не нужен, – сказал он, – я займусь делами Храма.

   Годолия направился к двери, но вдруг остановился, немного поколебался, а затем обернулся к первосвященнику:

   – И последнее. Иисус должен понимать, что его появление вызовет недовольство Пилата и тогда, возможно, прокуратор сам приговорит его к смерти.

   Годолия открыл дверь. В залу сразу же ворвались уличный шум и голубиное воркование. Через несколько мгновений на Каиафу и его одиночество вновь опустилась тишина.


   Человек, раздевавшийся около горячего источника Хаммат, который находился к югу от Тивериады, похоже, не искал пользы от его вод, по крайней мере в меньшей степени, чем остальные купальщики, в основном ущербные, страдавшие водянкой, ревматизмом покрытые язвами (последние допускались лишь в особый бассейн) Человек был стройным, хорошо сложенным. Можно было бы даже задаться вопросом, что он тут делал, если бы не грубые шрамы на запястьях, которые затрудняли движения кистей. Впрочем, их он и лечил горячей водой. У него были ярко выраженные семитские черты, однако лицо его было безбородым, хотя на вид ему было лет сорок или чуть больше.

   Человек задумчиво смотрел на людей, принимавших воды. Его взгляд остановился на маленькой девочке, которую мать осторожно несла к бассейну. У девочки была слишком худая нога, к тому скрюченная. Она казалась парализованной. Мать с девочкой на руках спустилась в бассейн. Он бросился ей на помощь, поскольку было видно, что женщина боялась поскользнуться.

   – Я подержу девочку, – предложил он.

   У матери вырвался вздох облегчения, но она одарила его лишь рассеянным грустным взглядом. Но когда незнакомец, державший девочку по шею в воде, начал с ней говорить и нежно растирать ноги малышке, мать присмотрелась к нему более внимательно. Вот человек, который испытывает чувство сострадания к больным и детям! Обращаясь к девочке, он вполголоса говорил о пустяках, о чем обычно говорят с детьми. Мать не могла сказать, сколько времени это продолжалось. Однако она встрепенулась и пришла в себя, когда девочка вскрикнула, а потом объявила, что может согнуть ногу. Нахмурившись, мать оперлась на край бассейна, чтобы убедиться, правду ли говорит ее дочь. Казалось, тяжелая грудь вот-вот потянет ее вниз и женщина потеряет равновесие.

   – Господи всемогущий! – прошептала она. – Вот уже два года, как ее ногу парализовало!

   – Эта вода порой оказывает благотворное действие, особенно на детей, – пояснил мужчина.

   – Но мы уже приходили сюда много раз, и все безуспешно, – возразила женщина.

   Она взяла дочь на руки, уже не думая о том, что может поскользнуться.

   – Да благословит тебя Господь! – сказала она. – Как зовут тебя?

   – Еммануил.

   – Это чудо, Еммануил. Чудо, подобное тому, что творил Мессия Иисус Ты идешь в Тивериаду?

   – Нет, но я галилеянин, – ответил он. – Да хранит Господь твою дочь.

   Он медленно вышел из воды и обтер тело. За это время вокруг матери и дочери собралась небольшая толпа. Мужчина оделся, плотно обмотал ноги полосками ткани, надел сандалии и взял посох. Крепкий посох из древесины ореха, уже ставший вверху гладким. Мужчина двинулся на север, по дороге, вьющейся вдоль Галилейского моря.

   Сумерки застигли его в предместьях Капернаума. Лето подходило к концу. На крышах и на морской глади засверкали бронзовые отблески, потом небо облачилось в свой траурный темно-синий убор в память о том дне, который был смертью. Еммануил шел, словно хорошо знал дорогу. Не задумываясь, как завсегдатай, он вошел в трактир, расположенный прямо на берегу. Трактирщик поприветствовал его кивком и указал на стол, где трое греков ели сушеную рыбу с луком, запивая все это вином.

   – Каков сегодня улов? – спросил он у трактирщика.

   – Неважный. Штиль. Но у меня все-таки есть окуни.

   – К полуночи поднимется ветер. Совсем скоро с севера набегут тучи.

   – Да… – протянул трактирщик. – Но ночью плохо ловить рыбу. Не знаешь, где она находится. Иногда около берега, иногда в открытом море.

   – Это зависит от течений, – сказал Еммануил. – Когда ветер дует с севера, южные течения охлаждаются примерно за час, и тогда вблизи Тивериады появляются гольцы, окуни и караси.

   – Да ты хорошо разбираешься в рыбной ловле! Хотел бы я приставить к тебе своего сына, который только учится этому промыслу! Ты из Галилеи? У тебя характерный выговор.

   – Да, я из Галилеи. Но какое-то время мне пришлось жить в иных местах. Пожалуйся возьму окуня.

   – Ты жил в иных местах… Вот почему у тебя нет бороды. Я принял тебя за грека или за обитателя Декаполиса. И также подумал, что в Иудее мужчины редко носят бороду. Так или иначе, ты немного потерял. У нас не произошло ничего особенного, – мрачно подытожил трактирщик, направляясь в кухню.

   Один из греков улыбнулся и предложил вина. Еммануил принял его предложение.

   – Я слышал, что ты вернулся из путешествия. Далеко ли ты был? – спросил грек.

   – Недалеко, в Иудее, – ответил Еммануил.

   – А что там произошло?

   – Какие события тебя интересуют? – спросил Еммануил.

   – Кажется, там распяли человека, о котором все говорили, будто он Мессия, некого Иисуса, который должен был стать царем иудеев. Потом его похоронили, но Мессия исчез и воскрес… Я точно не знаю.

   – Да, они распяли некого Иисуса, – подтвердил Еммануил. – И его тело действительно исчезло.

   Еммануилу принесли окуня и вина.

   – Разве это не странно? – спросил грек.

   – Возможно, все это к лучшему, – сказал Еммануил. – Возможно, в этой стране Мессия не был желанным гостем.

   – Знаешь, я раз или два слышал, как говорил этот Иисус. Да, три года назад я слышал его в этом же самом городе. Я торговец из Скифополя и часто езжу в Птолемаиду, в Финикию, чтобы закупить товар, пряности, ценную древесину, и останавливаюсь либо в Тивериаде, либо в Капернауме. Как я уже сказал, я слышал его. Но Иисус не всегда был хорошим оратором. Порой он говорил слишком расплывчато или слишком заумно, и люди с улицы, не получившие никакого образования, не могли понять его. У меня сложилось впечатление, что его слова не дошли до сердец, иначе у него было бы много сторонников, которые сумели бы его защитить, и он не был бы распят.

   Кончиком ножа Еммануил отделял хребет окуня. Он кивнул, подавая собеседнику знак, что слушает его. А тот был хорошим рассказчиком.

   – У меня такое чувство, что Иисуса не приняли. Может показаться, что я вмешиваюсь в чужие дела, поскольку я не иудеи, но я многие годы прожил в этой стране и, как мне кажется, хорошо знаю иудеев. Они утверждают, что им нужны перемены» но, когда люди утверждают, что хотят перемен, на самом деле они жаждут возвращения к прошлому. Иудеи хотят вернуться во времена царя Давида, однако теперь, когда римляне господствуют на их земле, это невозможно. Так вот, они хотели, чтобы этот Иисус стал их царем и Мессией, но Иисус не хотел быть царем. Иудеи хотели, чтобы он сверг первосвященника в Иерусалиме, а он еще меньше хотел становиться первосвященником. И тогда они отвернулись от него.

   Еммануил задумался, продолжая есть.

   – Да, тогда сложилась трагическая ситуация, – вновь заговорил грек. – С одной стороны, многие иудеи хотели обрести невозможную свободу. С другой – был вождь, который уверенно вел свои войска к победе, но в решающий момент вдруг, неожиданно для всех, отказался от власти.

   Приятели слушали грека, одобрительно кивая.

   – Если бы Софокл был свидетелем жизни Иисуса, он наверняка написал бы великую трагедию! И назвал бы ее «Иудеи», например.

   Немного помолчав, грек добавил:

   – Этот Иисус был, несомненно, слепцом!

   – Не знаю, куда завело бы Иисуса его учение, – подал голос другой грек. – Его история стара как мир. Люди хотят свободы, но в то же время они хотят жить в могущественном государстве и чувствуют себя униженными, когда их вожди терпят поражение. Значит, они одновременно хотят и тирании, и свободы. Этот Иисус проповедовал любовь к Богу и свободу, а иудеи хотели восстановить могущество своего государства.

   – Но разве нельзя одновременно любить и Бога, и родину? – спросил Еммануил, завершивший свою трапезу.

   – Нет, не думаю, – ответил грек, вмиг посерьезнев. – Боги относятся враждебно к родине всех народов. Впрочем, предки современных иудеев должны были об этом знать. Они, несомненно, поняли это, когда находились в Египте. Возможно, ты слышал о несчастном фараоне по имени Эхнатон, который заменил весь Божественный пантеон Египта одним богом, Атоном. Он поклонялся ему точно так же, как иудеи своему Иегове. Так вот, постепенно империя Эхнатона пришла в упадок. Эхнатон потерял несколько провинций. Египет вновь стал могущественной державой только после того, как один из преемников фараона восстановил прежний пантеон и институт лицемерных жрецов.

   Еммануил бросил на собеседника такой мрачный взгляд, что тот вздрогнул.

   – Следовательно, боги – враги людей, – произнес Еммануил.

   Немного погодя он задумчиво изрек:

   – Но как можно жить без Бога?

   Грек, еще не успев опомниться, молчал. Еммануил заплатил за еду и покинул трактир. Он отправился на берег. Рыболовы, вышедшие в море утром, уже давно вернулись, вытащили сети и продали свой улов. Те же, кто собирался ловить рыбу вечером, снимались с якоря при свете факелов.

   – Скоро поднимется ветер, – сказал один из рыболовов, мужчина лет шестидесяти. – Возможно, мы сумеем добыть добрый улов.

   И в самом деле, пламя факелов начало колыхаться сильнее. Заплясало даже пламя маяка, высившегося на моле.

   Рыболовов было человек шесть-семь. На Еммануила они не обращали ни малейшего внимания.

   – Ты идешь, Фома? – спросил один из рыболовов, свертывавший сети, в то время как двое других спускали лодку на воду.

   – Я не рыболов, – ответил Фома. – И ты, Нафанаил, прекрасно об этом знаешь. Я умею лишь получать от рыбы наслаждение.

   – И ты ешь угрей![7] – шутливо заметил Нафанаил.

   – И я ем угрей! – в тон Нафанаилу откликнулся Фома. – Наловите же для меня побольше угрей!

   Фома встал и растворился в ночи, посмотрев на Еммануила с интересом, в отличие от остальных. Поднялся ветер, однако он дул не с севера, как предполагали рыболовы, а с северо-востока. Еммануил лег на землю, закутался в накидку и задремал.

   Еммануил думал о Марии Лазаря. Что она делала в тот день в Еммаусе? Он заново учился ходить, опираясь на посох, в рощах, щедро залитых ярким светом летнего солнца. Она сидела. Вне всякого сомнения, она искала себе спутника. Или она искала его? По-прежнему ли она искала его как супруга? Никто не в состоянии разгадать помыслы женщин. Она заметила Еммануила и стала пристально вглядываться в него. Это было также лето ее жизни, и она боялась наступления осени. Она пригласила его сесть рядом. Но он продолжал стоять, опираясь на посох. Он решил поиграть с ней и спросил, ждет ли она своего возлюбленного. Она ответила, что ее возлюбленный исчез. Она искала его, но не знала, где следует искать. Его охватило смятение. Он сказал себе, что теперь, когда он возвращается к жизни, для бесконечного целибата нет ни малейших причин. В его жизни была только Сепфора. А ведь он мог обладать и другими женщинами. Кто такой мужчина без женщины? А женщина без мужчины? Бесплодная виноградная лоза.

   – Но ты уверена? – спросил он. – Неверный возлюбленный?

   Он попытался не выдать охватившие его чувства.

   – Нет, – ответила она. – Совершенный возлюбленный.

   Он сбрил бороду и поэтому мог внимательно ее рассматривать, не опасаясь быть разоблаченным. Она не притворялась. Она действительно пребывала в печали и говорила о нем, словно некогда он делил с ней ложе, разделив свое тело пополам, как раскалывают миндаль для гостей. И тогда он крикнул:

   – Мария!

