Актриса

Салли Боумен

Аннотация

   У красавицы-кинозвезды Элен Харт есть деньги и слава, друзья и поклонники, но нет счастья. Жизнь с мужем не складывается… Она старается не думать о прошлом, но память властно возвращает ее к тем дням, когда она была счастлива и любима… Она хотела бы забыть Эдуарда, единственного мужчину, которого любила, не подозревая, что он ни на миг не выпускает из поля своего зрения ни ее саму, ни их ребенка…




Салли Боумен
Актриса

* * *

   — Эдуард. Ты веришь, что я люблю тебя? Скажи, что да. Поклянись мне, что веришь. Поклянись, что будешь верить.

   Вместо ответа он нагнулся поцеловать ее, но она приложила руку к его губам.

   — Нет. Ты должен это сказать. Я хочу услышать это. Всего один раз.

   Она дрожала, и голос был немного громче обычного, словно для нее было чрезвычайно важно, чтобы он сказал то, что всегда считал самоочевидным.

   — Я верю. Ты знаешь, что я верю. Дорогая моя, что случилось?

   — Ничего. Я хотела быть уверенной. Сама не знаю почему,сказала она. И снова легла на подушки, закрыв глаза. Эдуард лег рядом, озадаченный, но тронутый этой странной мольбой. Ему пришло в голову, что это первый раз она его о чем-то попросила, и эта мысль принесла ему внезапное ощущение счастья. Он поцеловал ее лицо и ощутил соленый вкус слез на ее щеках. Тогда он ласково вытер их рукой, глаза ее открылись, и она улыбнулась ему.

   Эдуард обнял ее, и они лежали неподвижно. Больше не было произнесено ни слова, а через некоторое время дыхание Элен стало тихим и равномерным. Эдуард уверился, что она спит.

   Он тоже закрыл глаза, и сознание погрузилось в темноту. В прошлом нередко бывало, что сон ускользал от него. В эту ночь он спал мирно, как ребенок.

   Когда он проснулся утром, рядом с ним было пусто; Элен, которая приняла решение, покинула его навсегда.

ЛЬЮИС И ЭЛЕН

Лондон — Париж
1959-1960

   — На днях я собираюсь на ленч в новый итальянский ресторанчик, помнишь, я говорил тебе о нем.

   Пойдем, а? Компания будет потрясающая.

   — Спасибо, Льюис, мне не хочется.

   — У меня билеты в «Ковент-Гарден» завтра на вечер. За ними все охотятся. Поет Каллас. Я тебя приглашаю.

   — Спасибо, Льюис, мне не хочется.

   — А сегодня в Олбани вечеринка, нас с тобой пригласили. Между прочим, это один из знаменитых лондонских домов. Там стоит побывать.

   — Нет, Льюис. В самом деле не хочется. Ежегодный бал охотников в Оксфорде. Открытие ночного клуба в Мейфэре. Джазовый мюзикл на Честерской площади, по пьесе новоявленного модного драматурга, подвизающегося в театре «Ройял корт». Завтрак в Брайтоне. Бал в Дорчестере… После долгих месяцев затворничества в Париже, потом в Риме Льюис жадно наверстывал упущенное.

   — В Глендиннингской галерее вернисаж для узкого круга. Обещают шампанское. Новые работы Соренсона. Говорят, потрясающие.

   — Льюис, не уговаривай. Не пойду. К тому же завтра утром я должна позировать Энн.

   — Подумаешь! Скажи, что не можешь. Не было печали, черти накачали эту самую Энн. Берегись, типичная лесбиянка.

   — Льюис.

   — Ну ладно, может, и не лесбиянка, просто вид у нее такой. Я не выношу ее.

   — Но мы ведь живем в ее доме…

   — В коттеджике, тут негде повернуться. Да я едва ее знаю. Ума не приложу, на кой мы ей сдались? И я-то хорош, клюнул на эту конуру…

   — А мне нравится. Тихо. Спокойно.

   — Да ведь тут собачий холод. Матрас на моей кровати жесткий как камень. В последний раз битый час не мог набрать воды в ванну, нацедил на самое донышко, чуть тепленькая.

   — Зато камин есть. Замечательная вещь. А у меня постель очень удобная.

   Льюис чуть покраснел. Наступило неловкое молчание. После подобных фразочек он терялся в догадках: она действительно так невинна или просто хочет его подразнить?..

   На другой день он продолжил уговоры, теперь о переезде.

   — Давай переберемся в «Ритц», закажем двойной номер. Кто нас тут держит? Отпразднуем там Рождество.

   — Нет, нет. Ты переезжай, если хочешь, а я останусь.

   — Нет уж. Мне велено за тобой присматривать. За тобой глаз да глаз. Еще сбежишь, как тогда, в Париже.

   — Никуда я не денусь, Льюис. Ты же сам видишь. Это ты у нас уходишь, приходишь, я-то все время тут.

   — Мне хочется, чтобы ты увидела Лондон. И чтобы Лондон увидел тебя. Неужели не скучно — торчать дни напролет в этой конурке? Так пойдешь в итальянский ресторанчик? Совсем скромный ленч. Ну очень тебя прошу…

   — Не уговаривай. Мне хочется побыть одной.

   — Понимаю. Причуды в духе Греты Гарбо.

   — Если и причуды, то мои собственные, Льюис. Льюис больше не приставал. Но назавтра он снова приглашал ее с собой. И так изо дня в день. Он не отступал, терпеливо уговаривал. Премьера нового мюзикла. Вечеринка на пароходе. Прием у американского посла. Банкет в Гилдхолле. Прием у Шавиньи, будет представлена новая коллекция ювелирных работ Выспянского.

   — Нет, Льюис, — все тот же равнодушный отказ в ответ на приглашения, ни при одном имени голос ее не дрогнул.

   Так и шло. Льюис уходил один, на следующий день она иногда просила рассказать его о минувшем вечере. О банкете в Гилдхолле. И о приеме у де Шавиньи. Льюис улыбнулся:

   — Шампанским поили потрясающим. За шампанское ручаюсь. Все сливки общества были там, как и следовало ожидать.

   — Ну а сама коллекция? Вещи красивые? — спросила Элен, тут же вспомнив, как Эдуард показывал ей образцы.

   — Наверное, — Льюис пожал плечами. — Я не слишком в этом разбираюсь. Потрясающие рубины. Дамы просто обмирали над этими рубинами, хотя все как одна были увешаны драгоценностями. Кавендиши — я с ними ходил туда — ухнули там все свои сбережения. Вообще-то они на драгоценности не падки. Еще бы, одна страховка чего стоит. Кавендиши предпочитают носить стразы. А вообще, — он состроил одну из своих бостонских гримас, — слишком много шума. Сам де Шавиньи тоже присутствовал, естественно с дамой, дизайнер, ее, кажется, зовут Жислен, фамилию не помню, в Нью-Йорке большой спрос на ее работы, так вот, на ней был целый бриллиантовый ошейник, бедняжка не могла повернуть голову. Люси Кавендиш сказала, что эта Жислен ужасно расстроила ее мать, затмив своим ошейником их семейные бриллиантовые реликвии аж из дома Романовых…

   — Жислен Бельмон-Лаон, — вдруг произнесла Хелен. Потом чуть нахмурилась и переменила тему.

   На другой день она была как-то нарочито спокойна и очень бледна. Льюис встревожился, его немного настораживало это упорное нежелание выйти из дома. Оно казалось ему все более странным. Боится кого-то или прячется?

   А может, заболела, всполошился Льюис, иногда — он чувствовал — она была натянута как струна. Но неизменно твердила, что все в порядке, он напрасно волнуется; через несколько дней она действительно стала выглядеть лучше. Льюис снова стал выманивать ее из проклятого коттеджа. В этом была некая бравада: его задевало, что Хелен не огорчает его отсутствие.

   Был уже конец ноября, за три недели жизни в Лондоне у них выработался определенный ритуал. Льюис готовился к очередной вылазке в свет, приглашал Хелен с собой, получал отказ. Неизменные «нет»

   он выслушивал со смущением и обаятельной покорностью.

   Однажды он долго не уходил, поскольку днем был приглашен на ленч. Расположившись на тахте у окна, Хелен читала «Тайме». Льюис стал собираться: надел пальто из ламы, шарф, натянул перчатки — на улице был страшный холод; Хелен даже не подняла головы. С отсутствующим видом бросила ему вслед «до свидания», и только. Но едва лишь хлопнула внизу дверь, она прильнула к окну.

   Она видела его удаляющуюся спину: он шел, поглядывая на Кингз-роуд, где обычно брал такси; ветер трепал белокурые волосы; он спрятал руки в карманы. До чего элегантен, похож на англичанина больше самих англичан.

   Она смотрела, пока он не исчез из вида, потом снова принялась за газету. Там был репортаж о приеме, который устроил де Шавиньи в Нью-Йорке — в честь новой коллекции, подробно и восторженно описывались работы Выспянского, была и фотография барона де Шавиньи. На снимке рядом с ним — «Жислен Бельмон-Лаон, в своем бриллиантовом колье, между прочим, только что завершившая оформление выставочного зала на Пятой авеню — тоже для де Шавиньи», писал репортер.

   Она опустила газету на колени. Пока Эдуард находился в Лондоне, нервы ее были натянуты как струна. Его больше нет здесь, и слава богу, уговаривала она себя, просто замечательно. Она вяло взглянула на фотографию. Что ж, этого следовало ожидать. Ведь прошло два — да больше! — месяца. Если не Жислен, все равно рано или поздно кто-нибудь появится…

   Чуть погодя она открыла газету на разделе финансов. Она взяла себе за правило просматривать этот раздел каждый день, только не при Льюисе, он бы ее непременно высмеял. Она терпеливо читала все подряд о трестах, акциях, облигациях, о наличии товаров. Не слишком понятные ей газетные столбцы почему-то действовали на нее успокаивающе, она не сомневалась, что, если постараться, обязательно научишься все это понимать. За сухими отчетами и цифрами (в них она особенно путалась) таились чьи-то драмы, рушились чьи-то жизни и карьеры, одним выпадала удача, другие неслись в бездну… как интересно. Однажды ей пришло в голову, что деньги тоже могут помочь ее реваншу, почему она раньше не догадалась? Конечно же, она вспомнила Неда Калверта, богатого негодяя из своей прежней жизни. Теперь она будет начинать чтение со сведений о хлопковой промышленности. Да, но прежде, чем думать о реванше, надо иметь хоть какие-то деньги. А у нее за душой нет ни гроша; надо, надо работать, надо что-то предпринимать. И как можно скорее.

   Оставив газету, она невидящим взглядом окинула комнату. Снова ее охватили страх и отчаяние, но она заставила себя успокоиться.

   На стуле лежал темно-зеленый свитер, Льюис вчера его здесь оставил. Очень дорогой свитер, она задумчиво разглядывала чудесную шерсть. Ей ничего не стоило пойти с ним на ленч. Так же как ничего не стоило уговорить его остаться дома. Достаточно одного ее слова или взгляда. Достаточно с самого первого дня, как только они уехали из Рима.

   Но она слишком хорошо относилась к Льюису, и потому (она очень старалась!) он до сих пор не дождался от нее ни этого слова, ни этого взгляда. Она боялась ранить его, боялась обидеть, но ее удерживало и что-то еще, какое-то упрямство, она отчаянно цеплялась за память об Эдуарде, не решаясь покончить с коротким ослепительным счастьем, которое до сих пор давало ей силы.

   Но ведь она так одинока. Ей страшно. Она посмотрела на улицу, мокрую, пустынную… И снова вспомнила о Льюисе, еще раз порадовавшись своему благоразумию, но к этой радости почему-то примешивалось сожаление.

   Стало быстро смеркаться. Занавесив в половине пятого окна алыми шторами, Элен зажигала лампы и усаживалась перед черным викторианским камином. Иногда заваривала себе чай. Этот нехитрый ритуал доставлял ей удовольствие. На ее родине, в Алабаме, даже в конце года не бывало таких промозглых холодов. Однако ей нравится этот туманный мрак. И терракотовая листва лондонских платанов, и кучи мокрых листьев по краям мостовых, и схваченные утренним инеем ветви и трава, нравился самый запах лондонского воздуха с острым привкусом земли и копоти. А больше всего этот свет, серый, мягкий, это тусклое марево над Темзой.

   Ей было приятно вглядываться в неспешно угасающий день, смотреть, как он все больше наливается вечерней темнотой, как зажигаются фонари, как люди, выскочив из метро, торопятся домой, пряча в воротниках зябнущие щеки. Эта будничная размеренность убаюкивала. Она надеялась, что скоро выпадет снег, ведь она видела его только на фотографиях.

   В этот домик они попали неожиданно. Сначала они остановились в доме приятельницы его матери, в роскошных апартаментах на Итон-сквер. Хозяйка дома, американка по происхождению, была погружена в предрождественские хлопоты, этой шикарной даме было не до них. Элен вся сжималась от одного ее вида и от бурной светской круговерти, в которую с таким азартом готов был окунуться Льюис. Едва они завершили работу над фильмом, Элен почувствовала, как она устала, как измотаны ее нервы; все события этого безумного лета словно разом на нее навалились; в искаженном виде, чудовищно переплетаясь, они вторгались в ее сны. Единственное, что ей было нужно — теперь-то она поняла это, — очутиться в покойном месте, заползти туда, как заползает в нору раненый зверь, и, свернувшись калачиком, отлежаться.

   На Итон-сквер дольше нельзя было оставаться, и тут Льюису, пребывавшему по этому поводу в раздражении, позвонила некая леди Энн Нил, художница-портретистка; Льюис едва ее знал, от общих знакомых она случайно услышала, что ему нужно жилье, она может предложить свой коттедж.

   «Это неподалеку. У меня там же, за домом, студия, — объясняла она чуть резким голосом, — но я сейчас живу у подруги, так что можете воспользоваться моим коттеджем».

   На следующий день они поехали взглянуть на обещанное пристанище. Осмотр скромного домика с террасой занял немного времени: две спаленки, гостиная, кухня. В спаленках медные кровати, накрытые лоскутными одеялами, тряпичные коврики и керосиновые лампы. На кухне имелась большая черная плита, шкаф с небрежно расставленным на полках старинным споудским сервизом — белый с кобальтом — и типично йоркстоунский холоднющий пол. Небольшая гостиная выглядела уютно, хотя ее и не мешало освежить; на деревянном полу старинные турецкие коврики, несколько картин на стенах и разные досочки, приспособленные под книжные полки. Слева и справа от камина — два пухлых красных кресла, а на каминной полке выстроились рядком: два фарфоровых пса, синяя стеклянная вазочка с бурыми птичьими перьями, страусиное яйцо и несколько сизых речных камушков. Ни аккуратности, ни чистоты тем более. У Льюиса вытянулось лицо, зато Элен радостно воскликнула:

   — Ах, Льюис! Как здесь хорошо.

   — Ну да, кукольный домик. А холод-то какой. И почему эти чертовы англичане не признают центрального отопления?

   — Льюис, ну пожалуйста.

   — Ну ладно, раз уж тебе здесь так нравится.

   Так она убедилась в том, что знала давно: Льюис ни в чем не может ей отказать.

   Переехали на следующий же день, здесь и живут теперь. Льюис являлся домой лишь для того, чтобы набраться сил для очередной вечеринки; Элен была предоставлена самой себе. Виделась только с Энн Нил, познакомились при осмотре дома, а через неделю та попросила ей позировать, Элен тогда еще, в первые же дни, поняла, как месяцы напролет ждала она, оказывается, этой уединенной жизни, то ли потому, что с детства к ней привыкла, то ли надеясь исцелиться.

   Иногда она прогуливалась по набережной; а однажды ездила на автобусе в Риджентс-парк, бродила, смотрела на озеро, на уток, на пустую площадку, где летом играл джаз-оркестр.

   Всматриваясь в ломаные линии веток, она слышала голос матери, ее рассказы о Лондоне, о парках, об оркестре, играющем марши и вальсы. Как не хотелось оттуда уходить, ведь мама снова была рядом.

   С прогулок шла сразу в свой маленький домик и, если Льюиса дома не было — а его обычно не было, — позировала Энн, читала или просто смотрела на каминное пламя, а иногда кормила хозяйского кота; огромный, рыжий, как апельсин, он изредка к ней наведывался и, полакав молока, важно усаживался к ней на колени, не сводя с нее янтарных глазищ.

   Если бы ее спросили, что хорошего в такой вот жизни, — Льюис пытался иногда под видом шутки выведать причины ее непонятного затворничества, — она бы ответила: «Мне тут покойно».

   Тут она расстанется с прошлым. Тут обдумает наконец свое будущее, которое каждый день, каждую неделю напоминает о себе все больше. Надо, надо думать, не о себе, о ребенке. Ребенок Билли, ее первой любви, окончившейся так трагически. Он еще не шевелился, но она постоянно его чувствовала. Он убаюкивал ее разум, незаметно преображая и тело.

   Иногда, сидя у камина, она разговаривала со своим ребенком. В Риме, когда они только приступили к съемкам, она чувствовала себя отвратительно. Ее нещадно тошнило, утром, вечером, до работы, после, из-за этого была постоянная слабость и сухость во рту. Как же плохо ей было тогда. Именно тогда, запершись вечером в одной из комнат palazzo, временном своем приюте, она писала письма Эдуарду.

   Из вечера в вечер она лихорадочно пыталась на бумаге объяснить то, что не решалась сказать ему в Париже. Эти письма она не отсылала, никогда их не перечитывала, просто запирала в ящике стола.

   Работа над фильмом шла своим чередом, и вдруг что-то изменилось. Тэд как-то сказал: «Доверяй себе». Эти слова придали ей силы, не только для съемок, но и для одиноких вечеров в palazzo.

   В один такой вечер, примерно через месяц с начала съемок, она извлекла из стола груду неотосланных писем, бросила их в камин и подожгла. На следующий день почему-то прекратилась тошнота, будто ее тело и разум поняли, что она теперь совсем другая. Недомогание прошло совершенно, чем больше она работала, тем лучше себя чувствовала, откуда что бралось.

   Но как только съемки кончились, как только они уехали из Рима, старые душевные раны и страх перед будущим дали о себе знать. Оставившие ее было парижские ночные кошмары возобновились, из ночи в ночь терзая ее ужасными видениями.

   Она держит в объятиях Билли; нет, это, оказывается, Эдуард, это Эдуард умирает, истекая кровью. Во всех снах мама — танцует под песенку о синери, глядя перед собой невидящими фиалковыми глазами. Снова начал сниться Нед, в том самом белом костюме, он ведет ее в спальню жены, называя женой ее, Элен, наконец-то она попалась, бормочет он, наконец-то она его… навсегда… Элен смотрит на Неда, на уставленный сверкающими бутылками туалетный столик, хорошо бы схватить слепящую бликами бутылку и убить его… есть, схватила!… но стеклянная бутылка вдруг превращается в бриллиант; какой же он холодный, но как он жжет ее…

   Она боится этих снов, как хочет поделиться с кем-нибудь своими страхами, но с кем? С Энн? С Льюисом? Нет, только не это.

   Днем было не так страшно, но все-таки страшно. И этот постоянный страх тоже ее пугал: она должна преодолеть себя, она должна быть сильной — ради ребенка.

   Она чувствовала, как все больше узнает своего ребенка: он стал уже ее другом и хранителем ее тайн. Она знала его вкусы и привычки, вот так, заранее, как знала даже день, когда он в ней появился: 16 июля, конечно 16 июля, ведь в этот день погиб Билли. Потому что благодаря этому ребенку Билли не умер — они не сумели убить его.

   — Я должна успокоиться, я должна быть сильной, — чуть не вслух твердила она иногда, раскачиваясь в такт словам и осторожно прижимая ладони к животу. Должна быть сильной — ради ребенка, ради Билли. Надо все время думать о Билли — это очень и очень важно, ведь ребенок никогда его не увидит… Она изо всех сил старалась не думать об Эдуарде, и когда он — вопреки ее стараниям — снова заполонял ее мысли, она чувствовала себя виноватой.

   И за это чувство она тоже себя ненавидела, почти так же, как за страх перед кошмарами. Сейчас ей некогда быть виноватой; за ощущением вины скрывалось слишком многое. Это ощущение пришпоривало ее мятущийся ум, заставляло выискивать лазейки, подталкивало к неизбежному выбору, и она старалась спрятаться от этой неизбежности.

   — Ребенок Билли, ребенок Билли, — твердила она как литанию. Отгородившись занавесками от мира, она направлялась к камину. Два усердно повторяемых слова усмиряли строптивые мысли, помогали сосредоточиться на будущем.

   Но нужно было не просто сосредоточиться, а скорее что-нибудь придумать. Что-нибудь вполне конкретное.

   Эти мысли не оставляли ее и в тот день, когда Льюис долго торчал на званом обеде. Когда он вернулся, был уже вечер, промозглый, дождливый. На ходу стаскивая с себя шарф и роскошные перчатки, он вошел в озаренную янтарными отсветами огня гостиную, весело проклиная английский климат, протянул к камину озябшие пальцы и вдруг, взглянув на Элен, осекся на полуслове.

   Она сидела на коврике перед камином. Как часто, глядя на него, она видела перед собой кого-то другого — он сразу это чувствовал, — словно за его спиной кто-то прятался. Но сейчас огромные серые глаза с пристальным вниманием смотрели на него, на Льюиса… Сняв плащ и промокшие ботинки, он, притихнув, опустился рядом.

   Сегодня ему еще предстоял поход в театр и на очередной ужин; Элен знала об этом. Они переглянулись; Элен опустила глаза, темные ресницы легли на слабо заалевшие щеки. Льюис пересел поближе к теплу.

   — Тебе обязательно нужно уходить? — произнесла наконец Элен очень ровным голосом.

   Льюиса пронзила нестерпимая радость; как будто он бежал, бежал вверх по ступенькам бесконечного эскалатора и вдруг — совершенно неожиданно — в какой-то момент удалось спрыгнуть.

   — Нет, нет, — поспешно ответил он. — На улице так противно. Совсем не обязательно куда-то тащиться.

   Элен подняла глаза; как быстро он сдался… она смущенно улыбнулась.

   В этот момент мысль ее работала на редкость четко: она молода, у нее нет денег, у ее будущего ребенка нет отца. Она с холодным спокойствием взвешивала судьбу своего ребенка и судьбу Льюиса, как оказалось, человека очень ранимого, он теперь совсем не похож на того самоуверенного красавчика первых дней их знакомства, того было не грех и ранить.

   По лицу ее совершенно невозможно было догадаться об этих старательных расчетах; пристально на нее взглянув, Льюис решил, что она обрадовалась, просто стесняется ему признаться. Странный, незнакомый трепет охватил его — трепет счастья.

   Еще ни слова не было сказано, но в этот миг их жизнь стала другой.

   Три недели спустя, ближе к Рождеству, повалил густой снег. Проснувшись, Элен никак не могла понять, отчего в спальне так светло. Она кинулась отдергивать шторы.

   Было совсем раннее утро, и снег лежал еще нетронутым. Она смотрела на этот новый, сверкающий под яркими лучами мир. И, глядя на непорочно чистое утро, она впервые ощутила, как в ней шевельнулся ребенок.

   Элен замерла, прижав руки к тугому животу. Какое странное ощущение, совсем не похоже на то, что пишут в книгах, а может, ей показалось? Но это повторилось снова: слабый трепет, как трепещет птичка, когда берешь ее в ладони; трепет ее плоти, и уже не только ее. Это слабое биение вызвало острое желание защитить себя и ребенка, настолько острое, что она расплакалась. Чуть позже, позируя Энн, она спросила, нет ли у нее на примете хорошего доктора. Гинеколога, чуть помедлив, уточнила она.

   Энн молчала. Потом оторвалась от мольберта и выпрямилась, держа кисть на весу. Ее неправильное личико с умными пытливыми глазами повернулось к Элен.

   — Есть. Правда, этот ублюдок обожает изображать из себя святошу. Но слывет хорошим специалистом.

   После недолгой паузы Энн принялась опять атаковать холст точными быстрыми мазками. И ни слова больше — что значит англичанка, подумала Элен. Она завтра же отправится к этому специалисту, мистеру Фоксворту, в его приемную на Харли-стрит. Только Льюису не нужно об этом знать.


   Мистер Фоксворт был высок и замечательно элегантен. На нем была серая с жумчужным отливом тройка, серый с жемчужным отливом галстук, заколотый жемчужной булавкой. На лацкане желтела чайная роза, он что-то писал, сидя за отполированным до блеска столом. На стене ровным рядочком висели английские пейзажи, заботливо освещенные, вернее, пейзажики, ненавязчиво гармонирующие со скучноватыми, но безупречно «ампирными» обоями. Элен не сводила глаз с картинок, в то время как мистер Фоксворт с интересом изучал собственный стол. Он расспрашивал Элен о месячных и явно был недоволен ее ответами. Ей никогда еще не приходилось обсуждать подобные вещи с мужчиной; щеки ее горели от стыда.

   Задав последний вопрос, он тяжело вздохнул, давая понять, что женщины, стало быть и Элен, существа непостижимые и эта их таинственность порядком успела ему надоесть. Он велел пройти в смотровую, сестра все ей объяснит. Потом он ее осмотрит, скорбным голосом сообщил он, явно тяготясь предстоящим осмотром.

   Разговор с медсестрой был коротким.

   — Все с себя снимайте, и трусы тоже. Халат на вешалке.

   Элен послушно все сняла. Когда она облачилась в зеленый хлопковый халат, сестра подвела ее к узкой кушетке, застланной белой бумагой. В ногах кушетки были прикреплены какие-то странные штуки, похожие на перевернутые стремена: Элен почувствовала брезгливость. Но тут медсестра нажала кнопку звонка, и почти сразу вошел мистер Фоксворт.

   Глядя куда-то поверх ее головы, он взял в руку нечто вроде парикмахерских щипцов, одной рукой, обтянутой резиновой перчаткой, он держал эти щипцы, другой ловко обследовал ее лоно.

   — Сначала будет немного холодно. Постарайтесь расслабиться, — сказал он, единственные его слова за весь осмотр.

   В ответ на просьбу расслабиться Элен мгновенно напряглась. Мистер Фоксворт раздраженно покрутил у «щипцов» какой-то винтик, проверил, хорошо ли закрепилось, и взглянул на медсестру. Потом он положил ноги Элен на подножники. Она закрыла глаза.

   Когда она решилась открыть их, мистер Фоксворт уже стягивал перчатки. Он их скомкал, швырнул в корзину. Потом, сдвинув выше ее легкий халатик, осторожно ощупал ее живот и груди, опять глядя куда-то в пространство. Элен всей кожей ощущала его неприязнь и никак не могла понять, в чем причина. В том, что она не замужем? Интересно, почтенных матерей семейства он осматривает с такой же недовольной миной? Услыхав, как медсестра называет ее «мисс Крейг», Элен поняла, что угадала.

   Его безмолвная брезгливая неприязнь наполнила ее ужасом. Нужно было надеть обручальное кольцо, разыгрывая из себя замужнюю даму, — лучше так, чем эта непробиваемая броня пренебрежения.

   Будто заклейменная, она снова вошла в кабинет. Мистер Фоксворт что-то записывал, кивком пригласив ее сесть. Поставив наконец точку, он вперил в нее строгие глаза и, осторожно подбирая слова (так обычно разговаривают взрослые с детьми), начал:

   — Мисс Крейг. Беременность обычно длится сорок недель. Сегодня двадцать второе декабря. У вас, я полагаю, девятнадцать недель. Точнее я сказать не могу, поскольку вы не назвали сроков последней менструации. — Он помолчал. — Обязан вас предупредить: если вы намерены прервать беременность, я ничем не смогу вам помочь. Закон суров. При сроке более двенадцати недель — а у вас более — возможность прерывания исключена… вы меня понимаете, мисс Крейг?

   Элен решилась посмотреть ему в глаза. О чем он говорит? Она старалась понять и не могла.

   — Прерывания? — переспросила она. — Вы имеете в виду аборт? Но я не собираюсь делать аборт, я хочу иметь ребенка.

   Мистер Фоксворт поджал губы. Слово «аборт» он воспринимал очень болезненно. Он слегка отодвинул настольный календарь.

   — Конечно, конечно. — «Так я тебе и поверил», — звучало в этом вежливом успокаивающем голосе.

   — Вы просто хотели узнать, все ли у вас в порядке. Вам следовало бы прийти раньше. Но не беда, здоровье у вас отменное. Мы с вами можем довольно точно определить день родов, примерно четвертое мая — весенний ребенок. Лучшая пора, то-то радость для каждой мамочки. — При этих словах лицо его невольно прояснилось, но тут же снова стало строгим, будто только сейчас он понял, что его апробированные замечания насчет «радости для каждой мамочки» не всегда уместны. — Приди вы месяца три назад, тогда у вас еще был выбор и вы могли решать, что лучше для вас и вашего ребенка. Ну а теперь… — Лицо его стало очень серьезным. — Мисс Крейг, вы не подумывали о том, чтобы доверить кому-нибудь заботу о будущем ребенке? — спросил он как бы между прочим.

   У Элен пересохло во рту; с вежливо отсутствующим видом доктор украдкой разглядывал ее. На ней было суконное пальтишко, недавно купленное. Она поняла, что мистеру Фоксворту ясно одно — пальтишко у нее очень дешевое. И вот из-за этого несчастного пальто он смеет с ней так разговаривать. Из-за пальто и из-за того, что она не замужем. С ненавистью и отвращением посмотрела она на его вежливое лицо и вспомнила мать. Неужели тот докторишко из Монтгомери, который делал ей аборт, так же смотрел на ее маму?

   В эту минуту она пообещала себе, в который раз пообещала, но теперь наверняка: с ней больше не случится ничего подобного. Никогда в жизни ей не придется бегать к гинекологу. И чего бы ей это ни стоило, ее ребенку не придется пережить такое детство, как у нее, ее ребенок не будет знать этой болезненной, страшно уязвимой гордости — вечной спутницы нищеты. Элен поднялась со стула.

   — Я же сказала вам, что хочу иметь ребенка. И меня совершенно не интересуют приюты, приемные родители и тому подобное.

   Элен вскинула голову. Но мистер Фоксворт даже не взглянул на нее, снова погрузившись в свои записи.

   Элен смотрела на его склоненную голову с аккуратно зачесанными седыми висками, на серый с жемчужными отливом костюм и думала: «Старикашка злится, что согласился меня принять. Если бы я не назвала имени Энн Нил, когда звонила сюда, а главное — ее титула, он наверняка бы мне отказал».

   Однако на этот раз она не угадала. Мистер Фоксворт думал о сроках ее беременности. За долгие годы он привык, что все женщины, ступив на порог его кабинета, тут же начинают лгать, так мило, так натурально; лгут, глядя ему в глаза — как только он просит назвать дни последней менструации. Лгут все: и молодые, и дамы в возрасте, одни улыбаются, другие рыдают. С одной-единственной целью — убедить его, что сроки беременности позволяют им избавиться от нежеланного ребенка, они знают, как строги в этом отношении английские законы. Эти богатые светские дамочки, как правило, очень упрямы, и, когда он спокойно говорит им, что они — увы — ошиблись, они свирепеют. Боже, какой оскорбленный у них бывает вид…

   А такого в его практике еще не бывало: пациентка пытается набавить себе сроки. Эта мисс Крейг совсем заморочила ему голову, твердит, что у нее пять месяцев, что забеременела в середине июля. Чепуха какая-то, странная особа. Действительно странная, когда он стал убеждать ее, что такой срок просто невозможен, она не слушала. Заставляла себя не слушать.

   Мистер Фоксворт обиженно поджал губы. Он лечит женщин, такая уж у него профессия, однако он далеко не в восторге от женского пола. Удивительные существа, если им что-то не нравится, они с готовностью извращают совершенно очевидные факты, особенно факты своей интимной жизни. Вот и эта мисс Крейг: вбила себе в голову, что отец ребенка тот, кого она таковым считает, а не настоящий.

   Что ж, знавал он и такие случаи. Нет, ни один мужчина, даже имеющий законную супругу, не может быть уверен в своем отцовстве; среди его знакомых имелись гордые своими сыновьями и дочерьми отцы, на самом деле не имеющие чести быть таковыми; но что замечательно — женщины ухитрялись совершенно выкинуть из головы сие пикантное обстоятельство; объявив мужа отцом, они искренне в это верили.

   М-да, он, кажется, отвлекся, где там эта девица. Однако как у нас сверкают глазки, какой румянец и вид такой независимый. Мистеру Фоксворту это совсем не понравилось; сама почти ребенок, не замужем — ей следовало бы держаться скромнее и вообще чуть не плакать.

   В отместку он, оттянув белейший манжет, демонстративно посмотрел на часы. Ага, прикусила губу. Разжав наконец стиснутые руки, она поблагодарила его. Поблагодарила очень любезно, но в голосе ее явно была ирония, вы только подумайте!

   Он довольно резко спросил, все ли она поняла, на что она только улыбнулась и вежливо поинтересовалась, сколько с нее за визит. Мистер Фоксворт почувствовал себя очень неуютно. Девица определенно издевалась, вряд ли ей неизвестно, что подобные вещи спрашивать неприлично. Он слегка покраснел и, поспешно встав из-за стола, пробормотал, чтобы она оставила свой адрес у секретаря.

   — Извещение на оплату будет выслано незамедлительно, — добавил он с неохотой: деньги он брал немалые и предпочитал избегать этой щекотливой темы. Элен вышла из кабинета. Спустилась по широкой, очень респектабельной лестнице, толкнула тяжелую дверь и, одолев ступеньки высокого крыльца, очутилась на Харли-стрит. В этот момент подкатило такси; высокий средних лет мужчина, осторожно придерживая дверцу, помог выбраться своей спутнице, очень хорошенькой, в меховой шубке, она неловко оперлась на его руку и рассмеялась. У нее был круглый, большой уже живот.

   Элен поплотней запахнула свое тонкое пальтишко и подняла воротник, заслоняясь от ветра. Она смотрела, как мужчина и женщина поднимаются по ступенькам, даже ее не заметив… Решительно шагнув к кромке тротуара, она махнула таксисту.

   Значит, четвертого мая. Эта мысль преследовала ее неотступно, надо немедленно что-то предпринимать. Назвав шоферу адрес, она еще раз посмотрела сквозь стекло на тех мужчину и женщину, наклонилась к шоферу и велела ехать побыстрее.

   Льюис был наверху в спальне, когда в прихожей хлопнула дверь. Он переодевался, собираясь уходить. Настроение было неважное. Его раздражала эта холодная комната. Раздражал этот покатый потолок, мало подходящий для человека ростом в метр девяносто. Его раздражали бесконечные звонки Тэда, нудившего по телефону, что пора и честь знать, пора возвращаться в Париж. Его раздражала Элен, которая ужасно беспокоилась о фильме и могла часами обсуждать с Тэдом эту «Ночную игру». Его раздражала девица, которую он вызвался сопровождать сегодня на ужин с танцами в особняк на Беркли-сквер. Но больше всего его раздражал он сам. Что-то с ним творилось, но он никак не мог понять, что именно, и совершенно не мог с этим — неизвестно чем — совладать.

   Услышав внизу шаги, он почему-то замер, потом надел туго накрахмаленную нарядную сорочку и, взяв в руки черный галстук, стал с недовольным видом разглядывать в зеркале свою весьма привлекательную физиономию. На черта сдались ему эти танцы. Позвонить, что ли, девице, отказаться? Да уже поздно отказываться. А если ему хочется остаться дома? Странно, странно, в последнее время его так и тянуло сюда, в этот несуразный коттедж. Его пугала невесть откуда взявшаяся тяга к домоседству: такого за ним раньше не водилось. Только в тот, один-единственный, раз Элен попросила его остаться. Льюис насупился; нет, он все-таки пойдет, и стал тщательно завязывать галстук. Ему было все труднее оставаться с ней наедине, но оставаться хотелось, мучительно хотелось. Он изнемогал от желания прикоснуться к ней, взять за руку, обнять. Это желание доводило его до безумия. Но почему, если ему так хочется взять ее за руку, почему он, черт возьми, не делает этого? Не первый месяц он задает себе подобные вопросы — приходилось признаться себе.

   А ответа все не находилось. Единственное, что он понял за это время, — его хваленая неотразимость не стоит и ломаного гроша. Хелен это не нужно. А что нужно?

   Сунув руки в рукава черного смокинга, он рывком натянул его на плечи. Из зеркала на него пялился какой-то незнакомый тип. Да, да, он совершенно был не похож на себя. Незаметно он становился совсем другим, меняясь день ото дня, и это тоже каким-то непостижимым образом было связано с Хелен. Если бы хоть крошечный намек на поощрение с ее стороны… Получалось, что только Хелен могла освободить его от наваждения, сделать его самим собой.

   Льюис не любил копаться в себе. Все эти «если бы» да «кабы» без его ведома выбрались из закоулков его сознания, оттуда, где хранились давным-давно забытые юношеские мечты. Ну нет, он не поддастся, пусть отправляются на место: в набитый всяким романтическим хламом закуток. Ему и так тошно. Льюис стал спускаться в прихожую. Надо срочно лечиться, тем более что у него имеются испытанные средства, не подведут и на этот раз.

   Хелен не остановила его, зато сделала то, чего не случалось раньше. Когда он отворил дверь, Хелен церемонно протянула ему шарф, сама обмотала этот шарф вокруг его шеи. Рука ее легко касалась его подбородка, Льюис ощутил аромат только что вымытых волос и свежей кожи. Поднявшись на цыпочки, Хелен поцеловала его в щеку.

   С помутившейся головой Льюис вышел на улицу. Он едва помнил, что намеревался срочно лечиться, что его ждет какая-то девица и танцы. Увидев такси, он опрометью к нему бросился, не давая себе времени вернуться назад.

   — Мэйфер, — бросил он шоферу и, откинувшись на спинку сиденья, немного пришел в себя. Набирая скорость, машина понеслась по Слоун-стрит; ему стало вдруг легко и спокойно.

   Теперь он наверняка вылечится, решил он. На этот раз лечение поможет. Сейчас около семи. Вино, ужин, танцы, а в одиннадцать, не позже, лучше, если еще раньше, он намерен быть в постели.


   В десять танцы прервали ради ужина. В зал для банкетов набилась куча молодых, страшно галдящих, запакованных во фраки англичан, вдоль стен роились разгоряченные танцами debutantes и post-debutantes[1].

   Льюис протискивался к длинному, шикарно сервированному столу. Сплошные деликатесы. Крабы, перепелиные яйца, заливное из говяжьей вырезки; на дальнем конце стола высились пирамиды фруктов, шпили из винного желе, в серебряных блюдах щербет и мороженое. Его сосед ухватил перепелиное яйцо и в тот же миг его уничтожил. Льюис и оглянуться не успел, как опорожнили судок с черной икрой, только что целенькие аппетитные крабы были растерзаны.

   Льюис вспотел от жары и был зол ужасно. Выбираясь из толпы, он уперся локтем в ребра какому-то англичанину. Тарелки пришлось держать над головой, одну для себя, другую для экс-дебютантки, отловленной им на сегодня. Вышколенный официант положил на тарелки по крабьей клешне, плюхнув сверху горчичного майонезу. Потом добавил лососины с пожухлым огурцом; ну и хватит, тарелка не резиновая, решил Льюис.

   Он стал пробиваться к своей экс-дебютанточке, которая мило щебетала с приятелем, совершенно не подозревая, какой сюрприз ее ждет позже. Милашка. Розовое до пят шифоновое платьице, белые лайковые перчатки, тесно облегающие всю руку, лишь у самых плеч виднелся обнаженный, аппетитно округлый кусочек. Увидев Льюиса, она отстегнула на перчатках пуговки и быстренько их сняла.

   — А-а… лосось, — она состроила разочарованную рожицу. — А мне хочется мяса.

   — Уже расхватали, — соврал Льюис.

   — Вот жалость. И икры не осталось? Льюис скрипнул зубами.

   — Не стоит падать духом, — бодро сказал он. — Пойду раздобуду шампанского.

   — Чем не стоит падать? — спросила девица, видимо решив, что сразила его своим остроумием, поскольку и она, и ее приятель буквально покатились со смеху.

   Состроив свирепую мину, Льюис приготовился брать приступом стол с напитками. Ему предстояло одолеть препятствие толщиной примерно в четыре средней упитанности англичанина.

   Уже взяв старт, он вдруг остановился. На фига нужна ему вся эта толчея; да и вообще, никто ему тут не нужен, он из чистого упрямства не уходил домой. Раз решил, надо довести дело до конца, зря, что ль, связался.

   Он успел обследовать все укромные закутки, прикидывая, что бы можно было использовать как спальню; оказалось, только ванну, этажом выше. Не бог весть что, но она, по крайней мере, запирается изнутри. Ибо все ключи от спален, обнаружил Льюис, были припрятаны; англичашки-то смотри какие сообразительные.

   Он прислонился к колонне, выжидая, когда можно будет разжиться шампанским. Раньше у него с женщинами проблем не было. Он вспомнил прошлое. Чьи-то смутные лица, чьи-то тела; он и имен-то почти не помнил, еще бы, его романы были так быстротечны. Он предпочитал женщин постарше — была у него одна такая, в то лето на мысе Код, она годилась ему в матери. Самый длинный его роман — целых полтора месяца. Преподавала литературу в женском колледже; а ему преподавала другой предмет: эрогенные зоны и прочие сексуальные премудрости. «Не торопись, Льюис. Еще медленней. Разве тебе это не нравится?…»

   Льюис пригорюнился. Эти слова, внезапно всплывшие в памяти, заставили его сердце дрогнуть, наверно, потому, что были искренними. Да ладно, при своей просветительнице он тоже задержался не слишком долго.

   Хуже всего иметь дело с интеллектуалками. Единожды придя к такому заключению, он избегал женщин своего круга. Очень пресные. Куда лучше шлюшки с Таймс-сквер или танцовщицы из балтиморских ночных клубов, они умели его завести, они так ворковали над его мускулистым телом, так хохотали над его акцентом, готовые за двадцать лишних долларов ублажить его, как не снилось их морячкам. А что? Зато они не врали и ужасно смешили его солеными словечками. Как сейчас видит он себя в постели с двумя разноцветными подружками, справа черная, слева белая, а он посередине, ох и веселились они, вспоминая смачные шуточки Джека Дэниелса.

   — Не дрейфь, милый, — подбадривала негритяночка, — разве твоя мамочка никогда не угощала тебя сандвичами с шоколадом?

   — У тех сандвичей был несколько другой вкус, — ответил Льюис, тиская сразу обеих.

   От их подначек он, помнится, страшно возбудился; девицы лизались и ерзали, наставив ему засосов, а у него перед глазами было, как ни странно, ошеломленное мамино лицо. Он был ненасытен, неутомимо качаясь меж услужливых бедер, будто тысячу лет копил вожделение. «Ну и силен же ты, парень, — сказала тогда черненькая, — только свистни, я согласна и так, без денег…»

   Больше он с ней не виделся. Он напрочь забыл, как она выглядела, но помнил, как ему было приятно; совокупляясь с ней, он словно мстил кому-то. И слова ее он тоже, конечно, помнил.

   Льюис встряхнул головой. Наконец-то можно было получить два бокала теплого шампанского.

   Странно все-таки, удивлялся он, лиц не помню, а что говорили, помню.

   Между тем часы показывали уже без пятнадцати одиннадцать, и он поспешил подняться к священному алтарю, то бишь в облюбованную им ванную. Льюису и раньше доводилось заниматься любовью в ванной, чего, вероятно, не случалось с его партнершей. Он сумел влить в нее достаточно шампанского, так что она шла за ним, почти не артачась. Однако, только он запер дверь, девица забеспокоилась. Потянувшись к ней, он тупо подумал: «У меня в запасе всего пятнадцать минут». Пока он ее целовал, все шло гладко. Целуя, он тщательно обследовал шифоновое платье — никаких лазеек.

   Декольте было обнадеживающе низким, зато имелся непроницаемый корсаж. Льюис произвел предварительную разведку, и ладонь его уткнулась в броню из китового уса. Юбка касалась пола. Льюису удалось задрать ее до колена и проникнуть внутрь. Он нащупал круглую ляжку и край нейлонового чулка. Так, спокойно, металлический замочек чулочной резинки. Поцелуи его стали еще горячее, а рука поднялась чуть выше. На ней небось этот проклятый тугой пояс, никакой любви не захочешь. Льюису приходилось извлекать девиц из такого пояса, задача не из легких. Он оставил в покое ее подол, решив сосредоточиться на грудях, соблазнительно приподнятых корсажем — нахохлились под его ладонями, точно голубки.

   Льюис отнюдь не сгорал от страсти. В глубине души он знал, что ему вовсе не так уж хочется выделывать эти трюки, но раз он затеял эту историю, надо довести ее до конца. Одиннадцать часов. Еще минута — и встанет, внушал он себе. Он снова принялся оглоушивать ее поцелуями, и она наконец-то раскраснелась и задышала чаще; он решился незаметно передвинуть руку внутрь декольте.

   Но девица была начеку и, оскорбленно фыркнув, отбросила его ладонь.

   — Грязный америкашка. Ты соображаешь, что делаешь?

   Гордо отступив назад, она вздернула свой длинный английский носик.

   Льюис пожал плечами и сунул руки в карманы.

   — Ты же пошла со мной. — Он с наглой ленцой улыбнулся. — И увидела, что я запираю дверь. Так что же тебя не устраивает?

   Он тоже хватанул приличную дозу шампанского, вполне достаточную для столь веских доводов. Но девицу они почему-то не убедили. Она смерила Льюиса испепеляющим взглядом.

   — Неужто ты воображаешь, — ее слегка покачивало от хмеля, — неужели ты воображаешь, что я подарю свою девственность какому-то америкашке в ванной?

   — Ну и что же тебя не устраивает? Моя национальность или помещение?

   Она собиралась еще раз пронзить его гневным взглядом, но оттаяла и рассмеялась.

   — У тебя железные нервы, Льюис. Честное слово. Льюис прикидывал дальнейший план действий.

   Очевидно одно: сколько бы он ни старался, сегодня он может рассчитывать только на отпор, и очень энергичный, такие вот дела. Ему дозволено ухаживать, дозволено целовать. А больше ни-ни. Перспектива не слишком заманчивая.