   Она вздрогнула, у нее перехватило дыхание, и она издала короткий крик, похожий на крик пика наслаждения, а потом вдруг почувствовала внезапную слабость. Она еще долго дрожала от ужаса, но постепенно успокоилась. Она подползла к нему, потрогала ноги. А затем поцеловала их.

   – Не прикасайся ко мне, – сказал он.

   Он был другим. Да, она любила одного человека, и этот человек стал другим. Он не был больше Мессией, да и не хотел быть таковым. Он хотел обладать женщиной, не имевшей памяти. И позднее, а именно вчера, он нашел такую, дочь рыболова, муж которой был равнодушным или бесплодным. Сегодня он вновь встретится с ней. Или завтра.

   Он проснулся от предрассветного холода, растер ноги, по-прежнему ничего не чувствовавшие после сна, и умылся морской водой. Ветер стих, а небо было затянуто облаками. Неподалеку к берегу пристала лодка с безжизненным парусом. Та самая лодка которая вечером вышла в море. Четверо мужчин с обнаженными торсами спрыгнули в воду, вытащили лодку на берег, а потом бросили якорь, сразу же зарывшийся в песок.

   – Хорош ли улов? – крикнул Еммануил.

   – Нет, – ответил Симон-Петр.

   – Куда вы ходили?

   – По направлению к Курси.

   – Если вы, не теряя времени, отправитесь в Вифсаиду, вы наловите множество сазанов и щук.

   Он говорил так уверенно, что они слегка растерялись и ничего не сказали в ответ, а только разглядывали его.

   – Да что ты об этом знаешь? – наконец откликнулся Иоанн.

   – Отправляйтесь, пока вода не замутилась, и расставьте сети недалеко от берега.

   Они все еще колебались. Потом вытащили якорь, то и дело бросая на Еммануила недоверчивые взгляды. Иоанн, Иаков, Нафанаил и Филипп толкали лодку, пока вода не поднялась до подмышек а затем взобрались на нее и сели рядом с Симоном-Петром и Андреем. Они не сводили глаз с этого безбородого незнакомца, который утверждал, что знает, где рыба, пока тот не скрылся из виду.

   Он совершил омовение, немного поел и принялся их ждать. Лодка находилась в сотне локтей от берега, когда Иоанн встал на нос, сомкнул руки перед собой, нырнул и поплыл вперед. Выйдя на берег, он даже не отдышавшись и не стряхнув с себя воду, бросился Еммануилу в ноги, в страстном порыве обнял их и встал только после того, как Еммануил опустил руку ему на голову, а затем немного приподнял за плечи, чтобы заключить в свои объятия. Молодой человек рыдал. Вокруг них стояли другие. Они касались лица и рук Еммануила, целовали его руки, которые он так и не снял с плеч Иоанна.

   Иоанн никак не мог успокоиться. Из глаз всех остальных тоже лились слезы.

   – Лодка может уплыть в открытое море, – сказал Еммануил. – Бросьте якорь. И вытащите свой улов.

   Но Иоанн не пошел с ними. Он никак не мог оторваться от Еммануила.

   Они вытащили сети, готовые лопнуть под тяжестью пойманной рыбы. Иоанн смотрел на них, а они, восхищенные, не знали, на что смотреть: то ли на богатый улов, то ли на вновь обретенного учителя. А вот Еммануил не смотрел на них. Его взгляд был похож на косые лучи заходящего солнца. Теперь, когда он нашел их, он их терял. Нет, он не чувствовал горечи и не упрекал их за то, что они бросили его. Просто они были людьми, обыкновенными людьми, которые ушли, потому что их жизням угрожала серьезная опасность. А теперь их переполняли разные чувства. Да и сам он был взволнован. Он их потерял, поскольку уже доживал тот короткий период, который был ему отведен в этой жизни.

   – Разведите костер, – сказал Еммануил. – Мы пожарим немного рыбы. И найдите Фому.

   Он дал Иуде несколько монет, чтобы тот, разыскивая человека из Дидима, купил хлеба.

   Когда Фома пришел, почищенная и выпотрошенная рыба уже жарилась. Бедный Фома, снедаемый сомнениями!

   – Ты действительно Иисус? – спросил Фома, наклоняясь к выбритому лицу того, кого называли Еммануилом.

   Иисус показал свои запястья.

   – А рана, рана на боку? – не унимался Фома.

   Иисус приподнял платье. Под ребрами краснел тонкий шрам.

   – Любите ли вы меня? – спросил он, прежде чем преломить хлеб.

   Они сказали:

   – Больше всего на свете.

   – Пасите овец Моих. Кто веровать будет, спасен будет.

   Закончив трапезу, они зарыли остатки еды в песок. На берег пришли другие рыболовы, чтобы полюбоваться столь богатым уловом.

   – Почему ты вернулся? – спросил Фома.

   – Разве я не назначил вам встречу в Галилее?

   «Но как он узнал, что не умрет? – думал Фома. – Что не умрет на кресте?»

   – Думайте о будущем. Когда вы были молоды, то препоясывались сами и ходили, куда хотели; а когда состаритесь, то прострете руки свои, и другой препояшет вас, и поведет, куда не хотите.

   Начал моросить мелкий дождь. Костер догорал. Еммануил встал и оперся на посох. Он думал о том, что накануне сказал ему грек. О том, что он потерпел поражение.

   Несомненно, несомненно. В Капернауме жизнь продолжалась, словно ничего и не произошло. Как и в других городах Палестины. Каиафа по-прежнему был первосвященником, а Храм по-прежнему стоял. И Отец хранил молчание.

   Нет, нельзя было заставлять Отца вмешиваться в дела человеческие.

   Еммануил сделал несколько шагов. Они смотрели на него, стоя вокруг догоравшего костра.

   Или у Отца были другие планы.

   Еммануил обернулся и позвал Иоанна. Тот стремглав подбежал к нему.

   – Моя мать жива?

   – Да.

   – Ты самый молодой. Позаботься о ней, словно она твоя мать.

   Потом Еммануил позвал Фому. Он не смог сдержать улыбки глядя на этот бородатый комок сомнений и упрямой веры.

   – Не позволяй себе более заблуждаться, Фома. Тело и душа образуют единое целое.

   – Куда ты направляешься? – спросил Фома.

   – Следуй моим словам, вот и все.

   – Куда ты направляешься? Я иду за тобой от самой Антиохии и имею право знать.

   – На восток.

   Еммануил повернулся к остальным. Они подбежали к нему.

   – Помните, конец есть начало.

   Еммануил пошел вдоль берега. Они смотрели ему вслед до тех пор, пока он не повернул на дорогу, ведущую на север, в Хоразин и к озеру Мером.

   – Значит, он восстал из царства мертвых, – прошептал Фома.

   – Это мог сделать только Сын Божий, – сказал Симон-Петр.

   Они рассортировали рыбу и, взвалив сети на плечи, пошли в город.

Послесловие

   Когда я приступил к созданию этого произведения, меня весьма смущала его амбициозность, не говоря уже об объеме. И поэтому я решил, что каждый откровенно романический вымысел буду сопровождать примечанием. Однако очень скоро стало ясно, что число примечаний может превысить две тысячи и их написание потребует такого же труда, как и само произведение. Мой консультант господин Тэрон Рэн из Нью-Йорка высказался против столь объемного приложения, которое должно было занять почти четыреста страниц, причем набранных мелким шрифтом! И я решил избавить себя от того, что с успехом можно было принять за выставление напоказ моей эрудиции. В конце концов, произведение – это территория автора.

   Тем не менее число примечаний, самых необходимых с моей точки зрения, росло с каждым годом. Их объем сопоставим с объемом этой книги. В них я прокомментировал и тот необычный факт, что два человека, пришедшие к Пилату за разрешением забрать тело Христа, являлись, как об этом пишут – весьма опрометчиво – Марк и Лука, членами Синедриона, и то, что Христос нес на Голгофу не крест, как утверждают евангелисты – если только переписчики их трудов не внесли изменения от себя лично, – а только перекладину этого орудия мучительной смерти, Я считал, что нужно подчеркнуть бросающиеся в глаза неправдоподобные места из Евангелий, такие как описание толпы, которая, требуя от Пилата послать Иисуса на смерть, заявляет, что у нее только один царь и царь этот – цезарь. Этот эпизод в корне противоречит историческим фактам, поскольку ни один простой иудей никогда не был допущен к представителю римского императора и уж тем более не мог кричать в его присутствии.

   Многие из этих примечаний напоминают, что подавляющее большинство христианских комментариев жизни Иисуса представляют собой мозаичную картину заимствований, порой в неизменном виде, из других, более древних религий. Например, Добрым Пастырем называли Аполлона, бога, охранявшего стада, а затем Митру и Гермеса. Все эти три бога изображались с ягненком на плечах. Возможно, это мелкая, но весьма поучительная деталь. Я также подверг критическому анализу образ Симона-Петра. Нет ни малейших оснований считать этот образ краеугольным камнем Церкви и хранителем ключей от неба, поскольку эти символы были с простодушной непосредственностью заимствованы у приверженцев Митры, которые почитали Божественную скалу Петра и вручили Митре ключи от неба как символ его власти. Возможно, когда-нибудь я опубликую эти примечания отдельным изданием. И тогда читатели узнают, что в Книге Мертвых – весьма любопытный факт! – хранителя ключей от неба звали Петра…

   И все-таки я хочу сразу сказать, что писал не для того, чтобы развлечь просвещенных читателей. Я отнюдь не полагался на свободную фантазию, а опирался на исторические факты и аналитические реконструкции. Мне представляется, что, если читатели на протяжении нескольких лет будут изучать документы, многие из них придут к тем же выводам, что и я.

   Главная трудность заключалась в том, что надо было привести в соответствие исторические данные, имеющиеся в нашем распоряжении, догмы христианской традиции и постулаты многочисленных религиозных течений Средиземноморья.

   За последние примерно пятьдесят лет накопилось очень много новых исторических, я бы сказал, светских данных, прямо и косвенно касающихся Иисуса. Главное место среди них занимают так называемые Рукописи Мертвого моря, первые свитки которых были найдены в 1949 году неким пастухом и судьба которых овеяна романтическим ореолом. Действительно, не только хранение и толкование этих рукописей стало серьезной технической и филологической проблемами» но сам процесс их поиска порой напоминает сюжет детективного романа, как об этом весьма увлекательно поведали Эдмунд Вильсон в книге «Israel and the Dead See Scrolls» («Израиль и Рукописи Мертвого моря») и Джон Аллегро в книге «The Dead See Scrolls – An appraisal» («Рукописи Мертвого моря – Оценка»). Самый большой риск, которому довольно часто подвергаются бесценные археологические сокровища, – это, безусловно, сам факт их обнаружения!

   Удивительнее всего то, что в течение почти сорока лет после обнаружения и окончания расшифровки свитков было опубликовано не более двадцати процентов от общего объема текстов. Все знают, что рукописи существуют, но очень мало кому известно их содержание. И если бы кардинал Жан Даньелу не опубликовал свой скромный труд, отличающийся удивительным свободомыслием, таких людей было бы еще меньше. Однако этот заговор молчания вокруг Рукописей Мертвого моря легко – если, конечно, в данной области есть что-либо легкое – объяснить: они свидетельствуют, с ничтожной поправкой на ошибку, которая кажется нам смешной, что значительная часть учения Иисуса и сама структура этого учения уже существовали до его появления, то есть, если говорить коротко, что является привилегией непосвященных, Иисус находился под сильным влиянием учения вождей ессейского сообщества Кумрана. Это свидетельствует о том, что переход от иудаизма к христианству осуществлялся под влиянием милленаризма одной из иудейских сект, которая возникала примерно за 150 лет до наступления новой эры и прекратила свое существование при осаде Масады или, во всяком случае, не позже конца I столетия. И наконец, это предполагает, что цезура между иудаизмом и христианством является мифом, который усиленно распространялся на протяжении последних двадцати столетий, но не стал от этого древнее.

   Другой важной находкой, на которую опирался автор этой книги, является Евангелие от Фомы. Оно было обнаружено в 1945 году в Хаг Хаммади, в Верхнем Египте, но осмотрительные ученые и исследователи тут же окружили его плотной завесой тайны. Если бы не замечательные работы Анри Пюэка, опубликованные в 1978 году в сборнике под названием «En quête de la Gnose» («В поисках теории гностиков»), где дается подробный анализ Евангелия от Фомы и его импликаций, мало кто узнал бы, что изначально христианская традиция опиралась на учение гностиков, но впоследствии богословы старались не замечать и даже тщательно скрывать это. Другими словами, можно высказать предположение, что в окружении Иисуса или среди близкого круга его последователей находился по крайней мере один высокообразованный гностик, ярый противник догмата инкарнации. Так или иначе, Пятое Евангелие дает исчерпывающее представление о личности ученика Иисуса Фомы. По многим причинам исключительно философского характера, не говоря уже о скептицизме, которым проникнуты канонические Евангелия, я не верю, что греческий эпоним Фомы Дидим, Didumos, указывает, что он якобы был чьим-то близнецом. Я считаю, что Фома был родом из Дидима, где находилось одно из самых знаменитых святилищ античного мира.

   С точки зрения современного христианского учения Пятое Евангелие, разумеется, сбивает с толку. Тем не менее христиане, исповедовавшие все направления этой религии, знали Пятое Евангелие и следовали его заветам вплоть до V века. Еще более удивительным является тот факт, что помимо четырех Евангелий Нового Завета христианам были знакомы и другие Евангелия, которых насчитывалось не менее тридцати одного и которые позднее уже не относили к разряду канонических. Такой поворот обычно связывают с именем Папы Геласия I, который, по всей вероятности, тут совершенно ни при чем. Нам представляется более разумным вменить это в вину тем церковным властям, которые разделяли точку зрения святого Иеронима.

   Судя по дошедшим до нас фрагментам, многие из этих Евангелий представляют собой бесхитростные жития святых (апокрифы), похожие больше на причудливые сказки, чем на убедительные свидетельства очевидцев. Многие из Евангелии противоречат сами себе. В этом, конечно, кроется причина неприязненного отношения к ним Иеронима, который, повторяя слова своего предшественника Оригена, определил их как «апокрифические», что отнюдь не означает «ложные», как думают многие. Буквально это значит «тайные», а если говорить современным языком – «параллельные». Ведя поиски достоверных исторических данных, я обнаружил, что имеется множество великолепных критических изданий Апокрифов. Воссоздавая облик Иосифа, я в основном опирался на апокрифическое Первоевангелие Иакова, руководствуясь при этом сугубо психологическими причинами: этот документ представляется мне подлинным.

   Канонические Евангелия не могли не содержать сведения о таком персонаже, как Иосиф. Это необходимый, но безжизненный образ, который требуется только для того, чтобы доказать принадлежность Иисуса к Давидову колену. Стоит отметить, пусть даже мимоходом, что, к сожалению, подробные родословные, которые приводят Матфей и Лука, совершенно неприемлемы. Напомним, что Геласий позаботился о том, чтобы изъять их из обихода, поскольку в них кроется слишком много откровенных противоречий. А поскольку оба апостола так и не сумели выработать единого мнения относительно детей Давида, который мог бы считаться царским предком Иисуса, что служит основополагающим принципом, поскольку канонические Евангелия неоднократно упоминают о предначертанном происхождении Мессии как потомка Давида, многие поколения экзегетов, неспособные расшифровать головоломку, приходили в отчаяние. Головоломка эта тем более бесполезна, что все без исключения евангелисты заявляют: Иосиф не принимал ни малейшего участия в зачатии Иисуса. А это a priori заставляет нас признать несостоятельной его и без того сомнительную возможность быть связующим звеном в цепи потомков Давида. Более того, античный автор Юлий Африканский сообщает, что Ирод Великий уничтожил свитки родословных всех иудейских родов, чтобы положить конец их династическим притязаниям.

   Можно было бы вообще не принимать в расчет расплывчатый образ Иосифа, если бы не некоторые сведения, содержащиеся как в канонических Евангелиях, так и в Апокрифах. Иосиф был священником. Это смелое утверждение опирается на тот факт, что, по мнению Луки (I; 6), Мария, мать Иисуса, приходилась родственницей Елизавете, которая была матерью Иоанна Крестителя (Иоканаана), женой священника Захарии и сама принадлежала к семье священников. Это означает, что Мария также принадлежала к семье священников. Следовательно, в соответствии с иудейским обычаем она могла выйти замуж только за священника, конечно, если он не был незаконнорожденным, сыном прозелита или вольноотпущенницы. Однако то внимание, с каким относились священники к судьбе Марии, если верить Первоевангелию Иакова, исключает эти три гипотезы, оставляя нам четвертую: Мария родилась в семье священников и рано стала сиротой.

   Мы вправе задать себе вопрос – и меня об этом неоднократно спрашивали: разве это существенно? Безусловно, поскольку либо мы защищаем гипотезу о реальном существовании Иисуса, и в таком случае личность его отца, пусть даже приемного, очень важна, либо мы удаляемся в область мифологии, ссылаясь на то, что личность Иисуса нематериальна, ибо она Божественна. В последнем случае временные привязки, содержащиеся как в канонических, так и в апокрифических Евангелиях, не представляют для нас ни малейшего интереса.

   Именно Иосиф познакомил Иисуса с основными религиозными понятиями. Личные убеждения и возраст учителя в этом отношении являются определяющими. К тому же Иосиф принадлежал к одной из ригористических сект, к секте назореев, суровый пуризм которых сделал, по нашему мнению, Иисуса восприимчивым не только к ригористическим учениям, но и к милленаризму ессеев. Мы полностью отвергаем предположение, будто в Назарете Иосиф занимался своим вторым ремеслом, ремеслом плотника. Недавние археологические раскопки показали, что синагога Назарета могла вмещать не более сорока человек. С трудом верится, что такое скромное поселение могло обеспечивать существование плотника, который, к тому же, обосновался здесь, когда ему было около восьмидесяти лет. И все же почему возникла легенда об «Иисусе из Назарета»? По нашему мнению, причина кроется в ошибке переписчиков, которые ничего не знали об исторических событиях, происходивших в Иудее, и решили, что слово «назорей» означает «выходец из Назарета», тогда как в арамейском языке, наиболее распространенном в Палестине, существовало четкое различие между словами Nàzàri, то есть «соблюдающий», иначе говоря, член секты назореев, и Nazëri, то есть «уроженец Назарета».

   Более того, даже поверхностный анализ причин переезда Иосифа из Назарета в Вифлеем до рождения Иисуса, связанный с необходимостью зарегистрировать там своего сына согласно эдикту Рима, ставит под сомнение, если не совершенно исключает гипотезу о том) что Иосиф жил в Назарете. Вифлеем и Назарет разделяют восемьдесят километров, если ехать по внутренней дороге, и сто двадцать километров, если ехать по побережью, что было менее опасно, поскольку на внутренних дорогах промышляли шайки воров и разбойников. В первом случае поездка на осле заняла бы не менее четырех дней, а во втором случае – не менее шести. Весьма сомнительно, чтобы любой, даже не очень сведущий, мужчина, не говоря уже о вдовце и отце по крайней мере шестерых детей (к этому вопросу мы вернемся немного позже), каким и был Иосиф, сознательно пошел на риск и пренебрег опасностью, которая неминуемо грозила при переезде женщине на сносях, не говоря уже о том, что, если бы у Марии случился выкидыш, она никогда не смогла бы смыть с себя пятно позора. И все это только для того, чтобы зарегистрировать ребенка» да еще чужого, в городе своих предков1 Такая гипотеза абсолютно недопустима, поскольку Иосиф мог зарегистрировать ребенка в одном из ближайших городов, например в самаритянской Цезарее галилейской Тивериаде. Возникает еще один вопрос. Неужели тля какой бы юной она ни была, не высказала бы своего мнения поводу столь безумной затеи? На основании изложенного выше делаю безоговорочный вывод, что поездки из Назарета в Вифлеем все не было. Это выдумка более поздних переписчиков, которые весьма вольно обращались с текстами нынешних синоптических Евангелий. Столкнувшись с непонятным для них описанием, они истолковали его по-своему и постарались сделать повествование более логичным. Иосиф направился из Иерусалима в Вифлеем, что намного короче и гораздо правдоподобнее, поскольку старый священник был родом из Вифлеема. Впрочем, евангелист Иоанн вовсе не упоминает о Назарете. Это название встречается только в основательно переработанных канонических Евангелиях, то есть в трех синоптических Евангелиях от Луки, Марка и Матфея.

   Каким же образом Иосиф, человек незыблемых принципов и строгих нравов, к тому же вдовец, поскольку даже канонические Евангелия повествуют о братьях и сестрах Иисуса, мог вступить в довольно сомнительный второй брак и усыновить Иисуса? Правда состоит в том, что старого священника просто заставили это сделать. Согласно Первоевангелию Иакова, первосвященник назначил Иосифа опекуном юной Марии не только потому, что тот был, вне всякого сомнения, высоконравственным и уважаемым человеком, но и потому, что, как это было принято в Храме, на него пал жребий: на голову Иосифа сел голубь! Сначала, как повествует Первоевангелие, Иосиф не согласился, однако первосвященник приказал ему взять Марию под опеку, и это, кстати, лишний раз доказывает, что все события происходили в Иерусалиме и что Иосиф работал именно в Храме. Почему Иосиф отказался? Потому что он был старым человеком. Согласно Арабскому евангелию детства, в первый раз Иосиф женился в сорок лет и прожил со своей первой женой, которую тоже звали Марией, сорок девять лет. После года вдовства он взял в жены юную Марию. Можно высказать предположение – но только лишь предположение! – что Арабское евангелие детства немного подтасовывает цифры, чтобы наделить Иосифа долголетием ветхозаветных пророков. Восемьдесят девять лет – не только почтенный возраст, но и совершенно неправдоподобный, поскольку, когда Иосиф пришел в Храм в Пасхальную неделю, как говорится в Евангелии, вместе со своим старшим сыном, которому исполнилось сорок лет, ему самому было бы около ста пяти лет. На самом деле Иосиф должен быть немного моложе. Я полагаю что, когда Иосиф вступил во второй брак, ему было самое большее восемьдесят лет.

   У Иосифа было четверо детей мужского пола, имена которых разнятся в зависимости от источников: Иаков, Иосиф, Симон и Иуда согласно Матфею (XIII; 55–57); Иаков, Иуст, Симон и Иуда согласно Апокрифам, а также две дочери, Лидия и Лизия, согласно апокрифической Истории Иосифа Плотника. Высказывались предположения, что сводные братья входили в число учеников Иисуса. Эти предположения основывались на схожести имен. Однако Иоанн положил конец подобным измышлениям: «После сего [первое чудо в Кане Галилейской. – Ж.М.] пришел Он в Капернаум, Сам, и Матерь Его, и братья Его, и ученики…» (II; 12). Когда родился Иисус, старшему брату должно было исполниться пятьдесят лет, а младшему – двадцать пять.

   Иосиф был почтенным, уважаемым старцем. Когда Мария таинственным образом забеременела, Иосифа приводила в дрожь одна только мысль, что неминуемо разразится скандал. К тому же взять Марию в жены под страхом заточения в тюрьму Иосифа вынудил первосвященник. Описывая этот эпизод в своей книге, я руководствовался Апокрифами.

   Все эти подробности имеют приоритетное значение, поскольку делают понятными безусловно сложные отношения Иосифа с по сути чужим ребенком, что бы там ни говорила христианская агиография. Иисус не был священником, поскольку Иосиф поспешил забрать его из Храма, где ребенок держал традиционный экзамен перед докторами Закона.