   Их взгляды встретились. А славненькая, она нравилась Льюису, он честно ухаживал за ней целых две недели. Он вздохнул. Хмель и досада развязали ему язык.

   — Почему бы не попробовать? — пытался убедить он. — В конце концов, неужели девственность такая невероятная ценность?

   К его приятному удивлению, вопрос ее не шокировал; он догадывался, что она и сама себе не раз им задавалась. Сдвинув брови, она старательно обдумывала ответ.

   — Не знаю, что тебе сказать. — Она помолчала. — Наверно, я согласилась бы, если бы ты любил меня.

   — Вот умница, просто грандиозно. — Он вдруг почувствовал страшную усталость и прислонился к стене. — Может, еще поженимся или хотя бы обручимся?

   Она расхохоталась.

   — Не валяй дурака. Это наши мамы забивали себе голову всякими глупостями.

   — Отлично. Стало быть, ты человек прогрессивный. В известной степени.

   — Ну слушай. Если бы я любила тебя — тогда другое дело, — великодушно утешила она. — И еще если бы не боялась влипнуть, мало ли что… — она слегка покраснела. — Но ведь я не люблю тебя, и ты меня не любишь. А просто так я не хочу.

   — С тобой все ясно. — Льюис вздохнул. — Звучит убедительно. От и до. — Он оторвался от стены. — Ну а если просто так, неужели не интересно?

   — Нет, Льюис, — она снова рассмеялась, — просто так не надо.

   — Любовь, говоришь, нужна, а?

   — В ней-то и загвоздка, — сказала она совершенно серьезно. — Когда любовь, все это выглядит совсем по-другому.

   — По-другому? Неужели? — Он был еще пьян, но потихоньку хмель улетучивался, и он вдруг начал вникать в смысл их разговора. Он торжественно кивнул. — Тогда и воспринимается все по-другому? — задумчиво спросил он. — Ну а если… если мы… или я… в общем, если кто-то из нас…

   — Это мое мнение, — сказала она не очень уверенно. — А ты как думаешь?

   — Не знаю, — Льюис вздохнул. — Никогда не влюблялся.

   Девушка недоверчиво на него взглянула.

   — Ты сказал, что тебе двадцать пять лет?

   — Ну и что из этого?

   — Льюис, ты гнусный соблазнитель, — выпалила она, устремляясь к двери.

   — Ну какой из меня соблазнитель, — вяло отбивался он. Туман в голове рассеивался все больше, и настроение вдруг стало просто замечательным.

   — Не отпирайся. Только гнусный соблазнитель мог додуматься до ванной.

   И вдруг он понял, что девица-то права, как же он раньше не догадался! И тут же завопил:

   — Ты права! Ты абсолютно права! — Он решительно отпер дверь.

   — Льюис, ты пьян, — строго сказала она, но, не выдержав, улыбнулась:

   — Так и быть, я тебя прощаю.

   Шурша шифоном, она выскользнула из ванной комнаты, а он вдумывался в их разговор. Со стороны лестницы сюда доносились звуки «Венского вальса». Как чудесна была эта музыка и как чудесно, что он понял целительную силу любви и готов ждать ее, — оба чуда слились воедино.

   Он взглянул на часы. Одиннадцать. И тут до него дошло. Он же любит Хелен! Ясно как день. Вот почему он сам не свой которую неделю, вот почему не находит себе места. И как он не додумался, не понял самого главного.

   Потрясающе! Он любит ее! А он-то раскис: все у него плохо. Наоборот — все замечательно.

   На середине лестницы Льюис остановился. Отсюда хорошо было видно танцующих. Он залюбовался: платья дам мерцали точно драгоценности или, напротив, были воздушны и нежны словно цветы, тускло-серебряные, золотистые, желтые, как лепестки нарциссов, алые, черные, светящиеся лунной голубизной, багряно-розовые… развевались длинные юбки и фрачные фалды — кавалеры с важным и решительным видом кружили дам. Казалось, они парят, не касаясь пола, — точно звезды или планеты, величественные, прекрасные.

   Одевшись, он вынырнул из уютного светлого тепла на Беркли-сквер, холодную, слабо освещенную, по-ночному пустую. Он понял: ему было дано откровение. Он жаждал подвигов. Например, пройти несколько миль пешком, что он и совершил: по Пиккадилли, мимо еще более темного Грин-парка, через Найтбридж, потом на юг, к реке. Ноги его в вечерних, на тонкой подошве туфлях совершенно закоченели, но он этого не замечал. Как, впрочем, не замечал, куда они несут его. Ну да, ну перебрал немного.

   Льюис лукавил и знал, что лукавит. Совсем не от шампанского — превосходного «Боллинджера» — у него кружилась голова и замирало сердце, имелась куда более веская причина. Бешено вертящийся калейдоскоп его жизни наконец остановился: все кусочки, все самые мелкие бессмысленные осколки соединились, волшебно преобразившись в дивной красоты узор. Он не спеша вошел в дом. Было за полночь, и свет не горел. Льюис снял пальто, шарф, скинул мокрые туфли. В одних носках, стараясь не шуметь, поднялся по узким ступенькам наверх. Обмирая от счастья и ужаса, подергал дверь в спальню Хелен — незаперто…

   Льюис отворил дверь и крадучись вошел. Хелен забыла задвинуть шторы; лунный свет и снеговая белизна наполнили темную комнату серебристыми тенями — совсем как на негативе.

   Льюис робко приблизился к широкой медной кровати и стал смотреть на спящую Элен. Длинные пряди разметались по подушке; стрельчатая тень от ресниц легла на щеки, тихим и легким было дыхание, одна рука безвольно лежала поверх одеяла. Сквозь молочную белизну кожи проступали голубоватые жилки. Рука и плечо были голыми. Значит, она спала без сорочки.

   Он смотрел на Хелен и не переставал поражаться своей щенячьей глупости и упрямству, ведь из-за этого и еще из-за какого-то непонятного страха он ничего не замечал. Все старался преодолеть себя, дурак. Дрожащими пальцами он осторожно потянул простынку.

   Розовые простыни отливали в лунном свете перламутром. Тело Хелен, заветные его долы и вершины, плавные чистые линии, было сейчас бледно-палевым; розовато-лиловые, легкие, точно дымка, тени — под грудью и между бедер. Она слегка шевельнулась, видно, почувствовала холод, и снова замерла.

   Льюис весь задрожал, не от холода, его он почти не замечал, его била дрожь от мучительного волнения. Он стал раздеваться, чувствуя себя то ли захватчиком, то ли язычником, поклоняющимся своему божеству.

   Все с себя сняв, он лег рядом, боясь случайно прикоснуться к ней ледяной кожей, но сам он весь горел от внутреннего жара. С пылающим мозгом он долго еще на нее смотрел, потом протянул руку. Его пальцы ласково обвели овал лица, коснулись ресниц, влажных полураскрытых губ.

   Рука его скользнула к ямке на шее, воровато погладила упругую грудь. Нежная теплота и покорность этого тела, не ведающего, что его ласкают, все сильнее разжигали кровь. Наклонив голову, он приник к ее губам, ощутив тепло сонного дыхания. После, придя в себя, он охватил ладонями ее груди, втянул губами розовый сосок и нежно его пососал, потом второй. Почувствовав, как нежные бугорки твердеют под его языком, Льюис тихо застонал. Хелен продолжала спать.

   Он осмелился прижаться бедром к ее ноге. Тело его мучительно-сладко напряглось, жар усилился, ему казалось, что он грезит. Он снова принялся ласкать ее тело, самыми кончиками пальцев, точно слепец. Медленно скользя по слабой крутизне бедра, пальцы постепенно приблизились к лиловой дымчатой тени между ног, туда, где курчавились волоски, с заветного мыска ладонь переместилась ниже, лаская бедра изнутри… какая нежная здесь кожа, точно шелк.

   Тихонько вздохнув, Хелен повернулась во сне набок, ее груди прикоснулись к его груди, а его сведенные желанием чресла оказались притиснутыми к шелковистым ляжкам.

   У Льюиса помутилось в голове. Он словно завис на страшной высоте, готовый низвергнуться в манящую черную пучину; еще раз погладил теплую кожу — и понесся в кипящий внизу водоворот, подхваченный на лету циклоном переполнившего его чувства. Не помня себя, он раздвинул сонные бедра.

   Он вошел в нее сразу, почти незаметным толчком, одним-единственным. Ощутив себя в ней, он ошеломленно замер, лихорадочно пытаясь осмыслить свое состояние. Вожделенное единство, сладко омраченное чувством вины из-за совершенного святотатства; непостижимое слияние чистоты и греховности волновало его до безумия. Любовь и похоть — одновременно, такого он еще не испытывал. Ослепительный свет и греховное черное пламя, и невозможно понять, где свет, а где пламя: тело его томилось, пульсируя каждым нервом. Не двигаться, продлить эту сладкую муку… но разве можно удержаться… он тихонечко качнулся и снова замер.

   Еще один, с трудом сдерживаемый толчок бедер — словно белые крылья затрепетали в мозгу, и его настиг последний миг наслаждения. Острого, как нож, только что пропоровший ему артерию, и вот уже фонтаном брызнула кровь из его жил… он сейчас умрет.

   Тело его все еще вздрагивало, мокрое от пота. Зарывшись лицом между ее грудей, он услышал чей-то голос, кажется, его собственный, потерянно твердивший: «Боже мой, милосердный боже». Когда сердце его постепенно угомонилось, он отодвинулся и вскоре незаметно погрузился в сон.

   Элен подождала, когда он окончательно уснет. Теперь можно открыть глаза и даже его обнять. Что ж, рано или поздно это все равно должно было случиться. Лучше уж так, как сегодня, хоть и пришлось немного схитрить.

   Она прикоснулась к белокурой гриве. «Нет, я не изменила, — уговаривала она себя. — Просто мне приснился сон».

   Утром Льюис проснулся первым. Выскользнув из постели, он подскочил к двери и, пролетев в мгновение ока узкую лесенку — чем не юный могучий бог! — с ликованием оросил унитаз в тесной и холодной ванной комнатке.

   Ужас, восторг и волнение владели им одновременно. Совершенно голый, он носился по ступеням туда-сюда, не замечая холода. Он был теперь иным, точно родился заново. А прежний Льюис умер, раз — и нет его, вместо него появился совершенно новый человек. Этому человеку подвластно все, он могущественен и хорош собой, весь мир у него на ладони.

   Для новорожденного Льюиса больше не существовало трудностей — силы у него теперь хоть отбавляй. Он с улыбкой вспомнил своих любимых детских героев из дешевых комиксов: они шутя передвигали горы, вмиг расправлялись со злом и умели преодолевать земное притяжение. Сегодня он тоже был суперменом и запросто порхал по квартире.

   Он вернулся в спальню и забрался в постель. Как только он потянул на себя простыню, Хелен открыла глаза. Их взгляды встретились.

   «Только ни о чем не спрашивай», — мысленно взмолился Льюис. То, что произошло, было так сказочно, так невероятно, вопросы все испортят, разрушат очарование… «Но неужели она действительно спала?» — пронеслось в его голове, и, точно услышав его мысль, Хелен с медленной улыбкой произнесла:

   — Ночью я видела один сон…

   — Это был не сон, — нетерпеливо перебил ее Льюис. — Ты же знаешь, что не сон…

   — Конечно, знаю, — сказала она, обнимая его; Льюису послышалось в ее голосе едва заметное сожаление.

   И все-таки это был сон, те пять дней и ночей, долгий прекрасный сон, вспоминал потом Льюис.

   Они промелькнули очень быстро, но в памяти его было живо каждое мгновение, он видел эти мгновения точно наяву, можно было бы их потрогать. Он знал с самого начала, что эти мгновения останутся с ним навсегда и часто будут вспоминаться. Так и случилось. Несмотря ни на что, он с благодарностью возвращался потом в эти дни, когда жизнь его обрела смысл.

   Все пять дней они были одни, самый счастливый — третий — пришелся как раз на Рождество. Льюис отключил телефон, не желая, чтобы Тэд вторгался в их идиллию. Они заперли дверь, решив никому не открывать. Они подчинялись только своим желаниям, ели, когда хотели, спали утром и днем, а ночью не смыкали глаз. Для них не существовало ничего, кроме любви и наслаждения.

   Только в сочельник, ближе к вечеру, они вдруг вспомнили: ведь завтра Рождество! Они торопливо нацепили на себя одежду и, крепко держась за руки, с хохотом выскочили на улицу. Праздновать так праздновать; пробежавшись по магазинам, они раздобыли все необходимое, напрасно Хелен боялась, что в конце дня магазинные полки будут пусты.

   Они купили елочку, а к ней игрушки и мишуру. Они накупили яблок, фиников, каштанов, и еще виноград, и еще сливовый компот в роскошных банках. А индюшкой можно было бы накормить человек двадцать, они еле втиснули ее в духовку. Да, еще оберточную бумагу, свечи, картонную Вифлеемскую звезду, баночку икры, крекеры в золотой и в красной обертке со всякими шутливыми прибаутками. И, конечно, подарки. Что это были за подарки! Льюис велел таксисту ехать к «Харродзу», в огромных, нарядно украшенных к Рождеству залах почти не было покупателей. А он покупал Хелен все подряд. Поставил ее у лифта и строго-настрого приказал не оборачиваться, а сам помчался к прилавкам. Духи в матовом хрустальном флакончике. Потом купил охапку омелы и остролиста и букетик первоцветов, кучу белья, шкатулочки, отделанные атласом, шелком и дорогими кружевами. Длинное жемчужное колье с бриллиантовым замочком. Французское мыло с потрясающим ароматом, да еще в форме ракушек… Свертки уже не помещались в руках, он, подсмеиваясь над собой, ронял их: пока он поднимал один, падал другой. А он, дурак, все боялся довериться своему вкусу, тогда, в Риме. Вкус у него что надо, и любая цена ему нипочем! Не имея ни малейшего представления о размере, он стал выбирать ночную сорочку, показывая на пальцах длину и объем, размахивал руками и хохотал как одержимый. Продавщица тоже улыбалась: раскрасневшийся, с растрепавшимися волосами, Льюис был неотразим; она сразу поняла, человек влюблен, и не сердилась на его бестолковость. Так какую же, белую или черную? Девически-скромную или вызывающе-соблазнительную? Недолго думая, Льюис попросил завернуть обе.

   Когда он с огромной, чуть не выше головы, горой свертков вернулся к лифту, Хелен там не было. Он весь помертвел, чувствуя, как от ужаса сжимается сердце…

   И вдруг через бесконечное это мгновение он увидел, что она, смущенно краснея, спешит к нему навстречу — и тоже с кипой свертков. Радость от того, что она не исчезла, была настолько острой, что он не мог ждать, рванулся к ней — и остановился посреди огромного торгового зала, твердя только: «Милая ты моя, милая ты моя», лифтер даже отвел взгляд.

   А вечером они наряжали елку, так старались, развесили игрушки, ленты, потом блестящую мишуру. Растопив камин, задернули занавески и потушили лампы, одну только оставили гореть. Этот уютный полумрак волшебно преобразил комнатушку с обитыми дешевым плюшем креслами и с ветхими ковриками. Она перестала быть чужой, теперь это была их с Хелен комната.

   Они не подумали, что, кроме индюшки, нужно было купить и холодных закусок, поэтому пировали с одной икрой, намазывая ее на тосты… вот так, пировали, сидя у камина, не разжимая рук, любуясь елочкой и болтая.

   Льюис пытался рассказать о себе, понимая, что словами мало что можно объяснить. Рассказал о бесконечных своих страхах и неудачах, которые не слишком успешно пытался преодолеть. Как он старался быть таким, каким его хотели видеть родители, потом он сам, потом друзья, как потом он старался угодить Тэду. А теперь он понял: никому угождать не надо, теперь он стал наконец самим собой.

   — Я люблю тебя, — признался он, пряча лицо в ее коленях. — Я люблю тебя, люблю.

   Элен прикоснулась губами к его волосам и ласково провела по ним рукой, так мать успокаивает ребенка. А Льюиса вдруг охватил стыд. Он жаждал исповеди. Он без утайки выложил все свои подвиги. Женщины, вино, рестораны — без конца и без края. Даже говорить тошно, а ведь притворялся, что все это ему нравится; что было, того не исправить, он ее недостоин, как он теперь раскаивается…

   — Ты на себя наговариваешь Льюис, — успокаивала она. — Недостоин… какая чепуха! Не придумывай. Пора ложиться спать.

   Почти весь следующий день ушел на то, чтобы приготовить их гигантскую индюшку. Поскольку о картошке и прочих овощах они тоже забыли, то в качестве гарнира использовали консервированные кукурузные зерна, случайно наткнулись на банку в кухонном шкафу. Замечательно вкусная штука. У них было отличное бургундское — уж его-то Льюис не забыл; незаметно опустошив почти две бутылки, они слегка опьянели и отправились бродить по пустынным улочкам и вдоль сонно текущей реки. «Милая Темза»[2], — приговаривал Льюис, вспомнив студенческие годы, влетевшие его семейству в немалые деньги. Он нашел руку Хелен и сжал ее пальцы.

   Элен замедлила шаг, вглядываясь в воду. Наверное, она делает что-то не то, но внезапная тревога тут же показалась такой бессмысленной. Чему быть, того не миновать, стоит ли сопротивляться. Выпитое вино дурманило, убаюкивая мысли; она завороженно смотрела на почти неподвижную воду. На глаза попалась веточка, быстро пронесшаяся мимо. Оказывается, течение совсем даже и не тихое, наоборот, — она почему-то обрадовалась.

   — Когда-то я жила рядом с рекой. — Она сжала его ладонь. — Холодно. Пойдем домой.

   И они пошли. Придя, зажгли камин, задвинули шторы, заперли двери. Это их мир, мир, сотворенный верой; Льюис улыбнулся: неплохая мысль. Они этот мир сотворили, и они верят в него. А все остальное неважно.

   Устроившись поудобней у камина, они принялись разворачивать подарки. Хелен купила ему галстук, шарф, черный кожаный бумажник, носовые платки, шелковую сорочку — даже размер угадала — и бутылку арманьяка. Она положила все это ему на колени и пристально на него посмотрела, будто боялась, что он высмеет ее.

   Льюис знал, что в Париже у нее не было ни гроша, что за фильм она почти ничего не получила. Он был страшно тронут. Пока он бережно распаковывал свои свертки, она с детским нетерпением все порывалась ему помочь. Когда все их подарки были вызволены из коробок и оберточной бумаги, а коврик скрылся под ворохом кружев, шелка и атласных лент, они молча опустились на колени и переглянулись.

   — Тебе нравится? Правда нравится? Ах, Льюис, мужчинам так трудно что-нибудь выбрать. — Смущенно на него посмотрев, она провела рукой по его подаркам. — Такие чудесные вещи, не то что я тебе купила. Если бы я только могла, я…

   Она не знала, что сказать, Льюис взял в руки ее ладонь. Ему хотелось сказать, что самым дорогим подарком для него было бы услышать, что она любит его, больше ему ничего в этой жизни не нужно. Но он постеснялся: это прозвучало бы так неловко, так некстати…. Но по ее пытливому взгляду он понял, что она догадалась, о чем он подумал.

   — Ты моя милая, — он прижался губами к теплой нежной ладони, — какая же ты милая.

   А позже он попросил ее примерить обновки. Сначала они выпили немного коньяку, после чего затеянное ими переодевание воспринималось как восхитительная, а для Льюиса и невероятно возбуждающая игра. Блестящий нежно-розовый шелк оттенял матовость ее кожи. Кружева подчеркивали округлую белизну грудей. Она обвила шею жемчугом. А теперь белая ночная сорочка: сквозь тонкий шелк просвечивали темные соски и смутно угадывался треугольничек волос внизу живота. Тело Льюиса закаменело от возбуждения; не сводя с нее глаз, он в изнеможении откинулся на спину. Скинув белую сорочку, Хелен надела черную.

   Перед ним очутилась совсем другая женщина; он видел, что дело не только в сорочке, но в умении самой Хелен перевоплощаться. Даже лицо ее стало другим, только что очень юное, оно стало женственно-зрелым. Как зачарованный, он смотрел на эту незнакомку с чувственно набухшими губами, с потемневшими почти до черноты, широко распахнутыми глазами; ни единой заметной глазу попытки изменить свой облик, но даже осанка стала другой, зазывно напряглась грудь. Хелен посмотрела на Льюиса; от ее глаз не могло укрыться, как его набухшая плоть рвется из брюк наружу; она улыбнулась. Потом опустилась рядом с ним на колени и стала что-то нашептывать, все время меняя голос. Льюис слушал с веселым изумлением, она просто дразнила его, он-то знал, что это она, Хелен. Но в этот миг он уже не верил самому себе, настолько неузнаваемо она переменилась, став еще более желанной, желанной невыносимо, словно не одна, а сразу несколько женщин его искушали. Его мучило желание и смутный страх. Он сжал ее лицо ладонями и наклонил к себе так, чтобы увидеть ее глаза.

   — Хелен! Как тебе это удается? Как? Она улыбнулась.

   — Это мой секрет. Я умею подражать голосам, манере говорить. Просто у меня хороший слух. — Она помолчала. — Могу говорить как англичанка, а могу с акцентом. С французским, итальянским, американским… — Она опустила длинные ресницы. — И с южноамериканским. Хочешь, изображу тебя?

   Льюис рассмеялся.

   — Меня? Неужели сможешь?

   — А ты послушай. — Хелен сосредоточенно сдвинула брови и выдала ему несколько фраз. Льюис не верил собственным ушам. Точно, его резковатые гласные — по ним сразу можно узнать, что он учился в Бостонском университете, его манера говорить чуть в нос, с высокомерной растяжечкой.

   — Не надо, прошу тебя, — он легонько встряхнул ее за плечи. — Ты соблазняешь меня моим собственным голосом, мне от этого как-то не по себе.

   Хелен послушно замолчала и, слегка покраснев, спросила уже своим собственным голосом:

   — Ты в самом деле так думаешь? Что я соблазняю тебя?

   — Нет, нет. Я просто пошутил.

   Он хотел ее обнять, но ее внезапно посерьезневшее лицо остановило его. Подняв руку, Хелен закрыла его рот пальцами.

   — Я и не думала тебя соблазнять, Льюис, поверь. Просто я хочу, чтобы ты знал, какая я. Я не хочу лгать, Льюис, я…

   От волнения у нее перехватило горло и чуть дрогнули губы, сердце Льюиса сжалось от любви и жалости, ему вдруг страшно захотелось защитить ее. Крепко прижав ее к себе, он стал целовать ее волосы, щеки, закрывшиеся под его губами глаза. Его Хелен. Сделавшаяся сразу такой родной, как же он ее любит. Он стянул с нее скользящий черный шелк и швырнул на пол. Он притянул ее к себе и тут же перед камином, прямо среди разбросанных подарков и обрывков бумаги, овладел ею. В этот раз она не осталась безучастной и, порадовавшись его наслаждению, покрывала робкими поцелуями его усталое от пережитого мига лицо.

   Легко подхватив ее на руки, он отнес ее наверх в спальню. Подоткнув заботливо одеяло, лег рядом, и опять его настигло желание, и опять он окунулся в любовь. И если раньше он ощущал ее тайное сопротивление: точно невидимая сеть, оно защищало ее от его требовательного блаженства, то теперь неподатливая сеть была прорвана. С изумлением и гордостью Льюис услышал крик, но не его имя сорвалось с ее уст.

   Утром — это было их четвертое утро — Хелен проснулась первой. Открыв глаза, Льюис встретил ее ласковый взгляд. Он сонно к ней потянулся и бережно обнял это теплое тело, упиваясь счастьем обладания.

   Подождав, когда он окончательно проснется, Хелен стиснула узкими ладошками его лицо и заставила Льюиса посмотреть ей в глаза.

   А потом она, замирая внутри от страха, очень ласково и серьезно сказала ему. Сказала сразу. Она ждет ребенка.

   Он должен родиться в мае. Так доктор говорит. Она никогда больше не увидит отца ребенка, никогда. С этим покончено, и не надо об этом говорить. Льюис был потрясен. Он всмотрелся в ее лицо, потом бросил взгляд на нежную выпуклость живота. Наверно, она раздалась в талии. А в груди? Вроде незаметно. Он вышел из спальни, спустился в гостиную и, взглянув на елочку, такую невзрачную при утреннем свете, разрыдался.

   Значит, она изменяла ему. Его ревность была настолько сильна, что он физически ощущал ее, будто в него вонзили нож, будто невидимое чудовище вырывало клочья из его сердца. Кто, кто тот мужчина? Как его зовут? Какой он? Хорошо бы с ним встретиться: Льюис готов был его изничтожить. А она — любила его? А он ее? Как у них все бывало? Неужели часто? И где все это происходило?

   Ревность штука малодостойная. Что может быть гаже и банальней? Льюис понимал это и из-за этого понимания страдал еще сильней. Его мучило то, что он узнал, но не меньше — то, чего ему не было известно. Он посмотрел на их комнатку, и ему захотелось взвыть и крушить все подряд, все, что попадется под руку.

   Он вскочил и понесся наверх. Влетев в спальню, он поднял Хелен на руки.

   — Ну скажи, что ты любишь меня. Скажи. Скажи, что любишь, и я клянусь, клянусь, что наплюю на все и вся… — Он не узнавал собственный голос, глухой от волнения и боли.

   — Ты мне нравишься, Льюис, — испуганно сказала она. — Очень нравишься.

   Он чуть ее не ударил. «Нравишься» — и только. Приятный пустячок, подачка. Как только у нее повернулся язык. Он, не помня себя, замахнулся, но, очнувшись, выскочил из комнаты и с грохотом снова помчался вниз, чувствуя себя последним дураком и скотиной.

   Он метался по комнате, пытаясь собраться с мыслями, но только рычал от боли. Захотелось напиться, он плеснул в стакан арманьяка и жадно глотнул, но потом пошел на кухню и вылил коньяк в раковину. Стал искать сигареты, три пачки были пусты, но удалось обнаружить и нераспечатанную — хорошая затяжка немного его успокоила. Он уселся, вперился взглядом в елочку и принялся обдумывать ситуацию.

   Всякий, кому знакомы великодушие и жертвенность безумной любви (а Льюис был безумно влюблен и, стало быть, весьма покладист), без труда догадается о примерном ходе его мыслей. Льюис и сам знал, чем кончатся его великие раздумья. Сначала он просто простит. Потом помаленьку начнет улетучиваться ярость, по мере того как он будет изыскивать веские причины для снисхождения, тут его ум проявит редкую изобретательность, обнаружатся тысячи, миллионы обстоятельств, вынудивших Хелен так вести себя. Ее обманули, над ней надругались. Наверное, она любила того человека, но он отверг ее любовь, иначе почему она не с ним! А может, и не любила, мало ли, ошиблась, с кем не бывает — в сердце затеплилась надежда. Он нашел календарь и с маниакальной методичностью стал высчитывать недели. Это тогда, во время ее парижского исчезновения. Но она же вернулась к ним с Тэдом, сама вернулась. И опять в душе шевельнулась надежда. Льюису вдруг стало ее жаль. Он вспомнил, какой больной вид бывал у нее иногда в Риме. И еще вспомнил, что однажды, проходя мимо ее спальни в palazzo, он услышал плач. Как ей, наверно, было страшно и одиноко. Храбрая девочка, сколько пережила, подумал он, и ведь все одна. И он уже готов был обожать ее за мужество, кляня свою тупость и ненаблюдательность. В мгновение ока жалость обернулась любовью, любовь — желанием защитить. Она ведь ему доверилась, ему открылась. Он оглядел убогую комнатенку, и она снова засияла вчерашним очарованием.

   Два часа проторчал он тут. Вконец продрогнув и отупев от бессмысленного пережевывания все тех же мыслей, он понял лишь одно. Он любит ее. Вот так.

   Льюис поднялся в спальню. Хелен не смотрела на него. Лицо у нее было бледным и припухшим, плакала, наверно. С неуклюжей осторожностью он сел на краешек постели и взял в ладони ее руку.

   Он попросил ее выйти за него замуж, взял и попросил, не мудрствуя лукаво.

   Хелен молчала. Он сжал ее ладонь и близко посмотрел в глаза.

   — Только не говори «нет», — умолял он. — Я люблю тебя. И несмотря ни на что, хочу, чтобы ты стала моей женой. Я думаю об этом с тех пор, как… — Он не договорил. — Неважно, что у тебя будет ребенок. Это ничего не меняет. Я позабочусь и о тебе, и о ребенке.

   Правда позабочусь, Хелен. Только скажи «да». Я не вынесу твоего отказа. Я сойду с ума.

   Элен стало страшно. Она догадалась, что Льюис плакал: лицо его сделалось от этого таким юным, почти мальчишеским; она вдруг увидела его и себя со стороны — двое перепуганных детей цепляются друг за дружку, спасаясь от всех.

   Она твердо знала, что должна отказать. Но в тот же миг вспомнила о ребенке, представила, как будет искать работу, как будет растить его одна. Очень ясно представила свое будущее. И поняла, что не хочет, чтобы ее ребенок жил такой жизнью. Взяв Льюиса за руку, она ответила «да».


   На шестой день из Парижа неожиданно нагрянул Тэд. И сразу стал барабанить в дверь, потом с шумом ввалился в прихожую — с ним в их мирок ввалился и весь остальной мир.

   Льюис был еще в постели, собираясь с силами после любовных утех; навострив уши, он ждал, когда Хелен откроет дверь, и, услышав знакомый голос, застонал.

   — Можешь ничего не говорить, — бросил он вновь появившейся в комнате Хелен. — Не смог прорваться по телефону и решил явиться собственной персоной.

   — Ты угадал. — Она стала одеваться. Она выглядела такой, как всегда, ни капельки не располнела.

   — Я все ему расскажу. — Он отшвырнул одеяло и стремительно соскочил с кровати. Потом схватил Хелен сзади за плечи и крепко обнял.

   — Прямо сейчас?

   — А что? Он ведь все равно узнает. Все узнает.

   И пусть. Пусть знают. Я готов забраться на крышу и прокричать об этом на весь мир.

   — Я вижу, что готов. Только почему-то побаиваюсь Тэда.

   Что-то в ее лице заставило Льюиса промолчать. Он вспомнил ту сцену на съемках в Трастевере. Хелен никогда не говорила об этом — ни разу. Но сейчас лучше ничего не спрашивать, скорее всего какая-нибудь ерунда, при случае Хелен все ему расскажет.

   Случая так и не представилось, но в то утро ничто не могло поколебать его уверенности в себе, даже присутствие Тэда. Он поцеловал Хелен, наслаждаясь ролью счастливого сообщника и тем, что Тэд ничего не знает. Он уже предвкушал, как огорошит его новостями, у бедняги челюсть отвиснет от изумления.

   Ничего подобного. Когда он, обняв Хелен за талию, с лукавым равнодушием выложил свои новости, Тэд похлопал глазами — и только. Сидел себе как сидел, оглаживая кружку с чаем на жирных своих коленях. Неловко ею маневрируя, он очень светским тоном произнес:

   — Иди ты. Молодцы. И когда?

   Тут Льюис залился краской, жутко на себя из-за этого злясь. До него вдруг дошло, что слова «у Хелен будет ребенок, мы собираемся пожениться» означают, что он отец ребенка. Ляпнул, не подумав, все хотел утереть нос своему дружку, а теперь глупо что-то объяснять. Тэд с невозмутимым видом ждал ответа. Льюис улыбнулся:

   — Что когда?

   — Что, что. Свадьба когда, ребенок когда.

   — Свадьба как можно скорее. А ребенок…

   — Весной, — спокойно продолжила Хелен; Льюис ликовал: она подхватила его фразу, дав ему еще больше ощутить радость их тайного сообщничества.

   — Потрясающе. Просто фантастика. — Тэд покончил с чаем и поднялся. — Ну рад за вас, очень рад. А теперь — о фильме. Или, говоря точнее, — о фильмах. — Улыбнувшись, он с легкой укоризной продолжил: — Между прочим, имеются некоторые сдвиги к лучшему. Я, как проклятый, вам названиваю…

   Хелен и Льюис переглянулись. Он бросил взгляд на телефон: слава богу, включен. Хорошо, если Хелен удалось включить незаметно, у Тэда глаз зоркий.

   Они с Хелен уселись. Тэд, естественно, размахивая руками, начал носиться по комнате. «Ночная игра», можно считать, в полном ажуре. Он здорово ее порезал. Показал Трюффо. Ну и кое-каким парижским приятелям. Все просто в шоке.

   Тэд был «скромен», как всегда. «Ночная игра», по его словам, не уступает по уровню «Гражданину Кейну» Орсона Уэллса, более того, это переворот в кино. Этой картиной он сразу сделает себе имя, да и кассовые сборы, считай, обеспечены, в этом смысле он даже переплюнет Уэллса…

   Довольно скоро Льюису стало скучно. Что-то подобное он уже выслушивал. Тогда в Лос-Анджелесе в первую их встречу он верил в Тэдовы прожекты безоговорочно. В Риме, когда от прожектов перешли к делу, он несколько охладел, и теперь его снова одолевали сомнения по поводу гениальности их фильма. Определенно, старик преувеличивает. Неужели он не понимает, какую несет дичь! Нет, надо самому увидеть, что они в конечном итоге испекли, какой такой шедевр. Этот скромник ни о ком, кроме себя, любимого, даже и не вспомнит. Ни слова о Хелен, будто она тут вообще ни при чем. Льюис оскорбился. Он взглянул на Хелен, их взгляды встретились. И опять он с радостью заметил, что она подумала то же самое. — Итак. — Тэд начал говорить об Анри Лебеке. Богатый бездельник из Франции, их с Льюисом знакомый, он же любитель мужчин, он же наследник порядочного состояния, нажитого его папенькой на минеральной воде. Изображает из себя мецената и вьется около киношников. Тэд познакомился с ним у Трюффо, Лебек на пару с Льюисом финансировал съемки «Игры». По пятьдесят тысяч долларов с носа. Льюис вздохнул. Если их фильм провалится, плакали его денежки. Не беда, как-нибудь переживет, и для Лебека это тоже не смертельно. Да и вообще: он же сознательно шел на риск.

   Деньги Льюиса не слишком волновали, поскольку всегда имелись у него в избытке. Захотел помочь Тэду — и помог, но если его гениальный дружок снова что-то затевает, он, Льюис, пас. Хорошего понемножку. Дурак он, что ли, разбазаривать деньги на безумные затеи! Теперь не то, что раньше, теперь у него на руках Хелен и ее будущий младенец.

   Но Тэд помаленьку выруливал на другую тему. Он действительно говорил о деньгах — но об огромных деньгах. К которым Льюис с Лебеком не имели никакого отношения.

   — В общем, разведка донесла, что имеется уже тьма заявок на «Ночную игру». Всем он почему-то понадобился. Буквально всем. Мы в фаворе. Трюффо считает, есть резон сунуться в Канны. Можем получить прокат даже в Америке, не по всей стране, конечно, но поблизости от студенческих городков или, скажем, в некоторых нью-йоркских клубах… Это для начала. Получим, значит, эту говенную «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, и чихали мы на этот хренов Лос-Анджелес, что мы там забыли, однако стоящий прокат в Америке и кое-какая прибыль нам не повредят. Потом мы заделаем еще один фильмец, тоже здесь, в Европе, — в Лондоне скорее всего, а третий уж тогда в Америке. Там и осядем. Нечего нам писать против ветра в Европах. Если они нас поддержат, дело пойдет. Фильм под кодовым названием «Третий» вполне может стать явлением, штучной вещью. Ну а «Четвертый» вообще…

   — Они нас поддержат? Да кто такие «они»? — не выдержав, перебил его Льюис, на что Тэд с оскорбленной миной изрек:

   — Ты не слушаешь меня, Льюис. Я же говорил…

   — Повтори еще раз, я не очень понял, о чем речь.

   — Ладно, повторю, — Тэд со вздохом снова плюхнулся на кресло и со смиренным терпением начал объяснять:

   — Существует компания, занимающаяся прокатом фильмов, «Сфера». Это американская компания, усек? Она дышала на ладан, а ее вдруг взяли и купили. «Партекс Петрокемикалс», — с небрежностью фокусника, достающего из шляпы кролика, уточнил Тэд. Эта компания не могла быть неизвестна Льюису, ведь он был банкирским сыном.

   — Ну?

   — У этого самого «Партекса» появились грандиозные планы в отношении «Сферы». Они готовы засыпать ее деньгами, Льюис. Нефтяными долларами. Они хотят поднять «Сферу» на ноги, причем не только за счет проката, но и заставить ее делать фильмы. Они готовы эти фильмы субсидировать. Мои фильмы. — Тэд самовольно ухмыльнулся. — Понимают, что к чему, а? Знают, что теперь в кино никого в Америке не затащишь, все в свои телевизоры уткнулись, кто же этого не знает? А им плевать. Чуют — а я знаю это наверняка, — что выросло новое поколение зрителей, их только умело подмани, найди подход к этим юным душам. Им до смерти надоели сериалы, всякие там «Дым пушек» и прочая чушь; дайте время, они снова побегут в киношки, как только найдется тот, кто поймет, что им нужно. Чьи фильмы будут обращены к ним. Они уже по горло сыты Джейн Рассел и дрыгающимися под музыку девицами. Дайте им настоящее кино. Крепкие американские фильмы. Такие, какие делает ваш покорный слуга.

   — Положим, их у слуги негусто, один-единственный.

   — Брось ехидничать, Льюис. Я ведь серьезно…

   — Понял, понял, — Льюис нетерпеливо передернул плечами. — «Сфера», говоришь, и очень тебя хочет?

   — Ну да, просят дать им для проката «Ночную игру» и готовы отстегнуть деньжат на следующий фильм, хоть завтра. И цифры, заметь, называют не с пятью, а с шестью нулями. Поверь, я не шучу.

   — М-да, — Льюис откинулся на спинку кресла. Эта идиотская беспечность и доверчивость все сильней действовали ему на нервы. Ему ужасно захотелось поддеть его. Ведь как только речь заходила о деньгах, Тэд умел изображать из себя полного кретина, я всего лишь режиссер, чуть что твердил он тогда в Лос-Анджелесе; тогда же он и Льюиса заманил, он был ему нужен, потому что разбирался в финансах.

   Льюис действительно разбирался, сек с полуслова.

   Поскольку первые восемнадцать лет своей жизни с утра и до ночи слышал разговоры о финансах. Он мог с листа читать отчет о балансе. Его приучили читать «Уолл-стрит джорнел», а потом еще он выслушивал комментарии отца по поводу опубликованных в журнале материалов. Он изучал экономику в Гарварде — теорию, конечно. Да, окажись он в свое время в компании «Синклер, Лоуэлл и Уотсон», батюшка выдрессировал бы его на славу, и он бы наверняка порадовал родителя замечательными успехами на традиционном семейном поприще.

   Но кинобизнес? Это вещь в себе. Еще в Лос-Анджелесе он начал вникать в финансовые кинотонкости. В Париже, прежде чем урезать бюджет «Ночной игры» до минимума и прежде чем он и Лебек выложили деньги из своего кармана, Льюис все пытался раскрутить на всю катушку связи Тэда и авторитет Лебека, пытался добыть дополнительные кредиты.

   Это очень напоминало жонглирование мыльными пузырями. Сплошной шахер-махер. Попытки ускользнуть от налогов, от долговых обязательств. Изощренное лавирование. Кое-что стало до него доходить, все его бесконечные переговоры с потенциальными благодетелями кончались их обещаниями помочь, и только. Пузыри лопались один за другим.

   Смакуя свой выстраданный цинизм, цинизм бывалого финансиста, Льюис резонно заметил, что весь этот треп о субсидиях ничегошеньки не значит. Пусть для начала эта его «Сфера» подпишет договор, а еще лучше — чек, вот тогда он порадуется вместе с Тэдом, сказал Льюис, поглядывая на Хелен.

   Тэд сразу сник.

   — Ты прав, старина, — виновато пробормотал он упавшим голосом. Льюису стало стыдно. — Я не слишком в подобных хитростях разбираюсь. Не дано мне. Видно, тот малый из «Сферы» сразу раскусил, что перед ним сосунок.

   — Ну зачем уж так, — смягчился наконец Льюис. — Может, они и правда не шутят. Тем более сами сделали первый шаг. Но откуда они узнали о нашем существовании?

   Тэд снова самодовольно просиял.

   — У них ушки на макушке. В Европе полно свеженьких классных фильмов, а тут среди них америкашка затесался, то бишь я. И вообще, слухом земля полнится. Кто их разберет. Этот малый, Шер, видел последний вариант «Ночной игры» и очень нахваливал. Может, из вежливости. Щадил мое самолюбие.

   — Прекрати валять дурака, Тэд. — Льюис резко к нему придвинулся. — Ты что, ждешь, что я разрыдаюсь от жалости? Если ему понравилось, значит, так оно и есть. Но не значит, что он готов подписать чек на кругленькую сумму для твоего очередного шедевра, предоставив тебе carte blanche[3], — вот и все.

   — Я понимаю, теперь и до меня дошло. И про carte blanche тоже рано говорить. — Он украдкой посмотрел на Хелен. Потом на Льюиса. И простер к ним коротенькие ручки.

   — Ты, наверно, догадался, почему я здесь? Я прошу тебя вернуться в Париж. Без тебя мне не справиться со всей этой кутерьмой. — Он перевел дух. — Потом я попробую справляться. Поедем хоть ненадолго. Раз уж, — он мотнул головой в сторону Хелен, — раз уж так получилось. Так ты согласен?

   Льюис кивнул. Он знал цену этому смирению. Ведь не отстанет, пока не затащит его в самолет, и как можно скорее. Так и будет сидеть над душой, пока Льюис не согласится. Льюис посмотрел на Хелен, Хелен поймала его взгляд. Он понял, что у нее в голове те же мысли, что у него. К счастью, она заговорила первая:

   — И когда ты хочешь его забрать, Тэд?

   Тэд внимательно осмотрел свои ногти и негромко произнес:

   — А что, если завтра?


   Когда Тэд ушел, заявив, что ему совершенно необходимо обновить гардероб — то-то удивил! — Хелен и Льюис принялись обсуждать сложившуюся ситуацию. Этого надо было ожидать, сказала Хелен, ведь они договаривались, что, как только Тэд доведет картину, Льюис снова начнет сводить дебиты-кредиты тэдовских творческих исканий. Просто это «как только» наступило раньше, чем они рассчитывали.

   — Ты можешь поехать со мной, — сказал Льюис, обнимая ее. — Если самолет тебе опасен, поплывем на пароходе. Давай, а? Пусть Тэд только пикнет, я пошлю его к черту. Я хочу, чтобы ты была со мной. Я не могу без тебя, совсем не могу…

   Он прижался лицом к ее шее, потом поцеловал. А Хелен принялась мягко внушать ему, почему ей не стоит ехать с ним. Они перешли в гостиную и, усевшись в пухлые красные кресла, говорили, говорили.

   Льюис был приятно взбудоражен: какие взрослые у них с Хелен проблемы. Да, она права, у него действительно будет столько дел, они почти не смогут видеться. И вообще, час на самолете — и он в Лондоне.

   Как только выкроит время, прилетит к ней. А ей и впрямь лучше не трогаться с места. Здесь ей покойно и уютно. Ей нужно отдыхать, побольше думать о себе и о ребенке… Тут Льюис умолк, вновь ощутив блаженную радость сопричастности, общей тайны. Они посмотрели друг на друга.

   — Тэд думает, это твой ребенок, Льюис, — Хелен прикоснулась к его руке.

   — Пусть думает. Ему-то какое дело, — Льюис пожал плечами. — Это касается только нас с тобой. Нам самим важно разобраться в себе, в нашем будущем.

   — Все так неожиданно. Не знаю, что сказать. И еще… что мы скажем всем остальным?

   Лицо ее сделалось вдруг таким беззащитным. И Льюису в который уже раз захотелось заслонить ее собой, в такие минуты он ощущал себя настоящим мужчиной. Чем беззащитней она выглядела, тем мужественней он себе казался — естественно, а как иначе?

   — Милая ты моя, — он поцеловал ее. — Я люблю тебя. Мы скоро поженимся. Я буду заботиться и о тебе и о ребенке. Он будет моим. Он уже мой. Я постараюсь быть ему хорошим отцом. А что, я люблю детей. — Льюис улыбнулся. — Я обожаю своих племянников, можешь спросить у моих сестер. Их стараниями я заимел уже полдюжины племянников и племянниц. — Он старался говорить шутливым тоном, чтобы подбодрить Хелен, но лицо его не желало слушаться, становясь все серьезнее.

   — Знаешь, — смущенно продолжил он, — мне трудно об этом говорить… в общем, другие могут не понять… тот же Тэд. Лучше ничего никому не объяснять. Это касается только нас с тобой. Это наша тайна. Я не хочу, чтобы кто-нибудь совал свой нос в нашу жизнь, ведь все опошлят. Если мы знаем, на что идем, если доверяем друг другу… если любим друг друга…

   Он все-таки решился выговорить это! Льюис с бьющимся сердцем смотрел на Хелен. Лицо ее ласково дрогнуло; голубые глаза сделались серыми, они всегда становились такими, если Хелен была чем-нибудь тронута или взволнована. Она прижала ладонь к его щеке.

   — Наверное, нам не стоит начинать со лжи, — мягко сказала она. — Совсем не стоит.

   — Это не ложь! — Льюис сжал ее руки. Он так хотел верить в это! — Не ложь, а правда, не просто твоя или моя, а наша правда. Понимаешь?

   Элен взглянула на него. Она слышала, как прерывается от волнения его голос, видела, как ждут его глаза. Ей нравились эти глаза. Такие искренние — порой даже чересчур искренние, ничего не умеющие скрывать — на беду своему обладателю. Иногда он напоминал ей средневекового рыцаря, готового в блаженном безрассудстве кинуться со своим мечом на взвод автоматчиков. Она переживала за него, но недолго. Ведь это в ее честь он рвется на поле битвы, перепоясав себя мечом, она была польщена. Как же он хотел, чтобы она согласилась с его словами! Что ж, ей не впервой скрывать от мужчин свои сомнения и страхи. Она догадывалась, что в большинстве своем все мужчины похожи на Неда Калверта: ее сомнения не слишком их интересовали.