   Не менее важна и причина, по которой Иосиф поспешно покинул Палестину, а также причина, по которой он по возвращении обосновался в Капернауме. Священник и плотник, ибо многие священники занимались разрешенными Законом ремеслами, в том числе и плотницким, Иосиф был, вероятно, направлен на строительство Храма, начатого по решению Ирода Великого в 20 году до нашей эры. Конечно, в римской провинции ремесленников хватало, однако ступать по земле Храма могли только посвященные, иными словами, священники. Целые фаланги священников работали на строительстве, вернее, на восстановлении Храма, и не только плотники, но и каменщики, кровельщики, столяры, мраморщики, декораторы и другие. Давидово колено – весьма расплывчатое определение, – к которому принадлежал Иосиф, имело привилегию поставлять древесину для нужд древнего Храма. Таким образом, Иосифу выпал случай показать свое мастерство плотника. В то время ему должно было исполниться лет сорок-пятьдесят. Иосиф Флавий, труды которого служат одним из источников наиболее ценных сведений по истории иудеев, пишет, что священники, особенно фарисеи, непрерывно плели нити заговоров против Ирода Великого, ввязывались в многочисленные хитроумные интриги, которые распространялись не только на царскую семью, но даже и на кухню старого дворца Асмонеев. Вероятнее всего, изначально Иосиф был фарисеем, поскольку в секту назореев допускались только фарисеи. К тому же, по всей видимости, среди саддукеев ремесленников не было. Вполне можно предположить, что добросовестный и законопослушный Иосиф ненавидел Ирода Великого, которому иудеи не прощали многочисленных ошибок, в том числе и предание смерти сразу сорока пяти членов Синедриона, ошибки, более подходящей под определение тяжкого преступления. Иосиф, несомненно, разделял мнение большинства иудеев (напомним, что это мнение прочно укрепилось и в христианской традиции), согласно которому Ирод Великий был узурпатором и убийцей. Одна из интриг, к которой Иосиф был, несомненно, причастен, потерпела фиаско, а поскольку Ирод обращался со своими врагами довольно жестко, тот был вынужден спешно бежать в Египет. Впрочем, это был неплохой выбор, поскольку в Александрии существовала многочисленная процветающая колония иудеев.

   Мимоходом заметим, что и по сей день не найдено каких-либо убедительных свидетельств избиения младенцев, совершенного по приказу Ирода Великого. Все действия тетрарха были рассмотрены, что называется, под микроскопом, а все события, происшедшие в его царствование, подкреплены документальными источниками. Такое ужасное событие, как избиение новорожденных, не могло пройти незамеченным. То, о чем говорится в синоптических Евангелиях, выглядит абсолютно неправдоподобным. Ирод прекрасно знал, и не без оснований, что родословной Давидова колена, которое могло дать гипотетического наследника престола, не существовало, поскольку он лично уничтожил все списки родословных. Знаменитое избиение есть не что иное, как благочестивый вымысел, призванный подкрепить идею царского происхождения Иисуса.

   Избрание Капернаума местом жительства по возвращении из Египта после смерти Ирода Великого было вполне логичным. Это был крупный город, расположенный в Галилее, провинции, всегда отличавшейся непокорностью. В Капернауме Иосиф мог без особого труда найти работу и набрать учеников. К тому же, по моему твердому убеждению, один из стихов канонических Евангелий ясно указывает на Капернаум как на город Иисуса, следовательно и Иосифа: «Через несколько дней пришел Он в Капернаум; и слышно стало, что он в доме» (Марк, II, 1).

   Вот мы и обрисовали столь важного персонажа, как Иосиф. Он был ревностным верующим, скрупулезно соблюдавшим все религиозные обряды, въедливым законником, который решил провести последние годы своей жизни как можно дальше от Иерусалима, но, тем не менее, не покидая своей родины. Невозможно сказать, почему он не дал Иисусу раввинского образования. Возможно, потому что догадывался об истинных обстоятельствах зачатия ребенка, который, будучи незаконнорожденным, не мог претендовать на сан священника. Но, может быть, и потому, что Иосиф искренне презирал духовную администрацию Иерусалима.

   Выдающиеся умы бились над расшифровкой Рукописей Мертвого моря, этого корпуса верований и установлений, завещанного последующим поколениям людьми, которые, как это ни парадоксально, полагали, что конец света неминуем. Такими людьми были ессеи. Ознакомившись со всеми имеющимися в моем распоряжении фрагментами, но лишь с частью сопровождающих их обширных комментариев, прочитав уже упоминавшийся смелый научный труд кардинала Даньелу, я пришел к глубокому убеждению, что ессеи сыграли решающую роль в структурировании учения Иисуса. Полнейшее равнодушие к царству материи, ожидание неизбежного пришествия Царства Божьего и практика систематического омовения ради очищения тела и духа грешников, эти три, не говоря о других, постулата учения ессеев слишком очевидно отличаются от иудейских, впрочем, неортодоксальных верований, и уже поэтому они не могли проникнуть в учение Иисуса исключительно по воле случая. Секта ессеев возникла за полтора столетия до появления Иисуса на свет. И именно ессеи оказали на него влияние, определившее его мировоззрение. Требовалось связующее звено, и им стал Иоканаан, Иоанн Креститель, которого Евангелия представляют как родственника Иисуса. Учение и образ жизни Иоканаана были настолько схожи с учением и образом жизни ессеев, что это также не может быть простым совпадением.

   Я утверждаю, что именно Иоканаан привел Иисуса в Кумран ученые, не признающие предположений, несомненно, заявят что мое утверждение лишено каких-либо оснований. Кроме того'они сочтут еще более несостоятельной гипотезу, что в определенный момент оба мужчины были вынуждены покинуть Кумран В связи с этим я хотел бы напомнить два евангельских фрагмента, которые подтверждают и первый, и второй постулаты.

   Во-первых, в Евангелиях говорится, что Иоканаан обучался раньше Иисуса, ведь именно Креститель возвестил о приходе Мессии. Во-вторых, мы знаем, что Иоканаан жил отшельником, вдали от какой-либо общины, и это совершенно не согласуется с образом жизни ессеев, живших тесными сообществами. Однако, по всей видимости, Иоканаан был учеником ессеев, поскольку говорил их языком. Затем он их покинул. Но когда? В Евангелиях нет хронологических указаний, чтобы можно было ответить на этот вопрос. По всей вероятности, это произошло, когда жизнь Иисуса приобрела публичный характер, после «лет, проведенных в пустыне».

   Как, вероятно, интуитивно чувствуют читатели, эти годы, разделяющие совершеннолетие Иисуса, которого он достиг лет в четырнадцать, и начало публичной жизни, прошли в Кумране, то есть в пустыне на берегу Мертвого моря. И именно там, соприкоснувшись с понятным лишь посвященным, если не сказать эзотерическим, учением, он приобрел свойственную только ему одному манеру говорить.

   Я не верю, что Иисус провел все двадцать лет в пустыне, поскольку, как мне представляется, столь длительное пребывание в Кумране неминуемо привело бы его к полному принятию учения ессеев. И тогда у него не было бы ни малейшей причины расставаться с их сообществом. Тем не менее Иисус расстался с ессеями. Почему?

   Судя по всему, существуют две причины его ухода. Прежде всего необходимо отметить, что Иисус неоднократно резко критиковал тех, кто слепо следует букве Закона и пренебрегает его духом, что вполне можно отнести к ессеям, которые добровольно обязали себя скрупулезно, если не сказать мелочно, выполнять установленные ими самими ритуалы, отдельные описания которых дошли до наших дней. И хотя Иисус принял ессейский принцип отказа от личной собственности и всегда следовал ему, он решительно отбросил одно из установлений, которым ессеи особенно дорожили: омовение всего тела перед едой, что, кстати, будет поставлено ему в упрек фарисеями. Но самое главное – Иисус пренебрег драконовскими запретами, касающимися празднования субботы. Например, в субботу он исцеляет больных, что вызывает как у фарисеев, так и у ессеев гневное возмущение. Ведь в субботу ессеи запрещали себе даже справлять естественные надобности, поскольку для этого, опять-таки в соответствии с установленными ими правилами, надо было специальной лопатой рыть яму на определенную глубину, а затем засыпать экскременты песком. Такой ригоризм был неприемлем для Иисуса, который ставил своей целью спасение Израиля и человечества.

   Наконец, есть еще одно обстоятельство, которое подтверждает принадлежность Иисуса к сообществу ессеев в определенный период его жизни: он избавляет ессеев от проклятий, которыми щедро осыпает в основном фарисеев и заодно саддукеев.

   Однако идеологический долг, хотя и не слишком существенный, Иисуса перед ессеями не распространяется на его врожденные таланты. Мне представляется вполне правдоподобным, что эти таланты развивались на протяжении всей публичной жизни Иисуса, когда он обогащал свой опыт оратора, пребывая среди народов Палестины. По сравнению с учением Иисуса тексты ессеев кажутся сухими и скучными, как Гражданский кодекс. У ессеев не было каких-либо причин развивать свое ораторское искусство. Они бросили остальных иудеев на произвол ужасной судьбы, которая, как они думали, предназначена им, поскольку сами ессеи ждали конца света со дня на день. Впрочем, ессеи решили, что конец света наступил в 31 году до нашей эры, когда сильное землетрясение чуть было не уничтожило Палестину, унеся около тридцати тысяч жизней и разрушив башню и резервуары с водой в Кумране. И ессеи разбежались во все стороны. Но, как известно, в том году конец света так и не наступил.

   Как я уже говорил, период пребывания Иисуса «в пустыне», который на самом деле включает в себя путешествие по Восточному Средиземноморью с целью получения более серьезного образования, длился почти двадцать лет. Такой срок может поразить неискушенного читателя, который, прибавив двадцать к четырнадцати или пятнадцати, получит тридцать четыре или тридцать пять. А ведь христианская традиция утверждает, что земная жизнь Иисуса окончилась в тридцать три года. Следовательно, было бы абсурдно полагать, что Иисус начал вести публичную жизнь, которая, по нашему мнению, продолжалась около трех лет, в тридцать пять лет, то есть через два года после смерти. Несмотря на некоторую бесцеремонность, с какой евангелисты относятся к истории, – они говорят, например, о «царе Ироде», имея в виду Ирода Антипу, одного из сыновей Ирода Великого, в то время как он был лишь тетрархом Галилеи и Переи, – они приводят фактические данные, способные служить неплохим ориентиром даже при том, что порой эти факты немного искажаются. Однако в Евангелиях есть сведения, заслуживающие нашего внимания. Например, указание на то, что Иисус родился в 7 году до нашей эры.

   Одно из таких сведений нам предоставил Лука. Он пишет: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город» (II; 1–3). Однако Лука или его переписчики спутали дата, поскольку в то же "самое время он (или они) говорит, что тогда иудеями правил Ирод Великий. Напомним, что Ирод Великий умер в 4 году до нашей эры, а римляне могли проводить перепись только после того, как Иудея стала римской провинцией, что и произошло в 6 году нашей эры, то есть десять лет спустя. А Публий Сульпиций Квириний, который правил Сирией с 8 до 2 года до нашей эры, уже не был легатом в Сирии.

   Таким образом, перепись населения произошла в 1 году уже нашей эры.

   Есть еще один, гораздо более важный факт. В правление Ирода Великого, связанного личной дружбой с Квиринием, Иудея была освобождена от уплаты налогов и не поставляла солдат в римскую армию. В угоду царю-клиенту Рим не только не держал в Иудее свои гарнизоны, но даже отказался от права прохода войск через территорию провинции.

   Впрочем, верно и то, что в 7 году Квириний, повторно назначенный легатом после смерти Ирода Великого, собирал в Иудее налоги, что привело к восстанию сикариев, как об этом свидетельствует Иосиф Флавий. Но в 7 году, как мы уже говорили, Ирод Великий был мертв уже одиннадцать лет. Однако Лука утверждает, что перепись населения происходила в царствование Ирода Великого. Следовательно, в его Евангелии, которое было объектом многочисленных толкований и комментариев, допущена ошибка. Август не отдавал приказа проводить перепись населения при жизни Ирода Великого. Таким образом, мы не можем опираться на Евангелие от Луки.

   Тем не менее известно, что Август облагал налогами по тому или иному поводу союзные государства и, главное, государства, зависимые от Рима, такие как Палестина. Вот почему я придумал исто рию с легатом, который специально едет в Палестину, чтобы просить ее властелина отдать часть собранных налогов Риму. В какой момент? Ирод Великий уже установил высокие налоги, идущие на содержание армии, строительство Храма и нужды администрации Конечно, Рим знал об этом. Но это отнюдь не исключает того факта, что Рим, который крепко держал Палестину в своих руках (Ирод Великий по существу был вассалом, раз Август приказал ему умертвить Ирода Антипатра, его сына, который плел нити заговора против кесаря), мог потребовать провести перепись населения, чтобы выяснить дополнительные финансовые возможности Палестины. И действительно, как свидетельствует английский историк Д. У. Хьюз, в 8 году до нашей эры Август распорядился провести такую перепись.[8] В Палестине же перепись проходила в 7 году до нашей эры. Следовательно, можно предположить, что Аука или его переписчики спутали две переписи, одна из которых проходила в 7 году до нашей эры, а другая – в 7 году нашей эры. Для них это не имело ни малейшего значения, поскольку иудеи одинаково ненавидели Ирода Великого, его сына Ирода Антипу и римлян.

   Эта дата, 7 год до нашей эры, подтверждается еще одним фактом, приведенным в Евангелиях. Речь идет о небесных предзнаменованиях, которые вызвали у астрологов того времени серьезную тревогу. Исследователи терялись в догадках, что могла представлять собой Вифлеемская Звезда, указавшая путь знаменитым волхвам. Была ли это комета, ярко засверкавшая на небе в марте 5 года до нашей эры и продолжавшая сверкать в течение семидесяти дней в созвездии Козерога? Или новая звезда, взорвавшаяся в апреле 4 года нашей эры в созвездии Орла? Но, скорее всего, никакой звезды не было. Давайте внимательно прочитаем евангельский текст: «Когда же Иисус родился, ‹…› пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: ‹…› мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему». Они, несомненно, говорят о гелиакическом восходе, то есть о появлении звезды с первыми проблесками утренней зари еще до восхода солнца. В 7 году до нашей эры действительно произошло весьма своеобразное событие, которое не могло не поразить астрологов: Юпитер и Сатурн трижды, в мае, сентябре и декабре, очень близко подходили друг к другу в созвездии Рыб. Подобное явление происходит через каждые 139 лет; последний раз оно наблюдалось в 1961 году, значит, следующее произойдет не ранее 2010 года. Однако в созвездии Рыб этот феномен наблюдается только через каждые 900 лет. Конечно, астрологи заволновались. К тому же они уже были заинтригованы другим небесным явлением, хорошо видимым невооруженным глазом.

   В середине марта при совместном гелиакическом восходе обе планеты отличаются необыкновенной яркостью. Сатурн имеет магнитуду +0,5, что делает его в тридцать восемь раз ярче всех расположенных по соседству звезд, а Юпитер ярче Сатурна в тринадцать раз. Если знать астрологическую символику обеих планет, можно представить, какое сильное волнение охватило астрологов, живших в эпоху господства суеверий. Они приготовились к событию из ряда вон выходящему!

   Эти подсчеты имеют огромное значение, поскольку они показывают, что, если бы Иисус, родившийся в 7 году… до самого себя, был распят в 30 году, как утверждает Аука, в 33 году, как утверждает Иоанн, или в 37 году, как это блестяще высчитал наш современник Г. Шонфильд, ему было бы тридцать семь, сорок или даже сорок четыре года. Однако психология сорокалетнего мужчины в корне отличается от психологии тридцатилетнего мужчины, к тому же жившего в ту эпоху.

   Конечно, эти исторические и астрономические уточнения могут показаться ничтожными по сравнению со значимостью деятельности Иисуса и его влиянием на развитие западной цивилизации. Тем не менее они имеют огромную важность, поскольку служат единственными доказательствами реального существования Иисуса. Ведь в то время действительно жил консул Квириний и трижды происходило схождение планет. Таким образом, мы вправе дистанцироваться от тех, кто считает жизнь Иисуса мифом. Но мы также вправе дистанцироваться и от Евангелий.

   Даже сокращенные до четырех, чтобы угодить духовенству из окружения Геласия, Евангелия изобилуют противоречиями. Это неудивительно, когда знаешь, что три синоптических Евангелия имеют один и тот же, к сожалению, утраченный источник, который традиционно называют Q (от немецкого Quelle, источник), и что Евангелие от Иоанна, единственное, которое было написано одним автором, было, по-видимому, переработано около 80 года самим же Иоанном на склоне своих дней.

   Хотя есть ученые, которые рьяно выступают в защиту реального исторического существования Иисуса, но при этом отказываются вести дискуссию о нем, утверждая, что Евангелия, где содержатся доказательства, были, есть и будут катехизисом, – но если это так, то самое меньшее, чего от них можно ожидать, так это связности, – филологи нисколько не сомневаются, что точность первоначального повествования серьезно пострадала при переписываниях, сделанных в конце I века или во II веке переписчиками, которые плохо знали историю Палестины того времени, не говоря уже о приукрашиваниях, добавленных ими. Ведь не вчера же люди придумали, как подкорректировать правду в своих интересах. Однако имеются исторические данные, почерпнутые не только из Евангелий, но и из других документов, и эти данные далеко не всегда соответствует христианской традиции.

   Перейдем теперь к таким деталям, которые в моем повествовании играют второстепенную роль, как, например, день рождения Иисуса, который, по моему мнению, приходится на весну, время празднования Пасхи,[9] но никак не на ночь с 24 на 25 декабря, ночь, на которую приходится древний языческий праздник, а также победа Митры над тьмой. Или число учеников. Христианская традиция упорно называет число двенадцать, но учеников было по крайней мере четырнадцать. Такую цифру мы получим, если не поленимся перенести на бумагу все имена, упоминаемые в Евангелиях. Однако я хочу более подробно остановиться на двух исторических фактах, существенных для понимания истории жизни Иисуса в том виде, в каком я позволил себе ее реконструировать. Это история суда и история распятия, два события, которые в Евангелиях искажены до такой степени, что становятся просто непонятными.

   Не только евангелисты, но и многочисленные комментаторы, которые на протяжении столетий приводили подробности ареста Иисуса и суда над ним, а также рассказывали об эпизоде распятия, проявляли чрезвычайную беззастенчивость, трактуя историческую действительность по собственному усмотрению. Они сваливали все в одну кучу и гневно обвиняли Ирода Антипу, Пилата и Синедрион, возлагая на них равную ответственность за смерть Иисуса. Таким образом, Евангелия представляют суд над Иисусом как формальность при принесении им себя в жертву.

   Однако следует напомнить, что Иерусалим, расположенный в провинции Иудея, находился в ведении администрации Рима в лице прокуратора (или префекта) Понтия Пилата. Прокуратор обладал юридической и исполнительной властью, делегированной ему Римом начиная с 6 года. Иными словами, он принимал решения по всем делам, которые не касались иудейской веры. Как и во всей Иудее, в Иерусалиме существовала римская полиция. Власть Синедриона распространялась только на религиозные дела. Иудейская полиция имела право действовать лишь на территории Храма и доставлять на заседание суда обвиняемых и свидетелей.

   Иоанн не случайно и вовсе не из-за склонности к многословию пишет, что арестовывать Иисуса пришли «воины и тысяченачальник и служители Иудейские (XVHI; 12)». Этими воинами могли быть только римляне, поскольку других в Иудее просто не было. А это значит, что Пилат знал об аресте. Поскольку ни в одном Евангелии не говорится, что Пилат был a priori враждебно настроен по отношению к Иисусу, мы должны признать, что прокуратор послал своих солдат с особой целью. Он намеревался, и это кажется мне наиболее правдоподобным, защитить Иисуса от произвола полицейских Храма. Ниже мы обсудим мое предположение касательно причин этой заботы об Иисусе. Так или иначе, ни один комментатор не обратил внимания на столь странное присутствие римских солдат в Гефсиманском саду.

   Лука заявляет (XXIII; 6 – 12), что Пилат, узнав, что Иисус галилеянин, отослал его к Ироду, в то время тетрарху Галилеи. Это вполне возможно, но все же сомнительно. Во-первых, потенциальный смертный приговор, вынесенный Иродом, не мог быть приведен в исполнение без согласия Пилата. Ирод не обладал властью казнить на кресте кого-либо в Иудее. В этой провинции он был чужаком. Во-вторых, развитие событий можно было легко предугадать. Синедрион лютой ненавистью ненавидел Ирода Антипу, как, впрочем, всех Иродиадов. Передать Ироду такого врага Синедриона, как Иисус означало фактически спасти его, поскольку тогда смертный приговор, вынесенный Синедрионом, так и остался бы на пергаменте. И эту странность комментаторы не заметили. Таким образом, Ирода следует освободить от какой-либо ответственности за вынесение смертного приговора Иисусу. Ирод просто-напросто остался в стороне.

   Можно не сомневаться в том, что большинство членов Синедриона враждебно относились к Иисусу. Но то, что при вынесении смертного приговора не было серьезного обсуждения, весьма сомнительно. Каиафа созвал членов Синедриона на рассвете, из чего можно сделать вывод, что он ожидал серьезных и продолжительных выступлений. Следовательно, первосвященник отводил целых шесть часов для вынесения смертного приговора, и опять-таки виртуального, поскольку Синедрион тоже не имел права распинать на кресте.

   Оставалось заставить Пилата одобрить приговор, вынесенный религиозным судом. Пилат, как об этом недвусмысленно свидетельствуют Евангелия, не собирался обрекать Иисуса на смерть. И тогда Синедрион, чувствуя, что терпит неудачу, прибег к шантажу и пригрозил мятежом. Пилат испугался. Ни один римский чиновник не желал отвечать за беспорядки в императорских провинциях (так же как и все без исключения современные министры внутренних дел, даже при диктаторских режимах). После многочисленных проволочек прокуратор уступил, по крайней мере сделал вид: Иисус будет распят!

   Казнь через распятие было чрезвычайно распространенным наказанием в Римской империи. Она применялась тысячи раз, в том числе иудеями, например первосвященником Александром Яннаем, по отношению к другим иудеям. Сама мысль о медленной смерти на кресте приводила всех в ужас. В своем труде «Этимология» («Начала») Исидор Севильский пишет, что казнь через повешение – менее страшное наказание, чем распятие, поскольку виселица убивает жертву мгновенно, в то время как крест очень долго истязает тех, кто к нему пригвожден. Раны на руках и ногах не были смертельными. Многие солдаты выживали, получив в сражениях гораздо более тяжелые ранения. Следует отметить, что солдаты, которым Ларей ампутировал конечности в полевых условиях, без анестезии, поскольку таковой просто не существовало, умирали главным образом от гангрены, ведь антисептические средства еще не были известны. Распятый не только испытывал стыд, поскольку его раздевали донага, но и жестоко страдал от столбнячных судорог грудных мышц, которые могли продолжаться несколько дней, прежде чем наступала асфиксия. Таким образом, в течение нескольких дней несчастный дышал не в полную силу. Правда, некоторым распятым удавалось сохранить достаточно сил, чтобы бросить вызов своим мучителям. В своем диалоге «Dе vita beata» («О счастливой жизни») Сенека вкладывает в уста своего героя такие слова: «Разве некоторые из вас не плевали на зрителей с высоты креста?» А Аристофан в «Фесмофориях» отмечает, что некоторые жертвы, провисев на кресте в течение десяти дней, умирали только после того, как им разбивали череп. Однако проще было разбить берцовые кости, так как для этого не требовалось лестницы. Распятые опирались на своего рода плаху, к которой были привязаны или пригвождены их ноги. Едва опора исчезала, как тело удерживалось на кресте только веревками и гвоздями, вбитыми в запястья. Растяжение мышц грудной клетки усиливалось и ускоряло асфиксию.

   Как сообщает «Historia Augusta», некоторых преступников, например разбойников и пиратов, перед распятием подвергали пыткам, чтобы усугубить их страдания. Самым распространенным из дополнительных наказаний было бичевание.

   В случае Иисуса мы располагаем одним очень важным свидетельством. Как пишет Марк (XV; 44), когда Иосиф Аримафейский и Никодим, члены Синедриона, того самого суда, который приговорил Иисуса к смерти, пришли в канун Пасхи к Пилату за разрешением забрать тело распятого, «Пилат удивился, что Он [Иисус] уже умер». Нам представляется вполне правдоподобным, что Пилат поспешил отправить центуриона из дворца Асмонеев, где находилась резиденция прокуратора во время его пребывания в Иерусалиме, на Голгофу, которая возвышалась сразу за вторыми стенами укреплений, то есть менее чем в пятистах метрах. Добраться до вершины горы можно было минут за десять, даже несмотря на то что приходилось преодолевать многочисленные лестницы.