   Она кивнула, послушно соглашаясь.

   Льюис тут же вскочил и счастливой скороговоркой стал излагать ей свои планы на ближайшие часы и дни. Он будет звонить ей из Парижа каждый вечер.

   И при малейшей возможности наезжать. Они с Тэдом всегда договорятся. Все будет замечательно, все уже замечательно, и так будет всегда. И еще у них есть сегодняшний вечер и сегодняшняя ночь, их ночь. Он и она. А пока он имеет честь пригласить ее на ужин в его любимый ресторан «Каприз». Он снял телефонную трубку и заказал столик на двоих, к восьми часам. В половине восьмого явился Тэд, и стало ясно, что от него отделаться невозможно. Льюис опять снял трубку и попросил уточнить заказ. Нет-нет, все правильно, в восемь, только пусть добавят еще один прибор.


   — Да не хочу я, чтобы он торчал здесь ночью. Не хочу. Пусть выкатывается.

   Вернувшись с ужина, Хелен и Льюис ретировались в кухню. А Тэд прочно обосновался на тахте в их крохотной гостиной. Часы между тем показывали полночь. За весь ужин Тэд не вымолвил ни слова, зато с отвратительной старательностью пожирал улиток, пачкая скатерть маслом и чесночной приправой. Льюис не знал, куда девать от стыда глаза. Когда к ресторану подъехало такси, на котором он с Хелен собирался вернуться домой, Тэд первым туда юркнул, Льюис ничего не успел сказать. А теперь, пригревшись у камина, он уже целый час наливался чаем. Ишь ты, в новом костюме. Хелен и Льюис украдкой наблюдали за ним из кухни, сидит себе насвистывает, уставившись в пространство близоруким взглядом. Ну и вырядился, чучело.

   Во-первых, судя по его волосам и бороде, он побывал в парикмахерской. Во-вторых, обычно мутные стекла очков были тщательно протерты и в них посверкивали огненные блики. А в-третьих, куда-то подевались заношенные джинсы вкупе с пропитавшейся потом рубашкой, стоптанными башмаками и с нейлоновыми носками, издававшими специфический, рыбный почему-то запах. Перед тем как облачиться в новый костюм, Тэд явно принимал ванну.

   Тэдова обновка не шла, естественно, ни в какое сравнение с вечерней экипировкой самого Льюиса, элегантного до чертиков. И однако это был костюм. Черная тройка. Брюки нещадно впивались в плотные ляжки; к тому же они были коротки и не скрывали кромки тоже коротких черных шерстяных носков. Пуговицы на жилете с трудом выдерживали напор мощного брюха; черные на шнурках ботинки ослепительно блестели. Взглянув еще раз на преобразившегося Тэда, Льюис громко застонал.

   — Ш-ш-ш, услышит, — улыбнулась Хелен.

   — Ну и черт с ним. Пора и честь знать. Еще одна чашка — и будет с него. Он уже три вылакал.

   — Мне его попросить, или ты сам?

   — Я сам, — страшным голосом сказал Льюис, — пойду и скажу. Смотри.

   Он решительным шагом двинулся в гостиную, Элен шла сзади; подойдя к камину, он сунул в пухлую лапу Тэда кружку с чаем — ногти, между прочим, тоже были подозрительно чисты — и сурово изрек:

   — Допивай скорее, тебе пора.

   — Пора? — Тэд растерянно моргнул, потом взглянул на тахту. — Я думал, прикорну здесь…

   — Зря думал. Пей и уходи. Мы с Хелен хотим побыть одни. Последняя ночь, я же уезжаю.

   Льюис был горд собой. Тэд поднял голову: в очках его плясало пламя.

   — Конечно, конечно. Я понял. Как я сам не додумался, болван. — Он помолчал. — А что, если где-нибудь в уголочке я…

   — Нет, старик. Никаких уголочков. Хорошо?

   — Хорошо.

   Тэд был сама любезность. Льюис опустился в кресло напротив, усадив Хелен рядом. Закурив сигарету, он с опаской взглянул на Тэда. Почему костюм? Да еще черный?

   — Я вот тут как-то думал… — начал Тэд, и Льюис озабоченно нахмурился. Эта фраза не предвещала ничего хорошего, так начинались его монологи. Только монолога сейчас не хватало, Льюис еще сдерживался.

   — Я весь внимание, постарайся покороче, ладно?

   — Да, да, — Тэд успокаивающе махнул пухлой ладонью. — Это очень важно. Важно для тебя. И для Хелен. Ибо думал я именно о ней. Есть один весьма существенный момент, который нам нужно оговорить. Безотлагательно. Следует решить, как мы представим Хелен зрителям. Особенно американским. Это главное. Тут требуется стратегия. Я вам не рассказывал о Грейс Келли, о том, как она завоевывала Голливуд?

   — Не помню.

   — Знаете, что она изобрела? Являлась к тамошним мэтрам — режиссерам, продюсерам — обязательно в белых перчатках. Белые перчатки! Черт подери! Дескать, только подступитесь! Я вам не статистка какая-нибудь! И они клюнули, Льюис, клюнули как миленькие. Такая малость, перчатки, а разговоров было… Только о ней тогда и говорили: ах, какая необыкновенная! ах, красавица! ах, в белых перчатках! Нам тоже надо придумать для Хелен нечто эдакое. Колоритный штришок. Только не белые перчатки, второй раз они не сработают.

   — Я могу надеть и черные, — невинным, без тени сарказма голоском вставила Хелен. Ее реплика произвела впечатление: Льюис расхохотался, а Тэд долго не мог сообразить, что над ним издеваются. Он тоже усмехнулся, правда не слишком весело, Хелен сразила его наповал.

   — У нас уже есть полезный задел. Замужество, например. Очень подходящее. Я имею в виду твою кандидатуру, Льюис, старинный род, богат, Гротон, Гарвард — подарок судьбы, а не муж. Все эти хрены с блудливыми ручонками, обожающие копаться в чужом белье, сразу сделают стойку, узнав, что ты ее муж. Гениально. Потрясающе. Сразу им и вмажем: эта женщина — высшей пробы, она прекрасна, она недоступна, абсолютно недоступна. Вот в чем вся соль. Именно в недоступности.

   — Ну да, она действительно недоступна, и действительно выходит за меня замуж. Ты доволен?

   — Погоди, Льюис, — Тэд встал и начал красноречиво размахивать руками. — Мы говорим не о том, что есть. Мы говорим об имидже. Если Хелен будет сниматься в наших фильмах, ей нужен подходящий имидж.

   — Если? — Льюис резко поднял голову: он почувствовал, что сидящая рядом Хелен напряглась как струна. — Почему вдруг «если»? А кто говорил, что мы одна команда? Ты. Я. Хелен. «Наилучшая комбинация» — твои слова. Забыл, что прочел мне целую лекцию о преимуществах треугольников?

   — Неужели прочел? — Тэд хитровато на него взглянул. — Ну да, я мог. Действительно, лучшие фильмы делаются командой из трех. Это правда, это я замечал.

   — Ты это утверждал. И перечислил мне целый список фильмов. Он начинался со всякого старья, «Третий человек», «Унесенные ветром»…

   — Только не «Унесенные ветром». Эту муру я никак не мог назвать.

   — И еще ты говорил тогда же — кстати, до того разговора ты горячо убеждал меня в том, что студии вымирают, что только независимый от всяких студий режиссер, то есть ты сам, сумеет спасти американское кино, — так вот, ты говорил, что этому режиссеру-одиночке необходима команда. Такой же вольный, не зависимый от студии продюсер и звезда. Женщина, уточнил ты. Это верняк, говорил ты, единственно правильная основа. Если заложим верную основу, потом запросто справимся с любой задачей, с любой закавыкой. Я же помню твои слова.

   Пока он говорил, бедный Тэд переминался с ноги на ногу, свирепо ему подмигивая. Смех да и только. Льюис прекрасно понимал, почему Тэд так дергается. Он очень не хотел, чтобы Хелен знала, что он делает ставку на нее. Чтобы не воображала и не слишком брыкалась, объяснил тогда ему Тэд.

   Тут уже не выдержала Хелен и, нахмурившись, выжидающе повернулась к Тэду:

   — Погоди, какая еще звезда? Так ты говорил Льюису о том, что тебе требуется звезда?

   — Возможно, и говорил. В порядке бреда. Ну и что, разве не бывает: ни с того ни с сего человек становится звездой? — Он скользнул по Хелен осторожным взглядом.

   — А еще ты говорил о легенде, — бросил Льюис, предательски подтрунивая.

   — Ну, легенда. Легенды с неба не сваливаются. Их делают. — Тэд тут же ухватился за это слово. — Об этом я и говорю. Пытаюсь сказать. У нас еще не отработан имидж Хелен. Пока не отработан. Тут надо поломать голову.

   Он умолк, потом снова плюхнулся на стул и отпил глоточек из переполненной чашки. Льюис хотел снова его поторопить, но осекся: Хелен ловила каждое его слово. Она не сводила с него глаз, точно Тэд был Моисеем, только что сошедшим с Синая с десятью заповедями под мышкой.

   — Да, тут надо поломать голову, — почувствовав ее интерес, Тэд довольно хихикнул. — Надо продумать все до мелочей. Лицо. Прическа. Макияж. Одежда. Мы должны умело тебя подать. Стиль — классический. Кутюр. Я хочу, чтобы ты выглядела женщиной, а не желторотым подростком. Чтобы с первого взгляда было ясно: ты, что называется, предмет роскоши. Чтобы все мужики сатанели от похоти, глазея на тебя в темном кинозале. Сатанели и думали: господи, я все бы отдал за такую, но мне не видать ее как своих ушей, так холодна, так безупречна — эта игрушка мне не по карману…

   — Минуточку, я… — попытался остановить его излияния Льюис. Но Тэд и ухом не повел.

   — Я хочу от тебя сексуальности, ясно? Чтобы мужики сходили из-за тебя с ума, чтобы, лежа в постели со своими женами, подружками и хрен их знает с кем, они воображали, что рядом ты. Но при этом они ни на миг не должны забывать: ты — мечта и никогда до них не снизойдешь. Почему? Да потому что ты сама чистота, сама невинность. У тебя настолько невинный вид, что мужикам распирает ширинки. Это же классический вариант. Извечный парадокс истинной женственности. Синдром: Артемида и Афродита, девственница и она же шлюха…

   — С меня хватит. — Льюис поднялся на ноги. Голос его был грозен. — Убирайся отсюда, Тэд, сейчас же убирайся. Я не желаю слушать всякие мерзости, и Хелен тоже.

   Тэд хлопнул глазами, но с места не двинулся. На его физиономии было написано искреннее изумление. И чего я на него накинулся, виновато подумал Льюис. Ведь столько раз выслушивал уже эту муть и не дергался.

   — Прости, Льюис. Хелен, ты на меня не обиделась? Я просто набросал вам некоторые идейки, объяснил, как делаются такие дела. Может, не так выразился местами. Я же не говорю, что ты на самом деле шлюха, хотя, впрочем, и не девственница…

   — Тэд!.. Еще слово, еще одно слово, и я… клянусь…

   — Ну что ты кипятишься, Льюис, успокойся. — Тэд глотнул чаю. — Перехожу к главному. Хелен, ты не против? Постараюсь быть кратким. Вопрос до чрезвычайности важный…

   — Пусть выложит все, Льюис, — сказала Хелен, продолжая смотреть на Тэда. — А ты, ты можешь нормально объяснить, что тебе нужно?

   — Уговорила. — Он, сдаваясь, поднял пухлую ладонь, Льюис снова сел. А Тэд принялся загибать пальцы на руке:

   — Итак, первое: манера говорить. Тут у нас все тип-топ, но надо бы поинтересней. Слишком четкий выговор, слишком как у всех, слишком английский. Не то, совсем не то. Нам бы не мешало подпустить таинственности… Возьмем ту же Гарбо или Дитрих. Их имена завораживают — а почему? Да потому, что их не ухватишь, не втиснешь в привычные рамки. Говорят вроде по-английски — а не англичанки…

   — Да ну тебя на фиг, Тэд, ясное дело, не англичанки, — не выдержал Льюис. — Одна шведка, вторая немка. При чем тут твоя чертова таинственность?

   — Погоди, Льюис. Не ершись. Это ты знаешь, что одна шведка, а вторая немка. Но те, кто сидит в темноте и глазеет на экран, — не знают, а если и знают, то думают совсем о другом. О том, как она не похожа на остальных баб. Она из другого теста. Сплошная экзотика. Тайна…

   — Еще раз услышу от тебя слово «тайна», Тэд, и, ей-богу, я вышвырну тебя…

   — Я знаю, что он имеет в виду, — тихо сказала Хелен. — Он говорит о власти. Которую ты имеешь, если ты не такой, как все. Когда окружающие не могут тебя вычислить, понять, что ты собой представляешь…

   — Разве это дает власть? — Льюис с недоверием на нее посмотрел.

   — Иногда. Так мне кажется.

   Тэд с интересом за ними наблюдал. Потом придвинулся ближе.

   — Так о чем бишь я. Тебе, Хелен, нужно поработать над голосом. Пока есть время до следующего фильма. Он должен звучать загадочней, быть дразнящим. Чуть меньше невинности. Произношение пусть остается безупречным, но сдобрим его легким, почти неуловимым акцентом. Французским или итальянским, в общем, желательно европейским. И чуточку американского не повредит.

   — Не слишком аппетитный коктейль, — Льюис повернулся к Хелен и с изумлением обнаружил, что она на полном серьезе слушает весь этот бред. — Почему бы тебе не продемонстрировать Тэду свои способности, моя милая? Ему же нужны акценты. Он и не подозревает…

   Льюис тут же пожалел о своих словах, потому что Хелен вспыхнула до корней волос. А Тэд, напевая что-то, начал слишком пристально разглядывать потолок, потом пол.

   — Он знает, — напряженным от смущения голосом сказала Хелен.

   — Знает? И давно узнал?

   — Да в Риме еще. Хелен развлекала меня иногда. — Тэд помолчал. И устало продолжил: — Вернемся к нашим проблемам. Хелен понимает, о чем я говорю, и знает, что я прав. Есть и более важные детали. Одну нам надо обсудить обязательно.

   — Как? Неужели только одну? — Льюис был вне себя от злости. Он опять, как тогда в Риме, почувствовал себя лишним. Он ревновал. — Действительно, почему только одну? — ехидно поинтересовался он, вскочив с места. — Я уверен, у Тэда в запасе еще мильон крайне полезных советов. Если мы готовы пожертвовать голосом Хелен, хотя, по мне, он вполне хорош и сейчас, почему бы не пойти дальше? Можно обкорнать ей волосы. Можно вытравить их пергидролем. А как насчет пластической операции? Или…

   — Или насчет имени, — с неожиданной твердостью подхватил Тэд. — Надо что-то придумать. Имя никуда не годится.

   — Это какое же, — наседал на него Льюис. — Хелен Крейг? Или Хелен Синклер? Которое вскоре, должен тебе напомнить, она будет носить.

   — Ни то, ни другое, — проворчал Тэд. — Слишком английские. Обыкновенные. Нудные. Ну что хорошего — Хелен? Или Крейг. И Синклер тоже не лучше. Очень пресно.

   — Вот спасибо.

   — Да не психуй ты. Для банкира — блеск, а не фамилия. Правда, правда. Но для кинозвезды — вернейший провал. Итак, — он побарабанил пальцами по жирным ляжкам, — остановимся на этом поподробнее. Вот смотрите. Грета Гарбо — два Г. Мэрилин Монро. Дважды М. И эта новая французская милашка, Брижит Бардо — два Б, по-французски звучит как «bebe», малютка… потряс, а?

   — Потряс-то потряс, — Льюис, остыв, снова уселся в кресло. — Но ведь имеются еще и Кэрол Ломбард, Бетт Дэвис, Кэтрин Хепберн, Джина Лоллобриджида, Марлен Дитрих, да их до хрена. И неплохо устроились без всяких двойных инициалов…

   — Согласен. Я же просто рассуждаю. Пытаюсь что-нибудь придумать.

   Тэд и Льюис глубокомысленно уставились друг на друга. И тут Хелен поднялась со своего места. Лицо ее горело. Просто стояла и молчала. Тэд и Льюис тоже не решались заговорить, вдруг почувствовав себя неловко, оттого что совсем забыли о ее присутствии.

   — При крещении меня назвали Элен. У меня и в паспорте это имя, разве ты не помнишь, Льюис? — Она помолчала и добавила: — Мама всегда называла меня этим именем. Ей нравилось, как оно звучит. Она говорила, что оно похоже… похоже на вздох.

   В комнате воцарилось молчание. Льюис заметил, что у Хелен чуть дрожат пальцы, видно, ей нелегко было заговорить о прошлом. Тэд с непроницаемым видом почему-то очень внимательно на нее посмотрел.

   — Элен, — изрек он наконец. — Это уже интересно. — Его черные глазки-бусинки снова на миг впились в нее. — Значит, так тебя называла мать?

   — Да, именно так.

   — Ну-ну, — он загадочно усмехнулся. Почувствовав в его тоне что-то необычное, Хелен пристально на него взглянула, но он больше ничего не сказал. Только принялся опять что-то напевать, это означало, что он погрузился в размышления. Льюис не сразу понял, что Тэд мурлычет себе под нос «Марсельезу».

   — И еще… — нерешительно продолжила Хелен. — Деревня, где я росла, называлась Хартлэнд. Мне нравится это название, всегда нравилось… Что, если…

   Льюис был поражен. Почему она безропотно все это принимает, и даже с интересом? Похоже, ей хочется обзавестись новым именем и новым обликом. Он уже готов был взорваться, но в этот момент Тэд поднял голову. В стеклах его очков вспыхнули огненные блики.

   — Харт, — коротко бросил он. — Хартлэнд слишком длинно. Харт. Не просто Харт, а на французский лад, с «е» на конце. Helene Harte. Быть по сему. Великолепно. Как раз то, что нужно. А тебе как, Льюис?

   Льюис не отвечал, он смотрел на Хелен. Она еле скрывала волнение. На щеках полыхал румянец, глаза блестели. Льюис вдруг рассердился, нутром почуяв, что Тэд грубо играет на каких-то неведомых ему, Льюису, но очень важных для Хелен обстоятельствах. Как потемнели ее глаза, какими огромными стали на этом точеном личике… он представил себе перепуганного, загнанного звереныша: олененка, и колотится сердечко, и смотрит оленьими очами; Harte…[4]

   Как только Тэд отвел от нее глаза, Хелен посмотрела на Льюиса, легким кивком отвечая на его вопросительный взгляд. Тайный знак только ему, Льюису, Тэд тут ни при чем. Льюис сразу воспрянул духом.

   — Я полагаю, это удачный вариант, — с достоинством произнес он. — Очень даже.

   — Ну тогда можно отправляться баиньки. — Тэд встал. — Увидимся утром в аэропорту, Льюис.

   С этим он и удалился, немало их удивив — без всяких оттяжек и красноречивых взглядов на диван. Ушел — и все. Был — и нет его. Свобода была дарована столь неожиданно, что они, не веря своему счастью, еще долго с недоумением смотрели друг на друга.

   …Элен, впервые произнес Льюис, это было позже, в минуты близости. Элен. Действительно, точно вздох. Это имя так ей шло. Певучее, нежное, оно ласкало слух.

   …Элен, в последний раз произнес он после долгих прощаний и поцелуев и поехал в аэропорт.

   Элен Харт, произнесла Элен, подойдя, как только Льюис ушел, к зеркалу. Приподняв волосы, она стала внимательно изучать свое лицо. Helene Harte, знаменитая и богатая, будущая звезда, не просто звезда — легенда. Элен Харт, женщина ее грез, которая возвратится в Алабаму на «Кадиллаке». Элен Харт, которая покажет всему Оранджбергу, и Неду Калверту тоже, что она не забыла… Так, значит, это сбудется, обязательно, раз она так мечтала об этом, так мечтала.

   Она отпустила поднятые пряди волос — из зеркала на нее опять смотрела Хелен Крейг, обычная девушка. Скоро она станет совсем иной. Отвернувшись от зеркала, она с улыбкой подумала, что подарит жизнь сразу двум существам — ребенку и своему новому «я».

   Она еще не очень представляла, чем новая Элен будет отличаться от прежней, но ничего, как-нибудь образуется. Во всяком случае, новая будет сильной, ужасно сильной, и недоступной, как и положено звезде, она будет ангелом мести: осенив крылами, поразит мечом.

   Этой ночью ей снился Эдуард.


   Летели месяцы. Льюис жил в двух измерениях, словно у него было двое часов, показывающих совершенно разное время. Одни нещадно его торопили: мало сделал, мало сделал… — это часы для Тэда; другие торжественно отсчитывали этапы его любви.

   Льюис рьяно начал вникать в киношные хитросплетения. Он рвался назад, к Элен, но ведь только ради нее торчит он в Париже. Он хотел показать, чего он стоит, явиться к ней в Лондон победителем и сложить у ее ног отвоеванные на поле брани трофеи — договоры, контракты, подписанные сметы. Он работал как одержимый, на ходу постигая премудрости кинобизнеса, он знал, что многое может, просто раньше не было случая в этом убедиться.

   Поселился он в обожаемом его матушкой отеле «Плаза Атене», в номере с видом на дворик. Ступив на парижскую землю, он перво-наперво купил авторучку, пузырек черных чернил. Второй его заботой было умаслить портье огромными чаевыми, чтобы тот отдал распоряжение в любое время соединять его с Лондоном по телефону.

   Потом он так круто взялся за дело, без продыху назначая одну встречу за другой, что даже Тэд разинул рот от удивления. Хваленая «Сфера», по поводу которой Тэд разливался соловьем, была неуловима, Льюис ринулся налаживать контакты с другими прокатчиками. Телефон разрывался от звонков. Льюис ловил людей на слове, не позволяя им исчезнуть из виду или отделаться от него обещаниями. Он торговался, доказывая, убеждал, льстил, запугивал, клянчил. Сгодилось все: давние связи, аристократические манеры, неотразимое его обаяние. Он облетал всю Европу, салоны самолета стали ему так же привычны, как такси, день частенько начинался у него не с завтрака, а с очередной встречи и заканчивался встречей полночной. Его подвижничество постепенно стало приносить плоды: он научился отличать полные колосья от пустых, и, когда он вплотную занялся добыванием денег для съемок, пустых оказывалось гораздо больше, чем он рассчитывал.

   Пустышкой оказался милейший Анри Лебек, болтун, каких мало, воспылавший к Льюису интересом; он пригласил Льюиса отужинать в «Тур д'Аржан» и в тот момент, когда им принесли блинчики, недвусмысленно нащупал под столом Льюисову мошонку. Льюис сразу раскусил, что шалун Лебек обыкновеннейший дилетант. Он невольно заставил Льюиса вспомнить, что он и сам далеко не профессионал, ему еще учиться да учиться. После этой встречи он перестал отвечать на звонки Лебека, и тот занялся другими прожектами, обиженный не столько его невниманием, сколько тем, что Льюис не педераст.

   А потом еще был стальной магнат из Германии, жаждущий укрыться от налогов. И кинофабрика в Риме, опекаемая неким макаронным бароном, он готов был им помочь, но снимать они должны только на «Чинечита» и взять на главную роль баронову подружку. Потом Тэд охмурил каких-то югославов, у тех размах был просто эпический: они обещали правительственную поддержку и три тысячи дешевеньких югославов в придачу — но съемки, само собой, в Югославии. Возникли было эмиссары некоего голливудского деятеля, который все закидывал удочку и даже вел переговоры с юристами, телефонная линия Париж — Голливуд просто дымилась: тридцать семь звонков за три дня. И вдруг тишина. Льюис позвонил сам и обнаружил, что деятеля вышибли с работы.

   Льюис вошел во вкус, ему нравилась вся эту кутерьма. С азартом новичка он кидался в драку и не собирался сразу сдаваться. Тэд, обожающий подраматизировать, время от времени мрачно изрекал: «Это же джунгли, Льюис. Эти мудаки готовы друг дружку разорвать в клочья».

   Льюис и сам видел, что готовы, но ему все это скорее напоминало базар, где шныряет жулье.

   А коли так, самому нужно уметь вешать на уши лапшу и обводить вокруг пальца любого жулика. И с ходу чуять, как удобней схватить жертву, где ее слабое место — это ой как потом пригодится.

   Бог с ними, с неудачами, вечером он непременно возвращался в гостиницу. Он звонил Элен: вот она, его настоящая жизнь. Повесив трубку, Льюис, который терпеть не мог писать письма, вытаскивал свой «Монблан» и принимался исписывать полудетским почерком кипы листков с гостиничной маркой. Письма к Элен: любовные письма. «Дорогая моя, милая, единственная… моя жизнь, моя любовь…» Элен получила все до одного, и ответила на каждое. Ее письма были незамысловаты. Льюис перечитывал их по нескольку раз. Таскал их с собой в кармане и снова перечитывал в такси, в ресторане, в самолете, укладываясь спать и проснувшись утром. Они стирались на сгибах и мялись, талисманы его любви.


   Элен и Льюис поженились в январе. Брачная церемония состоялась в челсийской ратуше. На Элен было белое шерстяное платье и шерстяное белое пальто; снова шел снег. Церемониймейстер очень торжественно напутствовал их; Льюис почти не слышал его слов. Зал был украшен белыми искусственными хризантемами. Льюис старался не смотреть на Элен, и только когда он дрожащими пальцами стал надевать ей кольцо, он почувствовал, как холодны ее тоже дрожащие пальчики.

   Когда все кончилось, они постояли на крыльце, глядя на заснеженную улицу. Элен перевела взгляд на свой букет. Прелестные белые розы, белые фиалки и белые фрезии. Она осторожно коснулась листьев; чтобы букет не терял формы, чашечки цветов были насажены на проволоку.

   Они провели вместе четыре дня, а потом Тэд снова настиг их своими звонками и нытьем. Льюис вернулся к нему в Париж, и началась прежняя круговерть: встречи, встречи и письма к Элен. «Моя милая славная женушка»; он был страшно горд, что имеет право так ее называть, он старался повторять это как можно чаще.

   С Саймоном Шером, представителем пресловутой «Сферы», Льюис встретился через неделю после свадьбы. До этого Шер был загадочно неуловим, Льюис уже подумывал, что все Тэдовы планы их сотрудничества со «Сферой» — чистый блеф.

   Первое, что услышал Льюис от Шера, было поздравление с недавней женитьбой, наверное, успел натрепать Тэд; второй была фраза о том, что он тоже учился в Гарварде, правда, в Школе бизнеса. После сего краткого вступления Саймон Шер соизволил открыть свой портфель. Он достал оттуда несколько аккуратных папок и разложил их на столе. Льюис тайком изучал его: невысокий, подтянутый, в чуть старомодном костюме — на жулика явно не похож.

   На протяжении февраля они встречались еще несколько раз. Осторожный Льюис продолжал искать другие денежные источники, ему не хотелось становиться заложником недавно неуловимой «Сферы».

   «Сфера» закупила права на прокат «Ночной игры», и сразу забрезжила надежда на какую-то прибыль, по крайней мере от показа фильма в Европе. Тогда он буквально силой заставил Тэда накропать сценарий очередного фильма и даже вытянул из него съемочный его вариант, хотя Тэд ворчал, что сценарий ему не указ. Они прикинули бюджет. Расписали все до последней детали. Выбрали натуру, получили разрешение на съемки, распределили роли — пока предварительно, за исключением Элен и Ллойда Бей-кера, который рвался снова поработать у Тэда. Они подобрали слаженную и оснащенную хорошей техникой съемочную группу. Льюис все держал в своих руках, собирал информацию, давал команду, что кому делать, и был страшно доволен собой.

   Уже в начале февраля Льюис мог вручить Шеру увесистую папку с материалами по задуманному фильму — тот взял папку, пояснив, что ему необходимо проконсультироваться. А Льюис тем временем выкроил пару деньков для Лондона. Элен очень просила его встретиться с ее врачом.

   Мистер Фоксворт вежливо поздравил Льюиса с грядущим отцовством; Элен в разговоре не участвовала, демонстративно вперившись в знакомые пейзажики над докторским столом. Мгновенно оценив его элегантное, сшитое на Савил-роуд пальто, не менее дорогие часы и ботинки, доктор стал вдруг очень любезен. Потом он оценил его университетский выговор и привитое ему с детства тонкое высокомерие — и сделался еще более любезным. Надо полагать, мистер Синклер поместит супругу в частную клинику, с милой заботливостью сказал он Льюису, у нас замечательная муниципальная медицина, и все же он рекомендовал бы свою клинику в Сент-Джонс-Вуд… При этих словах голос доктора зазвучал тихо и вкрадчиво.

   Льюис, лечившийся всю жизнь исключительно у частных врачей, почувствовал облегчение. Конечно, они воспользуются предложением доктора. Элен украдкой метнула на мистера Фоксворта торжествующий взгляд.

   От доктора они направились в магазины. Белый дом на Бонд-стрит. Там они купили приданое, самое дорогое, отделанное брюссельскими кружевами и вышитое прилежными монахинями, купили невесомую, тонкую, как паутинка, шаль, связанную шотландской мастерицей. Еще нужно было подумать о няне, им без няни не обойтись, ведь в июне предстоит многонедельное турне по Европе — с «Ночной игрой», надо завоевывать публику. Как удачно, что у сестры Энн Нил оказалась на примете приличная молодая женщина: Льюис уже успел обстоятельно с ней побеседовать, и рекомендации у нее отличные; с каждым днем он все больше входил в роль взрослого мужчины, защитника; сам Льюис предпочитал называть себя «зрелым мужчиной».

   Однажды, вернувшись ненароком домой, он застал Элен за чтением — кто бы мог представить! — «Файнэншл таймс». Льюис не верил своим глазам, но она смущенно объяснила, что ее очень интересуют такие вещи, но… но ей трудно в них разобраться… Льюис был растроган. Вот где он может перед ней блеснуть, ведь он же, черт подери, Синклер, сын известного банкира.

   Ему вдруг страшно захотелось продемонстрировать Элен свои разнообразные способности: живет с ним и ведь не знает, что он, к примеру, замечательно играет в футбол. Он принялся с жаром объяснять ей простейшие понятия, растолковывать значение специфических терминов; Элен слушала очень внимательно, задавая ему изредка вполне осмысленные вопросы. Еще полдня они обсуждали положение дел на фондовой бирже, Льюис был просто на седьмом небе. Сколько он себя помнил, ему вечно что-то вдалбливали, вечно надоедали ему всякими финансовыми глупостями, и вдруг он сам в роли учителя! Да еще учителя собственной жены: ощущение почти эротическое.

   — А это очень трудно, заложить портфель ценных бумаг? — спросила Элен на следующий день.

   Льюис расхохотался.

   — Конечно, нет! Хочешь попробовать? А что!

   Я помогу тебе — попозже. Когда мы запустим фильм. Когда ты родишь. Пока тебе и так забот хватит.

   — Да, я знаю, — сказала она с улыбкой послушной девочки.


   Ну а в Париже дела со «Сферой» что-то забуксовали. Саймон Шер стал перекраивать бюджет нового фильма, прицепился к некоторым моментам в сценарии. Тэд не ерепенился, быстренько все исправив.

   — Скажи только, чего их душенька желает, сварганим в лучшем виде, влепим все, что им угодно. Это же слова, только слова, пусть шуруют как хотят, я вывернуться всегда сумею. Пусть только дадут деньги.

   Такая покладистость несколько тревожила Льюиса, но вида он не показывал. Он посмотрел первый вариант «Ночной игры» — Тэд почему-то с маниакальным упрямством не желал показывать ему смонтированный вариант, хотя именно эту ленту видело уже пол-Парижа.

   Честно говоря, после просмотра их «Игры» тревожные опасения перестали мучить Льюиса. Как только эти опасения снова подкрадывались, он тут же напоминал себе, какой замечательный они сотворили фильм. Фильм что надо. Вроде проще простого, а невозможно оторваться. То грустный до слез, то смешной, ужасно смешной. Старик Тэд знал, что делал. Льюис был горд, глядя на экран, он забыл обо всех неурядицах. Он знал, что Тэд не подведет, верил в него на все сто, не зря, не зря он в него верил.

   А Элен… он даже не ожидал. Да, он читал, что есть лица, созданные для камеры, и только теперь понял, что это означает. Увидев на экране ее лицо, Льюис забыл о том, что это его Элен; будто встретил ее впервые и снова влюбился без памяти. Льюис так разволновался, что решил выпить, и, потягивая из бокала очередную порцию успокоительного, настойчиво пытался объяснить свое состояние помощнику режиссера Фабиану — отличный малый.

   — Mais, evidemment[5], — Фабиан подмигнул ему с лукавой улыбкой и выразительно пожал плечами. — А что ты хочешь, если весь фильм по сути своей — признание ей в любви.

   Льюис был неприятно удивлен. И постарался скорей забыть слова Фабиана. На Шера фильм тоже произвел впечатление, он смотрел окончательный его вариант. Потом он посмотрел «Игру» снова в начале апреля, на сей раз в окружении своих советников и помощников. Промелькнули еще две недели, судьба фильма никак не решалась, и Льюис начал терять терпение. В конце апреля Шеру опять приспичило смотреть «Ночную игру», уже вместе с главой «Партекса», техасцем по имени Дрю Джонсон.

   Льюису очень это не нравилось. И он презирал техасцев. Чуяло его сердце, затянется эта история на долгие месяцы и кончится ничем, знакомая перспектива. Еще один мыльный пузырь.

   Но приходилось мириться с выкрутасами «Сферы»: после четырех месяцев каторжной работы пока не было заключено ни одного официального договора.

   Дрю Джонсон всем своим видом оскорблял Льюисово бостонское чистоплюйство. На устроенном специально для него просмотре он присутствовал с супругой, ее звали Билли. Она блистала платьем от Живанши; зато на муженьке была стетсоновская широкополая шляпа, ковбойские башмаки и башмачный шнурок вместо галстука. Льюис, сидевший сзади, взирал на него с гневным презрением.

   После фильма он и чета Джонсон отправились ужинать в «Гран Февур». О фильме ни звука. Потом перекочевали в кабаре «Бешеная лошадь», прославившееся на всю Европу своими ядреными шуточками. Дрю Джонсон кутил напропалую. Он гикал. Он радостно бил в ладоши. Он лакал шампанское без передыху. Льюис с пуритански-постной физиономией молча пялился на голых танцовщиц, испытывая непривычную брезгливость. Ни их замечательно увесистые груди, ни стройные ляжки, ни соблазнительные позы совершенно его не возбуждали.

   За техасцем и его женкой прикатил черный «Роллс-Ройс Фантом» — отвезти их за город; они остановились у друзей; стиснув на прощание руку Льюиса в своей огромной лапе, весельчак Джонсон пригласил нанести ему с утречка визит на борту личного самолета.

   Вернувшись в гостиницу, Льюис, по обыкновению, написал письмо Элен, а потом… потом им овладела такая безысходность, что он чуть не бился головой об стену. На следующее утро Льюис, уже не сомневаясь в том, что патрону «Партекса» фильм не угодил и все теперь летит к черту, тащил себя в аэропорт Орли.

   Личный самолет оказался «Боингом-707», ни больше ни меньше. Стены салона были обтянуты уникальной старинной тканью. К обивке были намертво привинчены две рамки, в них красовались холсты Ренуара и Гогена, которыми мог бы гордиться и луврский Jeu de Paumes[6].

   Льюис с отвращением пробежал взглядом по салону и уселся на кушетку, сработанную в XVIII веке, к которой присобачили еще пристежные ремни, потом попросил томатного сока.

   — Томатного сока? — белые кустистые брови техасца поползли вверх. — Что это вдруг? Билли, дорогая, брякни в колокольчик. Пусть нашему другу подадут что-нибудь стоящее.

   — Спасибо, не беспокойтесь, — с безупречным до омерзения английским выговором поблагодарил Льюис. — Сейчас только девять утра, и, похоже, мне нечего праздновать. — Он вежливенько помолчал, но потом его прорвало: — Охота вам водить меня за нос и попусту отнимать у меня время? Вам неприятен наш фильм? Верно?

   — Прямо-таки и неприятен? — техасец улыбнулся. — Откуда вы взяли? Вы ошибаетесь.

   — Неприятен. Не понравился. Или вы его просто не поняли. В любом случае неясно, чего ради я здесь торчу, не отправиться ли мне восвояси…

   Поставив стакан, он поднялся и пошел к выходу. Да ну их на фиг со всем их антиквариатом, Ренуарами и прочими штучками. У двери он резко обернулся:

   — А фильм-то стоящий, — сказал он. — Может, даже шедевр. Это видно невооруженным глазом, мне по крайней мере. И я лягу костьми, но дам Тэду возможность снять новую ленту. Захотите вы нам помочь — не захотите, это дело десятое.

   Воцарилось молчание. Техасец посмотрел на жену и почему-то расплылся в улыбке. Потом вдруг откинул голову и разразился мощным гоготом.

   — Представляешь, я было принял тебя за скопца.

   Ты представляешь? Нет, все же бостонские ребята не промах.

   С этими словами великолепный экземпляр бронзового громилы в шесть футов пять дюймов протянул руку и направился к двери. Не менее великолепный, но чуть более компактный экземпляр лощеного бостонского питомца с опасливой брезгливостью смотрел на его лапищу.

   С лица техасца куда-то делась пьяная ухмылка, он был совершенно серьезен. Голубые глаза пытливо вперились в светло-карие глаза гостя.

   — Не горячись, парень. Сдается мне, что даже в твоем Бостоне не возбраняется скрепить сделку рукопожатием. — Он выдержал паузу. — Вчера вечером я дал добро на финансирование вашего фильма. Юристы не очень вас пощипали, и практически все деньги вы получите целенькими.

   Льюис недоверчиво на него посмотрел, потом пожал протянутую лапищу и наконец улыбнулся:

   — Знаете, я думаю, мне пора менять свои привычки. Сейчас бы я выпил что-нибудь покрепче томатного сока.

   — Откупорь нам виски, Билли! — завопил Джонсон.


   Договор со «Сферой» был подписан первого мая. Льюис с гордостью поглядывал на папку с полестней убористо напечатанных страниц. Из договора следовало, что они с Тэдом открывают собственную студию. Они назвали ее «Мираж» — изыски Тэда — и именовались теперь «содиректорами», что было засвидетельствовано их подписями: неказистой едва заметной закорючкой Тэда и старательно выведенной черными чернилами — Льюиса.

   В тот знаменательный день он перво-наперво набрал телефон Элен, потом — отца. Ох и долго Льюис ждал этой минуты. Пункт за пунктом он излагал отцу итоги своей кинодеятельности: каждое слово было снайперски рассчитано. В обороте миллионов шесть. Видимо, можно надеяться на долгосрочное сотрудничество. Студия «Сфера», «Партекс Петрокемикалз». Дрю Джонсон.

   Сначала отец раздраженно его перебивал, потом слушал молча, чуть погодя стал задавать вопросы — проверил: Льюис был во всеоружии, так и сыпал цифрами по трансатлантическому кабелю, и в конце концов он услышал в отцовском голосе то, о чем мечтал годами, — уважение.

   Льюис улыбнулся.

   — Да, кстати, я женился, — как бы между прочим добавил он и повесил трубку.


   Льюис надеялся, что рождение их студии совпадет с рождением ребенка. Но не сбылось. Младенец не собирался пока появляться на свет. «Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — успокаивал мистер Фоксворт. — Первородящие матери частенько перехаживают срок».

   Льюис нервничал; только шестнадцатого мая, уже к ночи, у Элен начались схватки. Льюис домчал ее на такси на Сент-Джонс-Вуд. В клинику тотчас прибыл доктор, экипированный своим жемчужно-серым костюмом и любезной улыбкой.

   Льюис метался по приемному покою. Он уже извел две пачки сигарет. В четыре утра — то есть уже семнадцатого мая — в дверях появился мистер Фоксворт, развязывающий тесемки зеленого хирургического халата. Льюис не сводил с него глаз, почему-то ощущая себя зрителем в кинотеатре. Действительно похоже на кино. Только интересней — и страшнее. Мгновение, когда он в ужасе ждал слов доктора, показалось ему вечностью. Сквозь клубы сигаретного дыма он разглядел на лице доктора снисходительную улыбку. Мистера Синклера можно поздравить. У него прелестная дочурка, просто красавица.

   Льюиса проводили к Элен. От волнения его знобило. Доктор и сиделка деликатно удалились. Элен держала на руках аккуратный, обернутый белой вязаной шалью сверточек.

   Элен подняла глаза, и Льюис подошел к постели. Заглянув под ажурный шалевый уголок, он увидел крохотное точеное личико. Глаза девочки были закрыты, она деловито насупила невидимые бровки, будто изо всех сил старалась спать. Когда Льюис к ней наклонился, девочка состроила сердитую гримаску, маленький рот требовательно приоткрылся, и она беспокойно завертела головой, потерлась щечкой о шаль. Что-то ей не нравилось. Она поднатужилась и высвободила кулачок. Очень пухлый, в ямочках, перетянутый у запястья, игрушечные пальчики сжимались и разжимались, и Льюис заметил, что у нее есть даже ногти, похожие на перламутровые ракушки. Они успели отрасти.

   К глазам Льюиса подступили слезы. Едва дыша, он прикоснулся к шелковистой младенческой коже. Девочка снова стала крутиться с недовольным кряхтением; шаль соскользнула с ее головки. Она тут же открыла глаза, будто и впрямь не хотела расставаться с теплой шалью. У Льюиса упало сердце. На голове оказалась шапка густых, черных как смоль волос. А глаза были синие-синие, невероятно синие.

   — Правда красавица? — с чуть заметной тревогой спросила Элен.

   — Прелесть.

   Льюис хотел потрогать черные шелковистые волосы, но отдернул руку, увидев, что ребенок таращится на него широко открытыми, еще не умеющими видеть глазами. Он так мечтал, чтобы волосы у ребенка были светлые, как у него или у самой Элен, так надеялся… Льюис готов был убить себя за эти мысли и внезапное чувство горечи. Если его задела такая ерунда, что же ждет его дальше? Стараясь себя не выдать, он поспешно обернулся к Элен и накрыл ладонью ее пальцы.

   — Какие чудесные глаза, и сама она… я… мне… — Он и сам слышал, как фальшиво звучит его голос.

   Слава богу, Элен ничего не заметила. Оторвав глаза от дочери, она доверчиво и нежно улыбнулась ему.

   — Синеглазка. Такого цвета бывает спинка у зимородка.

   Льюис еще раз внимательно пригляделся. Нет, у зимородка совсем другой оттенок. Элен внезапно сжала его руку.

   — Хорошо, если они останутся такими яркими, — выдавил из себя Льюис.

   Они решили назвать ее Катариной. Потому что у нее была треугольная, похожая на кошачью мордашка, а широко расставленные ярко-голубые глаза напоминали Льюису глаза сиамского котенка, который жил у его матери. Очень скоро Катарина превратилась просто в Кэт, в Киску.

   Как и все кошки, Кэт была существом очень независимым и требовательным. Когда Элен или Льюис держали ее на руках, она глазела по сторонам, не обращая никакого внимания ни на их ласки, ни на агуканье. Но стоило уложить ее в кроватку — накормленную перед сном, вымытую, сухую, — она принималась блажить.

   Она кричала все громче, все пронзительней, пока ее снова не брали на руки. Она замолкала, покуда не оказывалась в кроватке. В первое время Льюиса это даже развлекало, но чем больше он не высыпался, тем больше свирепел. Зато Элен стойко переносила бессонные ночи, при первом же писке послушно вылезая из кровати. Дни стали походить на какой-то бесконечный конвейер: бутылочку прокипятить, бутылочку наполнить, перепеленать, промокнуть, присыпать… Иногда он готовил молочную смесь или кормил Кэт из бутылочки, в те редкие минуты, когда она не капризничала, но пеленки… нет, это совсем не мужское занятие.

   Через пару недель он попытался завести речь о няне, ведь все равно им скоро нужно будет уезжать в Париж. Элен категорически отказалась. Тогда они в первый раз и поссорились. Льюис кричал, что ей нужен только ребенок, а на него ей плевать, в довершение приятной беседы он уговорил полбутылки виски, после чего, естественно, заснул, «зато выспался», огрызнулся он на следующее утро.

   Еще через день, окончательно оправившись от похмелья, он почувствовал раскаяние. Если бы хоть любовью можно было заниматься, вздыхал Льюис, он не ощущал бы себя лишним. Но врач запретил, на целый месяц, а тонкие намеки Льюиса на то, что имеются иные способы облегчить его страдания, Элен пропускала мимо ушей. Забравшись вечером под одеяло, она мгновенно засыпала; он лежал рядом, изнемогая от жгучей обиды и желания, нервы его были натянуты до предела. Лежал и ждал, когда начнется младенческий крик. Часом раньше, часом позже — все равно ведь начнется; обычно ждать приходилось недолго.

   Между тем к концу второй недели участились звонки Тэда, пора было собираться в Париж; Льюис часто ловил себя на том, что с непростительной укоризной всматривается в треугольное личико Кэт. Какая несправедливость. Он не чувствовал, что это его дочь, хотя так ждал ее рождения. И теперь он должен был делать вид, что любит ее, он дал себе обещание заботиться о ней — а что получает взамен? Кто оценит его жертву, его великодушие? Никто!

   Он решил пока не выяснять отношений. Лучше промолчать. Тем более что в тот день они ждали няню, а через три дня должны были ехать в Париж. Только вдвоем.

   И вот наступил долгожданный день. Льюис втайне ликовал. Не только потому, что они побудут наконец вдвоем и ему дадут выспаться после бессонных ночей, главное — он настоял-таки тогда на своем. Хотя Элен ни в какую не хотела уезжать без дочери. Изводила до самой последней минуты.

   Но Льюис был неумолим, перечисляя в ответ на уговоры столь веские аргументы, что Элен нечего было возразить. Турне затеяно ради рекламы их фильма. А зачем тащить с собой такую крошку? Ведь все равно у Элен не будет свободной минуты — интервью, фотографы, встречи со зрителями; ведь на ней же держится фильм. Льюис не сомневался, что Тэд сказал бы ей то же самое, и с легкой совестью повторял это снова и снова. И вообще, какие-то несчастные три недели, Элен утром и вечером будет звонить сюда, няня у них опытная, гораздо опытней самой Элен, ввернул Льюис, а если что, и Энн Нил всегда выручит. По правде говоря, эта Энн надоела Льюису хуже горькой редьки, типичная лесбиянка, чует его сердце, неспроста она такая добренькая, небось хочет совратить Элен. Но в качестве аргумента ему сгодилась и она. Вдвоем они наверняка справятся, твердо сказал Льюис.

   — И потом, ты не только мать Кэт, ты еще и моя жена, — веско заключил он. Немного подумав, добавил: — И актриса.

   На самом деле Льюиса не трогала ни премьера, ни свора журналистов, которые, по словам нанятого Тэдом рекламщика, умирают от любопытства. Он мечтал о номере в «Плаза Атене», о полюбившемся ему балкончике, где они вдвоем будут завтракать, греясь на первом весеннем солнышке; он мечтал о широчайшей двуспальной кровати, где можно будет неторопливо, со вкусом, предаваться с Элен любви, не боясь, что по нервам вот-вот полоснет надсадный плач Киски.

   Какой радостью — давно забытой — было вести Элен к черному лимузину, который должен был домчать их в аэропорт. Как легко вдруг стало на душе. А Элен все тянула. В дверях стояла Мадлен с Кэт на руках, за ее спиной Энн, которая почему-то смотрела на небо; Элен никак не могла заставить себя уйти. Льнула к дочери. Целовала ее. В тысячный раз твердила Мадлен, что и как нужно делать. Льюис, уже в машине, барабанил пальцами по колену. Уже девять. Он высунул голову из окошка:

   — Элен! Поторопись. Мы опоздаем на самолет. Элен пришлось оторваться от дочери. Она забралась на заднее сиденье. Молча. Только щеки ее горели.

   Как только автомобиль тронулся, Льюис сжал в ладонях ее руку. На полдороге к Хитроу он уже забыл о своей досадной неприязни к малышке. На расстоянии Кэт снова казалась ему чудным ребенком. Он провел пальцами Элен по своему бедру, потом притиснул их к паху.

   — Это будет наш второй медовый месяц, — тихо сказал он.


   Как только черный лимузин скрылся за поворотом, Энн и Мадлен переглянулись. Энн посмотрела на часы, потом на спящую Кэт. Задержавшись еще немного у открытой двери, они вернулись в дом. Чуть погодя Мадлен покормила девочку и, перепеленав, уложила в кроватку. Стараясь не шуметь, на цыпочках спустилась в гостиную.

   Энн курила у камина, задумчиво глядя на огонь. Женщины опять переглянулись и выжидающе прислушались. Так прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Ни звука.

   Мадлен, которая родилась в Ландах[7], образование получила в элитарном английском Нортлендском колледже, которая четыре года успела проработать няней в яслях, между прочим три из них вместе с сестрой Энн, от нее она и получила отличные рекомендации, «очень опытная няня». Мадлен вздохнула и тоже села у камина. Чуть пожав плечами, она взглянула на Энн:

   — Incroyable[8]. Она будто знала.

   Ничего ей не ответив, Энн потушила сигарету. Посидев еще немного, отправилась к себе в студию взять портрет Элен, законченный ею месяц назад. Вернувшись, она с досадой посмотрела на холст: нет, ей все-таки не удалось передать то, что она хотела. Не удалось схватить нечто важное в этом прекрасном лице. В последний раз с раздражением взглянув на портрет, она принялась осторожно его упаковывать. Это занятие отвлекло ее от угрызений совести. Она любила Элен, и ей не слишком нравилась вся эта затея.

   В десять Мадлен, которой тоже было не по себе, пошла на кухню варить кофе. В десять тридцать, секунда в секунду, раздался телефонный звонок. Женщины вскочили и молча переглянулись. Энн не спеша затянула последний узелок на веревке и сняла трубку.

   Старинный ее друг, Кристиан Глендиннинг, она знала его с детства, сообщал, что Льюис и Элен десять минут назад поднялись по трапу. Самолет только что улетел.

   — Никакой паники, — твердо сказал Кристиан, когда Энн кинулась что-то ему объяснять. — Я сейчас позвоню на Итон-сквер. Он будет у вас через пятнадцать минут. Если не раньше.

   Черный «Роллс-Ройс» плавно подкатил к коттеджу уже через десять минут. Энн пошла открывать, а Мадлен встала у окна. Она сразу его узнала, и неизменный черный его костюм… вот он идет по тротуару, подходит к двери… Радостный возглас Энн, потом дверь в прихожей отворилась.

   Мадлен залилась румянцем. Он здесь, тот, кто был так добр к ней и ее сестричке, и к маленькому Грегуару, ради него она взошла бы на костер…

   Увидев его, она сделала неловкий реверанс.

   — Мадлен.

   — Monsieur le baron…

   Ему не пришлось задавать вопросов, женщины все поняли по его глазам и вдруг затвердевшим скулам. Энн затворила дверь.

   — Она наверху. В комнате справа. Спит. Эдуард мягко коснулся руки Энн.

   — Не волнуйтесь. Я недолго, обещаю вам.

   Они слышали, как он поднимается, и вот шаги замерли. Скрипнула дверь, потом — не сразу — захлопнулась.

   Мадлен, девушка очень романтичная, чего никак нельзя было предположить, взглянув на это суровое смуглое личико, опять со вздохом опустилась на стул. Энн Нил, к романтизму абсолютно не склонная, была настолько потрясена лицом Эдуарда, что тоже села, очень прямо, отсчитывая минуты, в которые она рискнула пожертвовать своей новой дружбой ради дружбы старой. Ей вспомнилось, когда она впервые увидела Эдуарда, как раз в день его шестнадцатилетия, и тот ужасный поход в театр, затеянный Жан-Полем. Ради Изобел, ради нее одной она решилась на сегодняшнее, она так ее любила, и ради Эдуарда, конечно, он всегда ей был симпатичен, хотя она не понимала его. Все-таки мужчины кошмарные мазохисты. Ну кому, кому нужны эти муки? Энн пожала плечами и нервно затянулась новой сигаретой.

   Тем временем Эдуард, боясь пошевелиться, склонился над кроваткой. Девочка уже не спала; молча размахивая перед собой стиснутым кулачком, она бессмысленно смотрела на Эдуарда. А он не мог отвести глаз от этой миниатюрной копии его самого. Элен передала ей свои безупречные черты и бледно-золотистую теплоту кожи, но эти черные как смоль волосы, как у него и у его отца, но эти темные, неповторимого оттенка синие глаза, опушенные темными ресницами, — это, конечно, глаза рода де Шавиньи. Тут девочка моргнула, как бы молча с ним соглашаясь, и он наклонился ближе. Ведь у него так мало было времени.

   Эдуарду очень редко приходилось держать на руках младенцев, и он очень нервничал. Дрожащими руками он распеленал маленькое тельце и осторожно подсунул ладонь под круглый затылок. Он боялся, что она расплачется, но она молча смотрела на него томно-пьяным взглядом, неопределенным, как у всех новорожденных. Эдуард поднял девочку. Сердце его сжалось от боли, как только он ощутил у себя на руках хрупкое невесомое тельце. Еще раз посмотрев на маленькое личико, он осмелился прижать ее к своему плечу. Шелковистые волосы слабо щекотали ему щеку. Он вдохнул теплый молочный запах младенческой кожи. Потом ее головка наклонилась, и она чуть слышно рыгнула, видимо, это доставило ей удовольствие. Эдуард легонько ее шлепнул, и она вдруг ткнула сжатым кулачком в самые его губы.

   Маленький рот стал жадно что-то искать, потом раскрылся, сладко зевая. Какой узкий розовый язычок, точно у котенка. Эдуард согнул палец и поднес его к ищущему рту. Девочка принялась старательно его сосать, и так сильно… потом почему-то расплакалась. Плач ее напоминал икоту, личико сразу сморщилось, покраснело. Сам не зная почему, Эдуард сильнее прижал ее к плечу. Плач прекратился.

   Подождав, когда она совсем успокоится, он осторожно опустил ее, поддерживая обеими ладонями. Потом снова заглянул в ее синие глаза, которые смотрели на него очень серьезно.

   — Настанет день, — сказал он ей, своей дочке. — Обязательно настанет, когда я вернусь к тебе. Обещаю.

   Уложив дочку в кроватку, он заботливо ее укутал.

   Постоял над ней еще немного, зная, что надо, надо уходить, иначе он просто не сможет уйти отсюда… Он решительно развернулся и направился к лестнице. Дверь во вторую спальню была слегка прикрыта, и в просвет виднелась медная спинка двуспальной кровати. Эдуард отвел глаза.

   Он спешно попрощался с женщинами; Энн вручила ему портрет Элен, она писала его по просьбе Эдуарда.

   Он до вечера не решался распаковать портрет. И тогда только, зная, что теперь ему уже никто не помешает, он сорвал бумагу — и долго-долго смотрел.

   В тот же вечер, но позже, он ужинал с Кристианом, который какое-то время не задавал ему вопросов, но наконец не выдержал.

   — И что ты надумал? — спросил он, выпив для храбрости изрядное количество виски.

   Эдуард, как всегда невозмутимо-спокойный, был искренне удивлен этим вопросом.

   — Как что? Ждать. Что же еще?

   — Ждать? И сколько? — вырвалось у Кристиана; сам он терпеть не мог ожиданий.

   — Сколько требуется, — услышал он в ответ.

   Кристиан вздохнул. Ему страшно хотелось заставить Эдуарда действовать, и немедленно. Но он знал, что это бесполезно. Эдуард умел ждать, и его терпение всегда вознаграждалось. Тысячи мелодраматически завлекательных планов пронеслись в горячей голове Кристиана. Но только он открыл рот, как его друг — так он и знал! — деликатно, но твердо перевел разговор на другую тему.

ЭДУАРД

Париж — Сен-Тропез
1962

   — Представляете, рак, — выдержав для приличия паузу, Филипп де Бельфор принял из рук Эдуарда стакан с виски, потом с торжественной многозначительностью покачал головой. — Кошмар. Еще полгода назад был здоровяк, каких мало. Все на покой собирался, мог себе позволить, я слышал, он очень удачно поместил свои капиталы. Мы с ним как-то завтракали, он тогда устриц заказал. Я и говорю ему: «Бришо, ты везучий, всегда знаешь, на что ставить. А чем ты будешь заниматься на пенсии, у тебя же будет куча свободного времени?» И знаете, что он ответил? «Буду тратить деньги, Филипп, — так и сказал. — Я столько лет их копил, пора уже и тратить. Надо жить сегодняшним днем, завтрашнего у меня может просто не оказаться».

   Его постная физиономия на миг исказилась от тайной злобы. Но он быстренько взял себя в руки.

   — И ведь действительно не оказалось завтрашнего дня. Полгода — и конец. Кошмар. Непостижимо. Бедняга Бришо. Особой дружбы между нами не было, но не о том речь. Никто не волен знать, что ему уготовано. М-да, да. Sunt lachrimae rerum — сразу вспомнилось мне. «Плачем о жизни» — так точно. Впрочем, бедняга Бришо не слишком увлекался поэзией.

   — «Плачем о вещах», — негромко возразил Эдуард.

   Де Бельфор поднял взгляд от стакана.

   — Что-что?

   — Rerum. Тут имеются в виду «вещи», а не «жизнь». Вергилий специально, наверно, выбрал слово с двояким смыслом.

   На сей раз на физиономии Бельфора мелькнуло раздражение, но он снова взял себя в руки.

   — Согласен. Что делать, забываю, никогда не был силен в классике. — Помолчав, он тяжко вздохнул. — Кого жаль, так это его жену. Одиночество страшная штука. Наверное, они были привязаны друг к другу. И вдруг такое… Вы были на похоронах?

   — Был.

   — Я очень хотел пойти. Но, увы, обстоятельства не позволили. — Де Бельфор слегка поерзал на стуле. — Обстоятельства сильнее нас. У меня не было ни секунды. Очередные переговоры в Лондоне, как раз самый ответственный этап. Безумно ответственный. Я не мог пустить эти переговоры на самотек, слишком большой риск.

   — Понимаю, понимаю, — вежливо посочувствовал Эдуард.

   Он выжидал. Было уже почти шесть часов; они сидели в дальнем конце кабинета, предназначенного для неофициальных встреч, обставленного предельно просто. Строгие обитые черной кожей кресла, строгий из хромированного стекла столик, полотно Поллока на стене: де Бельфор поглядывал на картину прищуренными глазами, будто прикидывал ее размеры.

   Эдуард, рассчитывавший еще два часа поработать, потом поужинать с Кристианом, потом отправиться к матушке на день рождения, уже терял терпение. Де Бельфор очень настаивал на встрече и вряд ли явился к нему в офис, чтобы оплакать потерю Бришо. Что-то было у него на уме, но он умел напустить туману. К своей цели он подкрадывался кругами, точно краб к жертве.

   Вот и теперь он был подозрительно задумчив и машинально передвигал стакан к себе и обратно. То ли скорбел о своем недавнем соратнике Бришо, то ли изучал собственное холеное отражение в стеклянной столешнице, поди догадайся. Одно Эдуард знал точно: в последнее время де Бельфор предпочитал неофициальные встречи. Предлоги для встреч он находил сугубо деловые, но явно старался придать этим встречам некую фамильярность, эдакую родственную теплоту. Таились, таились тут и иные причины. Не только желание добиться повышения по службе — это-то было очевидно, — но, похоже, де Бельфор почему-то не мог без них обойтись. Не мог, несмотря на едва сдерживаемое отвращение…

   — Да, кстати, о ценах на отели Ролфсона, — сказал де Бельфор, помолчав чуть дольше, чем обычно. — Я бы хотел обсудить некоторые моменты, если вы позволите…

   — Я весь внимание.

   Все выглядело очень убедительно: естественное волнение по поводу давно запланированной бароном де Шавиньи покупки целой сети престижнейших английских отелей. Де Бельфор возглавлял у де Шавиньи гостиничное дело; это была солидная должность, де Бельфор неплохо себя зарекомендовал в качестве администратора: хваткий, напористый. Эдуард исподволь к нему приглядывался. И решил доверить ему гостиницы, пусть при них и остается, пусть это будет его царство; однако де Бельфор рассчитывал на другое.

   Но пока он помалкивал о своих амбициях. Он уже не тот недотепа, который сдуру связался с таким слабаком, как покойный Бришо. Теперь-то он умел не доводить удобную независимость до опасной черты, до откровенной оппозиционности. Не надо лезть в бутылку из-за пустяков. Де Бельфор ждал, и Эдуард знал это, ждал дня, когда можно будет раскрыть карты, взять реванш. Лучше бы с этим типом не иметь дел, думал порой Эдуард, проще говоря, избавиться от него. Но он почему-то ему потворствовал. Выслушивая прожекты де Бельфора, которые тот действительно не мог осуществить без его помощи, Эдуард никак не мог понять, почему он терпит этого выскочку.

   Наверное, потому, что он развлекает его, решил де Шавиньи, с интересом наблюдая, как тот допивает свое виски. Эдакий придворный Кассио в его компании, на амплуа злодея в табели о рангах. Неужели я так устал, что мне нужен катализатор вроде этого пакостника, с горечью подумал Эдуард, неужели только его «соперничество» заставляет меня быть все время начеку, в рабочей форме?

   — Стоит ли нам и впредь держаться «Монтегю Смита»? — спросил Эдуард, вставая. Де Бельфор тоже вынужден был подняться.

   — Да вроде у нас с этим банком раньше не было осечек. Но теперь… мало ли что, вдруг цены подскочат, а сделка нам предстоит особая. Может, не мешает подумать о новом банке? С более, так сказать, более смелым почерком? Впрочем, вы правы. Разумнее держаться уже проверенного «Монтегю Смита»… безусловно.

   Он двинулся к выходу и только у самой двери обернулся. Получилось очень натурально, но не очень кстати. Эдуард видел, что де Бельфор заметил свой промах.

   — Ах да, чуть ведь не забыл. Бедный наш Бришо. Как быть с его местом в правлении? Вы будете подыскивать ему замену?

   Он выдал себя с головой. Он старался сохранить равнодушие, но видно было, как напряглись его мускулы. Он отчаянно боролся со своим лицом, пытаясь удержать на губах небрежную улыбку, но в глазах был страх и хищный блеск.

   Эдуарду стало почти жаль его: так потерять голову из-за дурацких своих амбиций, так себя выдать… Карабкается, карабкается наверх, хотя наверняка не знает, что ему делать, если он действительно доползет до вершины.

   Взгляды их встретились: де Бельфору не удалось скрыть вызов. Он попросту был написан на его лице, вместе со всей неприязнью, завистью, со всей решимостью доказать самому себе, что он лучше. Он был неглуп и сразу понял, что дал маху, и хотел уже смущенно откланяться, как вдруг услышал:

   — Филипп. — Да?

   — Как только закончите дела с гостиницами Ролфсона, считайте, что место Бришо за вами.

   Де Бельфор ничего не сказал в ответ, только вспыхнул. В глазах отразились удивление и подозрительность, потом сквозь них опять проступило легкое презрение и торжество. Де Бельфор быстро взял себя в руки, сдержанно поблагодарил, заверил в том, что он вечный должник — все очень пристойно и тактично, без лишних излияний.

   Наконец дверь захлопнулась, и Эдуард вернулся к столу. Он знал, что поступил неосторожно. Его мучили сомнения, но он с досадой отогнал их прочь. Ну пусть войдет в правление; если слишком разойдется, в любой момент можно будет поставить его на место… И все-таки Эдуард был слегка озадачен своей снисходительностью. Это не давало ему покоя весь вечер.

   — А я ведь дал-таки ему то, чего он так добивался. Место в правлении, — признался он за ужином Кристиану.

   — И что?

   — И ничего. Зачем я это сделал? Сам не знаю. С какой стати я потакаю его амбициям?

   — Ты хочешь сказать, с какой стати ты вложил ему в пальцы наточенный нож и подставил спину?

   — Ну не совсем. Положим, нож подходящий у него и так найдется. А спину я подставлять не собираюсь.

   — О господи, кто тебя знает? — Кристиан пожал плечами. — Ты ведь жуткий извращенец. Обожаешь что-нибудь страшненькое. Вспомни, как ты водишь машину.

   — Машину я вожу замечательно, — с некоторой обидой отозвался Эдуард.

   — Это ты-то? Да ты же лихач, — поддел его Кристиан. Потом осторожно продолжил:

   — Тебе некуда девать энергию, вот и лезешь на рожон. Сложись все по-другому, ты вел бы себя иначе.

   — По-другому?

   Кристиан почуял в голосе Эдуарда холод и, насупившись, отвел глаза:

   — Брось, знаешь же, о чем я.

   Последовала неловкая пауза. Кристиан смущенно кашлянул, потом виновато выдавил:

   — Прости.

   — Не за что. Ты все правильно говоришь. Эдуард опустил глаза, и Кристиан вздохнул, зная, о чем его друг думает. Он закурил сигарету, затянулся. Да, досталось бедняге. Два с половиной года. Немного выждав, он рискнул сказать.

   — Я не говорил тебе? Видел ее последний фильм. Здесь этот фильм пока не знают, верно? Я в Лондоне смотрел. Думаю…

   Тут Эдуард поднял глаза и так глянул на Кристиана, что тот не знал, стоит ли продолжать.

   — …По-моему, она там просто замечательна, — смущенно закончил он.

   — Я рад, что тебе понравилось, — Эдуард кивнул официанту, чтобы тот принес счет.

   У Кристиана сжалось сердце. Он слишком хорошо знал это его выражение лица и старательно беззаботный голос.

   — Ладно, — как ни в чем не бывало сказал он. — Давай-ка закроем тему.

   Да, закрыть тему совсем бы не мешало, подумал Эдуард после, расставшись с Кристианом, когда забирался в свой черный «Астон-Мартин». Нажав газ, он поехал к дому матери.

   Закрыть, забыть, покончить с этим наваждением — ничего другого он не желал так сильно. Нужно что-то предпринять, в который раз внушал он себе, что угодно, лишь бы разрубить этот узел.

   Попробовать найти замену. Ведь что ему, бывало, говаривал Жан-Поль? «Любовь? Малыш, не верь этим байкам. Смывайся при первых же симптомах, лучшее лекарствозавести новую подружку…» И он добросовестно искал лекарство, особенно в этом году. Вечеринки, банкеты, приемы вроде сегодняшнего в доме его матери. Собираясь в гости, он решал: сегодня. Любая, он согласен на любую. Настроившись по-боевому, он входил в комнату. Всматривался. Рыжая головка. Белокурая. И брюнетка тоже имеется. Ей-богу, ему достаточно, чтобы приглянулась хотя бы масть. Иногда он даже и выбирал, чаще первую попавшуюся на глаза. Ну а дальше? Дальше, независимо от того, понравился ли он избраннице или не понравился, ему всякий раз делалось тошно. От банальности, от отвратительной бессмысленности намеченного романа. Его решимость таяла как дым, и он опять уезжал из гостей один.

   Матушка, чувствуя, как он злится на себя, на свою неодолимую привередливость, взяла себе за правило знакомить его с подходящими претендентками. Его строптивость только разжигала ее азарт. Непонятно почему, она испытывала какое-то циничное наслаждение, разыгрывая из себя Пандара[9] на бесконечных обедах, ужинах, светских раутах вроде сегодняшнего.

   Моника, Сильвия, Гвен, Хэриетвы знакомы? Позвольте вам представить моего дорогого сына…

   Эдуард смотрел, как ловко она пробивается к нему сквозь толпу гостей. Кому-то слово, кому-то поцелуй; розовый шифон слегка колышется, на шее поблескивает жемчуг, безупречный цвет лица, неподвластная годам стройность… А ведь ей сегодня шестьдесят семь; Эдуард вспомнил, как он, распахнув дверь в классную комнату, увидел ее в объятиях Глендиннинга. Все тот же излюбленный розовый цвет — издалека вообще не догадаешься, что перед тобой почтенная дама. Сцена в классной — неужели это было двадцать лет назад?

   — Дорогой мой. Ты припозднился. — Она чмокнула воздух у его щеки. — Вечер уже завершается.

   — Что-то не похоже, — улыбнулся Эдуард. В комнате для приемов было человек восемьдесят, и уходить явно никто не собирался.

   Слава богу, он не явился сюда раньше.

   Он вложил в материнскую ладонь небольшую коробочку. Там покоилась брошь из бриллиантов и жемчуга, отец еще в двадцатые годы заказал ее Влачеку. Довольно трудно было разыскать ее и выкупить, но он по наивности решил, что матери приятно будет получить ее, в память о Ксавье.

   — Ах, Эдуард, какая прелесть. Спасибо.

   Она положила коробочку на столик, даже в нее не заглянув, и с девической живостью схватила его под руку.

   — Пойдем, пойдем. Не сопротивляйся…

   — Мама, я ненадолго. Утром уезжаю в Нью-Йорк, — пробовал протестовать он, но Луиза не слушала. Она потащила его через весь зал, и сразу, как всегда, началось перешептывание, головы повернулись в его сторону, смолкло на миг жужжание голосов.

   Наталья. Женевьева. Сара. Моника. Консуэла — изысканная, яркая, экзотичная, настоящая орхидея. Шарлотта из племени вездесущих Кавендишей, великолепный образчик англосаксонской Афины, рослая, статная, белокурая.

   Эдуард сразу вошел в роль; не так уж трудно после долгой практики. Он был вежливо-внимателен, изображая приличествующий ситуации интерес. Сбегу через полчасика, подумал он, пока Шарлотта журила его за то, что он не поехал зимой в Гстаад, заставил всех скучать… Полчаса, и ни минутой больше, пусть даже ему достанется от Луизы.

   Между тем Луиза ловко подталкивала его, направляя в дальний конец огромного зала.

   «…Слушайте, Эдуард, вы действительно выиграли в дерби?..»

   «…Давненько вас не видели. Уезжаете в Нью-Йорк? Вы должны непременно с нами поужинать…»

   «…Эдуард, я жутко на вас сердита. Вчера мы слушали „Фигаро“, ну да, с Жаклин де Варенж, я так надеялась вас увидеть. Ну-ка отвечайте, только без шуток. Вы обещали, что летом…» «…На эти выходные…» «…В следующем месяце».

   Обратный путь к дверям был нелегок. Как только он делал рывок вперед, предвкушая свободу, рядом вырастала Луиза с очередной чаровницей, непременно богатой, молодой, красивой, породистой. Эдуард смотрел на мать, на чужие, меняющиеся точно в калейдоскопе лица и в который раз вспоминал прозатравленным видом в вестибюле у Полины Симонеску, и пол качался у него под ногами, а Полина с улыбкой перечисляла ему своих девиц…

   Он взглянул на ту, которую звали Консуэлой, она уже в третий раз «случайно» оказывалась рядом и все рассказывала, как долго она пробудет в Париже и в каком отеле остановится; между прочим, муж этой «орхидеи» находился буквально в двух шагах от них, к тому же Эдуард чуть не задохнулся от ее духов.

   — Позвольте пожелать вам и вашему супругу приятного путешествия. А я, к сожалению, уже должен…

   Двери были совсем близко, еще усилие — он на свободе; Луизу очень кстати отвлекли какие-то, много ее моложе, кавалеры. Эдуард, ликуя, вывернулся из толпы и в самых дверях столкнулся с Жислен Бельмон-Лаон.

   — Ах Эдуард, Эдуард, — она улыбнулась. — Вас же видно насквозь, голубчик. Мне еще не приходилось видеть, чтобы так откровенно отсюда убегали. Не волнуйтесь, Я вас не выдам. Бегите, пока не поймали. — Она состроила гримаску. — Только дайте мне сначала прикурить, хорошо? Я где-то посеяла свою зажигалку.

   — Прошу… — Эдуард зажег ее сигарету, почему-то сразу успокоившись. Не то чтобы Жислен особенно ему нравилась, но он, по крайней мере, знал ее. Они вместе работали, у них были легкие, ровные отношения.

   — Как дела у Жан-Жака?

   Жислен, наклонив голову, раскуривала сигарету, но при этих словах резко выпрямилась и жадно затянулась. Она предостерегающе на него посмотрела, давая понять, что вопрос не слишком уместен, но, так и быть, ради старой дружбы она готова обратить его в шутку.

   — Зачем спрашивать об этом меня? Его дела, как всегда, достояние окружающих.

   — В самом деле, я как-то не подумал. Ну а у вас? Жислен расхохоталась.

   — Вы не слишком деликатны, Эдуард. Пользуетесь моим расположением. У меня все замечательно. Работы выше головы, вы знаете. А теперь еще и Луиза просит меня привести в божеский вид дом в Сен-Тропезе — она вам не говорила?

   — В Сен-Тропезе? Ничего не говорила. Я думал, она продала его. Она же там совсем не бывает.

   — Значит, собирается бывать, — она искоса на него посмотрела, будто знала что-то пока ему неизвестное. Потом пожала плечами.

   — Впрочем, она еще сто раз может передумать, ведь так?

   Она улыбнулась ему открытой доброй улыбкой, дружески-спокойной улыбкой независимой творческой женщины, давней его знакомой, для которой, после стольких лет работы, он просто коллега. Как всегда, очень элегантна, отметил Эдуард. Облегающее черное платье, скорее всего от Диора, хотя напоминает «Мэнбочер». Сумела ведь найти свой стиль — женщины под сорок, ей не откажешь во вкусе и умении себя держать. И какая изящная брошь на плече: замершая перед прыжком пантера из золота с ониксом.

   — Вижу, что узнали, — она перехватила взгляд, брошенный Эдуардом на ее плечо. — Одна из последних работ Влачека. Из коллекции де Шавиньи, разумеется. Увы, не моя. Мне ее только одолжили.

   Легонько хлопнув его по руке, она окинула взглядом зал с гостями, потом снова посмотрела на него со странно-многозначительной улыбкой.

   — Если вы решили незаметно сбежать, самое время, — небрежно бросила она, — думаю, Луиза не заметит вашего ухода — в данный момент.

   Пожелав ей спокойной ночи, он повернулся, чтобы уйти, и только в эту секунду до него дошел смысл ее загадочных слов и улыбки.

   Поворачиваясь, он увидел, какое у его матери сияющее лицо. Она не отрывала глаз от дверного проема, где только что возник Филипп де Бельфор.

   Де Бельфор расправлял рукава безупречно сидящего на нем смокинга. Это невозможно, подумал Эдуард, но, увидев лицо де Бельфора, понял, что очень даже возможно. У них с матерью разница в тридцать лет, но когда Луизу останавливали подобные мелочи? Столкнувшись в дверях, Эдуард и де Бельфор весьма прохладно друг с другом раскланялись.


   Он хотел сразу поехать к себе в Сен-Клу. Но, сев за руль, уже знал, что поедет совсем в другом направлении, вдоль quai[10] туда, где бывал много-много раз, туда, где он впервые встретил Элен.

   Он несся по почти безлюдным улицам, слева темно поблескивала Сена. На углу улицы Святого Юлиана он заглушил мотор, было начало первого; дальше он пошел пешком.

   Остановившись перед церквушкой, где впервые ее увидел, он смотрел то на саму церквушку, то на сквер, где играла тогда детвора, то на quai.

   Кругом не было ни души, только шорох проезжавших вдалеке машин изредка тревожил тишину. Он знал, что бессмысленно сюда приезжать, бессмысленно поддаваться этому глупому порыву, и все же ему тут было хорошо. Спокойнее, легче становилось на душе, отступали прочь шум и суета, мучившие его лишь час назад. Боль почти уходила. Почему-то казалось, что Элен близко. Всякий раз он не мог избавиться от этого наваждения, от уверенности, что однажды он услышит ее шаги, и поднимет навстречу этим шагам голову, и увидит ее…

   Он простоял так минут пять или десять. В воздухе уже ощущалось весеннее тепло; ни одной машины в этот миг, полная тишина над Парижем.

   Когда десять минут истекли, он заставил себя повернуться и пойти к своему «Астон-Мартину». Разогрев мотор, он развернулся и быстро поехал прочь.

   Часы показывали ровно час ночи; утром ему лететь в Нью-Йорк.


   — Ты в своем уме? Почти час ночи. Кто в такое время шляется по Парижу?

   Льюис нервно опорожнил стакан. Разговор происходил в их гостиничном номере, в «Ритце»; в этот вечер он пил коньяк.

   — Я знаю, сколько времени. Неважно. Я скоро вернусь. Немного пройдусь, и только. Мне не хочется спать, пойду подышу.

   Она была уже у двери; а вдруг он захочет пойти с ней, и его невозможно будет отговорить? Вряд ли, две порции виски, бутылка кларета, три порции коньяку. Нет, не захочет, вот только утром будет дуться, если вспомнит этот разговор.

   должна считать, сколько он выпил. Не должна, это похоже на слежку». А Льюис снова подливал себе коньячку. Гордо вскинув красивую голову, он с ироничной церемонностью поднял стакан: салют! Салютовал он, прямо скажем, в неподходящую минуту.

   — Ладно, поступай как знаешь. Я тебя предупредил.

   Элен уже отворяла дверь.

   В гостинице еще не все легли спать; она подняла воротник, не желая, чтобы кто-нибудь ее узнал или увидел, как она выйдет через боковой выход.

   На улице Элен ускорила шаг. Идти было довольно далеко, но как долго — она не знала, ведь Эдуард возил ее на машине. Она шла уже двадцать минут… У собора Парижской Богоматери ей пришлось перевести дух. Бегом до серединки моста, Элен остановилась, глянула на воду. На другом берегу кто-то заводил мотор, его рев, отраженный водной полосой, бил по ушам.

   Она перебежала мост, пересекла quai, вот наконец поворот на улицу Святого Юлиана: Элен замерла на месте…

   А ведь она была уверена, что встретит его, поняла она, увидев пустую улицу. Неведомая сила заставила ее мчаться сюда, и, убедившись, что предчувствие оказалось напрасным, она остро ощутила — его нет, и едва не упала с рыданиями на колени.

   Она никогда сюда не приходила. Хотя часто бывала по делам в Париже. Но сюда, на самую желанную парижскую улицу, — никогда. Не решалась очутиться на заветном месте: оно вошло в ее плоть и кровь, в самое ее сердце, но только с ним вместе; нет, невозможно представить, что его нет, он здесь, он ждет, когда она появится…

   Она стала подниматься к церковке, на которую они тогда любовались. Остановилась точно на том месте, откуда увидела его в тот августовский день, и невидящим взглядом посмотрела на церковный фасад.

   Что, если бы он действительно оказался тут? Элен не думала об этом, ни о мгновении, когда увидит его, ни о том, что скажет или сделает. Одно она знала точно: как только она взглянет на его лицо, ей ничего больше не будет нужно.

   У церкви она провела минут пять или десять. Какое-то шестое чувство упрямо ей внушало, что сейчас она услышит его шаги. Через десять минут она заставила себя повернуться: дойдя до quai, она остановила такси.

   «С этим покончено. Теперь уже совсем», — сказала она самой себе. Потом посмотрела на часы: половина второго; столько дел по рекламе нового их фильма; утром ей предстоит целых три интервью, да еще нужно позировать для фото…


   Жан-Жак Бельмон-Лаон вышел из просмотрового зала в семь вечера. Ангелини сделал новый фильм, «Короткая стрижка», с этой своей новоявленной звездой Элен Харт, которая вмиг стала сенсацией.

   Теперь он понял почему; конечно, фильму справедливо пророчат «Золотую пальмовую ветвь» и приз за лучшую женскую роль, это само собой. Ясное дело, фильм хорош, хотя ему и не очень понравился. Хороша она, очень, то-то редактор самого популярного их журнала сделал стойку — хочет тиснуть о ней статейку; ладно, пусть тиснет. Но это все чепуха, профессиональный, так сказать, ракурс. Этих звезд на один сезон пруд пруди, они исправно тискают о них статейки. А тут случай особый. Эта Харт ни на кого не похожа. Совершенно. Она вызвала в нем странные ощущения, впрочем, с вполне очевидным физиологическим эффектом: он был крайне возбужден — и чем? — картинками на экране, которые ему показали в прокуренном, набитом мужиками зале. Такого с ним отродясь не приключалось. Даже фильмы с Бардо и Монро не будили его вожделения. Жан-Жак был весьма неравнодушен к женщинам, что да, то да, усмехнулся он, но в натуральном их, так сказать, виде… А помирать от страсти у экрана? Впервые его проняло, да еще так крепко. Он просто не мог терпеть: женщину, скорее!

   Он потрогал свой готовый к бою, пульсирующий член. А та сцена с раздеванием — чертовщина какая-то! Ангелини тут явно подражает Вадиму[11]. Эта сцена его и доконала, но почему? Вроде она там не делала ничего особенного, да и ракурсы самые обычные; есть что-то в ее лице: в глазах, в линии рта… Да, рот у нее потрясающий… он явственно представил эти кадры, и в тот же миг дразнящие образы Элен точно пули вонзились в разгоряченное воображение.

   Божья Матерь. Затор на дороге. Жан-Жак сходил с ума. Как жаль, что он дал отставку последней своей симпатии, сейчас бы к ней и завалиться. Не беда, авось недолго ему поститься. Что ж, придется поработать дражайшей половине. Только бы Жислен оказалась дома, ведь ее вечно где-то носит.

   Ну окажись, молил Жан-Жак. Ну будь дома.

   Жислен, к счастью, была дома, Жан-Жак решил не тратить времени на предварительные антимонии — жена она ему, черт возьми, или не жена? Жислен умела его понимать; у нее тоже были свои прихоти, одну из которых, в отличие от ее чувствительных любовников, он умел ублажить: он знал, что она любила секс, не подслащенный нежностями.

   Жислен догадалась сразу, как только увидела его лицо, а он, увидев, как она замерла, сразу почуял ответное желание. Он нашел ее на кухне; подойдя к ней сзади, он прижался бедрами к ее ягодицам — чтобы не сомневалась в его намерениях.

   Эта дуреха начала испытывать его терпение, взялась его обцеловывать, подталкивать к двери спальни, далась ей эта спальня. Ему она нужна здесь, на кухне, прямо на полу, чтобы в любой миг их могла застукать служанка… Он отнюдь не собирался трахать ее. Не этого он добивался, сатанея от горячего зуда. И никаких раздеваний, пусть станет на коленки и откроет рот. Он подтолкнул Жислен, и она опустилась на пол; потом лихорадочно рванул «молнию» на брюках, освободив исстрадавшегося пленника: пусть полюбуется, вон какой огромный…

   Минет был освоен его женой не очень хорошо; он, конечно, не в претензии, у нее недурно получалось, но он знавал настоящих виртуозок. Впрочем, сейчас это неважно, только бы погрузиться во влажное тепло полуоткрытого рта. Схватив Жислен за волосы, он откинул ее голову… наконец… он стал, покачиваясь, нагнетать наслаждение — вперед-назад, и еще, и снова. Закрыв глаза, он увидел перед собой лицо Элен Харт, оно пылало в его мозгу, делая наслаждение непереносимо жгучим, он чувствовал, что его семя вот-вот изольется в этот ее рот, в эту сучью глотку…

   Мысль о глотке, вернее, о «сучьей глотке» нанесла последний удар по алчущим нервам. Жан-Жак с воплем забился в упоительной судороге.

   Упоение было недолгим, короткие секунды, пока длились содрогания.

   …Открыв глаза, он почувствовал прилив отвращения. К медным сверкающим кастрюлям, к синему пламени конфорки. Желанный образ исчез, растаял в последнюю секунду наслаждения.

   Слегка отпрянув, он неузнавающим взглядом посмотрел на Жислен. Всего лишь Жислен, а не вожделенная сука из фильма, и эта дурацкая кухня, и ублажавший его рот: все-все не то.

   Жислен все еще стояла на коленях. Побледнев так, что бледность проступила сквозь пудру и румяна, она с ненавистью убийцы посмотрела на мужа.

   — Кто она? — коротко бросила Жислен. — Что молчишь? Я хочу знать, о ком ты сейчас думал. — И, специально помедлив, добавила: — Ублюдок.

   Жан-Жак оторопел. Вид у него был смущенный. Он был уверен, что ничем себя не выдаст, но, видно, сплоховал: она догадалась, что он не с ней.

   — Да господь с тобой, Жислен… — он суетливо кинулся поднимать ее.

   Под испытующим взглядом жены вдруг что-то сдвинулось в его памяти, а может, жена тут ни при чем, но он вспомнил, вспомнил, где он раньше видел Элен Харт.

   И как раз в этот миг Жислен поняла, насколько она ненавидит своего Жан-Жака.

   Через два дня после этой истории она обедала с Луизой де Шавиньи в любимом ее ресторанчике, они встретились, чтобы обсудить интерьер виллы в Сен-Тропезе.

   Жислен совсем не хотелось тащиться в этот ресторан, она недолюбливала Луизу, у нее было гадкое настроение, настолько гадкое, что она чуть не отменила встречу, хотя Луиза очень выгодная и влиятельная клиентка. Но благоразумие победило, и она все же сюда явилась, только вот никак не могла заставить себя слушать Луизино щебетанье. Из головы ее не выходила унизительная сцена на кухне; как она стояла на коленях, как Жан-Жак вцепился в ее волосы, запрокидывая ей голову, какой красной была его рожа с похотливо открытым ртом. Жислен была вне себя от ярости и отвращения, тем более непереносимых, что она ни с кем не могла поделиться своими переживаниями. Она до сих пор не могла избавиться от вкуса спермы во рту, от ее омерзительного, похожего на рыбный, запаха. Услышав, что Луиза заказывает копченый морской язык, она почувствовала, как тошнота подкатила к горлу.

   Скорее отпив вина, Жислен постаралась взять себя в руки. Оказывается, у Луизы новое опаловое ожерелье и очень элегантная, тоже новая, шляпка с вуалью. Жислен стало смешно: в ее-то возрасте нацепить вуаль, пусть даже самую коротенькую… А Луиза, ничего не замечая, вдохновенно размахивая руками, рассказывала о «чудном домике в Сен-Тропезе». Он так романтичен. Но сейчас он совершенно не смотрится, устарел безнадежно… Пусть Жислен поработает над ним, но ведь ей понадобится уйма времени?

   придала ему очаровательную нерешительность, которой всегда прикрывала свою железную волю.

   — Дом должен быть готов к маю, — прощебетала она, хотя раньше речь шла о конце лета. — В середине мая там хотел погостить Эдуард, — она тонко улыбнулась. Жислен понимала, что эта улыбка относится вовсе не к Эдуарду. — А ближе к лету приедут еще кое-какие знакомые. Устроимся по-домашнему. Скроемся от парижской суеты. Жислен, в последнее время я в самом деле так устала от Парижа…

   Филипп де Бельфор, мгновенно догадалась Жислен, и загадочно улыбающаяся Луиза видела, что она догадалась, скорее всего это даже нравилось ей.

   Жислен почувствовала еще большее презрение. Невероятно. Какое самомнение. Завести в таком возрасте любовника, да еще ровесника собственному сыну. И она полагает, что де Бельфор действительно в нее влюблен? Ведь ему наверняка требуется только одно: продвижение по службе. Она чуть не с ужасом взглянула на свою клиентку. Неужели она все еще спит со своими любовниками? А почему бы нет, выглядит на сорок с хвостиком, не больше, от Луизы всего можно ожидать. Впрочем, вряд ли ее интересует постель. Ей не нужен секс, ей нужно, чтобы ее обожали, ей всегда нужно было только это.

   Жислен перенеслась мыслями в прошлое, когда впервые увидела Ксавье де Шавиньи, совсем тогда была девчонкой. Он поразил ее — и видела-то его раза два, — она безмолвно обожала его, не решаясь приблизиться; в ту пору она еще была напичкана романтическими иллюзиями, это позже она поняла, что представляют собой мужики, в большинстве; а тогда, в юности, ах как она мечтала встретить такого мужчину, как барон. И надо же, его жена, которую он так любил — это знали все, — его Луиза докатилась до того, что чуть ли не гордится своей связью с этим ничтожеством.

   Терпеливо внимая подробным описаниям «чудного домика» («восхитительный, но не то, что нужно сейчас»), Жислен вдруг почувствовала страх. Она представила себя самое лет эдак через двадцать. Конечно, она не станет так дурить, она достаточно самокритична, но все равно ужасно.

   Ну да, ну да, у нее есть ее работа, а Луизе не пришлось за свою жизнь и пальчиком пошевелить. Но страшное сходство их судеб бросалось в глаза. Луиза была замужем один раз, сама Жислен трижды, это ничего не меняет. Уже лет десять она с трудом терпит своего мужлана Жан-Жака, закрывая глаза на собственное отвращение, на ухмылки знакомых, прекрасно осведомленных — впрочем, как и весь Париж — о последней его модельерше, машинистке, фотомодели. Миляга Жан-Жак, обожающий затащить ее в постель, как только чуял, что она только что переспала с другим. А любовники? Длинная вереница безликих юнцов, ни один из которых так и не сумел ее удовлетворить; хоть кто-нибудь из них любил ее, хоть кто-нибудь просил уйти от Жан-Жака и выйти за него замуж? Да зачем им. Их устраивало, что она мужняя жена: так меньше хлопот.

   — …Окна гостиной выходят на море, — донесся до Жислен голосок Луизы, в нем слышалась обида. — Это, конечно, замечательно, но уж слишком много света, чересчур.

   Жислен почти ее не слышала, погруженная в свои мысли. «Мне сорок семь, Луизе шестьдесят семь. Я могу послать подальше всех их — Жан-Жаков и прочих кобелей. Я могу работать. И ни от кого не зависеть. Кому нужны эти проклятые мужики? Хоть один из них?»

   Решительно настроенная Жислен воспряла было духом. Однако ее решительность через минуту испарилась. Она знала, что лукавит, она совсем не хочет быть независимой, женщина без мужчины — ничто, всеобщая мишень.

   Мужчина нужен — сама не ведая как, она мгновенно всем своим нутром ощутила, кто именно ей нужен. Она представила его точно наяву: как же он похож на отца, на кумира ее девических грез… Ну разве она не идиотка? Идиотка и растяпа! Ведь чувствовала, что ее тянет к нему, и ничегошеньки не попыталась предпринять! Она резко опустила вилку, нечаянно звякнув ею о тарелку. Румянец, давно забытый румянец девичьего смущения густо залил ее лицо и шею.

   Луиза посмотрела на нее с плохо скрытой злобой.

   Бедняжка Жислен, так, значит, у нее уже климакс, подумала она не без желчного удовольствия, — а все молодится, никто не знает толком, сколько ей лет… Луиза решила быть великодушной и сделать вид, что не заметила предательского климактерического румянца.

   — Жислен, душенька, так я могу надеяться? Ты сумеешь справиться к маю?

   Волнение, вызванное потрясающим открытием, не лишило, однако, Жислен способности постоять за себя. Она усиленно сопротивлялась: нет-нет, такой темп работы нереален, у нее ведь есть и другие заказы. Жислен упиралась до тех пор, пока Луиза — а ей всегда хотелось иметь именно то, что было недоступно, — не сдалась. И тогда уже Жислен соизволила смилостивиться.

   — Только ради тебя, дорогая, — с улыбкой сказала Жислен. — Так и быть.


   Иметь дело с Луизой было настоящим кошмаром. Она каждую минуту меняла свои прихоти, торговалась из-за каждого су, как последний арабский лавочник. Жислен не обращала внимания. Главное, у нее был теперь entree[12], изумительно правдоподобный. Теперь она может оставаться на вилле до приезда Эдуарда — она все точно выверила по календарю. А пока она с головой окунулась в работу; дом получится сказочный, загляденье, а не дом, это будет лучший ее дизайн. Виллу она готовила для Эдуарда, а не для его придурочной мамаши: ему обязательно понравится, обязательно — ну и что потом? Что потом — было неизвестно, но в любом случае это могло стать началом.

   Она работала не покладая рук, всю неделю работала как одержимая. Она похудела, накупила новых платьев, поменяла прическу и сменила духи. Она стала совсем другой.

   Она с упоением вытворяла разные глупости. Позвонила ему домой, надеясь услышать его голос, но трубку взял слуга. Шпионила за ним у подъезда его офисов. Старалась обедать в его излюбленных ресторанчиках и один раз даже видела его — издали. Она часто говорила о нем со своими друзьями: ей приятен был даже звук его имени. В этих разговорах был и другой тайный умысел: она хотела убедиться в том, о чем и сама догадывалась, — Эдуард свободен. Эдуард, которого всегда так домогались и такой всегда одинокий.