   Пилату было чему удивляться. По свидетельствам Евангелистов, Иисус был распят между полуднем и половиной первого. Матфей, Марк и Лука утверждают, что он умер примерно в половине четвертого, а Иоанн, свидетельству которого мы отдали предпочтение,[10] говорит, что Иисус скончался около шести часов. Однако, и это совершенно очевидно, Иисусу не перебивали берцовые кости Не менее удивленный этой преждевременной, если не сказать необъяснимой смертью, стражник, находившийся на Голгофе, не просто уколол грудь Иисуса своим копьем, но нанес глубокую рану Однако Иисус никак не отреагировал, и стражник подумал, что распятый мертв и ни к чему разбивать ему кости. И после этого два члена Синедриона, которые, безусловно, наблюдали за происходящим, отправились к прокуратору с просьбой выдать им тело.

   По поводу этой раны следует сделать несколько замечаний. Обычно утверждают, по крайней мере те, кто придерживается христианской традиции, что копье пронзило сердце. Но описание Иоанна противоречит этому постулату. Правда, Иоанн не уточняет, с какой стороны был нанесен удар и в каком месте. Поэтому нет ни малейшего смысла сравнивать этот удар со смертельным ударом, наносимым в сердце. Я полагаю, что, если бы стражник проткнул сердце Иисуса, Иоанн непременно поведал бы нам об этом, поскольку был очень внимательным к деталям.

   Кроме того, Иоанн пишет, что из раны вытекло много воды и мало крови. В отличие от некоторых авторов мы не собираемся придавать этому некое символическое значение. Обилие воды, о чем говорит Иоанн, с наибольшей степенью вероятности указывает, что lancea, копье с плоским и острым наконечником, пронзило плевру, а не сердце. Из сердца, безусловно, не могло вылиться много воды. Такое количество воды свидетельствует о плеврите, который мог начаться у продрогшего Иисуса (в Палестине и в Израиле в апреле довольно холодно). Этому способствовало и растяжение грудных мышц. Кровь же вытекает из любой раны.

   Когда я задал вопрос судебно-медицинскому эксперту, он сообщил, что из раны, нанесенной уже мертвому человеку, тем не менее может вытекать то, что принято называть «трупной кровью». Эта жидкость состоит из сыворотки и разложившегося гемоглобина и имеет коричневатый оттенок. Неизвестно, была ли у Иоанна, единственного из четверых евангелистов, который находился на Голгофе и был единственным автором своего произведения, возможность обратить внимание на цвет вытекшей из раны жидкости. Однако различие, которое он проводит между «водой» и «кровью», а также порядок их вытекания, по всей видимости, указывают на то, что он все хорошо видел и что ив раны вытекла не «трупная кровь». Но не стоит по-своему интерпретировать факты.

   Нашего внимания заслуживают также и другие события, которым можно найти приемлемое с исторической точки зрения объяснение.

   В частности, объяснения, безусловно, требует чрезвычайно странное поведение Иосифа Аримафейского и Никодима. Два члена Синедриона, два уважаемых иудея, откровенно нарушают грозные запреты, один из которых носит политический характер, а второй – религиозный. Они преступили политический запрет, потребовав у прокуратора выдать им тело бунтовщика, приговор которому вынесли этим же утром, и таким образом бросили вызов как Понтию Пилату, так и Синедриону, приговорившему Иисуса к смертной казни большинством голосов. Провокация усугублялась еще и тем, что Иосиф Аримафейский намеревался похоронить Иисуса в принадлежащем ему новом склепе. Эту вопиющую эксцентричность можно сравнить только с безумной просьбой члена Верховного суда Соединенных Штатов похоронить Сакко и Ванцетти в своем фамильном склепе!

   Религиозный запрет был не менее серьезным. Догмы иудейской религии предписывали совершать обряды очищения накануне Пасхи до захода солнца и считали кощунством прикосновение к трупу или к женщине во время очищения. А Иосиф Аримафейский и Никодим вдруг решили стать добровольными могильщиками! Более того, обычай требовал, чтобы до захода все иудеи находились в черте Большого Иерусалима. Но члены Синедриона были озабочены другим: они отправились на Голгофу, чтобы похоронить врага общества!

   Такое поведение может оправдать лишь романтический мечтатель. Или скептик. Но на самом же деле причины столь дерзкого нарушения запрета кроются в другом. Иосиф Аримафейский и Никодим прекрасно знали, что Иисус не умер. Этим и объясняется, почему с такой легкостью они пренебрегли обычаями.

   Если мы восстановим хронологический порядок их действий после предполагаемой смерти Иисуса, мы получим следующую картину.

   18 часов. Стражник, находившийся на Голгофе, предполагает, что Иисус умер. Иосиф Аримафейский и Никодим спешно направляются к Пилату. Заметим, что в тот день солнце село в 17 часов 47 минут и что оба иудея уже должны были находиться в черте Большого Иерусалима.

   18 часов 10 минут. Иосиф Аримафейский и Никодим приходят во дворец Асмонеев и просят у Пилата аудиенции.

   18 часов 15 минут. Прокуратор принимает членов Синедриона 18 часов 20 минут. С Голгофы возвращается центурион и подтверждает смерть Иисуса. Пилат разрешает своим посетителям забрать тело покойного.

   18 часов 50 минут. Иосиф Аримафейский и Никодим идут в город, чтобы купить саван и ароматические вещества, а затем возвращаются на Голгофу. Разумеется, в сопровождении слуг.

   19 часов. Они восходят на гору и приступают к снятию распятого Иисуса с креста. Им необходимо вытащить гвозди, а для этого им требуются клещи, лестница и помощь трех мужчин.

   19 часов 20 минут. Иисуса кладут на землю. Но омывают ли его? Иоанн ничего об этом не говорит. Они перекладывают Иисуса на саван и осыпают ароматическими веществами.

   19 часов 40 минут. Мужчины несут тело Иисуса в новый склеп Иосифа Аримафейского.

   20 часов 10 минут – 20 часов 30 минут. Тело кладут в гробницу и закрывают вход в склеп. Иосиф Аримафейский и Никодим возвращаются в Иерусалим.

   Тем вечером наши спасатели едва успели перекусить, поскольку у них было очень мало времени. Но помимо этой странности первой величины имеют место еще по крайней мере две, также весьма существенные. Во-первых, иудейский закон запрещал, чтобы тело оставалось на Голгофе на кресте накануне Пасхи после захода солнца. Поскольку было невозможно снять с крестов еще живых распятых, разбойникам и Иисусу должны были перебить берцовые кости. Однако Иисусу кости не перебили, как об этом явно говорит Иоанн. Почему? Теоретически – потому что он был уже мертв. Но, по моему мнению, потому что существовал заговор. Стражников, остававшихся на Голгофе, подкупить было нетрудно. Подкупили ли их Иосиф Аримафейский и Никодим? Но заговор был, без сомнения, более масштабным. Ничто не мешает нам предполагать, что в заговоре были замешаны Прокула, жена Пилата, равно как и Мария Клеопа, принадлежавшая к дому Ирода, и – почему бы и нет? – сам прокуратор, который, как известно, относился к Иисусу вполне лояльно.

   Матфей повествует, что, когда гробницу нашли пустой, именно священники заплатили стражникам, чтобы те ничего не говорили об ослепившем их ярком свете, когда ангел отвалил камень от входа в склеп, а утверждали, что «ученики Его, придя ночью, украли Его, когда мы спали». Наивная хитрость, которую с трудом можно приписать священникам, ведь если стражники спали, как тогда они узнали, что ученики украли тело? И если стражников случайно разбудили эти расхитители гробниц, почему они не схватили их? Эта антиистория тем более сомнительна, что в одном месте (XVIII; 3–4) Матфей говорит о нескольких стражниках, а в другом (XVII) – только об одном.

   Два умозаключения завершают этот обзор исторических данных, на которые я опирался для подтверждения своей теории о существовании заговора в пользу Иисуса. Первое касается очевидных, странных, а порой и коварных усилий, предпринимавшихся для спасения Иисуса. Несмотря на то что христиане Эфиопии создали страстный религиозный культ прокуратора и его супруги, Пилат не предстает перед нами глубоко религиозной личностью. Иосиф Флавий и Филон Александрийский описывают Пилата как грубияна и убийцу, «по природе непреклонного, упрямого и беспощадного», по словам Филона. Конечно, Иосиф Флавий и Филон Александрийский были истинными иудеями и не питали нежных чувств к римским чиновникам. Однако мы с полным правом можем отвергнуть гипотезу, согласно которой в присутствии Иисуса на Понтия Пилата внезапно снизошла милость Божья и это вызвало у прокуратора такое восхищение, что он попытался спасти Иисуса от распятия.

   Второе умозаключение связано с неодолимым влечением Ирода к Иисусу. Если отбросить грубые карикатуры на Ирода Великого и его сына Ирода Антипу, придется признать, что они оба были талантливыми правителями. Ирод Антипа вовсе не был круглым дураком, как его выставляют в Евангелиях. Даже Иисус называл его «лисицей». И хотя Ирод уступил воле Иродиады, требовавшей обезглавить Крестителя, сделал он это по собственной воле. Так или иначе, но даже евангелисты пишут, что Ирод испытывал угрызения совести из-за того, что предал смерти Иоканаана, поскольку, услышав об Иисусе впервые, решил, будто тот воскресший Креститель, а это красноречиво свидетельствует о том, что у Ирода были определенные суеверные, если не сказать религиозные, чувства.

   По словам Луки (XXIII; 8), во время ареста Иисуса Ирод находился в Иерусалиме. Но, безусловно, его не сопровождали «воины», как утверждает Лука, греческий эрудит, не привыкший к точности, поскольку Ирод Антипа, тетрарх Галилеи, не обладал ни малейшей властью в Иерусалиме и мог войти в город в сопровождении не «воинов», а только нескольких стражников. Лука отмечает, что Синедрион оказывал давление на Ирода, стремясь добиться осуждения Иисуса. И вновь мы сталкиваемся с откровенной фальсификацией поскольку Ирод не обладал юридической властью в Иерусалиме. Если Ирод и пожелал встретиться с обвиняемым Иисусом, то вовсе не по юридическим мотивам.

   Заинтересованность и Пилата, и Ирода объяснялась политическими причинами, но совершенно разными.

   В те времена Израиль переживал упадок. Он был разделен на пять провинций, находившихся под властью разных правителей. К тому же его раздирали острые социальные противоречия. Самаритяне ненавидели всех остальных иудеев, а те им платили той же монетой. Галилеяне презирали уроженцев Иудеи, а уроженцы Иудеи презирали галилеян. Фарисеи-законники на дух не выносили саддукеев, представитель которых, уже упоминаемый нами Александр Яннай, менее столетия до описываемых нами событий без зазрения совести приказывал распинать фарисеев, равно как и «предателей» из числа духовенства Иерусалима, зелотов и сикариев, ессеев, ждущих конца света в пустыне, одним словом, всех, кого объединяла лютая ненависть к детям Ирода Великого и римлянам. Складывалась протобалканская ситуация, чреватая грозными последствиями, поскольку и сам народ, и многочисленные представители правящего класса к тому же стремились к независимости, воссоединению страны и восстановлению своего национального достоинства. Восстановление национального достоинства иудеев было тесно связано с восстановлением трона Давида, а Пилат, Иосиф Аримафейский и Ирод, хотя и по совершенно разным причинам, считали, что Иисус вполне мог признать себя подлинным потомком Давида.

   По мнению Пилата, Иисус был способен восстановить мир в Палестине и умело управлять ею, как это делал Ирод Великий. Будучи подлинным царем Иудейским, Иисус не вызывал бы к себе неприязни, как Ирод. Однако в таком случае пришлось бы настойчиво убеждать Иисуса смириться с опекой Рима. Впрочем, Рим получил бы огромную выгоду от царствования Иисуса, потому что оно положило бы конец непрерывному брожению умов, которое превращало эту страну, к тому же приносившую незначительные доходы, в адский котел.

   Ирод понимал, что Иисус представлял для него несомненную угрозу. Царь Иудейский, Мессия пропел бы отходную по его тетрархии.

   Но, вероятно, он считал, что у него появится возможность уговорить Иисуса довольствоваться Иудеей, предложив в качестве компенсации одну-две других провинции. Таким образом Ирод избавился бы от проблем, которые создал ему несносный Ирод Агриппа.