   За коротенькие семь дней она столько передумала и перечувствовала, что они казались ей чуть ли не годом, хотя, в сущности, ничего не произошло. Но только не для Жислен, она-то стала совсем иной, значит, и Эдуард увидит совсем другую Жислен. Они с Эдуардом старые друзья — весьма недурно для начала. Он ценит ее талант и всегда восхищается ее вкусом; ей стало казаться… да-да, в его обращении с ней всегда был некий оттенок… в общем, что-то было, определенно было… Ах, Эдуард!

   И на самом гребне этой волны, которая, точно живая вода, омолодила ее на целых двадцать лет, вдруг случилось это. В один чудесный вечер она возвращалась домой, и неожиданно ее ноги просто приросли к тротуару. На другой стороне улицы она увидела огромные в восемь футов высотой афиши — там был кинотеатр, а с афиш на нее смотрела невероятно красивая девица в белом платье.

   Эти безупречно выгнутые брови, крупный рот, эти короткие смоляные волосы и естественность позы, по-современному раскованной. Жислен смутили было цвет и длина волос, но она почти сразу ее узнала.

   Девушка из замка на Луаре; девушка в белом платье от Живанши; девушка, на руке которой было бриллиантовое кольцо — подарок Эдуарда. Это ее она видела как-то утром — выходящей под руку с Эдуардом из сомнительного отельчика.

   Жислен не могла заставить себя сдвинуться с места. Но нужно было идти; отвернувшись от афиш, она тяжело побрела дальше. В один миг были испорчены и чудесный вечер, и неделя внезапной молодости — все было испорчено.

   Примерно на полпути к бульвару Сен-Жермен он обратил внимание на огромные, в восемь футов, афиши — длинный ряд. Он поспешно отвел глаза. «Короткая стрижка. Фильм режиссера Тадеуса Ангелини», — прочел он броскую черную надпись над входом в находившийся тут же кинотеатр. Толпа зрителей дожидалась первого вечернего сеанса, очередь, вытянувшись вдоль фасада кинотеатра, довольно длинным хвостом заворачивала на тротуар.

   Эдуард отодвинул створку в кабинке шофера и попросил его ехать быстрее. Потом, закрыв глаза, откинулся на кожаную спинку.

   Он только что возвратился из Нью-Йорка, сплошь обклеенного ее портретами. Теперь эти портреты преследуют его в Париже. А будет еще хуже. Как только она вернется из Канн, начнется полное безумие: во всех газетах, во всех журналах, на всех заборах, еще и телевидение… Его предугадать невозможно, тот момент, когда кто-то словно по мановению волшебной палочки буквально вмиг становится знаменитостью. До этого момента его имя знали немногие, отдавали должное его таланту — вот и все почести; и вдруг — это имя у всех на устах, оно знакомо каждому, от президента до рыботорговца, оно становится достоянием общественности, разменной интеллектуальной монетой.

   Эдуард не сомневался в том, что Элен получит в Каннах награду, а со временем — и приз Киноакадемии. Конечно же, он видел «Короткую стрижку», задолго до Кристиана и до того, как она появилась в прокате; почти наглая дерзость этого фильма вызывала у него и восхищение, и негодование. Как ни досадно, у этого Ангелини действительно обнаружился намек на гениальность. А Элен, как и предрекал этот новоиспеченный гений, сумела придать фильму острый и непостижимо целомудренный эротизм. Кадры из фильма наслаивались на воспоминания о тех их днях и мучили, мучили его непрестанно.

   Теперь у них на очереди «Эллис», Ангелини снова клянчил у «Сферы» немалую сумму. Он хочет отснять его в следующем году, копия сценария лежит сейчас у Эдуарда на письменном столе. Вечером ему предстоит решить, стоит давать деньги или нет. Он уже бегло пролистал сценарий, сегодня почитает внимательней.

   Черный «Роллс» затормозил у выставочного зала де Шавиньи, расположенного по улице Фобур Сен-Оноре. Привратник в униформе приветствовал его почтительным поклоном. Эдуард прошел через боковой вход, которым пользовался только он сам, и сразу спустился в подвал, в комнатку, расположенную рядом с хранилищем.

   В комнатке на специальном столике были по его просьбе расставлены кожаные футлярчики. Целая дюжина изящных коробочек, их форма и отделка несли в себе аромат разных ювелирных эпох. Несколько — из коллекции де Шавиньи, несколько — фирмы Картье, одна из Лондона, дизайн Вартского, есть вещица и из Болгарии, и одна — фирмы «Ван Клиф и Эрпелз».

   Эдуард попросил, чтобы ему не мешали, и принялся изучать содержимое коробочек. Он хотел выбрать подарок для своей дочери, этот подарок будет храниться в специальном сейфе, пока… пока она не подрастет, сказал самому себе Эдуард.

   Два подарка уже лежали в этом сейфе. Колье из жемчуга и редкого совершенства бриллиантов, ограненных «бриолетом»[13] и «розой», — из самой первой коллекции Выспянского, это колье попало в сейф в день ее появления на свет. Первый же день рождения был отмечен тиарой фирмы «Картье», 1914 года: венец из черных ониксов и бриллиантов полной огранки, поверх которого укреплен венчик из жемчуга. В отличие от множества других тиар эта была очень легкой, он подумал, что Катарине будет приятно ощущать ее на своей головке.

   Он стал осторожно открывать коробочки. Снова «Картье», бриллиантовый эгрет, куплен у фирмы в 1912 году князем Горчаковым: обрызганный мелкими алмазами плюмаж, изогнувшийся над грушевидным каратов в двадцать солитером. «Де Шавиньи», ожерелье из сапфировых шариков и изумрудов бриллиантовой огранки, было заказано Влачеку отцом, примерно двадцатые годы. Только не изумруды, мелькнуло в мозгу Эдуарда, он поспешно взял в руки очередную коробочку.

   Та-ак, солидный перстенечек, и даже очень солидный: с квадратным канареечным бриллиантом в тридцать каратов; несмотря на невероятно ценный бриллиант, кольцо не слишком нравилось Эдуарду. Золотая шкатулочка, инкрустированная эмалью и лазуритом цвета дочкиных глаз. Антикварные часики на шелковом шнуре, 1925 года, механизм сработан знаменитым Жаном Вергели, корпус в стиле art deco[14], золотые, тоже с лазуритом и двумя рубиновыми точками по краю циферблата. Китайское ожерелье XVIII века: резные коралловые цветки, сердцевина которых представляла собой миниатюрные гроздья из ониксов, бриллиантиков и черных жемчужинок. Корсажная брошь с рубином и бриллиантом, кого-то из семейства Романовых; бриллиантовое, в виде сетчатой ленты ожерелье, 1903 год, фирма «Де Шавиньи» — копия ожерелья Марии-Антуанетты, позже им владела куртизанка, прекрасная Отеро.

   Эдуард придирчиво осмотрел каждую драгоценность. У некоторых была очень грустная история — эти он сразу откладывал в сторону. Одну из коробочек он не закрывал дольше остальных, в ней лежали подобранные в пару браслеты, украшенные рубинами в форме кабошонов — из сокровищ мисорского[15] магараджи. Изобел была бы от них в восторге, с грустью подумал Эдуард, в них есть нечто языческое. В конечном итоге он выбрал вещь, ценную не столько из-за камней, сколько из-за ювелирного мастерства: китайское коралловое ожерелье. Третий футляр до поры до времени был заперт в сейф. Эдуард поехал к себе в Сен-Клу.

   Невидящим взглядом он смотрел на дорогу, не замечая ничего вокруг. Два с половиной года. Иногда, ох и лютые это бывали минуты, он чувствовал, что хорохорится понапрасну и редкие вспышки надежды абсолютно безосновательны, что это всего лишь навязчивая и разрушительная фантазия, за которой он отчаянно пытается скрыть пустоту и убогость своего существования. А иногда — что поступает правильно. Он давно прекратил споры с самим собой. Отчаяние и надежда жили в душе, точно два полюса, Северный и Южный, которые могут существовать лишь одновременно. И душа разрывалась между этими полюсами, не зная ни минуты покоя. Если бы его вдруг попросили описать нынешнее его состояние, он, криво усмехнувшись, произнес бы единственное слово — смирение.

   Приехав домой, он в одиночестве ужинал — ужин был накрыт к его приезду. Потом отправился к себе в кабинет. Все те же акварели Тернера на стенах, те же коврики на полу… Он вспомнил, как тут сидела Изобел, как, подняв на него изумрудные свои глазищи и подтрунивая над собой, рассказывала о своем браке с человеком, упорно старавшимся расстаться с жизнью.

   Эдуард сел за письменный стол. Отпер тот ящик, где лежал обычный конверт с американским авиапочтовым штемпелем. Этот конверт он получил в день рождения дочери.

   Он еще раз достал из конверта фотографию и приложенную к ней коротенькую записку, несколько строк, написанных рукой Мадлен.

   На фото была девчушка в сандалиях на босу ногу и голубом платье. С прямыми черными до плеч волосами. Очень серьезные темно-синие глаза были устремлены прямо на него.

   Ее фотографировали в саду: сзади виднелся дом. Чуть поодаль стояли две женщины, с гордостью глядя на девочку: одна в светло-коричневой форме Нор-лендского колледжа — это Мадлен, вторая — толстушка с седыми волосами, много старше…

   Мадлен писала по-французски: Маленькой Кэт исполнилось два годика, сегодня с ней Касси и я. Рост — два фута восемь дюймов. Вес — тридцать семь фунтов, немного, но она очень быстро растет. Я не успеваю уже запоминать все выученные ею слова, каждый день их все больше. В прошлом месяце мы с Касси насчитали сто девяносто семь, а сейчас даже не знаем сколько. Она знает пять слов по-французски:

   «Bonjour», «Bonne nuit», «Merci beaucoup»[16]. Я вяжу ей к дню рождения голубое платьице, это любимый ее цвет. Осталось довязать рукава. Касси ей сшила юбку с замечательной голубой оборкой. Кэт стала лучше спать, у нее завидный аппетит. В феврале она немного простыла, кашляла, но быстро выздоровела…

   Три слова были тщательно перечеркнуты, потом шло еще несколько строчек:

   На фото еще я и Касси, наша экономка, она иногда и готовит. Катарина обожает ее пироги. Она появилась у нас прошлым летом, в июне, как только мы переехали в этот дом. По-моему, мы неплохо с ней ладим.

   С бесконечной признательностью и почтением…

   Письмо заканчивалось подписью. Поразмыслив, Мадлен решила добавить: Все хорошо.

   Эдуард несколько раз вчитывался в эти два слова; долго рассматривал фотографию. Снова вложил в конверт и письмо и карточку, снова отправил их в ящик стола — к старому письму, которое Мадлен послала в тот же день, что и это, только год назад. Он строго наказал писать единожды в год, и она повиновалась беспрекословно.

   Он совершенно не собирался превращать Мадлен в осведомительницу; по мнению Эдуарда, это было бы попросту бесчестно, а значит, и недопустимо. И, с трудом преодолев неловкость, он вынужден был объяснить это Мадлен. Чтобы ни слова об остальных членах семьи, ни ползвука о том, чем они заняты, что их тревожит, о чем говорят. Он требовал от Мадлен одного: хорошо ухаживать за его дочерью, чтобы она была счастлива и здорова. «И только раз в год, в день ее рождения, я хотел бы получать ее фотографию, небольшую», — рискнул попросить он. Мадлен кивнула; коротенькие записочки, которые говорили ему так много и ничего не говорили, — это ее идея, писать он не просил. Но у него не хватало духу запретить их.

   Беседуя с Мадлен, он был краток: только перечень просьб, он всегда бывал немногословен, когда не хотел выдать своих переживаний. Но мысли его мучительно крутились только вокруг того, что он знал и что жаждал узнать. Счастлива ли Катарина? А ее мама — счастлива? Чем занимается? Как проходят ее дни? О чем она думает? О чем говорит? Что чувствует? Любит ли своего мужа? А Катарина? Любит ли она Льюиса Синклера? И как она его называет? Папой?

   Да, да, эти вопросы все еще мучили его, эти и тысячи других, и он — о гордыня! — он презирал себя за ревнивое свое любопытство и никому в нем не признавался. Он же сам сделал выбор и теперь изо всех сил старался не сойти с курса.

   Все хорошо, он понимал, добрая Мадлен хотела его успокоить. Ну а если бы вместо слова «хорошо» было написано «нехорошо»? Ну да, все плохо, мучительно, ненадежно, девочка страдает… И что тогда? Эдуард устало уронил голову на руки. А ничего. По привычной своей осмотрительности он, конечно же, не мог не предвидеть всякие варианты. И поэтому проконсультировался с юристом, изложив ему предварительно некоторые детали — естественно, не называя имен. Юрист осторожно на него посмотрел, видимо, сочувствуя. Сложив ладони в замочек, сказал:

   — Изложенные вами, господин барон, обстоятельства имеют в своде законов вполне четкое толкование. — Помолчав, он уточнил: — Существует термин «предполагаемый отец». В случае, описываемом вами, предполагаемый отец не имеет прав. Равно как и претензий, — мягко добавил он.

   — Никаких?

   — Никаких, господин барон.

   …Эдуард встал. Заперев ящик стола, опустил ключ в карман. Прочь от этого стола, от этого дома… Выведя из гаража одну из своих машин, черный «Астон-Мартин», он целый час на хорошей скорости колесил по парижским улицам. Темнело, он несся в темноту, слушая Бетховена, фортепьянные пьесы «Семь багателей» в исполнении Шнабеля, запись 1938 года. Он очень любил эту запись и часто ставил дома. Музыка, поначалу печальная и нежная, потом становится все более мощной и грозной, пьяняще-радостной, взрывается бурей звуков.

   Вернувшись домой, он велел своему слуге Джорджу принести бутылку арманьяка. И вот бутылка принесена, Джордж ушел; Эдуард достал сценарий и снова в него погрузился.

   К сценарию фильма, на сей раз именуемого «Эллис», были приложены отзывы литературных и прочих консультантов, подвизавшихся теперь в «Сфере»: кто-то хвалил, кто-то ругал. Эдуард отодвинул их в сторонку и занялся исключительно сценарием. Он был длинный, рассчитанный явно не на традиционные полтора часа; Эдуард читал его два часа, внимательно, делая на полях пометки.

   Начало: Эллис Айленд, 1912 год, действие раскручивается вокруг трех семейств — ирландского, немецкого и мадьярских евреев. Показано, как они постепенно превращаются в американцев. Становление нации, так сказать. Надо полагать, непременно лягнут за сходство с Гриффитсом[17], подумал Эдуард, то-то удивится наш гений Ангелини.

   В основном речь ведется у него о молодом поколении, а особое внимание уделено молодой немочке Лизе, она сирота, и в самом начале фильма ей только четырнадцать лет. Роль написана, безусловно, для Элен. Вот она и принесет ей — Эдуард предчувствовал — приз Киноакадемии.

   Дочитав последний абзац, он долго сидел, не размыкая переплетенных пальцев. Что ж, он знал режиссерские возможности Ангелини. Сценарий задел его за живое: вещь, конечно же, не бездарная.

   Ну не даст он денег на съемку «Сфере», тут как тут отыщутся другие компании, жаждущие заполучить Ангелини. Его авторитет растет. Да еще такая приманка, как Элен Харт, — это же гарантия хороших кассовых сборов. Неважно, в какой студии, фильм все равно появится, разве что с большими проволочками, чем в их «Сфере».

   Он медлил. Ведь одним росчерком пера на смете фильма он, возможно, вычеркнет Элен из своей жизни. В этом «Эллис» она просто будет обречена на успех; но помешать уже не в его силах. Вот где таилась гибель его надеждам — в этой тоненькой папочке…

   Помедлив еще немного, он снял с авторучки колпачок и вывел платиновым пером свою подпись.


   — Луиза, душенька! Я понимаю, что ты имеешь в виду! Но ведь это невозможно, поверь…

   Они уже обошли весь дом и снова вернулись в гостиную с видом на море. Луиза сидела, внимательно слушая (такое случалось нечасто), а Жислен, простирая для пущей убедительности к ней руки, пыталась доказать ей, что дом нужно переделать целиком.

   — Слов нет, эти легкие, намеченные тобой поправочки очень остроумны. Но взгляни на то, что ты хочешь оставить! Какое все громоздкое, неуклюжее! Нет, нам придется начать с нуля. Менять так менять: от и до…

   — Ты считаешь? Тебе виднее, Жислен… Реакция Луизы на уговоры была довольно вялой.

   Жислен настороженно на нее посмотрела. Неужели ей уже прискучила затея с переменой? Вдруг передумает, не захочет возиться? С нее станется, тревожно подумала Жислен. У Луизы же семь пятниц на неделе.

   Жислен еще раз прошлась взглядом по стенам. Вилла роскошная, что и говорить. Отлично расположена: почти на вершине холма и немного в стороне от самого Сен-Тропеза, в двенадцати километрах. Комнаты светлые, просторные, чудная терраса, да еще сорок гектаров земли, гуляй — не хочу, никто не помешает… Ну а интерьер… Ее бы воля, она бы все оставила как есть. Хотя Жислен не слишком жаловала автора этой добротной скукоты, рафинированного английского педика, она видела и немалые плюсы. У англичанина точный глаз: он прекрасно чувствует цвет и свободно владеет формой. Превосходные ковры, портьеры — только в них вколочено целое состояние…

   Поскольку дом принадлежал не ей, а Луизе, Жислен решила оставить свое мнение при себе. Ее тревожило равнодушие Луизы, она приготовилась к спорам, к всяческим уверткам. Ничуть не бывало. Жислен нервничала, уж не стряслось ли чего-нибудь серьезного?

   Завтракать решили на террасе. За столом Жислен возобновила атаки, но Луиза, потягивая вино, смотрела на море. Жислен без толку пыталась ее растормошить.

   — Простота. Предельная простота, моя дорогая. Для этого нужна смелость. Простота элегантна, кому, как не тебе, это знать. Ведь ты у нас — воплощенная элегантность.

   Жислен замолчала, надеясь, что ей что-нибудь скажут. Но Луиза в ответ на комплимент лишь мечтательно улыбнулась.

   — Спокойные, только спокойные тона, — не сдавалась Жислен. — Наш дорогой Сири, старый греховодник, знал, что делал: только приглушенная гамма, кремовая, беловатая. Немного голубого, как напоминание о море. Погляди, до чего восхитителен этот тускло-зеленый, настоящий розмарин…

   — Зеленый? Никогда не любила этот цвет, неважно какого тона, — вяло воспротивилась Луиза.

   Жислен, надевшая как раз сегодня свое зеленое платье, глубоко вздохнула.

   — Обойдемся и без зеленого, — поспешила она успокоить встрепенувшуюся Луизу. — Что, если мы попробуем розовый, как ты на это посмотришь? Лучше и не придумать. Совсем бледный, под цвет ракушек, и в очень умеренных дозах. Чтобы никакой самодовлеющей женственности. Никаких рюшечек-оборочек. Простота и целесообразность. И мебель подберем строгую, без всяких экивоков. Ну разве не восхитительно?

   — Простота и целесообразность? — Луиза растерянно улыбнулась. — Да, звучит очень заманчиво.

   — Стены только крашеные, можем удачно варьировать, — не отпускала свою жертву Жислен. — Никаких вульгарных обоев, в этом доме обоям делать нечего. Да… Еще ведь окна, мы непременно должны обыграть эти чудные окна. Думаю, можно пригласить Клару Делюк. Заказать ей образцы тканей для всей виллы. Она такая выдумщица! Я ее просто обожаю!

   Луиза тихо вздохнула и с едва заметным раздражением отодвинула свой бокал.

   — Конечно, конечно. Я же сказала, все выглядит очень заманчиво. Я целиком тебе доверяю. Целиком. А у меня действительно нет времени… Жислен, когда ты чем-нибудь увлечена, ты буквально припираешь к стенке, не даешь передохнуть…

   Жислен посмотрела на Луизу с откровенной неприязнью; к счастью, та в этот момент отвела глаза; ну ладно, она еще заставит эту мечтательницу спуститься на землю.

   — Значит, договорились, — сухо сказала она Луизе. — Но времени у нас в обрез, ты знаешь. Правда, подготовительные работы уже завершены, и договориться я со всеми, кто нам нужен, тоже успела. Постараюсь, сделаю, что могу, чтобы не подвести тебя со сроками, дорогая, только ради тебя…

   Луиза даже не потрудилась сказать ей спасибо. Лицо ее опять сделалось томно-мечтательным.

   — Этот дом выглядит таким женским. Верно? В том-то и беда. Как я могла довериться гомику, да еще пассивному, кошмар. Меня как раз тогда здорово отвлекли, а этот зануда изводил меня этим самым домом… Жислен, у тебя такое неслащавое, такое мужское воображение. Ты все сделаешь как надо. Хотелось бы… — Она немного помялась. — Хотелось бы, чтобы тут было уютно и удобно мужчине, именно мужчине. Это главное.

   Жислен, сузив глаза, посмотрела на мечтательное лицо. Ну ясно, теперь все ясно. Луиза никогда не умела думать о нескольких вещах сразу. Вот откуда ее равнодушие к их разговору: она просто была увлечена мыслями о Филиппе де Бельфоре.


   Когда они поднимались по трапу Эдуардова самолета, который должен был доставить их в Париж, Луиза заметно оживилась. Можно было подумать, что она провела вдали от Парижа не несколько часов, а долгие месяцы. Между прочим, в аэропорту ее встретят, кокетливо шепнула она Жислен: Жислен с невинной улыбкой спросила:

   — Эдуард? Он, кажется, только что вернулся из Нью-Йорка, да?

   — Эдуард?! Еще чего! Филипп де Бельфор! — воскликнула Луиза, остановившись посреди трапа. На последней ступеньке она обернулась и, вдохнув острый запах горючего, счастливо улыбнулась:

   — Правда чудесный день? Ах, Жислен, я чувствую себя такой молодой…

   Как только они оторвались от взлетной полосы, Луиза потребовала шампанского. Они курили, понемногу подливая себе вина, обстановка была вполне доверительная. Жислен было почти хорошо, а Луизе и подавно. Они обсуждали фасоны платьев и шляпок, и с какими vendeuse[18] каждая из них предпочитает иметь дело. Всласть посудачив о вкусах своих многочисленных общих знакомых, они пришли к единому заключению: вкуса нет ни у кого. Хотя эти женщины никогда не питали друг к другу особой симпатии, здесь, уютно расположившись в самолетных креслах и разгоревшись от шампанского, они все-таки нашли общий язык. Нет, подругами они, конечно, не стали, но приятельницами — вполне.

   — Обожаю Баленсиага, — со вздохом призналась Луиза. — Гениальный силуэт. Но его модели не для меня. Я слишком маленького роста. Вот на тебе, Жислен, его платья сидят безупречно. Как влитые.

   — Ну и что. Зато ты можешь носить фасоны фирмы «Шанель», а мне они не идут совершенно. Я же до сих пор помню то твое платье, в те чудные дни. Каждую складочку, каждый шовчик помню. Розовое… Ты была тогда с Ксавье, я просто не могла оторвать от тебя глаз. Сколько воды утекло с тех пор… А было это году… в тридцатом, точно не скажу…

   Увлекшись, Жислен чуть не выдала, что в ту пору ей было пятнадцать, но вовремя остановилась.

   — Ах, Жислен! Я тоже его помню, и тоже каждую складочку! — Она вздохнула. — Как же мы были молоды!

   В иной ситуации это «мы», делающее их как бы ровесницами, разозлило бы Жислен ужасно, она обязательно отпарировала бы подходящей колкостью. Но не сейчас. Сказывалось умиротворяющее действие шампанского. Жислен не хотела портить настроение ни себе, ни Луизе. Они болтали чисто по-женски, позволяя себе все больше и больше откровенностей. Жислен попыталась расспросить ее об Эдуарде, но ничего важного не узнала.

   — Есть веши, которые страшно меня огорчают. Я, конечно, не должна так говорить о собственном сыне, но это правда. Мы никогда не были близки, ну а в последнее время к нему вообще не подступишься, ни грамма сочувствия или понимания. Где уж ему понять, такой вдруг стал скромник. От женщин шарахается, несмотря на прошлые свои забавы. Не понимает он нас, Жислен, и, боюсь, никогда не поймет…

   Жислен покачала головой.

   — О чем ты, Луиза? Ну кто из них может понять женщину? Особенно в интимных вопросах?

   — Редко кто, — согласилась Луиза, — хотя, конечно, попадаются и среди них… понятливые.

   Женщины переглянулись. Настал момент полного, не нуждающегося в словах взаимопонимания. Теперь можно было бы перейти и к более интригующим излияниям, но такая доверительность требует обоюдной к ней готовности. Степень откровенности должна быть равной.

   Зная это, Жислен решилась.

   — Дорогая, я никогда не говорила тебе, но мой-то благоверный, представляешь…

   Луиза широко раскрыла от удивления глаза, когда Жислен поведала ей о некоторых постельных причудах Жан-Жака, уверенная, что Луиза тоже сталкивалась с подобными мужскими выходками. Как ни странно, говорить на эти темы было вовсе даже и не трудно, скорее наоборот. Когда Жислен умолкла, Луиза, попросив еще шампанского, взяла реванш.

   — Ты шутишь, Луиза! Чтобы Ксавье — такое! Не может быть!…

   Луиза торжественно кивнула: очень даже может… Вот когда им обеим действительно стало весело. От мужей очень удобно было перейти к любовникам, и тут Жислен была на высоте. Впрочем, Луиза тоже не отставала. Мужские имена так и сыпались. Выяснилось, что некий молодой человек — из прошлых времен — исхитрился, оказывается, завести интрижку с ними обеими одновременно. Они расхохотались.

   — Вспомни, Луиза, — теперь-то ты можешь мне сказать — по-моему, он был не слишком силен…

   — Ну да, совсем даже не силен! — Луиза вытирала выступившие от хохота слезы. — И зачем мы тогда связались с ним, Жислен? Вот дурочки! — Она немного помолчала. — Скажи мне, только честно. Ты когда-нибудь чувствовала себя виноватой перед мужем?

   Глаза Жислен вдруг сухо блеснули.

   — Нет, не чувствовала. Говоря по правде — совсем наоборот.

   — Ах, Жислен, ты просто прелесть. Ты так со мной искренна.

   Вторая бутылка тоже была пуста; их дружба стала определенно крепче. Самолет, круто накренившись, развернулся, и Жислен поняла, что явно перестаралась с шампанским. Вот в этот самый миг, когда голова у Жислен закружилась от хмеля, Луиза, тоже под хмельком, и совершила роковую ошибку.

   Поддавшись настроению и желанию ощутить себя благодетельницей, а может, из-за неодолимой потребности хотя бы произнести милое ей имя де Бельфора, она придвинулась к Жислен поближе и порывисто сжала ее руку.

   — Жислен, милочка! Ты как-то обмолвилась, что Жан-Жак… что… словом…

   — Что словом? Да, не дает он мне ни единого су.

   Если б я полагалась на него, мне пришлось бы одеваться в универмаге «Прентан». Я сама все оплачиваю, в том числе и счета от портных.

   Глаза Луизы сделались круглыми от ужаса и сострадания.

   — Взгляни-ка, — Жислен вытянула руку и поиграла на свету перстнем.

   — Чудное колечко. Я давно его у тебя приметила, дорогая…

   — Не мое, дали поносить, — с горечью призналась Жислен. — И другие драгоценности, они ведь мне не принадлежат, почти все.

   — Ах, милая! Это же несправедливо! Послушай-ка лучше, что я тебе скажу. Просто рядом с тобой не оказалось знающего человека. Ты можешь удвоить, утроить свои доходы. Без малейших усилий. Филипп говорит…

   С кокетливой стыдливостью она оборвала себя на половине фразы.

   — Он такой умница, правда, правда. Жислен. С тех пор, как я его слушаюсь… это так забавно. Ты тоже можешь попробовать.

   Жислен пристально на нее посмотрела.

   — Значит, твой советчик Филипп? Филипп де Бельфор? А я думала, Эдуард…

   — Да ну! Эдуард! — Луиза сморщила носик. — Эдуард для подобных вещей слишком щепетилен. Он такой консерватор. В уме ему не откажешь, верно, но у него нет дерзости. А у Филиппа есть.

   Жислен была заинтригована. Луиза придвинулась ближе, к самому ее уху.

   — Представляешь, сто тысяч! — прошептала она и тут же, сияя, откинулась на спинку кресла.

   — Франков? — не очень понимая, о чем речь, переспросила Жислен.

   — Какая ты чудачка, Жислен. Фунтов стерлингов. Благополучно переведены в мой швейцарский банк. Это сумма за два месяца.

   — За два месяца? — У Жислен пересохло в горле.

   — Да, я проверяла, за два месяца, — тут она заговорщицки улыбнулась. — Мне сразу захотелось продать эти акции и заполучить набежавшие проценты, но Филипп не велел. Он предполагает, что стоимость их подскочит еще процентов на двадцать, если не больше. Правда, чудно? Почти никаких усилий — а результат налицо. Понимаешь, что я имею в виду?

   Еще бы не понять. Сто тысяч фунтов. За два месяца. О, Жислен сразу бы нашла им применение. Драгоценности, настоящие, ее собственные… Разъедающая, жгучая обида разлилась внутри; она вдруг поняла, что никогда еще не испытывала к Луизе такой ненависти, как сейчас, когда Луиза решила побыть добренькой. Сто тысяч — приятный пустячок при ее доходах, а сияет, точно сопливая девчонка, выигравшая в грошовой лотерее.

   — Великолепно, просто замечательно, — взяв себя в руки, сказала Жислен. — У тебя есть деньги для подобных экспериментов. А у меня, к сожалению…

   — Кто не рискует, тот не имеет, заруби себе это на носу. Надо только уловить тенденцию, чтобы кто-нибудь натолкнул на подходящую идею. Послушай, Жислен. У тебя есть сейчас какие-нибудь свободные деньги?

   — Ну-у… разве что те, которые я получила от Ротшильдов. А еще я месяц назад закончила дом Хэрриет Смитсон…

   — Дорогая, я назову тебе одно словечко. Точнее, три словечка. Только ты не особенно мешкай. И забудь, забудь, что услышала их — от меня. Обещаешь?

   — Обещаю.

   — Никому об этом ни слова. А особенно Эдуарду. Я могу на тебя положиться, Жислен? Если Эдуард узнает, что я больше доверяю в денежных делах не ему, а кому-то другому, он ужасно рассердится, и это все испортит…

   — Ни слова, дорогая, клянусь…

   Они обменялись взглядами, Луиза улыбнулась. Потом осторожным голосом четко выговорила:

   — «Сеть отелей Ролфсона».

   Словно тысячи колокольцев зазвенели в ушах Жислен, предупреждая об опасности, но на душе почему-то сделалось необыкновенно спокойно. Она уже предвкушала выгоды, которые сулила ей предательская тайна.


   А на другой день Эдуард, сидя у себя в офисе, недоуменно вглядывался в столбцы цифр; напротив него сидел де Бельфор. Это была их первая после возвращения Эдуарда из Нью-Йорка встреча, причем на этот раз на ней настоял сам Эдуард. Тем не менее вид у де Бельфора был совершенно невозмутимый.

   Эдуард снова пробежался усталым взглядом по цифрам. Как же он ругал себя за то, что позволил себе потерять целый день. У него накопилось столько дел, а он чем вчера занимался? Ну да, выбирал подарок для Катарины, читал сценарий очередного фильма Ангелини… а ему кто-то успел подложить часовую мину, и она зловеще тикает. Конечно, он не может уследить за всем, операцию с отелями Ролфсона он поручил де Бельфору — с того и спрос… но сам-то он как мог прошляпить опасный момент? Эдуард, все больше злясь на себя, тасовал листки с курсами акций. Наконец поднял голову от бумаг и ледяным тоном спросил:

   — Пока я был в Нью-Йорке, мы с вами все время перезванивались. Почему вы мне ничего не сказали?

   Де Бельфор развел руками.

   — Я думал, вам досконально известно обо всем, что касается этой сделки. Насколько я понял в одной из наших бесед. Или я ошибаюсь? — с нагловатой небрежностью переспросил он.

   У губ Эдуарда легли жесткие складки.

   — Такая беседа у нас действительно была, и вы пообещали, что сами за всем проследите. Ведь вы знаете, что я был занят переговорами с «Партексом». А в Лондон ездили вы, вы должны были быть начеку. Ваша прямая обязанность. Ну а вчера? Вчера вы могли меня предупредить, когда я вернулся…

   — Не стал беспокоить из-за такой безделицы. Я проанализировал ситуацию еще разок и решил, что пока поводов для беспокойства нет. На мой взгляд, нет.

   — Понятно.

   Тон де Бельфора стал несколько агрессивным, он терпеть не мог, когда с ним спорили. Эдуард в который раз погрузился в цифры и через некоторое время снова посмотрел на де Бельфора, в эти нагло-невозмутимые глаза:

   — По цифрам ясно как божий день: что-то не так.

   — По-моему, все нормально.

   — Нормально? Да вы внимательней посмотрите.

   Сейчас май. Уже с февраля цены на акции отелей Ролфсона постоянно растут.

   — Особой драмы я тут не нахожу. — Де Бельфор пожал плечами. — Случается. Наша коммерческая тайна надежно охраняется. А от слухов никто не гарантирован. Рынок штука чувствительная, чуть что — глядишь, и цены подскочили.

   — Вот именно. Подскочили. Это ясно, это я учитывал. Обычные скачки при переходе собственности из одних рук в другие. Но тут-то вырисовывается совсем иная картина. Стабильный рост начиная с февраля. Ни одного падения.

   — Действительно, картина не совсем типичная, — поспешно согласился де Бельфор. — В финансовом деле не существует жестких канонов. Вернее сказать, из всякого правила бывают исключения. Вспомните, у Мэкиннона в пятьдесят девятом году было нечто подобное. Если рост цен продолжится, мы можем предложить за отели Ролфсона чуть большую, чем намечали, сумму. Все равно прибыль от нас никуда не денется. Впрочем, вряд ли нам понадобится набавлять. Не будет же курс до бесконечности подниматься. Упадет. Выждем еще недельку.

   Эдуард нахмурился. Доводы де Бельфора были вполне убедительными, но тревога не уходила. С годами у финансистов развивается способность чувствовать рынок кожей, вырабатывается своего рода инстинкт. У Эдуарда этот инстинкт был от природы, а опыт обострил его до предела. Он снова перевел глаза на цифры — явно, явно что-то стряслось. Он снова принялся допрашивать де Бельфора:

   — Так вы уверены, что информация о нашей сделке никуда не просочилась?

   — Абсолютно. Во-первых, с самого начала мы ее тщательно закодировали. Во-вторых, название компании и назначенную нами цену знают четверо, от силы пятеро человек. Вот завтра, когда мы начнем распечатку уведомительных писем, остальным держателям акций ролфсоновских отелей действительно сложновато будет соблюсти конфиденциальность. Я и сам порядочно узнавал из подобных писем и поэтому с радостью придержал бы их печатание. Но и тут мы крайне осторожны. Договорились со скромненькой бирмингемской фирмой. Мы уже обращались к ним, и «Монтегю Смит» обращался. Раньше никаких сюрпризов не случалось.

   — А в газетах — только об этом? Или ждать чего-нибудь похлеще?

   Эдуард швырнул ему газетную вырезку. Де Бельфор мельком заглянул в текст.

   — Этот блеф? Кому это интересно? Никто не клюнет на эту пачкотню. Шутки какого-то типа с Флит-стрит. Чистый блеф…

   — Но тип определенно намекает на наши дела с Ролфсоном и возможный рост стоимости отелей.

   Де Бельфор вздохнул:

   — Мы уже обсуждали подобный вариант. Никто ни от чего не может быть застрахован. Но мне кажется, учитывая масштабы нашей сделки и первоначальную цену, нам нечего волноваться, даже если цены будут еще ползти вверх, и мы легко можем предположить, как среагируют на это совладельцы акций. В общем, — он выпрямился и расправил плечи, — я совершенно не вижу причин для паники…

   — Кто-то скупает акции, — ледяным голосом обрезал Эдуард. — Вы же не глупец, вы же сам видите.

   Кто-то скупает их, и регулярно, уже с февраля и по многу. Объяснение этому может быть только одно. Кто-то прознал о наших договоренностях с Ролфсоном.

   — Да чепуха все это… — Де Бельфор повысил голос, но Эдуард будто не слышал его слов:

   — Скупает и продолжает скупать. За три дня стоимость поднялась на семь пунктов. Кто-то не просто знает о нашей сделке, но и явно рассчитывает на перемену цены. И если это вправду произойдет, получит кругленькую сумму.

   — Неделя у нас наверняка еще есть. — Де Бельфор поднялся, весь красный от злости. — От этих цифр сплошная головная боль. Убежден, через несколько дней курс упадет. Подождем.

   — Я ждать не намерен.

   — Но у нас нет других вариантов.

   — Варианты всегда можно найти. — Эдуард тоже поднялся и посмотрел на де Бельфора тяжелым долгим взглядом. Потом очень спокойно произнес:

   — Я отложу покупку отелей.

   — Мы не можем откладывать, ни в коем случае.

   Кровь еще сильнее прилила к крупному невыразительному лицу де Бельфора, потом резко отхлынула. Он вперил в Эдуарда белесые, почти бесцветные глаза. Эдуард терпеть не мог этого его холодного рыбьего взгляда. Де Бельфор почти мгновенно овладел собой и с нажимом произнес:

   — Если мы пойдем на это, то выпустим инициативу из своих рук и уже не сможем диктовать свои условия. Если бы я не знал вас, то решил бы, что вы поддались панике. Нелепо. Нелепо из-за пустяка все загубить; все, что мне стоило не одного месяца работы…

   Эдуард ничего не ответил. Он повернул и щелкнул рычажком коммутатора.

   — Соедините меня с «Монтегю Смитом», лично с Ричардом Смитом.

   Последовала пауза. Де Бельфор, молча отвернувшись, принялся с внезапным интересом разглядывать картину Ротко. Он услышал, как за его спиной Эдуард произнес очень спокойным, зловеще-спокойным голосом:

   — Попросите его прервать совещание. Да, да, прямо сейчас, будьте добры.


   Из окна роскошного номера гостиницы «Кап д'Антиб», занавешенного не менее роскошными портьерами, Льюис Синклер обозревал Средиземное море. Элен не было: ее опять умыкнули какие-то борзописцы, а Тэд, прочно обосновавшийся сзади на стуле, читал газету, терзая его уши бесконечным шуршанием. Льюис не чаял, когда Тэд учитается и выметется наконец вон.

   Если ты гость кинофестиваля, то обязан тащиться именно в эту гостиницу — престиж, понимаете ли. Это простые смертные могли себе позволить жить не на выселках, а в самих Каннах, в «Карлтоне» или «Маджестике»; все «самые-самые», по словам Тэда, пасутся здесь, в этой распрекрасной и очень дорогой гостинице, от которой до города целых сорок минут езды.

   «Сфера» оплатит счет, — утешил Тэд. — Нам необходим этот отель. Вернее, не нам, а Элен. Пусть видят, что она имеет обыкновение жить в отелях такого класса».

   И вот они тут, в «отеле такого класса». Прикатили за четыре дня до начала фестиваля, чтобы Тэд мог слоняться по всяким «полезным» сборищам, а шустрый пресс-агент Элен Берни Альберг — по редакциям, набиваясь, где можно и нельзя, на интервью… А чем прикажете заниматься ему, Льюису? Понятно чем: плавать в бассейне; глушить виски; потом снова плавать.

   Тэд опять с хрустом перевернул страницу, и Льюис со свирепым видом обернулся. Выразительный взгляд, похоже, возымел действие, поскольку Тэд, к удивлению Льюиса, почти сразу поднялся со стула.

   — Так. Быстренько в ванную. Переодеваемся. Важно не опоздать.

   Льюис пропустил эти слова мимо ушей. Страх Тэда опоздать действовал ему на нервы. Ну опоздают они. И что тогда? Подумаешь, какой-то очередной жулик, из тех, что умеют снимать сливки с кинофестиваля, решил закатить ужин. Насколько понял Льюис, этот умник сумел прибрать к рукам всю Ривьеру. Славно устроился: перепродает здешние виллы америкашкам, шурует направо и налево, а фестиваль помогает ему отлавливать будущих клиентов. Недаром он похож на разжиревшую акулу.

   — Обещалась быть Сьюзен Джером, — самодовольно сообщил Тэд. Сьюзен считалась чуть ли не самым авторитетным в Америке кинокритиком.

   — Ну и что? — пожал плечами Льюис.

   — И глава Международной ассоциации актеров. Такие встречи весьма полезны, сам понимаешь.

   — Полезны тебе. А мне эта Сьюзен нужна как нарыв в заднице.

   — Ей нравятся наши фильмы, Льюис…

   — Ей нравятся твои фильмы. Я читал последний ее панегирик и что-то не припомню, чтобы меня там упоминали.

   Тэд с удрученной миной принялся насвистывать. Льюис опять красноречиво на него посмотрел — свист прекратился.

   — Ты должен был сказать мне об этом. Должен. Я ведь в соседнем номере, а стены тонкие. Что же мне теперь, уши, что ли, затыкать? Я твой друг, Льюис, пойми. Ну с кем еще ты можешь поделиться?

   Льюис ничего не ответил. Только вздохнул.

   — Знаешь что? — сказал он. — Не пора ли тебе убраться отсюда к чертовой матери, а?

   Тэд выполнил эту дружескую просьбу, так что Льюису не пришлось отходить от окна, в которое он глазел еще довольно долго.

   Можно было пойти поплавать или прошвырнуться по саду, спуститься в бар, почитать газету, поспать, наконец. Льюис пытался выбрать самый соблазнительный вариант, но ему что-то не выбиралось. Ему ото всего было тошно.

   Кончилось тем, что он плеснул в стакан джину, хорошенько разбавив его тоником и не пожалев льда. Со стаканом в руке снова подошел к окну. По дорожкам сада нетвердой из-за высоких каблучков-гвоздиков походкой прогуливалась весьма достойная внимания особа. Полупрозрачное белое платье эффектно облегало соблазнительные формы. С головы струилась блестящая грива ослепительно белых волос, девица опиралась на руку очень маленького старикашки, который был большой голливудской шишкой. Стефани Сандрелли, очередная модификация Мэрилин Монро. Льюиса по какому-то там случаю на каком-то там сборище знакомили с ними, и с этим старикашкой-агентом и с девицей. И что это было за сборище?.. А, какая разница. Изо дня в день новые имена, лица… как в тумане. Он плеснул себе еще джина. Элен опаздывала.

   Явившись наконец, она прямо с порога произнесла тем самым ненавистным ему тоном:

   — Ах, Льюис.

   Упрек был робким, почти незаметным, но Льюис услышал его — и рассвирепел, этот ее тон всегда выводил его из себя.

   Круто развернувшись, он пошел ей навстречу, Элен плотнее притворила дверь.

   — Льюис, я опоздала. А еще нужно переодеться. Нет времени. Пожалуйста, не надо. Не сейчас.

   Льюис не слушал ее. Он был уверен, что на этот раз все получится. Именно если так, в спешке; если она не будет отнекиваться, черт ее возьми…

   Она покорилась почти сразу, не слишком его отговаривая. Льюис старался не смотреть ей в лицо. Он прижался лицом к ее шее, и все шло замечательно, наконец-то…

   Но он неосторожно все-таки посмотрел и увидел то, что привык видеть, — жалость. И безнадежность. Он знал, и она знала… заранее. Элен попыталась его обнять, и стало еще хуже. Он вскочил и, сам того не ожидая, начал на нее кричать:

   — Это из-за тебя. Только из-за тебя, черт возьми. Перед кинокамерой изобразишь что угодно — понарошку, а в настоящей постели с тобой делать нечего.

   Тэд в соседнем номере наверняка все слышит. Ну и пусть: он специально повысил голос.

   Должен же он хоть с кем-нибудь поделиться… А Тэд его лучший друг — это правда.

   Кому еще такое расскажешь — кроме Тэда?


   — …Сьюзен Джером. Грегори Герц — новый режиссер. Американец. Пробивной. Джо Стайн, председатель Эй-ай — Международной ассоциации актеров. Миссис Джо Стайн страшно заинтересовалась «Мезон Жасмэн». Я наплел им, что вилла принадлежала Колетт — ну, недельку-то она в ней провела…

   Глаза Густава Нерваля, знаменитого торговца недвижимостью, жмурились от удовольствия. Они с Жислен сидели на балконе его номера в «Кап д'Антиб», и радушный хозяин перечислял очаровательной мадам Бельмон-Лаон приглашенных на сегодняшний ужин; как подобает хорошему рассказчику, самые впечатляющие имена он оставил на десерт.

   — Тадеус Ангелини — видели его «Короткую стрижку»? Наверняка «Пальмовая ветвь» достанется этому фильму. А вот Элен Харт. Очень красива, очень обаятельна и очень, я полагаю, умна. При ней, естественно, супруг.

   — М-м. Замечательно. — Жислен с интересом еще раз присмотрелась к хозяину. Этот смуглый крепыш обладал своеобразным обаянием и поразительной энергией, когда представлялась возможность заполучить деньги. Она не раз слышала о нем — на Ривьере он личность известная. И он тоже о ней слышал.

   Жислен казалось, что их недавняя встреча в доме у их общих друзей явно была не случайной; впрочем, она могла и ошибиться. А еще Жислен казалось — и тут она тоже могла ошибиться, — что крепыш положил глаз на виллу баронессы де Шавиньи. И что она, Жислен, могла бы с ним сотрудничать, что он тоже прекрасно понимает. И действительно, лучше не придумаешь: Нерваль будет продавать прекрасные старинные, но частенько полуразрушенные виллы, а ее дело — вернуть им былой блеск и красоту.

   — Так вы думаете, Джо Стайн купит ту виллу? Вы всегда так умасливаете своих клиентов?

   Нерваль расхохотался.

   — А вы как думали? Если ключ заело, его надо хорошенько промазать маслом, прежде чем поворачивать.

   — А на что вам остальные гости?

   — Исключительно для интерьера. Но интерьер тоже должен быть подходящим. Крупная рыба предпочитает плавать среди рыб не меньшего калибра. Для нас с вами никто из них не представляет интереса. Разве что Элен Харт. Через пару годиков она вполне может стать нашей клиенткой. Дайте-ка плескану вам в стаканчик, беби…

   Он любил американизмы, возможно, ему нравилось, что они незатейливы, как сами американцы. Она смотрела, как он пересекал балкон, чтобы извлечь изо льда еще одну бутылку «Перье». Жислен улыбнулась и, потянувшись, подставила лицо солнышку.

   Как удачно все складывалось, ей даже не верилось. Она жила у Луизы в одной из гостевых комнат, от ее виллы до этой гостиницы километров шестьдесят; жила себе в роскоши, которая не стоила ей ни гроша. На юге Франции у нее было полно друзей, работа на вилле шла своим чередом, и Жислен могла распоряжаться своим временем как угодно. А недавно встретила еще и этого Нерваля, встреча весьма полезная для ее карьеры. Гонорар, полученный от Ротшильдов, пятнадцать тысяч фунтов, она вложила в дрожжах. А для Эдуарда у нее, похоже, имелась такая информация, которая сделает его вечным ее должником, ведь он ненавидит де Бельфора, и вряд ли его обрадует, что де Бельфор стал финансовым наперсником его мамули; а сегодня она встретится с Элен Харт, которая не может не вызывать у нее жгучего ревнивого любопытства.

   Сколько неожиданностей! Сколько замечательных неожиданностей! В свой следующий приезд в Париж она обязательно встретится с Эдуардом, расспросит, как ей быть с акциями этих отелей, изобразит, что слегка тревожится за Луизу… а потом постарается немного затянуть переделку виллы, и через месяц она все еще будет здесь… когда приедут Луиза и Эдуард…

   Ну разве не замечательно! Давно она не чувствовала себя такой счастливой.

   — Расскажите мне об Элен Харт, — попросила она Нерваля, когда он вернулся за стол, она уже поняла, что он знает всех и вся. — Кто она? Почему все от нее без ума?

   — Спросите у Джо Стайна, какие сборы от ее последнего фильма. Он пытается заманить ее в свою Ассоциацию. Он сам расскажет вам.

   — А в скольких фильмах она снялась? Я раньше ничего о ней не слышала.

   — В трех. Или в четырех? Да, вроде в четырех. В двух полуторачасовых и в двух удлиненных. — Он улыбнулся. — Не видели «Лето»? Если не ошибаюсь, вторая ее роль. Третий фильм назывался «Ее жизнь», в Европе его приняли прохладненько, зато в Америке был настоящий бум. А теперь вот — «Короткая стрижка», и если она всех обставит, тогда…

   — Думаете, обставит? — Жислен с нетерпением ждала ответа.

   — Она своего не упустит. — Нерваль улыбнулся. — У женщины, привыкшей иметь все самое лучшее, наверняка найдутся достойные адвокаты, не так ли?

   Жислен ощутила досаду. Ей куда приятней было думать, что Элен обычная, не блещущая умом хищница.

   — И ведь что интересно… — задумчиво продолжал Нерваль. — Что интересно — ни одной скандальной истории. Ни полнамека. Никаких фотографий нагишом, непременных в борьбе за место на киношном Олимпе. Никаких бывших любовников, готовых поведать пикантные подробности. Ни тем более нынешних. Только муж. — Он снова улыбнулся. — Может, они просто ждут более подходящий момент? Ее пресс-агент старательно окутывает ее тайной — и это отлично срабатывает. А газетчики, сами знаете, обожают подобные фокусы.

   Он замолчал, а Жислен тихонько про себя улыбнулась. Приятно, ужасно приятно знать вещи, которые никто не посмеет опубликовать, даже Жан-Жак, вспомнивший-таки Элен. Да в его журнальчиках наверняка не появится ни одного лишнего слова — ведь Эдуард как-никак главный соучредитель. Нерваль встал. Его интересовала исключительно практическая сторона.

   — Пока она нам с вами ни к чему — пока… Элен Харт только глазурь на торте…

   — А торт кто, Джо Стайн? — невинным голосом спросила Жислен.

   Нерваль коснулся ладонью ее пальцев и укоризненно поцокал языком.

   — Живей, живей шевелите мозгами. Миссис Джо Стайн. — Он улыбнулся. — Мужья только зарабатывают деньги. А тратят их жены.

   Как тут здорово, сколько изящества, выдумки, подумала Жислен.

   На ужине присутствовало двадцать четыре человека. В ресторанном павильоне под названием «Райский утес» было накрыто четыре круглых стола, на шесть человек каждый, с видом на знаменитый бассейн и море.

   За столом Нерваля, естественно, Джо Стайн и его половина; с ними Жислен намеревалась пообщаться позже, к концу ужина. Рядом со Стайном, спиной к Жислен, Элен Харт. Она немного опоздала. Пока вокруг гостей крутились журналисты, Жислен удалось избежать знакомства с Элен; та ее явно не заметила, и Жислен это было на руку. Она еще с ней поговорит, в подходящую минуту. Зачем спешить?

   За столом Жислен собрались: Грегори Герц, преуспевающий американский режиссер; известная итальянская актриса и кинокритик Сьюзен Джером, американка; Тэд Ангелини, ужасно похож на жирную жабу, он дожевывал уже третий хлебец; и — вот удача — Льюис Синклер. Муж. И даже рядом с ней. Жислен успела заметить его странно-остекленелый взгляд и осторожность в движениях. Он, по-видимому, был в подпитии и боялся себя выдать.

   Она окинула изучающим взглядом затылок и плечи Элен; она, конечно, уже, как могла, разглядела ее издали — украдкой, когда Элен пришла.

   Жислен узнала ее сразу. Бывают лица, которые, к сожалению, невозможно забыть. Да, черные короткие волосы на рекламном плакате были только париком; а сейчас ее прическа очень напоминала тогдашнюю в замке: светлые волосы гладко зачесаны и схвачены у шеи черным шелковым бантом. Длинное облегающее черное платье из жатого шелка, плечи и ключицы обнажены, но грудь целиком закрыта. На стройной шее потрясающей красоты ожерелье. Жислен никогда еще не видела такого жемчуга. От красоты Элен просто захватывало дух, и при этом обворожительно, загадочно спокойна — как в тот далекий вечер.

   Да, сильно изменилась. Выглядела теперь гораздо старше: женщина, а не та девчонка. Держалась очень ровно и независимо. Что-то стало с ее голосом — Жислен прислушалась, — изменилась манера говорить, и появился неуловимый почти акцент. Теперь невозможно было догадаться, кто она по национальности. Англичанка? Американка? Нет, все-таки явно из Европы: европейская женщина, долго жившая за пределами Европы. Завидное самообладание; но Жислен бросилась в глаза одна странность. Элен Харт часто поглядывала на бокал мужа. Когда выяснилось, что их усаживают за разные столы, она немного была озадачена. На ее лице отразилась едва заметная досада, тут же, впрочем, исчезнувшая. А Льюис Синклер был явно доволен таким оборотом.

   Только они уселись, Синклер, не дожидаясь, когда подадут вино, подозвал официанта и заказал сухой мартини.

   — Очень сухой, — произнес он с характерным рубленым бостонским выговором; очень скоро бокал был пуст.

   Он вежливо поздоровался, мельком посмотрел на меню.

   — Можете называть меня просто Жислен, — она улыбнулась. — Вы заставили меня поскучать.

   — Да. Мы немного опоздали. У Элен — это моя жена — на сегодня было назначено много встреч, — равнодушно объяснил он, покручивая ножку бокала. Жислен с пристрастием к нему пригляделась.

   Красивый молодой человек, очень красивый, не старше двадцати семи. Прекрасно образован. Прекрасно воспитан. Прекрасно одет. Естественно, богат, и это привычное ему состояние. Переварив первое впечатление, Жислен разглядывала его дальше. Светлая шевелюра, подстрижен волосок к волоску, чуточку длиннее принятой моды — английский стиль. Немного потерянный взгляд отуманенных алкоголем светло-карих глаз. Привычно-сердитый и даже слегка вызывающий. Льюис исподтишка поглядывал на сидящего напротив и без умолку тараторящего Ангелини и тут же отводил глаза. Как ребенок, подумала Жислен, проверяющий, довольны им родители или нет. Точно так же он поглядывал на жену.

   Жислен не торопила события — наблюдала. На довольно приличном французском Синклер беседовал с итальянской актрисой: та не говорила по-английски. Сама Жислен с дежурным дружелюбием плела что-то сидящему слева Герцу, но тот явно ее не слушал, не сводя глаз с Ангелини. Ангелини же пространно отвечал на вопросы дотошной американской критикессы. Судя по ответам, планы у него были грандиозные. Два фильма только в этом году, на съемки каждого чуть более месяца, без всякого перерыва, съемочная группа очень маленькая, но работает споро и слаженно. Сначала они отснимут «Квикстеп», название второго пока обсуждается — тут Ангелини со странной улыбкой покосился на Льюиса Синклера. Сьюзен что-то переспросила, и Ангелини энергично закивал. Да, да, конечно, в обоих фильмах будет сниматься Элен Харт; а на следующий год он задумал нечто в ином роде…

   Жислен следила за ним с неприязнью. Назойливый тип, никого, кроме себя, не слышит. И ведь все за столом послушно смотрят ему в рот, не в состоянии воспротивиться исходящей от него завораживающей темной силе.

   Жислен не собиралась плясать под его дудку и повернулась к Синклеру. Перед отъездом из Парижа она посмотрела «Короткую стрижку», как оказалось, очень кстати. Фильм не очень ей понравился. Холодная заумь. Кто бы мог подумать, что он станет таким модным. Свое мнение она, естественно, оставила при себе. А перед Льюисом рассыпала комплименты, позаимствованные из журнала «Монд».

   Льюис Синклер, продюсер этой весьма нашумевшей «Стрижки», с приличествующей вежливостью внимал ее излияниям, но глаза его были устремлены на видневшиеся через оконное стекло скалы и поблекшую морскую гладь.

   Уже была съедена икра и перепелки. И теперь их угощали гусиной печенкой, завернутой в ломтики сочной нежнейшей говядины; Льюис Синклер, только что не отказавший себе в шампанском, с не меньшим воодушевлением переключился на поданное к мясу отличное бургундское и допивал уже четвертый бокал.

   — Удивительно, как это ваша троица до сих пор не распалась, — заметила Жислен, не имея понятия, так ли уж это удивительно у киношников, — такое редкое взаимопонимание, ведь у вас за плечами уже фильма три?

   — Четыре, — уточнил Синклер. — Начинали мы с очень скромненького по затратам фильма «Ночная игра», в пятьдесят девятом году.

   — Ну да, ну да, — якобы припомнила Жислен, в первый раз слышавшая это название.

   — Да, у нас за плечами действительно долгий путь. Мне кажется, такой стиль работы принят только у европейских кинематографистов. В Голливуде по-другому…

   — Голливуд меняется. Меняется вся американская киноиндустрия. Моими стараниями, — вдруг вклинился в их разговор Ангелини, дожевывая кусок говядины. Грегори Герц тонко улыбнулся. Ангелини же как ни в чем не бывало продолжил беседу со Сьюзен.

   Синклер был явно огорчен этой репликой и тем, что за ним вроде бы шпионят. Он решительно допил свой бокал.

   — Одно скажу, — продолжал он, понизив голос, — я решил сделать перерыв, хоть ненадолго. Тэд сейчас очень занят, а у меня имеется как раз очень любопытная идея. Честно говоря, быть продюсером неблагодарное дело. По-моему, я способен на большее. Недавно я вдруг почувствовал вкус к писанию. Есть у меня один замысел, который не дает мне покоя, надо бы над ним поработать. Взлелеять его, как говорится… — Помолчав, он с легкой грустью добавил: — Сменить курс корабля. Этапное решение, не правда ли?

   — Безусловно. И вдохновляющее, — сказала Жислен. Повернув голову, она увидела, что на них опять смотрит Ангелини. Жислен опустила ресницы. Вот вам и триумвират — Льюис Синклер хочет вырваться на свободу, с чего бы это?

   Пока официант менял тарелки, Жислен решила копнуть поглубже. Прощупав его еще немного, она убедилась, что он ничего не знает ни о ней, ни о ее профессии. Ее рассказ о себе он слушал с вежливым терпением, не более.

   — Моя профессия достаточно интересна, — она перечислила своих наиболее именитых клиентов, не забыв упомянуть Луизу де Шавиньи, чье имя не вызвало, однако, у него никакой реакции. — Безусловно, интересна, но в творческом смысле совершенно несравнима с профессией вашей супруги. Или вашей собственной. Современная кинематография — это…

   — Ну зачем так скромничать, — вдруг перебил он, бросив на нее пытливый взгляд. — Мне знакомы ваши работы. Примите мое восхищение. Я как-то останавливался у Кавендишей, в лондонском их доме. Это ведь ваш дизайн?

   Жислен пришлось круто переменить о нем мнение. Он, оказывается, не так прост. И не так уж пьян. Прекрасно все понимает. Надо быть осмотрительнее, подумала Жислен, выуживая ложечкой прохладный персик из горячего малинового сиропа, аппетитной лужицей растекшегося по креманке.

   Она вызнала все, что могла. Живут неподалеку от Лос-Анджелеса, дом расположен на холме, когда-то принадлежал звезде немого кино Ингрид Нильсон, а потом его разобрали и перевезли из Англии в Голливуд.

   — Довольно нелепый, но Элен нравится.

   Нет, дизайнера они приглашать не стали, жена сама все придумала, и, надо сказать, удачно, в журналах скоро появятся фотографии их жилища… Жислен не пропускала ни слова. Эта деталь очень ей не понравилась — она не переносила талантливых дилетантов. В каждой его фразе непременно упоминалась Элен.

   — Вас, случайно, не интересует недвижимость? — с улыбкой спросила Жислен. — Уверена, что Густав обязательно попытается вас уговорить.

   — С этими вопросами пожалуйте к моей супруге. Это по ее части. Она у нас прирожденный коммерсант, — с неожиданной злостью добавил он. И, поняв, что погорячился, тут же раскаялся.

   — У нее действительно есть чутье в денежных делах, — более мягко добавил он, но она уже успела заметить его тайную обиду на жену.

   — Какая же она у вас умница. Удивительно, ведь у нее такой юный вид.

   — Удивляться особенно нечему, она усердно над собой работала, — его губы тронула горькая усмешка. — Вот и я помогаю. Вернее, помогал.

   — А скажите, у вас и дети есть? — с умильной улыбкой поинтересовалась Жислен.

   — Дочь. Ей только два года.

   — Какая прелесть! Малютка. А похожа она на свою маму?

   — Что-что? — переспросил он, будто не расслышав.

   Жислен даже опешила.

   — Я просто хотела узнать…

   — Ах да. Нет, не очень. Скорее даже совсем не похожа. Извините, я не сразу вас понял, тут так шумно, и…

   Сжимая ножку своего опустевшего бокала, он поискал глазами официанта. Его потребность успокоить себя алкоголем была так очевидна и так велика, что ей стало его почти жаль.

   Чтобы выйти из неловкой ситуации, она, чуть наклонившись, сжала его руку.

   — Вы счастливец. У вас такая красивая жена, само совершенство. И сколько талантов…

   Она не успела уточнить, каких именно, потому что Синклер снова к ней повернулся, и лицо у него было разнесчастное… то ли от того, что не несли вина, то ли ему мучительно было выслушивать комплименты жене… Ангелини, подняв от тарелки тяжелую голову, опять пристально на них посмотрел; в круглых очках заплясали световые блики; Льюис тоже ответил ему пристальным взглядом, потом снова повернулся к Жислен.

   — Да, Элен может все, — сказал он, как бы закрывая тему. Потом, отодвинув вбок кофейную чашку, он швырнул на стол салфетку и затянулся сигаретой, и через секунду добавил:

   — Почти все.

   При этих словах Ангелини улыбнулся.


   Жислен оттягивала, как могла, кульминационный момент. Они уже успели компанией сходить в номер Нерваля за коньяком; она, как и обещала, надолго заняла беседой Ребекку Стайн, посвятив ее в тонкости дизайна французских ванных комнат и ослепив — хотелось верить — своей неподражаемой элегантностью. А завтра она с Нервалем и Стайнами пойдет осматривать виллу «Мезон Жасмэн», потом она может продемонстрировать то, что она успела сделать у Луизы, — на виллу де Шавиньи посмотреть стоит, а после… после она полетит в Париж и увидится наконец-то, увидится с Эдуардом…

   Рассказать ему, что она видела Элен Харт? Нет, не стоит. Лучше не напоминать. А может, ей вообще не следует искать с ней встречи, сделать вид, будто она ничего не помнит? Ну кто она такая, в конце-то концов? Одна из бывших его любовниц, а мало ли их было?

   Она уже собиралась уйти, уговорив себя ничего не затевать, но тут рядом с ней раздался голос Ребекки Стайн.

   — До чего хороша, — с тоской произнесла она, глядя на стоящую чуть поодаль Элен Харт; тут же при ней были Тэд Ангелини и угрюмый красавец муж, впрочем, вся троица улыбалась.

   — Изумительно хороша. — Ребекка покачала головой. — Я все бы отдала, чтобы так выглядеть. А вы?

   Жислен не верила собственным ушам. Она пронзила восторженную дурищу испепеляющим взглядом, в ответ на который та «тактично» добавила:

   — Конечно, такая молодая. — Ребекка улыбнулась. — Это самое главное. Мы-то с вами, голубушка, уже и на сорок не потянем, верно?

   Какие сорок? Днем эта дамочка смотрится на все пятьдесят пять… Однако то, что Ребекка Стайн запросто определила настоящий ее возраст, наполнило Жислен бессильной яростью. Она вежливо пожелала собеседнице спокойной ночи и решительным шагом направилась к неразлучной троице.

   Подойдя незаметно почти вплотную к Элен, она протянула руку и стала прощаться с Синклером. Пробормотав несколько положенных фраз, она с великолепно разыгранным изумлением повернулась к Элен и теперь уже обратилась к обоим супругам:

   — Quelle betise[19]. Я должна попросить у вас прощения. Только сейчас вспомнила… представляю, что вы обо мне подумаете… Мы же встречались раньше с вашей супругой…

   Элен повернула голову, и взгляды их встретились; Жислен подарила ей самую теплую свою улыбку.

   — Вы меня не помните? Еще бы. Больше двух лет прошло. Кажется, это было в шестидесятом, нет, в пятьдесят девятом году. Званый ужин в поместье на Луаре. Я помню, вы гостили тогда у Эдуарда де Шавиньи — вспомнили?

   Последовала недолгая пауза. Элен Харт непонимающе сдвинула брови и с улыбкой покачала головой.

   — Извините. Вы, наверное, с кем-нибудь меня спутали. Мы никогда не встречались — иначе я обязательно бы вас вспомнила.

   — Еще вспомните! Ведь это было не так уж давно — я прекрасно помню тот вечер. На вас было чудесное белое платье, по-моему, фирмы Живанши. Рядом с вами сидел Альфонс де Варенж, а Эдуард объяснял вам, как нужно держать поводья, когда садишься на лошадь, верно? Речь точно шла о лошадях, потому что Эдуард сказал тогда…

   — Видимо, у меня есть близнец. Или двойник, — рассмеялась Элен. — Тот вечер, наверное, действительно был чудесным, но вы явно с кем-то меня перепутали. Я никогда не бывала на Луаре.

   Она сыграла великолепно. С таким естественным изумлением, не пережав ни на йоту; в какой-то миг Жислен, вопреки очевидности, почти поверила…

   Она собиралась сказать что-нибудь еще, но тут к Элен обратился режиссер Ангелини:

   — Элен, прости, что помешал, Джо Стайн просит тебя на одно словечко…

   Вовремя подоспел на помощь, как будто специально выжидал момент. Взял и увел от нее Элен, та только обернулась и с извиняющейся улыбкой махнула ей рукой. Жислен пришлось смириться.

   Оставшись вдвоем, она и Льюис Синклер переглянулись. Интересно, поверил он своей жене? Кто его знает, скорее всего нет. Какие у него были глаза, когда он посмотрел ей вслед, точно у готового расплакаться ребенка. Жислен почти раскаивалась в своей выходке.

   — Какая я идиотка, — выпалила она. — Как я могла так ошибиться?

   — Кто из нас не ошибается, — сумрачно отозвался Синклер. Потом вдруг церемонно предложил ей руку, точно ребенок, вспомнивший, как его учили себя вести.

   — Вы уже уходите? — вежливо поинтересовался он. — Разрешите мне проводить вас к машине.


   — Оказывается, у тебя есть близнец?

   — Льюис…

   — Или двойник?

   — Льюис, это же глупо…

   — Еще бы не глупо. Какие двойники! Ты же неповторима. Кто же этого не знает? Элен Харт — самая прекрасная женщина в мире. Так теперь тебя называют, разве тебе это не известно? Только вчера я вычитал эту фразу в твоих газетных и журнальных вырезках. Она звучала так: «Самая прекрасная женщина в мире?» А внизу, в качестве ответа, твоя фотография. И читателям предлагается решить: самая или не самая. Думаю, читатели не подведут. Очень надеюсь. Я бы и сам выслал в редакцию карточку со словом «да», жаль, журнал итальянский — у меня нет подходящей почтовой марки.

   — Льюис, уже поздно, ты устал. — Элен коснулась его плеча. — Иди спать.

   — Что-то неохота, спасибо. Пока не хочется. С чего ты взяла, что я устал? Я себя превосходно чувствую. Такой замечательный сюрприз. Платье от Живанши. Я и не знал, что у тебя было это платье — до того, как мы встретились.

   — Льюис, сколько можно повторять. Она ошиблась…

   — Ты обычно носила джинсы. И еще какую-то маечку из голубого хлопка, ужасно она мне нравилась. А в Лондоне ты купила пальто. Но Живанши? Да, да, да — я, должно быть, забыл… А драгоценности он тоже тебе дарил? Ведь ими он и прославился. Драгоценностями, которые он дарит женщинам. Я помню эти душераздирающие историйки. Какую-то из них мне зачитывала вслух моя сестрица. Ведь не просто отдаривается, а непременно учитывает при этом индивидуальность очередной дамы сердца… Она умирала от восторга, я имею в виду мою дуреху сестру. Ей все это казалось ужа-асно романтичным. Но это ей. По мне, так ничего глупей не придумаешь. На фига суетиться из-за подарков, если желаемое само плывет тебе в руки.

   — Я не намерена больше это выслушивать, Льюис. Я хочу спать. Мне в шесть вставать.

   — Врешь ты классно, сама знаешь. Здорово врешь, до жути здорово. Эта самая Жислен, или как ее там, почти купилась на твои фокусы. И Тэд. Он вообще верит каждому твоему слову. И я ведь готов был поверить, но что-то меня держало. Есть одна почти неуловимая тонкость — кстати, тебе следует отработать эту досадную накладку, думаю, ты справишься — да, нечто неуловимое в глазах. Я-то уже знаю — и сразу смотрю в глаза. Я догадался, ведь у меня было время понаблюдать за тобой — день за днем, ночь за ночью… Это появляется, когда я тебя целую, представляешь?

   В глазах. Прежде чем тебе удается улыбнуться, взгляд твой на секунду мертвеет. Вот этот твой взгляд окончательно меня доконал. Имеются и некоторые другие… недоработки… их не так много. Ты не переносишь моих прикосновений. Или: ты так занята, что за весь день не можешь и пяти минут выкроить для меня. Мелочи. Ничего серьезного. Ничего такого, о чем мы не сможем договориться. Ничего, о чем стоило бы проливать слезы…

   Он заплакал. Элен услышала слезы в его голосе. Он вытер их тыльной стороной ладони и очень спокойно продолжил:

   — 1959-й. Это был очень хороший год. Правда, очень хороший. Мы сняли фильм, и я встретил тебя. И то чудесное Рождество. Помнишь нашу елочку? Мы купили ее в сочельник, а потом наряжали, а еще… Значит, он отец Кэт? Я правильно мыслю? Он научил тебя ездить верхом, познакомил с друзьями. Подарил роскошное платье от Живанши. И Кэт. Могла бы мне сказать. Не понимаю. Я многого не понимаю, но это вообще не укладывается у меня в голове.

   Они долго молчали. Льюис сидел на краю постели, не поднимая глаз от пустого стакана.

   У Элен кружилась голова, перехватило горло, так что она не могла вздохнуть. Сердце готово было выскочить, беспорядочно, затравленно метались в голове обрывки мыслей. Чувство вины, жалость были так остры, что отозвались в груди физической болью. Это я натворила. Я во всем виновата. Я одна, стучало в висках. Когда, когда все полетело под откос?.. Ладно, что натворила, того не вернешь, но как остановить…

   Льюис поднял голову и молча на нее взглянул. По его виду никогда нельзя было догадаться, что он пьян; вот только глаза странно стекленели и как бы смотрели мимо… Но сейчас эти карие глаза были совершенно трезвыми и устремлены прямо на нее. Он был немного смущен. Элен опустилась на колени. Она смотрела на него, он — на нее, наконец она прервала молчание:

   — Ну да. Я действительно была на том вечере. Но ведь это было так давно. После того вечера я не виделась с ним, ни разу. Ни разу с тех пор, как мы с тобой… пожалуйста, Льюис, выслушай… с тех пор, как мы поженились…

   — Он отец Кэт? Он?

   — Да нет же, не он…

   Элен повысила голос, Льюис сжал ее руку. Потом посмотрел на поднятое к нему лицо, и пальцы его разжались.

   — Я тебе не верю, — глухо сказал он. — Почему я должен верить? Опять лжешь. Все время лжешь. Или что-то скрываешь, что, собственно, тоже ложь. Я думаю, ты делаешь это уже почти машинально…

   — Я говорю тебе правду, Льюис. Как же я могу оболгать ребенка. У меня язык не повернется… Прошу тебя, поверь.

   Она схватила его ладонь, стиснула… Только бы он поверил… На какой-то миг он действительно ей поверил. Хмурое лицо разгладилось, и тут же разжались тиски, сжимавшие ей сердце. Но вот опять лицо его посуровело.

   — Тогда кто же он?

   Элен заплакала. Слезы тихо катились по щекам. Не переставая. Льюис не обращал внимания, наверное, он просто не заметил, что она плачет.

   — Кто? — он с силой тряхнул ее руку. — Могу я знать, я заслужил на это право. А ты подумала, каково это, жить с ней в одном доме и изо дня в день мучиться догадками… Сил моих нет. Извелся весь. Все было хорошо, пока она не родилась. У нас все было хорошо. Я чувствовал — хоть это и глупо, — что она моя. Не знаю почему. Наверно, потому что слишком тебя любил. Я воспринимал ее своей, в каком-то смысле. Я знал, ч го это не так, но чувствовал именно это. Пока она не появилась — пока я ее не увидел. Вот тогда-то я и понял — не моя, и ты — тоже. В твоих мыслях он, и когда ты думаешь о нем, я…

   У Льюиса перехватило горло. И тут Элен ровным голосом сказала:

   — Это не так, Льюис. Я не думаю, стараюсь не думать… А… — Чуть помешкав, она добавила. — Его звали Билли. Он американец. Я знала его много лет. Его нет. Он умер до того, как я встретила тебя.

   Признание давалось ей нелегко. Слова падали в разделявшую их тишину, точно камешки в воду. Бросив в тишину последнее слово, она перевела дух, внутренний голос убеждал ее, что теперь-то все станет на свои места. Она сказала Льюису правду, он должен ей поверить, она решилась — и теперь обязательно все станет на свои места.

   Но она ошиблась. С потемневшим от гнева лицом он начал трясти ее за плечи.

   — Ты-ы, сука, — процедил он сквозь зубы. — Похотливая сука. Когда мы познакомились, тебе было шестнадцать лет. Сколько же их у тебя было? Сколько? Боже ты мой…

   И он ударил ее по лицу, наотмашь. Он и раньше, бывало, сердился и плакал, когда они выясняли отношения. Но в этот вечер он позволил себе сделать то, чего никогда не позволял: поднял на нее руку. Они оба были потрясены, и Элен, и сам Льюис.


   Жислен Бельмон-Лаон просила встретиться с ней по срочному делу, это она предложила «Пари Риц» jardin interieur[20]. Откуда же ей было знать, какие воспоминания связаны у Эдуарда с этим рестораном; как только он сел за столик, они так живо его обступили, что он почти не вникал в то, что рассказывала Жислен.

   Он точно наяву видел, как он подходит вон к тому столику — там сидит Изобел, в платье цвета пармских фиалок, и она поднимает навстречу ему лицо, распахнув изумрудные свои очи, изумленные, потом встревоженные… Пять лет Изобел нет на свете… на миг он услышал ее голос… Чуть наклонив голову, Эдуард потер пальцами висок, пытаясь сосредоточиться на словах Жислен и ощутив вдруг невероятную усталость — он никак не мог избавиться от нервозного напряжения, подавленности. Они не покидали его с тех пор, как он вернулся из Нью-Йорка, совсем не хотелось никого видеть — зачем? Вести бессмысленные разговоры — на что они ему?

   Он старался себя пересилить и, подняв голову, рассеянно улыбнулся своей собеседнице. Заметив, что ее бокал пуст, он заказал еще вина.

   Жислен была какая-то взвинченная, с чего бы это? Такая способная, энергичная, она никогда не расстраивается по пустякам. Зачем же все-таки она затащила его в этот ресторан? Одета очень продуманно, заметил Эдуард, он всегда умел оценить красивый туалет — на ней сенлорановский черный костюм, строгий, почти по-мужски сдержанно-элегантный. Пока они ждали официанта, он сказал ей, что она замечательно выглядит, — и это было правдой. Сухой мартини, Изобел тоже его любила. Его почему-то раздосадовало, что Жислен выбрала именно этот коктейль.

   Эдуарду еще нужно было встретиться с де Бельфором и переговорить с Ричардом Смитом: ему не давал покоя рост стоимости акций отелей Ролфсона. Он вежливо старался не выдать своего нетерпения, но Жислен сразу заметила, как он украдкой все чаще поглядывает на часы. Она закурила и, втянув дым, приступила к главному.

   — Я знаю, что вы очень заняты, Эдуард, что у вас расписана каждая минута, но я обязана вам сказать. Мне совсем нелегко это сделать, но я так волнуюсь. Потому что это касается вас, в известной степени. Конечно, мне следовало сказать вам раньше, но я обещала хранить тайну. Которую мне доверили. Поэтому я никак не решалась. — Она помолчала. — Вообще, это касается денег, но дело не только в них. Я получила информацию об одних выгодных акциях и хочу…

   — Жислен, увольте. Не в моих правилах давать советы в финансовых делах. Я слишком заинтересованное лицо. И ни для кого не делаю исключения.

   Жислен молчала, Эдуарду уже стало это все надоедать, но тут она произнесла:

   — «Сеть отелей Ролфсона».

   — Что вы сказали?

   — «Сеть отелей Ролфсона». — Она наклонилась ближе. — Выслушайте меня. Я так встревожена. Понимаете… извините, что я о личном… у нас с Жан-Жаком финансовые дела ведутся раздельно, и денег у меня не слишком много. Когда мне сказали про эти акции, я решила попытать счастья. Купила некоторое количество. И скоро цена их резко поднялась. Тогда у меня буквально дух захватило, и, вы представляете, в последние два дня их курс почему-то начал катастрофически падать, да вы наверняка знаете об этом. Я, естественно, перепугалась. Ума не приложу, что теперь делать: выжидать, или срочно их продавать по дешевке, или…

   — Жислен… — Лицо Эдуарда стало чужим и холодным. — Простите, но я ничего не могу вам сказать. Посоветуйтесь со своим брокером.

   — Да советовалась. От него толку мало, сказал только, что больше не следует их скупать. Я, конечно же, послушаюсь, я всегда его слушаюсь. Но я не могу не беспокоиться. Но имеются у меня и другие причины для беспокойства. Я сразу, сразу почувствовала, что мне не следовало их покупать — что-то тут не так… вот тогда и нужно было вам сказать — как только она мне их назвала…

   Жислен замолчала. Глаза ее влажно заблестели, Эдуард видел, что она действительно очень огорчена. И есть от чего, с горечью подумал он; теперь курс этих акций долго еще будет падать.

   — Что вы хотите сказать, Жислен? — чуть мягче спросил он. — Кто посоветовал вам купить эти акции?

   — Мне так стыдно, так неудобно… Ведь она просила не выдавать ее, я обещала. Но поняла потом, что творится что-то неладное, кто-то и ее подвел, она тоже много потеряет, гораздо больше, чем я. Она потратила кучу денег на эти дурацкие акции — для нее это не трагедия, но она действительно потеряет много денег. Я так люблю Луизу, так к ней привязана. Мне больно представить, как она, бедняжка, огорчится…

   Последовало долгое молчание. Лицо Эдуарда сделалось каменным; таким разъяренным Жислен еще никогда его не видела, и, хотя сама была огорчена не на шутку своими финансовыми проблемами, ее нервы приятно щекотало чуть ли не торжество.

   — Так это моя мать вас надоумила? — он был просто ошарашен. — И когда?

   — Не так давно. Примерно неделю назад. А сама она покупала их с февраля, она говорила мне. И получила прибыль в сто тысяч фунтов стерлингов. Эдуард, мне ужасно стыдно. Нет бы сразу вам признаться, но я обещала Луизе держать язык за зубами. Я же видела, даже когда с акциями все было в порядке, видела, как она беззащитна. Она ведь уже немолода, а при ее импульсивности, хорошо вам известной, и при том, что тут замешан мужчина…

   Эдуард сразу понял, о ком речь. Все неясные, обрывочные фрагменты, которые он силился разгадать целую неделю, теперь сложились в четкую и совершенно для него неожиданную картину.

   — Кто? — спросил он, хотя знал, чье имя сейчас прозвучит, и Жислен, втайне ликуя, назвала это имя.

   В ответ на ее признание Эдуард ничего не сказал. Потом чуть наклонился и положил ладонь на ее руку: сердце Жислен радостно забилось.

   — Жислен, я очень огорчен случившимся. Ситуация очень серьезная, куда серьезней, чем вы представляете. Я вам очень признателен за то, что вы все-таки сказали. Я же понимаю, какого труда это вам стоило, — отныне я ваш должник. — Он задумался, потом продолжил:

   — Я не должен говорить, но скажу. Вы сейчас же позвоните своему брокеру, нужно скорее продать эти акции. И, пожалуйста… — голос его зазвучал сухо и неловко, — вы скажете мне… я возмещу вам все деньги, которые вы потеряете на акциях Ролфсона.

   Он отпустил ее руку и поднялся.

   — Вы не позволите мне уйти?

   Жислен осталась одна. Она все еще ощущала его прикосновение, слышала его голос. Век бы отсюда не уходила, подумалось ей, она была сейчас так счастлива, так покойна. Деньги… да на что ей эти деньги. Вот и Эдуард печется о том, чтобы возместить ей потери, да бог с ними совсем, с этими деньгами. Сколько куда более горьких потерь пережила она в этой жизни, сколько унижения и разочарования, да и осуждения, безоговорочного осуждения… он ей сторицей оплатит все; нужно только не терять головы и действовать очень осторожно.


   Отпираться не имело смысла, де Бельфор и не пытался. Просто сидел и слушал, как Эдуард, перечисляя пункт за пунктом, выводит его на чистую воду.

   Де Бельфор сохранял завидное спокойствие — будто бы речь шла не о нем. Не перебивал, уставившись бесцветными глазами в одну точку. Когда Эдуард замолчал, на каменной физиономии де Бельфора мелькнула смутная улыбка, Эдуарду даже показалось, что он рад, что его поймали. Невероятно: ни тени страха или тревоги, и только холодная ярость Эдуарда вывела де Бельфора из сомнамбулического состояния, явно его забавляя.

   — Вы же могли сами накупить этих акций, — Эдуард, белый от клокочущего внутри гнева, еле сдерживался, — или нанять посредника. Воспользоваться швейцарским банком, услугами брокера, что, впрочем, гораздо рискованней. Но впутывать в наши дела мою мать? Зачем?

   — Неужели не понятно? — и опять гнусная усмешка тронула его губы. — Ведь у нее капиталы, мне такие и не снились…

   «Не в капиталах дело, а в том, что это моя мать», — сразу понял Эдуард.

   — Мы с ней полюбовно договорились, — со скучной миной пояснил де Бельфор. — Шестьдесят на сорок. Шестьдесят процентов прибыли мне, сорок — ей. Ее такой расклад вполне устраивал.

   Эдуарду захотелось хорошенько ему влепить. Схватить бы его за грудки да размазать по стене. Но Эдуард знал: де Бельфор будет только несказанно рад, что ему удалось вывести его из себя. Постояв, он снова вернулся к столу. Поворошил бумаги.

   — Ведь вы знали, что предполагаемая цена отелей скорее всего увеличится; как я понимаю, оттого акции и подскочили.

   — Ну да. Знал. Есть у меня свой человек в «Матесон де Вере». Там все было на мази. Представляю, как они затряслись, когда мы отложили сделку. А когда пронюхали, что им не обломится, ясное дело, курс начал резко падать.

   — Понятно, — Эдуард стиснул зубы и пристально поглядел на де Бельфора. Не может быть. Неужели можно позволить себе то, что посмел сделать этот человек… А как спокоен, какое непробиваемое самодовольство…

   — Вы хоть понимаете, что натворили? — наконец спросил он. — Вы же скомпрометировали мою компанию. Скомпрометировали мою мать, меня. Безнадежно скомпрометировали себя самого. Вы теперь никому не нужны, не только мне. Никому, понимаете?

   — Ну зачем же так трагично? — со сдержанным вызовом отозвался де Бельфор. — Не все такие максималисты. Даже в вашей компании. И представьте, некоторые даже ценят меня. Не я первый грешен. Продажа акций лицами, располагающими конфиденциальной информации, в Англии даже не преследуется законом…

   — Ради бога… — Эдуард в сердцах отшвырнул папку с бумагами. — При чем тут закон. У финансистов все строится на доверии. Разве же это нужно объяснять? Воспользоваться доверием — значит предать. Одно такое предательство — и все летит к черту… — Эдуард умолк.

   На физиономии де Бельфора снова появилась улыбка:

   — Ну да. Слово джентльмена — гарантия. В лондонском Сити любят порассуждать на эти темы, о честности, о доверии… Лично я никогда не верил в эти выдумки. Доверие… Мои контракты строятся отнюдь не на доверии…

   — Но вам-то я доверял, — Эдуард посмотрел в бесцветные глаза. — Да, я недолюбливал вас, сами знаете, наверное. Но я сумел переступить через себя, взялся вам помогать, потому что видел: вы способный, хваткий человек. Вас поддерживали, хорошо платили. У вас было положение, влияние — а то, что у вас тоже имеются некоторые обязательства, — это не приходило в умную вашу голову? Перед компанией, перед коллегами, передо мной? Я вообще не мог представить, чтобы кто-то, окажись он на вашем месте, позволил бы себе нечто подобное…

   — Куда вам… — и опять его губы скривились в этой его усмешечке. — У честных людей воображение не отличается богатством. Надо сказать, честность всегда была вашей ахиллесовой пятой.

   Он точно нанес удар. Задетый за живое, Эдуард отвел глаза. Стало быть он, с его убогим воображением, не в силах постичь природу бесстыдного поступка — пожалуй, в этом есть некая нелицеприятная истина. Его мать выразилась бы примерно так же.

   Взгляд Эдуарда упал на столбцы цифр, разложенные на столе, цифр, кричащих о мошенничестве. И такая вдруг на него накатила безысходность. Нет, он думал не о де Бельфоре в эту минуту. Он думал об Элен. Ведь он тоже ей верил, верил безоглядно, всю душу вложив в любовь к ней, а сейчас он вдруг увидел великую свою любовь глазами циника де Бельфора. Горькую, неразумную и безнадежную веру в эту любовь. Увидел в свете обыденности — выдуманную им сказку, которой он так предан…

   Он чувствовал, что де Бельфор не сводит с него цепких глаз, надеясь увидеть, что слова его попали в цель. Нет, он не доставит ему такого удовольствия. Эдуард сложил листочки с цифрами в аккуратную стопку и поднялся.

   — Естественно, я ликвидировал договоренность относительно покупки ролфсоновских отелей. После того, что случилось, мы не можем оставить все как было. Я полагаю, вам ясно, что вы уволены?

   Де Бельфор вскинул тяжелые веки:

   — Но привлечь меня к суду вам не удастся.

   — Не удастся. А жаль. Де Бельфор вздохнул:

   — Интересно, что скажет ваша матушка.

   — Что бы она ни сказала, вас это не должно волновать. Вы ее больше не увидите.

   — Ну, это решать ей, а не вам. — Эдуард в первый раз увидел, как его обычно невозмутимая физиономия перекосилась от злобы. Де Бельфор пожал плечами:

   — Если уж вам так необходимо, можете командовать своими подчиненными, но не Луизой. И не мной. Ведь я, кажется, больше у вас не работаю?

   — Совершенно верно. — Эдуард снова сел и ледяным взглядом посмотрел в рыбьи глаза де Бельфора.

   — Слушайте меня внимательно. Отныне вам не будет доверять ни одна мало-мальски приличная компания, и приличных должностей вам тоже не видать, уж я об этом позабочусь. Только посмейте теперь увидеться с моей матерью, одна попытка — и вам не поздоровится. Я изничтожу вас, понимаете? Разворошу все ваши финансовые делишки, проверю все ваши денежные вклады и налоговые декларации, в которых наверняка не значится солидная часть вашей прибыли, проверю источники вашей денежной наличности, вытащу на свет божий все льготы, которыми завлекли вас банки с сомнительной репутацией. Каких бы усилий мне это ни стоило, я своего добьюсь. Вы меня знаете, я не привык бросать слова на ветер. И хорошо, что знаете, поскольку я разделаюсь с вами без колебаний. Засажу туда, где вам следует находиться. И надолго засажу.

   Де Бельфор долго безмолствовал, потом с тяжким вздохом произнес:

   — Да разве я сомневаюсь? Я успел насмотреться, как лихо вы проделываете подобные штуки. А теперь можно и со мной расквитаться — то-то радость.

   — Вы уверены? — Брови Эдуарда изумленно поднялись. — Да никакой радости. Вот если бы раньше… А сейчас мне все равно. Вы напрасно придаете своей персоне такую значительность. Афера как афера.

   Де Бельфор поджал губы, последняя фраза очень его рассердила. Он встал.

   — Вам виднее. В любом случае я уеду за границу. Вы же сами говорите, чтобы я не питал никаких иллюзий…

   Он небрежной походочкой отправился вон. Но у самой двери обернулся и, полуприкрыв бесцветные глаза, обвел ими стол, кресла, картины. Посмотрел на Эдуарда, без всякой ненависти, без неприязни — равнодушно.

   — Все это, — он обвел крупной ладонью комнату, — все эти картины. Дома. Офисы. Компании. Дочерние предприятия. Акции. Все это — работа. А вот детей у вас нет. — Он выдержал паузу. — В могилу с собой ничего не заберешь, это-то вы понимаете? Можете себе представить, как все обрадуются, когда вы преставитесь, еще бы, сколько добра: грабь — не хочу… Об этом вы, похоже, не задумывались. — На лице его снова зазмеилась улыбка. — Или опять не хватило воображения? Соболезную. Не мешало бы вам при случае взвесить все хорошенько. — Он отворил дверь. — Наилучшие пожелания вашей матушке. Передадите?


   — А ведь эта безбожно размалеванная шлюха охотится за тобой, дружище, — между прочим заметил Кристиан. Он раскурил сигарету и, удобно задрав ноги, привалился к спинке стула. Беседовали они на террасе, был первый день их импровизированных каникул. Эдуард пригласил Кристиана приехать сюда, на виллу к матери, буквально накануне отъезда, и Кристиан никак не мог понять, рад он приглашению или не слишком.

   Под рукой Кристиана стоял стаканчик с отличным «Монтраше», светило солнышко… что еще человеку нужно. Так и не дождавшись ответа на свою реплику, он вздохнул. Он знал, зачем он здесь, почему его пригласили. Он здесь в роли шута, поскольку Эдуард пребывает в состоянии черной хандры. Иногда эта роль забавляла его, иногда раздражала. Что сегодня, он еще не решил.

   Он украдкой взглянул на Эдуарда: похоже, тот попросту не слышал его слов. Откуда-то из комнат доносился голос Жислен, очень резкий в этой тишине. Она распоряжалась расстановкой мебели: сюда, пожалуйста, а это — сюда. В ее властные приказания то и дело мягко вклинивался другой женский голос, Клары Делюк, которая следила за тем, как развешивают портьеры, развесить предстояло шестьдесят рулонов.

   Кристиан решился продолжить, коль скоро его не прерывали:

   — Наша разумница Жислен не может больше тянуть эту канитель. Заметь, что могла уехать восвояси еще несколько дней назад. Специально тянет с отъездом. Критический момент близок, будь начеку.

   — Да угомонись ты, Кристиан. Мне-то что до этого? — проворчал Эдуард. Он тоже развалился на стуле, созерцая морскую гладь.

   — Тебе-то, разумеется, ничего, — не унимался Кристиан, сделав вид, будто не понимает, — только вряд ли это ее остановит. Она по своей гордыне предпочитает не замечать твоего равнодушия, а ты настолько равнодушен, что даже не видишь, как она по тебе сохнет. Клянусь, бедняжка уже осатанела от любовного зуда. Это ведь каждому, кроме тебя, очевидно. Страшное дело. Ты думаешь, ее почтенные лета остановят ее? Ее же буквально трясет от похоти, от лютого желания. Я же вижу, какими сучьими глазами она на тебя поглядывает. Точно съесть тебя хочет или попросить, чтобы ты сжалился и избавил ее от мук. Поди разбери, что у нее на уме.

   — Ты, как всегда, преувеличиваешь. И вообще, невеликодушно с твоей стороны.

   — Ради бога. С какой стати я должен быть великодушным. Я ее не выношу, сам знаешь. — Он вдруг вскочил. — Слушай, а не развеяться ли нам немного? Махнем в Сен-Тропез, закатим там в «Сенекье» славный ленч с выпивоном. — Помолчав, он добавил: — И забудь ты хоть раз про женщин — про всех женщин.