   Иосиф Аримафейский и Никодим считали, что именно освободитель положит конец эпохе интриг, подкупов и компромиссов Синедриона.

   Но Иисус был загадочной личностью, что, конечно, приводило в отчаяние обоих знатных иудеев. Однако верно и то, что Иисуса по-прежнему окружала аура претендента на престол и что его смерть была выгодна Синедриону, тоже ненавидимому всеми. Никто не собирался доставлять Синедриону удовольствие. Можно было помочь ему сохранить лицо и предотвратить возникновение мятежей, но точно так же можно было спасти жизнь Иисуса, чтобы иметь в своей колоде козырную карту.

   И вот теперь настало время обратиться к христианской традиции.

   От Оригена до наших дней христианская Церковь, пройдя через многочисленные дискуссии и толкования на соборах, испытав расколы, отринув ересь, считает, как мне представляется, что понятие Мессии служит воплощением христианских чаяний, которые возникли уже давно и обладали обратным действием. Ничего подобного! Это исключительно иудейское понятие. Иисус воплощал в себе только специфические иудейские чаяния, причем против собственной воли, поскольку ни разу не заявил: «Я Мессия». Но наша Церковь, похоже, утверждает, что Мессия – не только христианское, но и очень конкретное понятие. И опять ничего подобного! Messih, слово, которое на арамейском языке обозначает «помазанник», – это посланник Бога, предназначенный стать и царем Иудейским, и первосвященником, а следовательно, держателем жезлов Аарона и Израиля, духовным и светским правителем. Он мог спуститься на грозовой туче или затеряться среди иудеев, то есть быть тайным Мессией. Во всяком случае, это сугубо иудейский вопрос. В последующие столетия казнь Иисуса рассматривалась чуть ли не как символ гонений на христиан, за что евреям во все времена приходилось держать ответ. Будучи католиком, я не могу скрывать, что этот противоречащий истине тезис рассматриваю как основную причину одних из самых жестоких преследований по религиозным мотивам. Коррумпированный донельзя Синедрион приговорил Иисуса к смертной казни исключительно по политическим мотивам. Он намного лучше, чем Пилат, знал, что такое мессианское движение. Такие религиозные деятели, как Анна и Каиафа, не строили ни малейших иллюзий: если Иисус стремился к мессианскому царству он ни за что не пошел бы ни на какие компромиссы с римлянами и тогда гражданская война становилась неизбежной. Оба сановника решили действовать во имя того, что осталось от народа Израиля. Последующие десятилетия со всей жестокостью подтвердили их расчеты. Когда в 66 году иудеи наконец выдворили римлян из Иерусалима, ответные действия римлян отличались неслыханной жестокостью. В 70 году после чудовищной осады Иерусалим сдался. В течение нескольких столетий иудеи не имели права возвращаться в свой город, а иудейское государство прекратило свое существование. Если бы не настойчивость Иоханана бен Заккаи, получившего от римлян разрешение основать в городе Иамнии школу, возможно, исчезла бы и иудейская религия. Я счел необходимым высветить еврейство деятельности Христа и его политический характер. Несмотря на то что я писал роман, а не памфлет, некоторые события XX столетия, которые смертельный ужас превратил в непреходящие и незабываемые, оправдывают основополагающую истину: просто необходимо было вынести приговор Иисусу, чтобы избежать кровавой бойни. Но увы! Этот приговор стал причиной многих других приговоров, приводимых в исполнение на протяжении долгих столетий, от доколумбовой Америки до Освенцима.

   В начале послесловия я упомянул о структуре основ средиземноморских и восточных религий. И они не могут не совпадать с традиционными основами христианской традиции. Конечно, нужно обладать таким незаурядным умом, каким был наделен Жорж Дюмези, чтобы с помощью сравнительного анализа исследовать столько областей, осененных идеями Мессии, которые наложили глубокий отпечаток на античные культуры, начиная примерно с I века. Эта эпоха изобиловала мессианскими героями. Мы же говорим только о трех, наиболее известных лицах: о Досифае, Аполлонии из Тианы и о Симоне Волхве. Было много других, конечно. Назовем хотя бы Учителя Справедливости ессеев, которого также казнили на кресте и деятельность которого на удивление точно предвосхищает деятельность Иисуса.

   Но всех их объединяет то, что они были гностиками, то есть наследниками, с исторической точки зрения, той совокупность верований родом из Азии, которые выкристаллизовались в I веке благодаря соприкосновению с эллинистическим миром еврейства, совокупности тех самых верований, которые в наши дни принято называть мистицизмом. Сущность теории гностиков заключается в искании трансцендентности познания при снисхождении озарения. Теория гностиков пользовалась широкой популярностью в Палестине. Доказательством служит тот факт, что ученики Иоканаана были известны под названием досифеяне, а также назореяне (еще одно доказательство, что можно быть назореем, не имея ни малейшего отношения к Назарету).

   Иисус также проникся гностическим учением. Все его поступки – это поступки гностика, равно как и притчи. Приведем одну из самых выразительных притч: «И сказал им: вам дано знать тайны Царства Божия, а тем внешним все бывает в притчах» (Марк, IV; 11). В этих словах проявилась внутренняя сущность Иисуса. Он не заботится о том, чтобы его поняли. Он осознанно нагнетает туманность. Впрочем, именно это его и погубило. Иудеи надели на Иисуса наряд Мессии против его собственной воли. Чужой наряд. Для большинства своих последователей, в том числе и для учеников, Иисус был таким же непоследовательным, как и Сид, читающий в «Комеди Франсез» монолог «Юная парка». Даже Фома, который был хорошо знаком с гностическим эзотеризмом, считал, что хорошо понял Иисуса, но на самом деле он так и не понял его. В моем повествовании Фома, как и другие ученики, был шокирован двумя притчами, в особенности притчей, связанной с омофагией. В ней Фома явственно слышит отголосок греческой религии, уже умершей, религии, которую он не желает исповедовать, но, главное, тему мученичества Диониса, жрицы которого, вакханки, действительно съели плоть и выпили кровь обожаемого ими бога.

   Это основополагающий тезис, поскольку он объясняет, что Иисус стал жертвой как иудейского, так и исторического недоразумения. Все, и его современники, и их последователи, стремятся сделать из Иисуса Мессию, хотя он ни разу не признал, что является таковым. Иисус прекрасно осознавал, какую роль ему пытались навязать, но не особенно протестовал, поскольку, в свою очередь, хотел навязать тему восхождения Человека к Богу, прямо противоположную теме нисхождения Бога, воплощенного в Мессии. Раздраженный Пилат утратил интерес к Иисусу, а первосвященник даже разорвал свои одежды. Они не понимали, с кем имеют дело, и полагали, что Иисус издевается над ними. Именно из-за этого недоразумения, как я думаю, Иисус и выжил на кресте. У него были сторонники, твердо верившие, что он Мессия, пусть даже и тайный.

   Иисус был весьма загадочной личностью. Этот образ возник на стыке древних мифов и средневекового милленаризма. В I веке все великие религии Востока либо уже умерли, либо агонизировали. Фивы лежали в развалинах, религиозные ритуалы митраизма совершались лишь в отдаленных местах, откуда их безуспешно пытался насадить Юлиан Отступник, культ Ваала и культ Кибелы превратились в суеверные обряды, которым в основном следовали бесплодные женщины. Повсюду торжествовала римская религия, от Геркулесовых столбов до границ Понта, от императорской провинции Лузитания до таких государств-клиентов, как Боспорское царство и Каппадокия. И не только благодаря своим величественным храмам, но и деятельности римской администрации, несомненно, благословленной богами, благодаря проточной питьевой воде, теплой и холодной, бетону, подъемникам, сточным желобам, ночному освещению, мощеным улицам, почте и даже газетам. Старый средиземноморский мир, который веками был неразрывно связан с магией, был потрясен. Он предчувствовал, что наступает конец эпохи, и ждал посланцев, которые должны осветить грядущий путь. Такими посланцами стали прото-Мессии, уже упоминавшиеся мной. Сейчас мы забыли о них, но в свое время они были известными личностями. Например, Аполлоний из Тианы на равных беседовал с царями. И все же они не имели большого влияния. Они были скорее философами, чем деятелями, способными поразить воображение. Их речь была эклектической – это свойство присуще и речи Иисуса, но в меньшей степени, – стало быть, не имела этнических корней. Их харизматический ореол не пробуждал естественного порыва человека к сверхъестественному. Симон Волхв, осознавший успех Иисуса, умер от досады – в буквальном смысле. Узнав, что Иисус воскрес, он приказал похоронить себя живым, но ему не удалось вновь появиться на этом свете целым и невредимым! Примерно за сто пятьдесят лет до нашей эры волна страха захлестнула и иудеев. Наиболее отчетливо это видно на примере ессеев и их Учителя Справедливости. Но и другие иудеи, включая самаритян, которых остальные иудеи презирали, тоже поддались страху. Все стали лелеять до сих пор витавшую на заднем плане идею о приходе Мессии.

   Вскользь заметим, что в I веке религиозный страх был чужд только римлянам. У них не было никаких оснований думать о приближающемся конце света. До конца их света было еще четыре столетия. Таким образом, милленаризм был уделом тех, кто терпел политическое поражение.

   Кроме того, из ожидания конца родился еще один миф. Вера в активное божество неумолимо приводит к созданию необыкновенного персонажа, как правило полубожественного происхождения, в данном случае Мессии, и формирует понятие жертвы. Для того чтобы возник катарсис и Бог был вынужден вмешаться, необходима жертва. Но разве может быть что-либо лучше, чем принесение в жертву героя?

   Так рождаются все без исключения мифы. Героем, которым предстоит пожертвовать, выступает человек, сын бога и смертной женщины, – Геракл, Митра, Таммуз, Дионис, аллегория Божественного семени, которое организует материю. Не случайно во всех индоевропейских языках слова «мать» и «материя» очень близки. Женщина, например мать Митры, зачавшая его после того, как была оплодотворена семенем, упавшим с Луны, родила героя, который по воле судьбы неизбежно станет Посторонним, allogênon. За все его благодеяния люди отплатят герою черной неблагодарностью, ведь даже двенадцать подвигов не спасли Геракла от мученической смерти. Он Непонятый по определению. И здесь следует вспомнить основополагающий постулат гностиков: никто не понимает того, что он говорит. В конце концов либо героя убивают, либо он погибает в небесном бою. Однако герой становится бессмертным и служит небесным маяком для всего человечества. Даже египтяне, создавшие свою религию задолго до возникновения подобных мифов, не смогли удержаться и прибегли к такой же схеме. Сет убил Осириса и разрубил его на части. Но Исида, хоть и с большим трудом, все же сумела восстановить тело любимого, правда, ей не удалось найти тринадцатого фрагмента – полового органа. И все равно Осирис вознесся на небо.

   Ессеи, предполагаемые учителя Иисуса, придерживались аналогичной схемы. У них уже был свой Мессия, Учитель Справедливости, следовательно, им оставалось только одно – ждать конца света. Ессеи вели себя по отношению ко всем остальным иудеям как Посторонние, allogênon, и к тому же, как ни странно, ненавидели их. Именно этим можно объяснить поразительные пережитки антисемитизма, которые мы встречаем у постгностиков, в частности у евангелистов. И канонические, и апокрифические Евангелия говорят об иудеях как о Посторонних, словно сами авторы не были иудеями. С теологической точки зрения это вполне объяснимо. Ведь иудаизм исключает индивидуальное откровение, которое присуще азиатским религиям и наркотическим экстазам поскольку наркотики играют существенную роль в этих самых религиях.

   Время от времени Иисус употребляет словосочетание, смысл которого был искажен христианской традицией: «Сын Человеческий». На древнееврейском языке – BN'DM – оно звучит весьма странно. Однако маловероятно, чтобы Иисус говорил на этом языке, обращаясь к толпе, ведь древнееврейский – это язык образованных людей, в частности духовенства. Значит, Иисус говорил на арамейском языке, а на этом «народном» языке данное словосочетание звучит как Bar anas, что заставляет задуматься. Это выражение означает не только «Сын Человеческий», но и «сын супруга», то есть речь идет о законнорожденном ребенке. Причем Иисус использует это выражение с особой торжественностью, которая словно находится в привилегированной гармонии не только с Энос-Утра гностиков, но и с его собственными проповедями о пришествии Сына Человеческого. Вероятно, мы должны рассматривать понятие Сына как совершенное отражение его Создателя, который явится при скончании веков. Это его личная интерпретация идеи Мессии. И, по моему убеждению, один из ключей к учению Иисуса надо искать именно в этой гностической теме.