   — Извини, Кристиан, я не могу поехать. С минуты на минуту прибудет моя мать, я обязан быть здесь. И потом… — он немного помялся. — Мне еще нужно сегодня поработать.

   — Мы вроде собирались отдыхать, не так ли? — Кристиан строго на него посмотрел. — Я знаю, ты не умеешь отдыхать, пора уже и научиться. Научиться вкушать лотос. Стоит только хорошенько распробовать, и ты не оторвешься, уверяю тебя…

   Он ждал ответа, но Эдуард энергично замотал головой. Кристиану оставалось лишь пожать плечами. Атмосфера этого дома определенно действовала ему на нервы, а заявится Луиза, тут станет еще паршивее — Кристиан ее недолюбливал.

   Проклятое бабье, одолели; Клара уберется сегодня же утром, чуть позже; глядишь, и Луиза быстренько расквитается с Жислен — тогда на вилле будет, вероятно, поспокойней. Если не учитывать, что Элен Харт сейчас во Франции, считай, под самым боком — меньше ста километров отсюда. Не по этой ли причине у Эдуарда поганое настроение?

   Ну ладно, он по горло сыт всякими настроениями; Кристиан небрежно взмахнул рукой, прощаясь.

   — До вечера. Поглазею, как играют в шары на Пляс де Лис. Может, и в музей заскочу. Еще раз взгляну на здешнюю коллекцию картин, Вюйяра, и Сера у них тут отличный. В общем, к вечеру вернусь… — Подумав, он добавил с язвительной усмешкой: — Если Жислен решится на атаку, расскажешь. И чтобы все как на духу, со смаком… Обещаешь?

   — Ну сколько можно, Кристиан? Ты, кажется, собрался уходить, ну и иди…

   — Как скажете, — Кристиан снова вздохнул и на ходу добавил: — Твоя порядочность иногда выводит меня из себя…

   Эдуард смотрел ему вслед: высокий, стройный, в соломенной, видавшей лучшие дни, шляпе, в элегантном, но непроглаженном костюме. Брюки были подпоясаны старым, школьным еще, галстуком, а из кармана пиджака кокетливо выглядывал шелковый красный платок. Кристиан ушел. Эдуард посидел еще немного в одиночестве, глядя на море. На горизонте безмятежно белел парус одинокой яхты. Пахло соленой свежестью.

   Он рывком поднялся и, спустившись с террасы, побрел по извилистой, едва заметной в зарослях лаванды тропке вниз, к берегу. Пригретые солнцем цветы неистово благоухали: пряный, острый аромат Прованса…

   Эдуард бродил взад и вперед по пустынному берегу, по щиколотку утопая в бледном песке. Всю неделю его мучили те слова де Бельфора, и сейчас он опять их вспомнил. «А вот детей у вас нет». И ведь он прав. У него есть дочь, но он не может назвать ее своей, ибо она даже не подозревает о его существовании. Он любит женщину, которая живет теперь своей собственной жизнью и никогда к нему не вернется. Три года он позволил себе предаваться бесплодным надеждам. Сердито развернувшись, Эдуард устремился к выступившим из-под желтоватого песка камням и, усевшись, снова стал смотреть на море.

   Жениться, что ли? В конце концов, женятся не только из-за любви, мало ли иных поводов для женитьбы? Тут раздался хруст шагов по песку, обернувшись, он увидел Клару.

   Заслонившись ладонью от солнца и чуть покачиваясь на зыбком песке, она шла к нему. Вот она уже совсем близко, улыбается. Эдуард поднялся с камня.

   — Пришла попрощаться, — бросила она на ходу. Поравнявшись наконец с Эдуардом, она остановилась и перевела дух:

   — Ну вот, все сделано. По крайней мере то, что требовалось от меня. Хотела увидеть тебя до отъезда, с минуты на минуту за мной придет машина…

   — Позволь мне тебя отвезти.

   — Не стоит… Тем более вот-вот появится Луиза. Все замечательно. И вообще, так будет проще… — Она вдруг замолчала. — У тебя что-нибудь случилось?

   — Нет. Ничего. Присядь на минутку. Я просто размечтался, навыдумывал себе всякой всячины. Уже прошло… — беспечным тоном сказал он, с улыбкой протягивая ей руку. Клара коснулась его ладони, и он мягко потянул ее вниз, усадив рядом. Они молчали; опершись на ладони, Клара чуть откинулась назад, чтобы видеть его лицо. А Эдуард снова погрузился в созерцание моря, как несколько минут назад, когда она наблюдала за ним с террасы. Легкий бриз сдул черные прядки со лба Эдуарда. Какой же усталый у него вид, с внезапной нежностью подумала Клара, усталый, бледный… Она вспомнила, каким он был в юности, когда только что закончил Оксфорд, — невероятно энергичным, полным надежд: он сразу завоевал ее сердце, как пишут в романах. Но и тогда, целую вечность назад, Эдуард умел не подпускать к себе, такой мягкий, щепетильный, такой мучительно вежливый, он позволил ей приблизиться, но почти приблизиться. Он никогда ей не лгал, не давал обещаний, которых, он знал, не мог выполнить, и ни единого раза не слышала она от него слова «люблю».

   Клара отвела взгляд. Она-то настолько любила его, что не в силах была ни ссориться с ним, ни сердиться, ни оставить его. По правде говоря, в их прежних отношениях ей нечем было гордиться, как, впрочем, нечем было гордиться и позже, когда эти отношения практически сошли на нет.

   Да, она выжила; все выживают. Но ни за что на свете она не согласилась бы снова вынести этот ад длиною в пять лет — как она была противна себе, безвольная, никчемная… Ее спасла работа, как говорится, творческие успехи, только работа помогла ей выбраться из этого жалкого существования, упаси боже снова пережить такое. Чтобы еще раз так влюбиться… только не это. Теперь, когда ее мимолетный роман с Эдуардом давно позади, она часто уговаривала себя: «Я счастливая, свободная женщина». Мужчина не способен сделать женщину счастливей, даже если этот мужчина Эдуард.

   Эдуард, набрав пригоршню камешков, принялся лениво кидать их в воду.

   — Ты счастлива? — неожиданно спросил он. Странный вопрос, он застал ее врасплох.

   — Вроде бы, — не сразу ответила она, — вроде бы счастлива:

   — Рад за тебя. — Он повернулся к ней. Потом просто, почти как в былые дни, сказал: — Я знаю, ты была несчастна из-за меня. Мне жаль, что так получилось.

   — Оставь, Эдуард, я понимала, на что шла… — Она нежно сжала его ладонь. — И не раскаиваюсь. Разве что в минуты слабости, раньше, а теперь со мной все в порядке.

   Улыбнувшись чуть напряженной улыбкой, Эдуард кивнул и отвернулся. Но Клара успела заметить выражение его глаз, хоть он этого и не хотел. И снова бессильная жалость и нежность пронзили ее сердце, она тревожно к нему склонилась:

   — Эдуард… что-нибудь случилось? Из-за чего ты так мечешься?

   — Сам не знаю.

   Внезапно он вскочил и, яростно размахнувшись, швырнул стиснутый в пальцах камень. Описав широкую дугу, камень плюхнулся в воду.

   — Сам не знаю, — повторил Эдуард. — Раньше знал. Мне казалось, что знал.

   Он опять принялся мерить шагами берег, Клара шла сзади. Схватив его за руку, заставила остановиться. Она взглянула в его глаза, и ей стало страшно…

   — Этот мир довольно жалок. И бессмыслен, — отрывисто бросил он, потом усилием воли взял себя в руки и уже спокойнее продолжил: — Он уже был для меня таким. После смерти Изобел… Прости. Тебе и своих проблем хватает. Я провожу тебя до машины?

   Он пошел дальше, а Клара, не двигаясь, смотрела ему вслед. Ей хотелось догнать его. Обнять. Встряхнуть хорошенько за плечи. Догнать и крикнуть: «Неправда, мир не таков, совсем не таков!» Но она не посмела. Она действительно верила, что жизнь совсем не так мрачна, но понимала, как нелепо что-либо говорить, каким дурацким покажется Эдуарду ее выкрик — разве сама она стала бы кого-нибудь слушать года два назад, когда ей было нестерпимо одиноко.

   Она медленно побрела следом. Наблюдавшая за ними с террасы Жислен отвернулась.


   Вечером для Жислен, Эдуарда, Кристиана и приехавшей хозяйки дома был устроен торжественный, изысканно сервированный ужин; все, соответственно, нарядились в вечерние туалеты. Гости чувствовали себя неловко, ибо хозяйка была в преотвратном настроении, что стало очевидно в первую же минуту после ее прибытия. Кристиан, ничего не подозревавший о подоплеке, честил ее на все корки.

   На свою виллу Луиза прибыла в синем «Бентли», эскортируемом еще двумя автомобилями: в первый была загружена горничная и драгоценности баронессы, во второй — пятнадцать виттоновских сундуков, чемоданы, шляпные коробки — словом, все самое необходимое на целую неделю вдали от Парижа. Жислен пошла вместе с Эдуардом встречать ее, вот чудачка, подумал Кристиан, ибо Луиза одарила обоих жутко злобным холодным взглядом, недвусмысленно дав понять, что присутствие в ее доме сей наглой особы безумно ее раздражает. Жислен старалась не обращать внимания на эти выразительные взгляды, ей нужна была эта ночь, а утром ей все равно уезжать, с тяжелым сердцем думала Жислен, увы. Луиза с кислой миной шествовала по свежевыкрашенным комнатам и без устали причитала:

   — Жислен, неужели я выбрала эту ткань? На образце тон был совсем другим, более мягким, да и цвет был более изысканным. Может, эти шторы просто неудачно повесили? Совершенно не смотрятся.

   Вид ее спальни чуть не довел бедняжку Луизу до слез; вторую спальню она уже едва удостоила взглядом. Бильярдную она нашла отвратительной, оранжерею — начисто загубленной, гостиную — невероятно унылой. Когда, завершив осмотр владений, они вернулись в комнату для гостей, Луиза дала волю своему раздражению.

   — Жислен, ты мне все замечательно тогда объясняла и сумела убедить. Только теперь я поняла — совершенно не то, что нужно. Эти голые, без мебели почти, стены! Бр-р! Они ужасно подавляют. А цвет штор? Мы же остановились на розовом. У тебя здесь скорее беж. Такой тусклый… тусклый и совершенно невыразительный. И что это за материал?

   — Это мокрый шелк, Луиза, — Жислен изо всех сил старалась отвечать ровным голосом. — Шелк ручной работы. Этот шелк получают из особых коконов, он очень редок. Мне привезли его из Таиланда, самая модная ткань. Сейчас все гоняются за мокрым шелком.

   — Не понимаю, что в нем хорошего?! — резко перебила ее Луиза. — Я всегда недолюбливала Таиланд. Вот Бирма — другое дело…

   Она опустилась в кресло, но тут же вскочила, издав страдальческий вопль. Кристиан и Эдуард, участвовавшие в ответственном смотре, украдкой переглянулись.

   — Стены! Жислен, что ты натворила со стенами? Посмотри, как невыигрышно смотрится теперь мой чудный Сезанн. И даже Матисс, Ксавье так любил его… До чего грустный у бедных картин вид. Потерянный какой-то. Эдуард и вы, Кристиан, вы согласны со мной?

   Сезанн есть Сезанн, куда бы его ни приткнули, хоть на стенку замызганной мансарды, подумал Кристиан и молча пожал плечами.

   — Этим картинам довольно трудно потеряться, — с мягкой осторожностью сказал Эдуард, будто прочел мысли Кристиана.

   Жислен улыбнулась, а Луиза обожгла предателя-сына свирепым взглядом.

   — Вам необходимо немного отдохнуть, мама. Вы, наверное, устали в дороге.

   — Ничуть. И пожалуйста, не обращайся со мной как со старой развалиной. Порою ты бываешь на редкость бестактным, Эдуард…

   Тут Луиза замолчала. Посверлив гневными очами Эдуарда, она взялась за Жислен. Смерив всю ее взглядом, от тщательно уложенных смоляных волос до черных открытых туфелек, она посмотрела ей в глаза и с сарказмом произнесла:

   — Поделом мне, буду знать, как доверяться друзьям.

   С этими словами она удалилась, призывая свою горничную. К невероятному изумлению Кристиана, Жислен и Эдуард украдкой виновато переглянулись. Ничего себе!

   И теперь после всех этих сцен они собрались на торжественную трапезу. Комната утопала в цветах, в огромных вазах красовались розы, жасмин, веточки мимозы и цветущих апельсинов — одуряющие, сладкие ароматы. Длинный стол был освещен четырьмя серебряными канделябрами; сервиз — лиможского фарфора. И — гробовая тишина. Луиза в бархате и розоватом жемчуге; Жислен в броском алом наряде; Кристиан в зеленом бархатном смокинге и с шелковой канареечного цвета бабочкой на шее; и Эдуард — в собственных мыслях и совершенно отрешенный от сидящих за столом. Этот кошмар длился целый час. Все было до того нелепо, что Кристиан едва сдерживал смех и успел за этот час основательно набраться. Он взглянул на Эдуарда и почувствовал уколы совести. Даже перестал себе подливать. А впрочем, какая разница? В подпитии он или в перепитии, кому какое дело — за роскошным столом царили ледяная враждебность и подозрительность.

   Кристиану показалось, что Луиза решила освоить новую роль: сварливой властной старухи, только клюки с серебряным набалдашником недоставало. Кристиан с ужасом представил эту ведьму лет эдак через пять, будет стучать этой самой клюкой в пол, превращая жизнь близких в ад. Сейчас ей шестьдесят семь; говорят, в последние десять лет ее любовные интрижки стали менее регулярными. Чует, старая, что от ее неотразимости остались жалкие крохи, как не чуять, пора, пора осваивать новое амплуа — взамен роковой соблазнительницы. Кристиану подумалось, что он впервые за долгие годы их знакомства обратил внимание на возраст Луизы. Стареет, с тоской вздохнул он, — все мы стареем. Мне самому через два года стукнет сорок, полжизни как не бывало, а может, и не пол, а больше.

   Он перевел взгляд на Эдуарда — та же каменная маска, и точно воды в рот набрал. М-да. Даже Эдуард стареет на глазах. Бледный, усталый, несчастный… — я-то помню, каким он был в Оксфорде. Когда нам было по двадцать. Когда нам все было нипочем. Когда нам еще не наставила шишек жизнь…

   Кристиан опустил голову, предавшись меланхолическим раздумьям о бренности всего сущего, могильных червях и эпитафиях.

   Посмотрев на пригорюнившегося друга, Эдуард решил, что он здорово перебрал. Того гляди, расплачется. Жислен и его мать о чем-то яростно спорили:

   — Ну что ты, дорогая. Это была Харриет Кавендиш, а происходило все в пятьдесят втором году. Она тогда вышла замуж за Бинки. Я отлично помню.

   — Ты путаешь, Жислен. Я знала Харриет совсем еще девочкой. Это было в сорок восьмом, а замуж она вышла совсем не за Бинки…

   — Прошу извинить меня… — Эдуард встал и во внезапно обрушившейся на него тишине пристально вгляделся в материнское лицо, в мерцающее пламя оплывающих свечей. В их неверном свете комната вдруг раскололась, стала похожа на бессмысленную груду осколков и качнулась вбок — потом все стало на место. Эдуард смотрел на стол и думал: «Вот, вот на что тратим мы нашу жизнь. На злобу. На мелкие дрязги. На никчемные посиделки. Как мы живем — сплошная суета, и так до конца наших дней».

   Он с церемонной вежливостью произнес:

   — Очень прошу меня извинить. Мама, Жислен, Кристиан. Вынужден покинуть ваше милое общество. Увы, дела.

   Кристиан ждал, что Эдуард тотчас уйдет. Но нет, у стула матери он замедлил шаг, и лицо его просветлело. Мать и сын посмотрели друг другу в глаза, Луиза милостиво протянула Эдуарду руку. Сжав ее ладонь, Эдуард учтиво коснулся ее губами. И тут Луиза вдруг резко выдернула свою руку.

   — Какой же ты эгоист, — выпалила она. — Мать только приехала, но ты верен себе — работа, работа… Ну что ж, ступай. Оставь меня одну — это в твоем духе…

   — Но вы же не одна, — попытался оправдываться Эдуард, но она резко его оборвала:

   — Нет, именно одна. Твоя мать — одинокая, стареющая женщина. До которой нет дела никому на свете…

   — Мама, прошу. Зачем вы так… Вам же известно, что я…

   — Что — ты? Какой от тебя толк? Никакого, и никогда не было. А-а… — Луиза издала жалостный стон. — В такие минуты мне ужасно недостает моего дорогого Жан-Поля… — Она прижала к глазам кружевной платочек. Не веря собственным глазам, Кристиан наблюдал за этим вконец его озадачившим спектаклем, но слезы были явно натуральные, хотя и не слишком обильные.

   Эдуард промолчал, оставаясь внешне спокойным, только побледнел чуть сильнее. Замерев от неловкости, он молча смотрел на склоненную голову матери. Немного подождав, как обычно, пожелал ей спокойной ночи — будто не произошло ничего особенного. Потом вежливо поклонился, как его приучили делать в детстве. После чего развернулся и не спеша вышел из комнаты.

   Примерно через два часа после этой семейной сцены, то есть около двенадцати, Жислен еще бодрствовала, стоя на террасе и вглядываясь во тьму, где угадывалось море.

   По сути, званый ужин кончился, как только Эдуард вышел из-за стола. Вскорости удалилась к себе в спальню взвинченная Луиза. Жислен осталась один на один с Кристианом. Им подали кофе, и Жислен решила воспользоваться ситуацией и что-нибудь выведать. Кристиан был ей несимпатичен, но она знала, что он более остальных близок с Эдуардом, отчего бы ей его не поспрашивать, он хорошенько выпил, глядишь, хмель развяжет ему язык, который он обычно держит за зубами.

   Кристиан, однако, не собирался оправдывать ее надежд. С намеренной бесцеремонностью он развалился на диванчике; одну из роскошных новеньких диванных подушек он не задумываясь сунул себе под ноги, обутые, как заметила Жислен, в старомодные залоснившиеся уже комнатные туфли из черного бархата.

   — Ну вот, теперь можно и почитать, чудненько! — изрек он, покосившись на Жислен, и раскрыл потрепанную книжку. Это был Пруст, на французском. Жислен не читала Пруста и от этого разозлилась еще больше.

   — Изумительная книга, — он поднял голову и взглянул на Жислен. — Каждое лето перечитываю. Сколько успеваю и если успеваю. В молодости моим самым любимым чтением было стендалевское «Красное и черное», ну еще «Воспитание чувств», до сих пор обожаю эти романы. Но теперь, когда я далеко не юноша, — он вздохнул, — а, как говорится, мужчина средних лет, меня тянет на Пруста.

   — А что, английских романов вы не читаете? — довольно ехидно спросила Жислен.

   — В общем, нет, — признался Кристиан, — по собственной воле не читаю.

   Он с озабоченным видом принялся искать нужную страницу. Пока утонченный Кристиан пролистывал книгу, Жислен заметила, что у него имеется малоприятная привычка загибать уголки, не поздоровилось и этому зачитанному томику Пруста. Жислен поджала губы: сама она читала редко, но никогда не позволяла себе так варварски обращаться с книгами.

   — Прочел уже «По направлению к Свану», — он поднял взгляд на Жислен. — Теперь добрался до «Девушек в цвету»… Бальбек… Альбертина…

   — Скажите, пожалуйста!

   — Пруст тонко понимает природу любви, верно? — И опять он посмотрел на Жислен неприятным взглядом, от которого ей стало не по себе. — Так где же я остановился? Ага, нашел. Кстати, замечательное место — вы наверняка его помните. Вот послушайте.

   Откашлявшись, он затянул неестественно высоким тягучим голосом (Жислен терпеть не могла этой его манерности):

   — «Давным-давно, еще на Елисейских полях, я догадался…» — нет, не здесь, следующий абзац, да — «…когда мы влюбляемся в женщину, мы всего лишь проецируем на нее состояние своей души, и главное не в том, насколько данная женщина достойна нашего поклонения, а в силе этого состояния…»

   Чуть помолчав, он улыбнулся.

   — Там дальше много чего написано, но в этом суть, вы не согласны? Читая эти строки, я частенько вспоминаю Эдуарда, только никогда ему в этом не признаюсь.

   Жислен ответила ему холодно-настороженным взглядом. Она чувствовала, Кристиан намекает на что-то, о чем ей совсем не хотелось бы услышать.

   — Ваш Пруст не слишком лестно отзывается о женщинах, — произнесла, помедлив, Жислен. — Но его мысль можно повернуть и по-другому. Женщины проецируют на мужчин все свои мечты и представления о жизни… — Она с невольным презрением подумала вдруг о Луизе.

   — В самом деле? — На лице Кристиана мелькнула улыбка. — Я и не предполагал. Вам, конечно, лучше знать. Я-то никогда не мнил себя знатоком женщин.

   С этими словами он, облегченно вздохнув, снова уставился в книжку и затих. Жислен, страшно раздосадованная, сидела рядом, гадая, на что же он намекал… ведь намекал? Она нервно зашелестела журналом. Выкурила сигарету, потом вторую. В конце концов, не выдержав, ушла, даже не сказав ему «спокойной ночи».

   Она вошла в свою комнату, но разве она могла уснуть? После такого-то денечка! Одна сцена мучительней другой всплывали в ее памяти. Эдуард на берегу с Кларой, какую жестокую ревность ощутила она, увидев их вдвоем. Выволочка от Луизы, с издевательскими ее замечаниями — как же ей хотелось заткнуть рот этой ведьме, что-что, а постоять за себя она бы сумела… если бы рядом не было Эдуарда.

   Мечась из угла в угол по комнате, Жислен вдруг поняла: если сегодня же, пока она еще не уехала, она не увидит Эдуарда, то сойдет с ума. Только бы побыть с ним рядом, услышать его голос, больше ей ничего не надо, уговаривала она себя, хотя воображение безжалостно увлекало ее дальше… Что же его все-таки мучает? Он ведь места себе на находит, совсем как она сама. Она чувствовала, что он переживает какой-то кризис, борется с собой; его нервозность и замкнутость напоминали ей обманчивое затишье перед грозой — нет, причина не в Луизе и не в махинациях де Бельфора…

   Стоп, стоп. Луиза и де Бельфор. Прекрасный повод для разговора. В сложившихся обстоятельствах она вполне может им воспользоваться, и ее участливость не покажется неестественной.

   Я больше так не могу, подумала Жислен. Не могу. В Париже, возможно, придется выжидать долгие недели, когда представится случай поговорить с ним. Нет, сейчас! Сегодня же.

   По террасе, окаймляющей весь дом, она нерешительно двинулась в сторону комнаты Эдуарда. Ей припомнился давний-предавний случай. Ей было тогда пятнадцать: неуклюжий переросток с угловатыми плечами… Она была приглашена в Сен-Клу, прием устраивали в саду. Тысяча девятьсот тридцатый год. Она вспомнила, как Ксавье де Шавиньи вел под руку свою знаменитую жену, в чудном платье от «Шанель», хрупкую, изящную — очаровательную, совсем не похожую на саму Жислен, но как же ей хотелось быть именно такой! Она следила за ними через разделявший их газон: Луиза подняла голову и что-то сказала мужу. Он улыбнулся, обнял ее за талию — они не знали, что за ними наблюдают, — а потом ладонь его неспешно соскользнула к ложбинке между бедер и задержалась там. На одну секунду. Короткий миг — и они уже снова чинно шли по дорожке.

   Этот интимный жест, его обыденность заставили Жислен вдруг остро ощутить свою женскую суть. Она мало что знала и понимала тогда в подобных вещах. Но смысл этого жеста поняла точно: ее собственное тело мгновенно откликнулось на него мучительной истомой. Она возжелала Ксавье де Шавиньи, всем сердцем, каждой клеточкой своего мозга, эта тайная страсть владела ею до самого замужества, потом все прошло само собой.

   Тридцать два года минуло с того дня, почему же ее не оставляет чувство, будто сейчас, нарядившись в алое платье, замирая от робости, она идет по этой террасе на свидание, о котором ей мечталось в пятнадцать лет?


   Комната Эдуарда располагалась в другой стороне виллы. Вот его окно, такое же, как и в ее спальне, — до пола. Наружные ставни были отворены, но внутренние прикрыты, хотя и неплотно, наверное, чтобы на свет не летела мошкара, потому что шторы задернуты не были.

   В нескольких шагах от окна она остановилась. На большее храбрости не хватило. Что это она, в самом деле… бродит по темному дому, собирается ломиться к Эдуарду в комнату…

   Она простояла, выжидая, минут пятнадцать. Никто не появился. Она начала зябнуть в своем шелковом платьице. Но вот на жалюзи возник чей-то силуэт, и она решилась — почти решилась, сейчас она окликнет его, но услышала, как он что-то спрашивает, и в ответ — голос Кристиана. Робость сразу улетучилась: она осторожно подошла к окну и прислушалась.

   Тем временем в комнате происходило следующее. В дверном проеме возник Кристиан с Прустом под мышкой. Эдуард сидел за столом, заваленным бумагами, к которым он, совершенно очевидно, не прикасался.

   Пробежавшись взглядом по нетронутым стопкам бумаг, Кристиан посмотрел на друга. Покачал головой.

   — Не спишь, так я и знал. И не вздумай делать вид, что работаешь. Боже! Ну и вечерок нынче выдался! Я решил, что моему другу требуется моральная поддержка.

   — Иными словами, тебе хочется коньячку. Ладно, садись, будет тебе коньячок.

   Кристиан уселся поудобнее, вытянув длиннющие ноги и положив под голову сомкнутые в замок ладони.

   — О господи! Когда старая ведьма уберется, будет спокойней. Глядишь, и отдохнем еще. Сегодняшний вечер очень напоминал мне пир у Борджиа, а тебе? Какая муха укусила Луизу, что с ней?

   — Всего понемножку. — Эдуард пожал плечами. — Ничего нового. Будь к ней снисходительней. И добрее. Если тебе не трудно.

   — Да ради бога, как скажешь. Я постараюсь, — пообещал он, принимая от Эдуарда бокал с коньяком. И, прищурившись, остро посмотрел на друга. — Ну ты-то знаешь, в чем дело? Я имею в виду тебя, а не Луизу. До меня только сегодня утром дошло. Элен во Франции. И ты знаешь об этом. Это и есть причина твоего сплина, я угадал? Да еще так близко, час езды по побережью, а если тебя пустить за руль — и того меньше. Ты торчишь на маменькиной вилле, а она здесь, под боком, в Каннах. Можно ли такое вынести? И нечего смотреть на меня волком и грозно сдвигать брови, я умолкаю. Я основательно подкрепился кларетом и Прустом, так что тебе меня не переубедить.

   — Дело не только… в Каннах, — Эдуард опустился в кресло напротив. — Причин сколько угодно. Возраст сказывается. Болтовня надоела — чего только не наплетут люди. Не сердись. Я мастер нагонять тоску.

   — Что верно, то верно, — весело согласился Кристиан. — И знаешь почему? Ты не умеешь плыть по течению — не дано тебе. Никуда не денешься. Ты честно пытался — не понимаю зачем. — а теперь устал. Устал просто верить — вот Пруст верить умеет. Перечитай его. Тебе полезно. — Он рывком выпрямился и склонился к Эдуарду: — Пора тебе определиться. Или выкинь эту историю из головы, или делай что-нибудь. Садись за руль своего черного мастодонта и дуй в Канны или где она там. Явись к ней и скажи: «Вот он я. Поедешь со мной?» Ну что, недурственный сценарий? — Кристиан улыбнулся.

   Эдуард невольно улыбнулся ему в ответ.

   — Да, не лишен достоинств, честно признаю. Есть в твоем сценарии некая мальчишеская удаль, пожалуй, это в моем вкусе.

   — Еще бы не в твоем. Ты ведь и сам у нас вполне удалой мальчик. Ну не мальчик, так удалец-то точно. Под настроение, конечно. Сейчас у тебя именно такое настроение — почему бы не попытать счастья?

   — Потому что я принял решение не давить. И точка. Пусть она сама выбирает. К тому же ты забыл о некоторых мелких нюансах.

   — Это о муже, что ли? — Кристиан небрежно махнул рукой. — Брось! Эка важность…

   — Оставим этот разговор, Кристиан. Знаю, знаю — ты хочешь мне помочь. Не надо. Правда, не стоит. У меня нет желания говорить на эту тему.

   — То-то и оно.

   Кристиан отхлебнул коньяку. Раскурил русскую, темного табака, сигарету и некоторое время молчал. А потом другим, уже ровным голосом переспросил:

   — Ты устал верить? Устал надеяться? Я просто не знаю, как точно обозначить то состояние, в котором ты был все это время. Так я угадал?

   Эдуард резко поднялся и подошел к окну, потом снова вернулся к столу.

   — А как не устать? Да, иногда чувствую: больше нету сил. Легко ли верить, когда не на что опереться? Кроме воспоминаний. И собственного упрямства… — Эдуард печально улыбнулся, опять усаживаясь.

   — Не пора ли покончить с этой историй? — осторожно спросил Кристиан. Эдуард в ответ покачал головой:

   — Не пора. Да и вряд ли получится. Это было бы похоже на самоубийство. Такие дела. Вот тебе исчерпывающий ответ.

   Друзья переглянулись; скорбно помолчав, Кристиан со вздохом произнес:

   — Действительно исчерпывающий. Вообще-то я тебя понимаю. Одно мне не ясно: как тебе удается быть таким постоянным? Мой-то нрав тебе известен — порхаю этаким мотыльком…

   — Не прибедняйся, ты тоже постоянен в своих привычках, — заметил Эдуард.

   — О черт! Может, и так, — безо всяких экивоков, но как бы вскользь обронил Кристиан, ведь все-таки он был англичанином, да и смутился немного.

   Он загасил окурок, вылил в себя остаток коньяка и поднялся.

   — Ну ладно, поболтали — и будет. У меня и так сегодня масса впечатлений. Пойду спать. — Он глянул на часы. — Уже полночь минула. Надеюсь, Жислен к тебе не нагрянет? После ужина вид у нее был абсолютно обезумевший, типичная сексуально озабоченная климактеричка. Кошмарное зрелище. Впрочем, ночные визиты вроде бы не в ее стиле, однако чего на свете не бывает, верно, старина?

   — Кристиан…

   — Да, кстати, что у тебя с ней? Когда Луиза в гневе понеслась к себе, вы так выразительно друг на дружку посмотрели. Прямо заговорщики. Если бы я не был уверен, что даже твой подпорченный католическим воспитанием вкус не приемлет размалеванных перезрелых хищниц, то вполне…

   — Не суй свой нос, куда тебя не просят, понял? Я знаю Жислен сто лет, мы вместе ра-бо-та-ем, а на днях она оказала мне неоценимую услугу, но это касается моей матери, а ты тут совершенно ни при чем.

   — Понятно, вот она, ваша тайна. Пока ты думаешь, что она занимается дизайном, а не тобой…

   — Кристиан, это становится смешным…

   — Это тебе смешно, а ей явно не до смеха, — тут же среагировал Кристиан.

   — Убежден, что ты ошибаешься. Ты недооцениваешь Жислен. У нее, может быть, множество недостатков, но она совсем не дура. И тебе прекрасно известно, что я не давал ей ни малейшего повода…

   — А что, обязательно нужен повод? Ты, мой милый, тоже вроде не дурак, но это не мешает тебе быть иногда на редкость тупым.

   Ответа не последовало. Друзья молча посмотрели друг на друга, и тут Кристиан, не выдержав, расхохотался. Губы Эдуарда тоже легонько дрогнули.

   — Очень надеюсь, что ты ошибаешься. Очень.

   — Я не ошибаюсь. Никогда. У меня нюх на такие вещи. — Кристиан двинулся к двери, но оглянулся и лукаво посмотрел на Эдуарда.

   — А ведь Луиза права насчет дома, хотя ее придирки не всегда были справедливы, в целом права — ты так не считаешь? Безупречность, доведенная до абсурда, — ни уму ни сердцу. Я видел, ты даже вздрогнул от эдакого совершенства…

   — Согласен. Действительно чересчур, — сказал Эдуард. — А теперь, ради бога, отправляйся-ка ты спать…

   За Кристианом захлопнулась дверь. Эдуард сел за стол. Он глянул на папки с бумагами, потом опустил голову на ладони.

   Жислен отпрянула от окна. Ее чуть не вырвало, но она не издала ни звука.


   К завтраку Жислен оделась очень тщательно. В строгий черно-белый костюмчик из льна. А накрасилась совсем немного, не так, как обычно; она глянула в свой стакан и тут же услышала вчерашний презрительный голос Кристиана: «Размалеванная… Климактеричка». Этот мерзкий маленький извращенец Кристиан стал ей просто отвратителен. Как стал отвратителен и Эдуард де Шавиньи, неизменно вежливый, галантный Эдуард, у которого не нашлось ни одного доброго слова в ее защиту, это ли не обидней колкостей Кристиана? Эдуард, который поднял ее на смех…

   Завтрак был накрыт на террасе. Жислен пришла первой, что ж, она подождет сколько нужно. Луиза наверняка и очень кстати еще в постели; она не встает раньше двенадцати. Нет, она ни за что не уйдет, пока не увидит Эдуарда, пока не бросит ему в лицо фразу, которую обдумывала полночи. Она покрутила в пальцах аппетитный рогалик, выпила две чашки кофе и наконец с мстительной радостью увидела идущих с другого конца террасы Эдуарда и Кристиана. Значит, его дружок тоже услышит ее слова — тем лучше.

   Они уселись за стол. Эдуард, в кремовом полотняном костюме, был очень хорош собой: чуть загорелый, посвежевший — не то что вчера вечером.

   — Доброе утро, Жислен…

   — Славная погодка, — Кристиан опустился на стул. Подставил лицо солнечным лучам. Жислен не торопилась, выжидающе им улыбаясь и чувствуя, как ее раздирают злость и жгучая обида.

   Она разломила второй рогалик и стала намазывать на ломтик мед, пока Эдуард расписывал возможные развлечения.

   — Можно посмотреть игру в шары. Потом ленч. А после полазить по холмам…

   — Согласен лазить где угодно, только не торчать на пляже. У меня идиосинкразия к пляжам…

   — Когда вам выезжать, Жислен? У вас здесь есть машина?

   Какие мы вежливые, какие заботливые! Жислен посмотрела на Эдуарда с ненавистью.

   — Я на машине, сейчас уже поеду. Хочу навестить одного приятеля, он маклер, скупает и перепродает здешние виллы. Густав Нерваль. Вам не случалось иметь с ним дело?

   А ведь неплохая идея, подумала Жислен. Как же ей раньше не пришло в голову навестить Нерваля. Он хотя бы не лицемер.

   — Фамилия знакомая… но я вроде с ним не встречался, — покачал головой Эдуард.

   — Милый человек, он бы вам понравился. Ой, чуть не забыла, вы и представить себе не можете… — Она выдержала паузу. — На днях Нерваль устраивал вечеринку в «Кап д'Антиб» в основном для киношного люда. Меня он тоже пригласил, и знаете, кого я там встретила? Вашу подругу.

   — Мою подругу? — Эдуард мгновенно сделался неестественно спокойным.

   — Элен. Помните такую? Мы с Жан-Жаком видели ее у вас на Луаре. Правда, очень-очень давно, чуть ли не в пятьдесят девятом году.

   Эдуард и Кристиан ловили каждое ее слово. Жислен торжествовала. И замечательно равнодушным тоном, как бы между прочим, продолжила:

   — Элен Харт. Ее теперешнее имя. Она ведь актриса — вы знали об этом? Причем, кажется, из числа новых знаменитостей. Как же она хороша! Еще лучше, чем была, насколько я могу судить по прежней встрече. Мила необыкновенно. Очень повзрослела. Я прямо-таки влюбилась в нее… Я сидела как раз рядом с ее мужем. На редкость красивый молодой человек. Само очарование. У них такая любовь, просто не сводят друг с друга глаз, трогательно невозможно. У них уже имеется ребенок — прелестная дочурка…. Надо же, как летит время…

   После этих слов, в соответствии с придуманным ночью сценарием, Жислен слегка нахмурилась и будто бы с обидой добавила:

   — Я, конечно же, напомнила ей о той встрече, но она совершенно о ней забыла, начисто. Представляете? Не помнит ни меня, ни тот ужин, тогда я назвала ваше имя — никакого впечатления. В этот момент к нам кто-то подошел, и мне больше не удалось с ней побеседовать. Она наверняка вспомнила бы, наверняка. Разве можно забыть тот чудный вечер и ночь. А я-то думала… Молодым свойственна забывчивость, правда? Меня иногда пугает, с какой легкостью они избавляются от прошлого… Ну да что это я разболталась. Просто подумала, может, эта встреча будет вам любопытна.

   Она отодвинула тарелку и поднялась.

   — Мне пора. Спешу. Из-за этой виллы я припозднилась с другими заказами. Кристиан, не очень увлекайтесь чтением! Эдуард, страшно рада была вас видеть, уверена, что Луиза… впрочем, сейчас не время обсуждать.

   Она махнула рукой.

   — Приятного вам отдыха.

   Повернулась и ушла. Ее распирала гордость. Все вышло как по нотам, не придерешься; она очень надеялась, что от этого удара Эдуард не скоро опомнится.

   Итак, Густав Нерваль, подумала Жислен, усевшись за руль щеголеватого автомобиля и включив зажигание. Все лучше, чем ее Жан-Жак. Совсем не beau ideal[21], но почему бы нет? Нерваль так Нерваль.


   Кристиан с Эдуардом вслушивались в затихающее жужжание отъехавшей машины. Кристиан сказал:

   — Врет. Эдуард, она же сука, безмозглая ехидная сука, конечно, врет.

   — А зачем ей врать? Она же ничего не знает про Элен. Видела ее один раз. При ней я ни разу даже имени ее не упоминал.

   — Ну и что. Все равно врет. Слишком уж довольный у нее вид…

   Эдуард молчал.

   — Думаешь, врет? — наконец выдавил он. — Может, врет. А скорее всего так оно и было. Я-то знаю. Я заранее знал, что она скажет.

   Когда Жислен ушла, Эдуард вскочил на ноги. И только теперь снова сел за столик. Кристиан открыл было рот, собираясь что-то возразить, но Эдуард неожиданно жестко остановил его:

   — Не нужно, Кристиан.

   Кристиан послушно промолчал. Эдуард налил себе кофе. Через пару минут Кристиан все-таки не выдержал, взорвался:

   — Ради бога, Эдуард. Как ты так можешь?! Хоть бы разозлился… ну я не знаю… излил бы мне душу, рассказал бы, что у тебя на уме, в буйной твоей головушке, напился бы, наконец. А что, это самое лучшее, черт возьми, лекарство. Ну не молчи ты так. Не держи этот кошмар в себе…

   — Ладно.

   К удивлению Кристиана, Эдуард поднялся, резко отодвинул стул.

   — Неплохая мысль. Давай напьемся. Я не против. Я уже и не помню, когда в последний раз напивался. Собеседник из меня никудышный, но пить я умею. Давай на этом и сосредоточимся, договорились?


   Улетали они из Ниццы; кинофестиваль закончился. В аэропорт их вез огромный лимузин, но без кондиционера: было ужасно жарко. Сидящий на заднем сиденье Тэд что-то, как всегда, насвистывал; Льюис молчал, Элен смотрела в окошко.

   Уже у самого аэропорта, когда они пережидали красный свет, их нагнала ехавшая сзади машина. Элен услышала характерный хриплый рев мотора, потом увидела сбоку черный длинный автомобиль с низкой, как у всех спортивных машин, посадкой — «Астон-Мартин».

   Элен почувствовала, как у нее замерло сердце. Она отчаянно рванулась вперед, вытянув шею: нет, это не его машина. Сиденья другого цвета, и за рулем совершенно незнакомый человек. Дали зеленый, и «Астон-Мартин» легко их обогнал; уже с тупым равнодушием Элен отметила, что номер у автомобиля швейцарский, а не французский.

   Она прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. При виде этого черного автомобиля рухнули все старательно возводимые ею заслоны от прошлого, Эдуард заполонил ее целиком. Она слышала его голос; чувствовала его прикосновения, ощущала запах его волос и кожи. Он был сейчас близок ей, как никогда с той поры, как его нет с ней, ближе, чем в ту ночь, когда она сбежала из гостиницы на улочку Святого Юлиана. Настигнувшая ее любовь и тоска были так остры, так мучительны, что она потеряла контроль над собой, забыв на миг, где она, с кем и почему она здесь, в этом душном лимузине.

   В аэропорту их окружили фоторепортеры. Только что стало известно, что «Короткая стрижка» получила «Пальмовую ветвь»; Элен получила приз за лучшее исполнение женской роли.

   Репортеры щелкали аппаратами, нацелив их на Тэда Ангелини. Каждый норовил подобраться поближе к Элен. Льюиса оттеснили в сторонку, до него никому не было дела.

   Репортеры что-то кричали ей — на английском, французском, итальянском; щелчки фотовспышек, щелчки затворов. Крики стали еще громче, потому что Элен явно не слушала.

   Тэд, не выдержав, взял ее за руку.

   — Тебя просят улыбнуться, — сказал он. — Разве ты не слышишь? Им хочется тебе что-то сказать.

   — Что же? — она безжизненными глазами посмотрела на него. — Что они хотят сказать?

   — То, что я тебе всегда обещал, — ответил Тэд. — Ты — звезда.

   И он мягко надавил ногтем нежную кожу ее запястья.


   — Отвратительно. У меня нет слов. Удивительный эгоизм и бездушие. Бросили меня одну на целый день и на полночи. Я слышала, когда вы изволили явиться, ты и твой дружок. Представляю, что вы вытворяли в Сен-Тропезе. Вы напились до беспамятства. Ты и твой дружок. Он еще и песни горланил.

   Луизу чуть не трясло от злости. Она вызвала Эдуарда в свою комнату, по которой были разложены приготовленные для чемоданов вещи.

   — Я уезжаю. Я немедленно возвращаюсь в Париж. А ты поступай как знаешь, можешь оставаться, можешь уезжать. Только прежде, будь так любезен, объясни мне наконец, что произошло, и не вздумай дурачить меня всякими отговорками и выдумками. Я хочу знать… Я хочу знать, что с Филиппом. Где он? За что ты его уволил? Почему я не могу никак с ним видеться? Я пыталась до него дозвониться — никто не отвечает; в его доме никого нет, даже слуг… Я требую объяснения, Эдуард. Требую… — Она едва сдерживала слезы.

   — Мама…

   — Я хочу знать, Эдуард! Я не желаю, чтобы со мной обращались как с малым ребенком. Кто дал тебе право? Как ты смеешь!…

   — Хорошо, я скажу, — сказал Эдуард, глядя на ее подрагивающие губы. У него ломило все тело, раскалывалась голова, от солнца слезились глаза; он был небрит, и вчерашний загул совершенно не принес ему облегчения. Скорее наоборот, тоска его усилилась, он чувствовал, насколько он отчужден от самого себя, от жизни, а теперь, в довершение всего, и от собственной матери. Он не испытывал к ней злости, только холодное отвращение, возможно, поэтому он рассказал ей все без утайки, рассказал, поддавшись своему настроению.

   Как только он начал говорить, Луиза села и принялась слушать, в первый раз на его памяти не прерывая его.

   Как только он умолк, она вскочила на ноги, и Эдуарду показалось, что она сейчас ударит его.

   — Какой же ты дурак! Как, как ты мог так поступить! Кто просил тебя вмешиваться?! Как ты посмел решать все без меня, даже не поинтересовавшись моими желаниями, моим мнением. Ты вообще-то знаешь, что натворил? Ты понимаешь хоть что-нибудь в этой жизни? Да где тебе… Ты безнадежно слеп. Безнадежно слеп, высокомерен и туп…

   — Мама, я предпринял все что было можно в этой ситуации. Да, неприятно, но вы сами просили меня рассказать, и я послушался. Де Бельфор использовал для своих делишек мою компанию, а еще он использовал вас…

   — Ты думаешь, я не знала? — наседала она, незаметно для себя переходя на крик. — Ты думаешь, я настолько глупа? Конечно, думаешь. Но я не дурочка. Ты слышишь? Я знаю, что представляет собой Филипп де Бельфор, я сразу его раскусила. Ну и пусть, пусть он такой. Да, ему нужны были мои деньги, мое положение… что из этого? Не он первый, отнюдь… Ну и пусть. Главное, что он был рядом. Дарил мне приятные пустячки. Присылал цветы. Звонил. Присылал за мной машину. С ним я снова почувствовала себя молодой, уверенной в себе — я была счастлива.

   — Ну если это все, что вам требуется для счастья, то очень скоро вы снова будете счастливы, мама.

   И тут она его ударила: пощечина обожгла его щеку. Чтобы сделать это, Луизе пришлось привстать на цыпочки, а когда она отпрянула, по лицу ее катились слезы, она содрогалась от негодования.

   — Ты не понимаешь. И никогда не сможешь понять. Ты не понимаешь, что значит любить, не дано тебе… У тебя нет ни сердца, ни воображения. Жан-Поль был далеко не ангел, но он стоил тысячи таких, как ты, сухарей, — и я любила его поэтому, и все женщины были от него без ума. Он был открытым, добрым, щедрым человеком, с ним было весело — не то что с тобой. Назови хоть одну женщину, которой нужен был ты, а не твое имя и положение. Что? Не можешь? Ничего удивительного. Потому что выйти за тебя замуж — все равно что взять в мужья робота, автомат…

   Эдуард отшатнулся.

   — Неправда. Вы зря так говорите… Неправда. Ведь Изобел…

   — Что Изобел?! — Луиза вскинула голову. — Даже Изобел оставила тебя на потом, когда не оставалось ничего получше.