   Однако я вовсе не утверждаю, что способен с такой легкостью истолковать понятие, которое такой рассудительный философ, как Гиньбер, определил как «наиболее запутанную из всех проблем, поставленных Новым Заветом».

   Все эти соображения с трудом вписываются в канву романического повествования. И я постарался свести их к минимуму.

   Осталось прокомментировать еще две темы: поведение учеников и будущее Иисуса после распятия.

   Скажем откровенно, поведение учеников оставляет желать лучшего. Иоанн, который, вероятно, был единственным свидетелем казни Иисуса, и рассказ которого, равно как и рассказ Фомы, дошел до нас, не упоминает о присутствии кого-либо из учеников на Голгофе и при погребении. Кажется подозрительным, что никто, кроме самого Иоанна, не упомянул о его присутствии около креста. Ни одно из Евангелий, как канонических, так и апокрифических, не отмечает данного факта. Это тем более подозрительно, что Иоанн утверждает, будто Мария, мать Иисуса, тоже находилась на Голгофе и Иисус сказал ей, указывая на Иоанна: «Жено! се сын Твой». Таким образом, Иоанн называет себя прямым наследником Иисуса. К сожалению, ни Матфей, ни Марк, ни Лука даже не намекают о присутствии там Марии, матери Иисуса. Матфей называет Марию Магдалину, Марию, мать Иакова и Иосифа (какого Иосифа?) и мать сыновей Зеведеевых (XXVII; 55). Что касается Марка, то он упоминает Марию Магдалину, Марию, мать Иакова и Иосифа, и Саломию (вероятно, внучку Марии Клеопы), но ничего не говорит о Марии, матери Иисуса, которая все-таки была женщиной, заслуживавшей внимания (XV; 40). Лука же говорит только о «женщинах» вообще (XXIII; 49). Однако, как и все другие евангелисты, Лука уточняет, что все они «стояли вдали», вполне возможно, у ворот вторых стен укреплений, откуда можно было наблюдать за происходившим на Голгофе, если иметь хорошее зрение. К сожалению, необходимо отказаться от образа трех Марий, столь дорогого для христианской иконографии, и тем более от образа Богоматери, оплакивающей Христа. Впрочем, отсутствие Марии легко понять, ведь ее до глубины души оскорбили слова, приведенные Матфеем: человеку, которого Мария послала к Иисусу, чтобы узнать, можно ли с ним поговорить, он ответил: «Кто Матерь Моя?» (XII; 48). Но отсутствие учеников озадачивает.

   О том, что Симон-Петр был трусом, говорили и писали многие Страх старого рыбака перед полицией Храма был сильнее, чем желание попасть на небо, ключи от которого по иронии судьбы вручили именно ему. А вот Иоанна, любимого ученика Иисуса простить гораздо труднее. В противном случае нам придется переосмыслить тайный ключ, который Иоанн дает нам в своем Евангелии (XVIII; 15–16): «ученик же сей был знаком первосвященнику». Этот ученик шел за Иисусом по двору дома первосвященника в то время как «Петр стоял вне за дверями. Потом другой ученик ‹…› сказал придвернице и ввел Петра». Кто этот ученик и почему не названо его имя? Не сам ли Иоанн, раз он так хорошо знает подробности? Ведь Иоанн имел привычку говорить о себе в третьем лице и прибегать к анонимности, когда в этом возникала необходимость. Другими словами, первосвященник или человек, близкий к нему, убедил Иоанна держаться в стороне. Остается найти причину столь странного сговора между любимым учеником Иисуса и Каиафой его ярым врагом. Как бы то ни было, результат оказался весьма прискорбным.

   Фома уехал еще до того, как разыгралась трагедия. Иуда Искариот предал. А десять остальных? Андрей, брат Симона-Петра? Иаков, брат Иоанна? Иаков, сын Алфеев? Фаддей, Варфоломей Симон Зилот, Иуда, сын Иаковлев, Матфей, Филипп, Нафанаил? Больше никого! Увы! Впрочем, недавняя история дала нам более впечатляющие примеры. Признаюсь, я не питаю к ученикам особого уважения.

   Но что же стало с Иисусом? Как ни странно, некоторое время он находился на месте своей казни. Немного погодя – но, конечно, не через три символических дня, как утверждают евангелисты, – Иисус вновь появился в Гефсиманском саду, где встретил Марию Магдалину. Она не обратила на него ни малейшего внимания, приняв за садовника. Почему за садовника? Иисус заговаривает с ней, она его не узнает. Он обращается к ней по имени. И тут Мария узнает Иисуса и вздрагивает. Она, стало быть, узнала его по голосу. Трудно поверить, что женщина, которая следовала за мужчиной в течение многих месяцев, узнала его только по голосу. Значит, он изменил свою внешность. Но почему воскресший Иисус изменил внешность? Чтобы не быть задержанным полицией. И как же он ее изменил? Сбрил бороду. В Иерусалиме мясники и садовники не имели права носить бороду. Этот эпизод можно сравнить с тем, что произошло бы, если бы Надежда Крупская не узнала своего мужа Ленина без бороды.

   То же самое случилось с учениками по дороге в Еммаус. Они встретили незнакомца и тоже не узнали его. Они пригласили его поужинать вместе с ними; он согласился. Они по-прежнему не догадывались, кто он такой! И только когда Иисус преломил хлеб, у них открылись глаза. Этот жест! Ну разумеется… То же самое объяснение.

   Что мог чувствовать человек, который, распятый на кресте, обратился к своему небесному отцу с таким жутким вопросом: «Боже Мой, Боже Мой, почему Ты Меня оставил?», человек, конец публичной жизни которого представлял собой лишь цепь предательств, недоразумений и интриг? Мы отказываемся даже представить это вне всякого сомнения, Иисус обладал достаточной силой воли, что бы преодолеть то, что казалось ему кошмарной катастрофой. Он пытался открыть своему народу дорогу к Богу, который стал бы не только карающей и суровой силой, как это утверждала традиция, опиравшаяся на Книги. Но для этого требовалось устранить непреодолимые преграды обрядов, предписаний и запретов, отражение которых мы находим в 637 заповедях Талмуда и которые иудейское духовенство насаждало с особым рвением, поскольку они служили основой его власти. В течение своей публичной жизни Иисус выражал категорическое несогласие со всеми обрядовыми предписаниями, и фарисеи не раз упрекали его в этом. Он собирал колосья в субботу, а его ученики не мыли руки перед едой. Преступления, граничащие с ересью! Я склонен думать, что не только отчаяние, возведенное ессеями в доктрину, которая ни в коей мере не соответствовала победоносному порыву Иисуса, заставило его покинуть Кумран. Этому способствовало и вавилонское нагромождение обрядов, которые все ученики были обязаны безукоризненно исполнять. Мог ли, в самом деле, Бог отказаться от своего почитателя, если у того в субботу переполнился мочевой пузырь? Неужели, чтобы попасть к Богу, нужно было соблюсти все мелочные установления человеческой администрации Господа? Иисус, возмущение которого воскрешает в нашей памяти возмущение Лютера, вызванное продажами индульгенций, не на жизнь, а на смерть сошелся в противоборстве с духовенством. Конфликт усугубляла политическая ситуация, при которой любое обещание религиозного освобождения могло привести к мятежу. Но сколь бы ни было горьким поражение, Иисус не мог отречься от учения, основанного на безграничной открытости человека Божественному и своим братьям по крови. Если судить по тому, что написано, только трое евангелистов услышали и поняли Иисуса: это Иоанн, Матфей и Фома. Человек этот был, по сути, мятежником. Его неистовое великодушие сочеталось с бунтарским нравом.

   Прежде чем закончить, мне хотелось бы напомнить, что существует традиция, в которой переплетаются нити толкования, исторического анализа и филологических нюансов. И эта традиция отрицает историческое существование Иисуса. Приводимые доводы весьма «интересны»: не существует других доказательств этого существования, кроме свидетельств учеников Иисуса, что, по сути, способно вызвать недоверие. Всего лишь два намека современников, Иосифа Флавия и Тацита, которые отнюдь не были рьяными приверженцами Иисуса, на его существование вызывают подозрение. Бестактные переписчики вполне могли добавить их a posteriori. Эта скептическая традиция, которой придерживается и Бернар Дюбур,[11] утверждает даже, что существование Иисуса следует считать результатом недоразумения, в чем, вероятнее всего, виноваты переводчики первоначального варианта Евангелий с древнееврейского языка на греческий. Эти переводчики, не знавшие систему цифрового толкования Каббалы, будто бы приняли мочевые пузыри за фонари, а символы – за реальность.

   Верно и то, что тексты Евангелий изобилуют нелепостями и бессмыслицами по сравнению с утраченным текстом, о котором можно лишь догадываться и представлять в общих чертах. Еще в юности я возмущался, что Церковь якобы была основана на каламбуре понятном только французам. Однако факт остается фактом. Евангелия рассказывают, пусть плохо, некую историю, и эта история, как бы к ней ни относились скептики, выглядит вполне правдоподобной и удивительно верно отражает историческую реальность, имевшую место в Палестине в I веке. И филология ничего не может изменить. Такой человек существовал. А его характер, да и вся жизнь – это бунт против теологии и филологии. Вот поэтому-то и возникает столь манящее очарование.

   «Вы утверждаете, что Иисус, распятый на кресте, не умер. Так что же с ним сталось потом?» – спросят меня читатели. Нам неизвестно, остались ли следы его деятельности после Страстей.

   Еммаус, где впервые увидели его несколько учеников и других людей, в том числе Клеопа, находится на дороге, ведущей в Иоппию, то есть в портовый город. По всей видимости, Иисус сел на корабль и отправился на чужбину. Куда? Возможно, в Азию.


   Париж, 1977–1987


Примичания

Примечания

1

   С Елифасом Иисус встретился в Кумране, см. «Человек, ставший Богом: Мессия».

2

   Считалось, что листья руты способны предотвратить солнечный удар.

3

   Нам представляется, что эти слова, взятые из Евангелия, отражают тенденцию Иисуса играть словами. Эта игра явственно видна в обличении фарисеев, когда он изгонял демонов от имени Демона, Вельзевула. Здесь Иисус называет Демона Вельзевулом, что значит «Господин Храма». Подобное толкование, сделанное Альфредом Эдерхеймом, кажется единственным возможным для правильной интерпретации цитаты из Евангелия от Матфея (10; 25), которая в противном случае была бы непонятна.

4

   Шехина – Божья милость, сравнимая с благодатью.

5

   Евангелисты, сообщившие нам имя Иисуса Вараввы, похоже, не осознавали, что на древнееврейском языке это имя означает «Сын Отца» или в более широком смысле «Сын Господа». Совпадение между именем и Божественным происхождением, в чем обвиняли Иисуса, представляется слишком значимым, чтобы оказаться случайностью. Вполне вероятно, что Пилат выдумал это имя, чтобы получить последнюю возможность освободить Иисуса.

6

   Наконечник lancea был абсолютно плоским, шириной около трех сантиметров. Hasta обладала более мощным наконечником с выемками по обе стороны острия, a pilum, самое тяжелое из трех копий, имело толстое и широкое древко.

7

   Религия запрещала иудеям есть угрей.

8

   Это подтверждает надпись, обнаруженная в 1924 году в Анкаре.

9

   В самом деле, единственный период в году, когда постоялые дворы Вифлеема были переполнены, приходился на Пасху. Именно тогда толпы паломников, почти четверть миллиона человек, стекались в Иерусалим. Многие из них были вынуждены искать пристанища в близлежащем Вифлееме.

10

   Потому что из четырех Евангелий это единственное, которое было написано одним автором, как об этом убедительно свидетельствуют результаты филологических исследований, в то время как три других, называемых синоптическими, явно опираются на утерянный источник и представляют собой более поздние и к тому же косвенные переписывания.

11

   Dubourg В. L'Invention de Jésus. T. I. Gallimard, 1987.