   Эдуард ошарашенно замер. Он вдруг снова почувствовал себя мальчишкой. Луиза всегда это умела — нанести удар в самое больное место, так чтобы от боли и негодования он не смог произнести ни слова. Луиза поняла, что ей удалось глубоко его ранить; торжество и злорадство отразились на ее лице. Он успел их увидеть, но почти в тот же миг рот ее страдальчески округлился:

   — Он был последним моим шансом, — простонала Луиза. — Я уже немолода. Да, Филипп был последним моим шансом, и ты лишил меня этого шанса, ты все испортил, ты испортил мне жизнь, ты всегда все портишь… Как же я ненавижу тебя за это! Я ненавижу тебя, Эдуард! И никогда тебе не прощу…

   Глаза ее засверкали от слез, щеки окрасились ярким румянцем — на миг она снова помолодела. Точно сквозь дымку Эдуард увидел, как его мать, благоухая розами, входит в детскую, услышал неровный ее смех… Он накрыл рукой глаза, и видение исчезло.

   — У вас был однажды шанс — мой отец, — сказал он ледяным тоном. — Но этот шанс вы упустили безвозвратно.

   Резко отшатнувшись, он двинулся к двери, слыша, как Луиза хохочет ему вслед.


   Он вышел из дома, спустился по террасе на берег, и там, совершенно неожиданно, на него нахлынули воспоминания об Элен. Он явственно ощущал ее присутствие, слышал ее голос, чувствовал прикосновение ее руки, улавливал нежный аромат кожи и волос. Ему не нужно было прикладывать для этого никаких усилий, все получалось само собой. Секунду назад он был вне себя от ярости и боли, но стоило появиться Элен, и все чудесным образом изменилось. Слова Луизы потеряли всякий смысл, он снова обрел прежнюю уверенность в себе, прежнее непоколебимое спокойствие.

   Он не хотел знать, откуда пришла эта уверенность, он боялся анализировать ее причины. Глядя на воду, он торопливо подумал: «Только бы ничего не изменилось».


   Он опасался, что уверенность, возникшая так неожиданно, так же неожиданно и исчезнет. С ним это уже было: на какое-то время он обретал былую легкость и бодрость духа, но потом все снова становилось на свои места. Однако на этот раз ощущение подъема, испытанное им на берегу, не проходило. Возможно, он просто достиг предела, за которым больше ничего не было; и, когда он решил, что положение безнадежно, какая-то сила вдруг подхватила его и понесла за собой. Кристиан не без ехидства предположил, что ему помогла ночная попойка. Отчасти, наверное, так оно и было, хотя решающее значение имела, конечно, не попойка, а предшествующие события и особенно сцена с Луизой. Ее обвинения так потрясли Эдуарда, что он мгновенно излечился от меланхолии и снова почувствовал себя свободным.

   — Она показала мне оборотную сторону любви, — объяснил он Кристиану.

   На что тот, насмешливо фыркнув, ответил:

   — А я, представь себе, только с этой стороной любви и знаком.

   Изменения, происходящие с Эдуардом, сбивали Кристиана с толку. Вначале он принял их с энтузиазмом, но, когда они уехали из Сен-Тропеза и занялись обычными делами, энтузиазм его стал постепенно угасать.

   Кристиан ненавидел однообразие, оно нагоняло на него тоску. Он, конечно, обрадовался, увидев, что кризис миновал, но обрадовался бы еще больше, если бы за первым кризисом тут же последовал второй.

   Летом он несколько раз встречался с Эдуардом в Лондоне и Париже; однажды они столкнулись в Нью-Йорке, куда каждый приехал по своей надобности. Кристиан не мог не видеть, что Эдуард изменился в лучшую сторону, что он снова обрел прежнее спокойствие и невозмутимость. Ему было приятно, что его друг не выглядит таким несчастным, как раньше, но он хотел бы, чтобы в жизни Эдуарда было побольше неожиданностей, взлетов, падений, и тогда, как ему казалось, его уверенность приобрела бы более естественный характер. Ему претила непоколебимая безмятежность Эдуарда, смахивающая, по его мнению, на самодовольство. Когда же Эдуард с улыбкой отмел это определение, он выдвинул новое, более точное — фатализм.

   — Берегись, Эдуард, — предостерегал он, — это начало конца. Тебе срочно нужно изменить образ жизни.

   Эдуард, который знал, что Кристиан только что выпутался из очередного любовного приключения, выслушал его совет с полнейшим хладнокровием.

ЭЛЕН И ЛЬЮИС

Лос-Анджелес
1964

   — А потом он велел мне лечь, прямо там, посреди тараканов и немытых тарелок. Они вечно оставляли за собой немытые тарелки. Это было омерзительно. Когда я легла, он зажал мне рот рукой и сделал то, что хотел. Мой отчим. Мать была совсем рядом, за стеной, пьяная в стельку. Не знаю, слышала она что-нибудь или нет, я ее никогда не спрашивала. Я боялась заговаривать с ней на эту тему. Мне в ту пору было всего двенадцать лет.

   Стефани Сандрелли перевела дух и испытующе посмотрела на Элен. Потом одернула юбку и чинно сложила руки на коленях.

   — Вскоре после этого я уехала из Чикаго. Я не могла с ними больше жить. Они оба мне осточертели.

   Элен нахмурилась.

   — Прошлый раз ты говорила, что вы жили в Детройте, — мягко заметила она.

   — Ну да, сначала в Детройте, а потом в Чикаго. Мы постоянно переезжали с места на место. — Она быстро поднялась. — Хотите, я посмотрю, как дела на съемочной площадке? По-моему, вам давно пора выходить. Ваша дублерша отсутствует уже целую вечность.

   — Не нужно, Стефани. Когда все будет готово, они меня сами позовут.

   — Да ладно, чего там, мне не трудно.

   Стефани выскочила из фургона. Элен вздохнула. В распахнутую дверь ворвалась струя раскаленного воздуха. Тусон, штат Аризона. Снаружи градусов девяносто пять, а днем наверняка будет еще жарче; здесь же, в фургоне, прохладно и тихо, уютно шелестит кондиционер. Еще один штат, еще одна картина, еще один трейлер, еще одна роль. Сколько их уже было за последний год! Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Массачусетс, Дакота, и вот теперь — на ближайшие четыре недели — Аризона.

   Сегодня они должны были снимать сцену смерти. Героине предстояло умереть под градом пуль, рядом с разбитой машиной, на руках у безутешного любовника. Часы показывали три. Съемки откладывались по техническим причинам. Элен сидела в фургоне с шести утра, с тех пор как пришла сюда, чтобы загримироваться. Фильм назывался «Беглецы»; режиссеру, который его снимал (его имя было Грегори Герц), прочили славу Тэда Ангелини. Сценарий был написан одним из приятелей Льюиса и, прежде чем получить окончательную редакцию, переписывался пять раз пятью различными сценаристами. Тем не менее Элен нравились и сценарий, и роль, которую ей предложили, и сам Грегори Герц. Единственное, чем она была не совсем довольна, — это то, что они уже сейчас отставали от графика на два дня, хотя, по ее расчетам, могли бы закончить на целую неделю раньше.

   Она подняла глаза на фотографию Кэт, стоявшую на туалетном столике. Мадлен сделала ее, когда девочке исполнилось четыре года. Кэт гордо восседала на новеньком велосипеде, который Элен прислала ей по случаю дня рождения. За ее спиной виднелся кусок их лос-анджелесского сада. Элен смотрела на веселое личико дочери и чувствовала, как к глазам ее подступают слезы. Кэт выглядела такой довольной, такой счастливой, а у Элен опять не нашлось времени, чтобы разделить с ней радость. При том режиме, в котором она сейчас жила: постоянные репетиции, съемки, рекламные интервью — вырваться домой было практически невозможно. Каждый раз, откладывая поездку, Элен чувствовала себя виноватой. Теперь, глядя на фотографию дочери, она испытывала одновременно досаду и сожаление. Велосипед был. конечно, отличным подарком, но лучше бы она подарила его Кэт сама. Дверь снова распахнулась, впустив очередную порцию горячего воздуха. В комнату заглянула Стефани Сандрелли.

   — Сказали, через пятнадцать минут все будет готово. Я попросила Кейтеринга прислать вам чаю. Ну ладно, мне пора, у меня сейчас примерка.

   — Но, Стефани, я не хочу чаю…

   Дверь с шумом захлопнулась. Элен устало вздохнула. Подойдя к окну, она выглянула наружу и увидела, как Стефани торопливо пробирается между трейлерами, огибая генераторы и перепрыгивая через витки кабелей. Кучка статистов, бездельничающих неподалеку, с интересом следила за ее передвижениями. Один из мужчин вытянул губы и восхищенно присвистнул. Бедра Стефани, обтянутые узкой юбкой, покачивались на ходу, грудь заманчиво подпрыгивала, но сама она как будто и не догадывалась, какое впечатление производит. Если же окружающие недвусмысленно давали ей это понять, она делала вид, что их реакция ее оскорбляет. Вот и сейчас, бросив раздраженный взгляд через плечо, она ускорила шаг, словно желая побыстрей скрыться от назойливого внимания мужчин. Ее броская платиновая шевелюра последний раз сверкнула вдали и исчезла за поворотом. Элен проводила ее глазами. «Чикаго и Детройт, — подумала она. — Есть ли в этом хотя бы крупица правды?»

   Роль у Стефани была совсем крохотная — четыре строчки текста плюс несколько сцен в массовках. С первых же дней она по-детски привязалась к Элен и буквально ходила за ней по пятам. Элен это поначалу раздражало, потом показалось забавным, а под конец она просто смирилась с этим наивным и нелепым обожанием. Стефани часами торчала в студии, дожидаясь ее выхода, бегала с поручениями в костюмерную, к парикмахеру, к гримеру, охотно отвечала на телефонные звонки. «Да ладно, чего там, мне не трудно», — твердила она.

   Если же в ее услугах не нуждались, она усаживалась где-нибудь в уголке и, широко раскрыв глаза, следила за Элен, не пропуская ни одного ее слова, как ребенок, впервые попавший на сказочное представление в театре. Остальные члены съемочной группы относились к ней пренебрежительно и частенько подшучивали над ее пышной фигурой, над ее восторженностью, исполнительностью и редким, феноменальным простодушием. Элен единственная из всех жалела ее. С этого, собственно, и началось их знакомство. Но чем дольше она наблюдала за Стефани, чем дольше слушала ее запинающийся детский голосок, так не вяжущийся с соблазнительными формами, тем сильней притягивала ее к себе эта девушка. Элен никогда не встречала женщин подобного типа, и ей хотелось понять, сможет ли она скопировать этот тихий голосок, эти робкие манеры, этот наивный взгляд исподлобья, эти широко распахнутые, удивленные глаза.

   Через некоторое время они уехали на натуру, и там у Элен вдруг начали пропадать вещи. Сначала она не придавала этому значения, тем более что пропадала всякая мелочь: кусок мыла, носовой платок, лента, которой она подвязывала волосы, когда снимала грим, тюбик губной помады. Элен и в голову не приходило связывать эти пропажи со Стефани. Но как-то раз, когда Стефани по своему обыкновению заглянула к ней в фургон, Элен заметила, что губы у нее накрашены не так ярко, как всегда. Приглядевшись, она узнала свою помаду.

   — Моя помада! — не удержавшись, воскликнула она.

   Стефани с вызовом посмотрела на нее.

   — Да, я взяла вашу помаду, — сказала она. — И остальные вещи тоже. Но не думайте, это не воровство. Я просто хотела быть похожей на вас. Не сердитесь на меня, ладно?

   Элен растерянно взглянула на нее. Потом после паузы тихо сказала:

   — Хорошо, Стефани, я постараюсь не сердиться. Но я не понимаю, откуда у тебя это странное желание? Зачем тебе нужно быть похожей на меня? Каждый человек должен оставаться самим собой.

   — Собой? Да кто я такая, кому я нужна? Я — ноль, ничтожество, надо мной смеется вся группа. А вы… вы — Элен Харт…

   Вот так это все и началось. А потом были долгие часы ожидания в трейлере, изнуряющая жара, скука съемочных будней и разговоры, разговоры, разговоры… Стефани считала, что за беседой время летит быстрей, и Элен волей-неволей приходилось выслушивать ее бесконечные рассказы. Отчим, мать, приятели, фотограф, первым обративший на нее внимание; снимок для порнографического журнала, которого она до сих пор стыдится; решение поехать в Голливуд; роковая встреча с пожилым киноагентом, принявшим в ней самое горячее участие.

   — Однажды он повез меня на кинофестиваль в Канны. Это было в тот год, когда вы получили приз за лучшую женскую роль. Я так за вас переживала! Я ужасно благодарна своему другу за то, что он ввел меня в мир кино. Жаль, что он уже умер.

   Элен слушала ее как зачарованная. Рассказы Стефани вызывали у нее какой-то болезненный интерес. Поначалу она решила, что это объясняется их полной и абсолютной предсказуемостью. За исключением нескольких деталей, они почти дословно повторяли душещипательные истории, заполняющие страницы киножурналистов, в частности историю Мэрилин Монро, которую Стефани обожествляла и которой старалась во всем подражать.

   — Я не пропустила ни одного фильма с ее участием. Когда она умерла, я целую неделю рыдала как сумасшедшая.

   Элен невольно вспомнила, как отреагировал на это событие Тэд. «Печально, конечно, но ничего не поделаешь. Все мы смертны. Зато у тебя теперь появился шанс подняться на ступеньку выше. До сих пор ты была всего лишь подающей надежды кинозвездой. После смерти Мэрилин ты можешь стать живой легендой. — Он хмыкнул. — Свято место пусто не бывает. Зрителям очень скоро потребуется замена».

   На фоне циничных разглагольствований Тэда истории Стефани казались искренними и простодушными. Элен потребовалось какое-то время, чтобы заметить в них небольшие неточности, вроде той, на которую она обратила внимание сегодня. Это открытие расстроило ее. Она поняла, что захватывающие рассказы Стефани по большей части сочинены ею самой.

   Впрочем, Стефани она об этом открытии сообщать не стала. Девушка, похоже, сама верила своим рассказам, и Элен не хотела обижать ее, ловя на явных противоречиях. Кроме того, она поняла, что именно это наивное желание приукрасить свою жизнь и привлекло ее к Стефани.

   Разве с ней не происходило то же самое? Разве прошлое Элен Харт, овеянное ореолом таинственности, не было такой же фикцией, что и увлекательные истории Стефани Сандрелли?

   Эта мысль вызвала у нее какой-то неприятный осадок, и она постаралась побыстрей выбросить ее из головы. В конце концов не она же сочиняла эти нелепые истории. Что бы ни писали о ней падкие до сенсаций журналисты, ее прошлое оставалось ее прошлым. Уж она-то хорошо знала, как все было на самом деле. Но чем дольше она об этом думала, тем слабей становилась ее уверенность. А что, если память ее подвела и то, что она принимает за реальность, — всего лишь очередная фантазия журналистов? Может ли она с уверенностью сказать, где кончается правда и начинается выдумка?

   Иногда ей казалось, что может. Особенно в те дни, когда она возвращалась в Лос-Анджелес и снова виделась с Касси, которая уже три года жила вместе с ними. Получив первый большой гонорар, Элен сразу же вернула ей долг. Они начали переписываться, и, когда Касси в одном из писем обмолвилась, что работа в парикмахерской становится для нее слишком утомительной и она подумывает о том, чтобы продать салон, Элен не задумываясь предложила ей переехать к ним. С тех пор она еще ни разу не пожалела об этом решении. Касси была единственным человеком, с которым она чувствовала себя свободно. За три года, проведенные под одной крышей, они хорошо узнали друг друга и по-настоящему подружились. Элен иногда казалось, что Касси в каком-то смысле даже заменила ей мать. Они говорили о прошлом, читали письма, которые Касси получала из Оранджберга, вспоминали старых знакомых, и Элен снова начинала понимать, кто она такая. Юг, трейлерный парк, мать, нищета и убожество, окружавшие ее в детстве, снова вставали перед ее глазами.

   Но бывали дни, когда прошлое отодвигалось далеко-далеко, делаясь призрачным и нереальным, как мираж. Какая-то часть ее жизни была известна Льюису, какая-то — Касси, об остальном же знала только она одна.

   Временами она и сама не понимала, что в ее воспоминаниях ложь, а что правда. Истина и ложь переплелись так тесно, что отделить их друг от друга было просто невозможно. Элен чувствовала, что с ней происходит то же, что и со Стефани: она забывала, что и кому она говорила, какой частью правды поделилась с окружающими. Ясность возвращалась к ней только тогда, когда она оставалась вдвоем с Касси, в эти минуты все снова становилось на свои места, она снова видела длинную цепь событий, связывающих ее с прошлым, и убеждалась, что нищая девчонка Элен Крейг и знаменитая актриса Элен Харт — одно и то же лицо. Но проходило время, и связь с прошлым терялась, новое имя отгораживало ее от действительности, мешало людям понять ее истинную сущность. Глядя на Элен Харт — такую независимую, такую уверенную, такую богатую, никто и представить себе не мог, в какой ужасающей нищете она провела детство. Окружающие ценили в ней не искренность и не актерский талант — качества, которые она считала в себе главными, — а такие несущественные, на ее взгляд, достоинства, как умение хорошо одеваться, сохранять со всеми одинаково ровный тон — что многие расценивали как природную холодность, — а особенно то, что она нигде не появлялась без мужа. Самые отъявленные сплетники не находили в ее поведении ни малейшего повода для скандала, а для Голливуда такое явление было поистине из ряда вон выходящим.

   Где бы она теперь ни появлялась, все взгляды тут же устремлялись к ней. Люди моментально узнавали ее, подбегали, здоровались, словно были ее давнишними друзьями. Они судили о ней по фильмам и по статьям, им казалось, что этого вполне достаточно, чтобы ее понять.

   Они не знали, да и не хотели знать, что она представляет собой в действительности; образы, которые она создавала на экране, были для них гораздо интересней. Когда она попробовала поделиться своими огорчениями с Тэдом, тот лишь недоуменно пожал плечами:

   — Ну и что? Люди тебя узнают, это же прекрасно. Чего ты еще хочешь?

   Элен вовсе не считала это прекрасным, но молчала, боясь показаться наивной. Разве она могла предполагать, что слава — такая жестокая вещь, что в обмен на признание зрителей ей придется расплачиваться собственной свободой?

   В дверь постучали. Вошел ассистент режиссера, отвечающий за натурные съемки, и сообщил, что ее ждут на площадке. Элен встала и подошла к зеркалу. Через несколько минут ей предстояло стать другим человеком, и она хотела подготовиться к этому заранее.

   Сегодня она была Марией, взбалмошной девчонкой из маленького провинциального городка, решившей удрать из дома со своим несовершеннолетним ухажером. Побег, начавшийся как веселое, романтическое приключение, закончился весьма трагично: Мария погибла, поссорившись со своим приятелем из-за какой-то ерунды, погибла бессмысленно и нелепо, так и не успев повзрослеть.

   Для Элен Мария была не просто персонажем, она была ее лучшей подругой, ее давней закадычной приятельницей. Элен знала о Марии все: знала ее вкусы, привычки, манеру ходить, поворачивать голову, знала, какие платья она любит носить и какую прическу предпочитает, знала, какое лицо будет у Марии перед смертью и какие слова она скажет на прощание своему любовнику.

   Мысль о Марии успокоила ее, наполнила уверенностью и силой. Это был отличный способ настроиться на работу, она открыла его еще в Риме, на съемках «Ночной игры». Она распахнула дверь, спустилась по лестнице и вышла на площадку. Стефани уже заняла свой наблюдательный пост. Увидев Элен, она широко улыбнулась и подняла вверх два скрещенных пальца.

   Элен остановилась в тени. Ее тут же окружила толпа ассистентов: кто-то подправлял грим, кто-то проверял специальное устройство, спрятанное под платьем и состоящее из нескольких пластиковых мешочков с искусственной кровью, которые в нужный момент должны были взорваться.

   Элен не замечала царящей вокруг суматохи. Ей казалось, что она стоит в узком, длинном коридоре, из противоположного конца которого к ней медленно и неуверенно приближается Мария. Ей хотелось, чтобы все побыстрей разошлись и оставили их вдвоем.

   Наконец приготовления были закончены. Элен шагнула к краю площадки. Взгляд ее снова упал на стоящую в стороне Стефани. И она вдруг поняла, почему эта девушка постоянно притягивает ее к себе, вызывая одновременно и симпатию и жалость. Стефани была ее отражением — искаженным, нелепым, но все равно похожим. Обе они — и Элен, и Стефани — не могли разобраться в себе и именно поэтому предпочитали играть других.

   Она встала туда, куда указал оператор, и огляделась: разбитый автомобиль; актер, исполняющий роль ее приятеля; револьверы, из которых ее должны были застрелить; пустыня, расстилавшаяся до самого горизонта; аппаратура, камеры, массовка — все было на месте. Не было только Марии.

   Она поднесла руку к лицу; горячий воздух дрожал и переливался перед глазами.

   Чей-то голос (очевидно, голос Грегори Герца) спросил:

   — У вас все в порядке, Элен?

   — Что? Да-да, все в порядке.

   — Отлично. Начали…

   Звук, камера, мотор. Она должна была произнести несколько слов и отбежать в сторону. Сцена была отрепетирована заранее, оставалось только воспроизвести ее перед камерой. Актер, исполнявший роль ее возлюбленного, поднял револьверы, хлопнул холостой выстрел, устройство, спрятанное под платьями, взорвалось, кровь брызнула во все стороны, и она умерла — красиво и трогательно, так. как надо.

   — Готово, — крикнул Грег.

   Лицо у него было разочарованное. Он подошел к ней, похлопал по руке и отошел.

   — Так, делаем второй дубль. Подготовьте Элен к съемке.

   Они сделали пять дублей. Револьверы палили, кровь текла рекой, но результат был все тот же: на площадке возле разбитого автомобиля умирала не Мария, а Элен. Мария ушла, и вернуть ее не удавалось.

   После пятого дубля Грег сказал:

   — Ладно, на сегодня хватит. Все равно освещение уже не то.

   Он наклонился к Элен, обнял за плечи и проговорил:

   — Не расстраивайтесь. Это из-за жары. Сегодня чертовски жаркий день. Как вы смотрите на то, чтобы поужинать со мной вечером?


   В трейлер она смогла вернуться только в шесть, когда закончилась подготовка к следующему съемочному дню и работники вспомогательных служб разошлись.

   Она чувствовала себя усталой и подавленной, не столько из-за сегодняшнего провала, сколько из-за того, что не могла его объяснить. У нее, конечно, и раньше бывали срывы, ей далеко не всегда нравилось то, что она делала, но никогда еще она не испытывала такой пустоты и безысходности.

   Она принялась раздраженно снимать грим. И вдруг, потянувшись за ватой, увидела, что на столе нет фотографии Кэт. Она растерянно огляделась по сторонам — три часа назад фотография была на месте. Она принялась передвигать пузырьки и флаконы — фотография исчезла. Наклонившись, она заглянула под стол: может быть, она нечаянно смахнула ее на пол? Нет, под столом тоже было пусто. «Стефани», — мелькнуло у нее в голове.

   Когда спустя пять минут Стефани осторожно заглянула в комнату, Элен встретила ее холодным взглядом.

   — У меня со стола пропала фотография, — сказала она. — Ты не знаешь, куда она могла подеваться?

   Сквозь толстый слой грима на лице Стефани пробился слабый румянец. Она опустила глаза, медленно вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Потом достала из сумочки фотографию и молча отдала ее Элен.

   — Стефани, ради бога… — Элен с трудом удерживалась, чтобы не закричать на нее. — Когда ты перестанешь заниматься этой ерундой? Я не возражала, пока дело касалось помады. Но эта фотография мне очень дорога. Ты не имела права ее брать.

   Стефани подняла голову и робко посмотрела на нее.

   — Простите, — пролепетала она своим дрожащим, испуганным голоском. — Я знаю, что поступила плохо. Но я не могла удержаться. Мне так хотелось посмотреть на нее поближе. Потом я вам ее обязательно вернула бы.

   — А тебе не приходило в голову, что мне тоже нравится на нее смотреть? Кэт моя дочь, и я по ней очень скучаю. Я для того и поставила сюда эту фотографию, чтобы она всегда была у меня перед глазами.

   — Я больше не буду, честное слово.

   Стефани провела языком по губам, густо намазанным украденной помадой. Элен с досадой отвернулась и принялась снимать грим. Стефани продолжала стоять у нее за спиной. Элен уже хотела выпроводить ее, но Стефани неожиданно заговорила.

   — Вы такая красивая, — тихо сказала она. — Особенно сейчас, без грима. Мне ужасно хочется быть похожей на вас — такой же спокойной, изящной и… и богатой.

   Элен подняла глаза и посмотрела на Стефани в зеркало. Она не знала, что сказать. Стефани встретила ее взгляд и улыбнулась горькой и жалкой улыбкой.

   — Не беспокойтесь, — сказала она, — я больше не буду вам надоедать. Завтра я снимаюсь в последнем эпизоде и уезжаю в Лос-Анджелес.

   — Уезжаешь? — Элен с удивлением обернулась. — Но я думала…

   — Я тоже думала, — Стефани пожала плечами, — а Герц взял и вырезал все сцены с моим участием. Наверное, я ему просто не нравлюсь. Ну и ладно, плевать, без работы не останусь. Я только что позвонила своему агенту, и он сказал, что может пристроить меня в фильм ужасов. У них, кажется, заболела какая-то актриса, и они согласились взять меня. — Она помолчала. — Обещают дать целых шесть строчек текста и эпизод с Питером Кушингом. По-моему, стоящее предложение, как вы считаете?

   — Стефани… — Элен стало ее жаль.

   — Вот такие дела… Ну ладно, я потом зайду к вам попрощаться. Не сердитесь на меня, хорошо? Я правда не хотела красть у вас эту фотографию.

   Она пошла к двери, но вдруг остановилась и задумчиво проговорила:

   — Вот странно, я только сейчас подумала…

   — Что такое, Стефани?

   — Вы всюду возите с собой фотографию Кэт. А вот фотографии мужа я у вас никогда не видела.

   — Стефани, это гримерная, а не фотосалон. Я не могу держать здесь фотографии всех своих родных.

   — Ваш муж такой красивый мужчина… — Стефани застенчиво улыбнулась, заиграв ямочками на щеках. — Если бы у меня был такой муж, я всегда держала бы на столе его фотографию. Но мы с вами такие разные…

   Она помахала рукой и торопливо вышла из трейлера.


   — Итак, что будем заказывать? Как всегда, бифштекс? — Грегори Герц посмотрел на Элен поверх меню.

   — Разумеется. Обожаю бифштекс, — улыбнулась она в ответ.

   Он повернулся к официанту и сделал заказ. Элен откинулась на спинку пластиковой банкетки. Вот она, сладкая жизнь киноактера! Из писем зрителей она знала, как они представляют себе ее быт: рестораны, шампанское, роскошные кавалеры, умопомрачительные наряды… Все это, конечно, было, но был еще и этот захудалый городишко, раскинувшийся в самом центре пустыни в восьмидесяти милях от Тусона: кучка домиков, заправочная станция, железная дорога, автострада — вот и все достопримечательности. Скучное, богом забытое место, случайная остановка на пути из одного пункта в другой; город, самым большим зданием которого был мотель.

   Именно в нем и обосновалась их съемочная группа. Здесь был их дом, здесь они обедали, здесь, за неимением лучшего, собирались по вечерам.

   Элен оглядела зал, в котором они сидели: уродливые клетчатые обои, оленьи рога, развешанные по стенам, полированное дерево, бар, красные банкетки. Типичный ресторан типичного американского мотеля. Почти такой же, как ресторан Хоуарда Джонсона, где они с Билли отмечали ее пятнадцатилетие.

   Она повернулась к окну. Там за черной зеркальной поверхностью стекла лежала огромная пустыня, сейчас полностью скрытая темнотой. Элен снова вспомнился Оранджберг. Она знала, почему он все чаще приходит ей на ум. Скоро, очень скоро она должна будет туда вернуться. Она была готова к этому, она сделала почти все, что намечала, осталось несколько последних штрихов… Кто-то включил музыкальный аппарат. Оркестр заиграл попурри из модных мелодий. Она вздрогнула, узнав начальные такты «Голубой луны». Перед глазами как живое встало лицо Билли и сразу следом за ним — лицо Неда Калверта.

   Грег Герц что-то сказал. Она повернулась к нему.

   — Простите?

   — Витаете в облаках? Я спросил, как поживает Кэт? — Он помолчал и после секундной паузы добавил: — И Льюис?

   — О, с Кэт все в порядке. Растет не по дням, а по часам. Я так жалею, что не попала на ее день рождения…

   — Да, обидно…

   — У Льюиса тоже все нормально. Работает. Взялся за новый сценарий. Кажется, пока идет неплохо. — Она помолчала. — Я стараюсь не вмешиваться в его дела. Вы же знаете, писатели очень болезненно реагируют, когда их расспрашивают о работе. Особенно если до конца еще далеко…

   — Ну, этот грех водится не только за писателями!

   Герц добродушно улыбнулся, но глаза его, устремленные на Элен, были по-прежнему серьезны. Элен досадливо поморщилась. Последнее время любое упоминание о Льюисе вызывало у нее раздражение. Он писал уже третий по счету сценарий. Первый побывал на столах почти у всех режиссеров и продюсеров Голливуда и в конце концов прочно осел в папке у литературного агента. Второй был куплен «Сферой», но ни постановки, ни публикации Льюис так и не дождался, хотя успел уже истратить весь гонорар. Третий, над которым он работал сейчас — любовная история под названием «Бесконечный миг», — находился в стадии завершения. Льюис собирался издать его за свой счет.

   Элен давно поняла, что писатель из Льюиса не получится. В конце концов он и сам начал это осознавать. Элен иногда подозревала, что этот печальный факт известен всему Голливуду, включая и Грегори Герца. Мысль, что он тоже считает Льюиса неудачником, была ей невыносима. Она быстро посмотрела на него и отвела взгляд в сторону.

   Она не желала обсуждать дела Льюиса ни с кем, даже с Тэдом — хотя он-то как раз был не прочь поговорить на эту тему, — и уж тем более с Грегом Герцем. Она и сама старалась поменьше думать об этом. Она боялась, что Льюис по выражению ее лица поймет, какого она мнения о его работе. Но как она ни старалась, скрыть это было довольно трудно. Льюис видел, что с каждой новой неудачей ее вера в успех слабеет, и это оскорбляло его и доводило до бешенства, особенно когда он напивался или принимал таблетки. Теперь он перешел на более сильное средство, действующее гораздо быстрей и эффективней. Выпив несколько таблеток, он испытывал небывалый подъем и слепую, непреклонную уверенность в себе. Правда, когда срок действия кончался, он снова погружался в прострацию, но его это не волновало, он не собирался отказываться ни от таблеток, ни от спиртного, считая, что без них он совсем не сможет писать.

   Стоило Элен заикнуться, что он губит свое здоровье, как он тут же выходил из себя. «Не смей на меня давить! — орал он. — Мне осточертел твой постоянный контроль!» Спорить с ним было бесполезно, он не слушал никаких доводов. Нет, она не хотела больше вспоминать о Льюисе, все это было слишком тягостно.

   Герц, по-видимому, догадался, что затронул больную тему. Он и сам был не из говорливых и обладал достаточным тактом, чтобы понять, когда собеседник не желал продолжать разговор. Чем больше Элен его узнавала, тем больше он ей нравился. Она видела, что ему можно доверять, а среди ее знакомых было немного людей, о которых она могла это сказать. Ей казалось, что между ними есть определенное сходство: он тоже был очень замкнут и тоже не любил, когда ему лезли в душу. Она слышала, что он недавно развелся; развод проходил очень бурно, не обошлось даже без судебного разбирательства, в результате которого детей — а их у Герца было трое — отдали его бывшей жене. Но сам он никогда об этом не говорил, и ей это тоже нравилось.

   Он снова быстро взглянул на нее, как будто пытаясь что-то для себя решить. Ей показалось, что он хочет спросить о сегодняшней съемке, но он вдруг передумал и опять заговорил о Льюисе, хотя видел, что ей это неприятно.

   — Я и не знал, что Льюис продолжает писать. Мне казалось, что его больше привлекает работа продюсера. В этой области он по крайней мере достиг каких-то результатов. — Он запнулся, поняв, что сказал грубость. Потом помолчал и добавил: — Он не собирается возвращаться к Тэду?

   — Нет. По-моему, для них обоих это пройденный этап. — Элен старалась говорить как можно небрежней. — Тэд сделал уже три картины без Льюиса. Ему это нравится. Он признался мне, что предпочитает работать с крупными компаниями. Наверное, это правильно. Я слышала, что он недавно заключил контракт со «Сферой».

   — А они все еще дружат? Я имею в виду Тэда и Льюиса?

   Элен замялась. Ей не хотелось лгать Герцу, тем более что он наверняка был в курсе голливудских сплетен относительно Тэда и Льюиса. Она вдруг почувствовала страшную усталость.

   — Нет, — сказала она, глядя на него в упор. — Они больше не дружат. Это нельзя назвать ссорой или размолвкой, они просто перестали встречаться. Тэд по натуре индивидуалист, ему не нужны друзья, он прекрасно обходится без них. Впрочем, вы ведь его и сами знаете.

   — Не настолько хорошо, чтобы об этом судить. — Он на секунду отвел взгляд, потом снова посмотрел на нее. — Мне, например, всегда казалось, что он очень привязан к вам. Я не прав?

   Элен нахмурилась. Она не знала, как относится к ней Тэд.

   — Не совсем, — наконец проговорила она. — Я думаю, что Тэд ни к кому не испытывает привязанности, в том числе и ко мне. Мы давно работаем вместе, у нас много общих интересов, время от времени он приглашает меня к себе — и этим, кажется, действительно выделяет из остальных, — мы пьем чай, разговариваем, в основном о работе. Потом я ухожу, вот и все… — Она помолчала. — Не могу сказать, что за это время мы с ним как-то особенно сблизились. Тэд всегда был для меня загадкой, и сейчас, пожалуй, даже больше, чем раньше. Он очень скрытный и очень замкнутый человек. Я его никогда не понимала.

   Она улыбнулась, но Грег не ответил на ее улыбку. Он смотрел на нее все так же серьезно и задумчиво. Они помолчали, ожидая, пока официантка расставит тарелки с бифштексом, жареным картофелем и салатом — единственное, чем мог порадовать посетителей здешний ресторан. Грег взял нож, подержал в руке и отложил в сторону.

   — А вы никогда не думали, что Тэд сдерживает вас как актрису? Что он сознательно не дает вам раскрыться?

   — Тэд? Ну что вы! Конечно, нет.

   — Странно. Мне казалось, что вы тоже так считаете. — Он помолчал. — Тогда объясните мне, почему вы перестали с ним работать? Если не ошибаюсь, съемки «Эллис» закончились год назад. После этого вы сделали еще три фильма: с Пекинпа, с Хьюстоном и сейчас со мной. Вы не думаете, что это довольно большой перерыв?

   — Тэд был занят. Он монтировал «Эллис». К тому же роли, которые мне предлагали, показались мне очень интересными, и я решила, что раз мне все равно нечего делать…

   Она говорила торопливо, словно оправдываясь. Грег это почувствовал и улыбнулся.

   — Когда «Эллис» выходит на экраны?

   — В сентябре или в октябре. Тэд собирается устроить грандиозную премьеру. Он рассчитывает, что фильм получит «Оскара». Буду рада видеть вас на первом показе.

   — Спасибо. — Грег явно не клюнул на приманку. Он помолчал, отрезал кусок бифштекса и спросил: — Ну а потом?

   — Что «потом»?

   — Что вы собираетесь делать после «Беглецов»? Съемки закончатся в июле, «Эллис», как вы сами сказали, выйдет на экраны не раньше сентября. Чем вы намерены заняться в промежутке?

   — Семьей. Я совсем забросила Кэт… и Льюиса. Они давно просят меня устроить отпуск. Честно говоря, я и сама об этом мечтаю.

   — Ну хорошо, а когда семейная идиллия закончится? Что вы намерены делать после этого?

   — Еще не знаю. Наверное, начну сниматься в следующем фильме. Разумеется, если предложат что-то стоящее…

   — Понятно. — Он положил вилку и нож. — У Тэда? Наступила тишина. Элен сидела, не поднимая глаз от тарелки.

   — Нет, — наконец проговорила она, — не у Тэда.

   — Благодарю вас, — сказал он, — вот теперь я услышал то, что хотел.


   — Попробуйте, отличный коньяк. Надеюсь, он вас разговорит.

   Они сидели в комнате у Грега, через коридор от комнаты Элен. Грег подал ей бокал, закурил и уселся на диван.

   Элен посмотрела на него: высокий, подтянутый, с длинным умным лицом, с неправильными, но очень приятными чертами: карие глаза, темные волосы, костюм тоже темный, простого, несколько старомодного покроя, выбранный, очевидно, с тем расчетом, чтобы меньше бросаться в глаза.

   — Так вот зачем вы меня пригласили, — улыбнулась она, — чтобы выпытать мои тайны!

   — Именно.

   — И что же вы хотите узнать?

   — Все, что касается вас.

   — Я не люблю говорить о себе.

   — Я это заметил. И считаю одной из самых ваших привлекательных черт.

   Если это и был комплимент, то довольно сомнительный. Тем не менее Элен почувствовала себя польщенной и невольно улыбнулась. Герц наклонился к ней.

   — И все же давайте поговорим о вас. Я хочу рассказать вам одну историю, имеющую косвенное отношение к тому, что произошло сегодня днем.

   — О, Грег, сегодня я просто…

   — Нет, подождите, дайте мне рассказать. — Он придвинулся поближе. — Это случилось в 1960 году; вы только что снялись в своем первом фильме. Я в то время гостил у сестры в Калифорнийском университете. Однажды она пригласила меня в соседний кинотеатр на фильм, который назывался «Ночная игра». Он шел всего несколько дней. Я о нем ничего не слышал, и смотреть мне его совершенно не хотелось. К этому времени я уже был сыт по горло кинематографом и всем, что с ним связано. В течение двенадцати лет я работал как вол, пытаясь пробиться наверх: сам писал сценарии, сам добывал деньги на постановку, да еще умудрялся подрабатывать, чтобы жене было чем платить за квартиру. Такая жизнь ей, естественно, не нравилась, между нами начались скандалы, и я стал подумывать о том, чтобы бросить все к черту и навсегда уйти из кино. — Он помолчал. — Сейчас это, конечно, звучит смешно… В конце концов я добился того, чего хотел. Мои фильмы имеют успех. Меня даже называют вторым Тэдом Ангелини. Второй Тэд Ангелини! Подумать только, какая честь! Знаете, сколько мне лет? Тридцать семь. А Тэду? Двадцать девять, тридцать? То-то и оно. Когда он корпел над учебниками в институте кинематографии, у меня за спиной было уже несколько готовых фильмов. — Он снова откинулся назад. — Ну ладно, я отвлекся… Тогда, в 1960-м, все эти проблемы мне уже до смерти надоели, я совершенно не хотел смотреть какую-то «Ночную игру» и шел в кинотеатр как на каторгу. А потом случилось чудо. То, что я увидел на экране, было для меня самым настоящим откровением, я вышел из кинотеатра потрясенный, я брел, ничего не замечая вокруг, качаясь, словно пьяный. «Вот оно, — думал я, вот оно. Значит, оно все-таки существует, значит, кому-то это по силам». Это было лучше, чем театр, лучше, чем музыка, лучше, чем живопись. Это было настоящее кино. — Он замолчал и искоса посмотрел на нее. — После этого фильма я снова захотел работать. Ко мне вернулись энергия и азарт, о которых я уже давно забыл, у меня просто руки чесались взяться за новый фильм. На этот раз мне, как ни странно, повезло. Я сделал подряд несколько удачных картин, публике они понравились, я быстро пошел в гору. Всем этим я обязан вам, Элен, вам и Тэду. Я этого никогда не забуду.

   Он замолчал. Она подняла голову и посмотрела на него. Он уже успокоился, лицо, только что горевшее вдохновением, снова сделалось замкнутым и бесстрастным.

   — Вы знаете, что вы сыграли превосходно?

   — Да, — ответила она, глядя в сторону. Он пожал плечами.

   — Вы вполне могли этого не знать. Ну что ж, в таком случае я хочу спросить: что с вами случилось потом?

   — Почему вы думаете, что со мной что-то случилось? — быстро проговорила она. — После «Ночной игры» я снялась в «Лете». Потом была «Ее жизнь». «Короткая стрижка»… Все фильмы прошли с большим успехом, особенно «Короткая стрижка». За нее мы получили «Пальмовую ветвь», и у Тэда наконец появилась возможность заняться «Эллис».

   — Ну, с Тэдом-то мне как раз все ясно. «Короткая стрижка» была для него отличным трамплином. После этого он мог снимать все, что хотел. Ну а как насчет вас? Я видел все фильмы, о которых вы упомянули, и даже те, про которые вы забыли сказать, они вышли один за другим. Как же они назывались? Ах да, «Квикстеп» и «Дополнительное время». Я видел вас у Пе-кинпа и Хьюстона, правда, оба раза в черновом варианте…

   — И что же?

   — Ничего. Почему вы так разволновались? — Он улыбнулся. — Мне понравились все ваши роли. А вы думали, я буду вас критиковать? Нет, я считаю, что вы сыграли превосходно. Разве что чуть-чуть не дотянули в «Квикстепе», но эта лента вообще слабее остальных…

   — Да, я согласна.

   Элен посмотрела в сторону. Они начали снимать «Квикстеп» в 1962 году, сразу после Каннского фестиваля. Все ее мысли в это время были заняты Эдуардом, она еще не научилась забывать его на время работы. Да и с Льюисом у нее тогда начались нелады, он стал вдруг ужасно ревнив, постоянно ссорился с ней, выяснял отношения. Она поежилась: господи, опять эти ужасные воспоминания!

   Она увидела, что Грег наблюдает за ней, и отвернулась.

   — И все же у вас есть какое-то «но»?

   — Да, и, если хотите, я объясню вам какое. Но только при одном условии: взамен вы честно ответите мне, прав я или нет? Ну что, согласны?

   Она кивнула, и он начал говорить.

   — С исполнительской точки зрения ваши роли сделаны превосходно, тут мне придраться не к чему. Но если рассматривать их не по отдельности, а в ряду с остальными ролями, сразу становится заметен один крупный недостаток: все ваши героини похожи друг на друга как две капли воды. Это и неудивительно: в своих фильмах Тэд выступает не только как режиссер и продюсер, но и как сценарист. Он делает их сам от начала и до конца, и в этом его сила и слабость. Кроме того, он упрямо не желает снимать других актрис. Для него, по-видимому, очень важно, чтобы главные женские роли исполняли именно вы. В принципе, в этом нет ничего страшного, большинство европейских режиссеров придерживается такого метода работы. Правда, для американцев этот стиль неприемлем, но это уж, как говорится, дело вкуса. В принципе, повторяю, в этом нет ничего страшного. Но только до тех пор, пока речь идет о Тэде. Для вас такой метод безусловно губителен. Тэд намеренно отбирает только то, что ему нужно, безжалостно отбрасывая все остальное. Он использует вас исключительно как типаж. Вспомните, из фильма в фильм вы играете один и тот же характер, одну и ту же судьбу. Разумеется, сюжетные линии никогда не повторяются. Тэд достаточно опытен, чтобы обмануть неискушенных зрителей. Но не меня. — Он пожал плечами. — Я знаю, что как бы ни назывался его очередной фильм, героиня в нем будет та же, что и раньше: красивая, загадочная, ведущая какой-то непонятный образ жизни, кого-то все время преследующая, кому-то угрожающая и удивительно, необъяснимо… — Он запнулся, подыскивая слово.

   — Пассивная? — подсказала она.

   — Да, именно. — Он помолчал. — Я не сразу это заметил. Но как только распознал эту черту в одном фильме, сразу же стал находить ее и в остальных. Конечно, обставлено это виртуозно: освещение, монтаж, диалоги — все направлено на то, чтобы скрыть главное — поразительную, неестественную пассивность ваших героинь. Не знаю, заметили вы или нет, но все они только реагируют на происходящее и никогда не действуют сами. — Он снова замолчал. — Думаю, что не ошибусь, если скажу, что и роль Лизы в «Эллис» построена по тому же принципу.

   — Да. — Элен встала, прошлась по комнате и быстро посмотрела на него. — Это очень трудно объяснить. Сначала я думала, что дело во мне. Я пыталась поговорить с Тэдом, но он поднял меня на смех. «Ты всегда все усложняешь, — сказал он, — посмотри, вот одно событие, вот другое. С героиней все время что-то происходит». Действительно, на первый взгляд событий в фильме даже более чем достаточно: и любовь, и измены, и удары судьбы. — Элен грустно усмехнулась. — Но все это совершается как бы само собой, независимо от желания Лизы. Конечно, от сцены к сцене ее характер меняется, в этом смысле персонажи Тэда достаточно реалистичны, но сама она никогда ничего не делает, она просто живет, просто существует на экране как символ вечной, неуловимой женственности. В этом, по-моему, единственное предназначение всех женских образов у Тэда.

   Наступила пауза. Элен вдруг почувствовала, что краснеет; ей стало стыдно, что она так разоткровенничалась с Герцем. Как бы она ни относилась к Тэду, выдавать его профессиональные тайны она не имела права. Она вернулась на свое место и села.

   — Видите, что наделало ваше виски? — сказала она, показывая на бокал. — Я разболталась как школьница. Извините…

   — Вам не за что извиняться. Вы сказали только то, что думали. С вами это происходит достаточно редко. — Он кинул на нее быстрый взгляд. — Значит, решение сняться у Пекинпа было сознательным?

   — Нет, тогда я еще не собиралась уходить от Тэда. Мне нравилось сниматься в «Эллис». Мне и сейчас нравится этот фильм. Я горжусь тем, что я в нем участвовала. Но на мое решение это не влияет. Работать у Тэда я больше не буду, никогда. — Она помолчала. — Я не уверена, что вообще буду сниматься в кино. Мне все чаще кажется, что это бессмысленно: изображать выдуманных кем-то персонажей, проживать чужую жизнь и не иметь времени, чтобы разобраться в своей собственной.

   — На это ни у кого не хватает времени, — серьезно проговорил Грег. Затем испытующе посмотрел на нее и спросил: — Это и помешало вам сыграть сегодняшний эпизод?

   — Да. Прежде чем играть других людей, я хотела бы разобраться в себе самой. И время — не единственное, что мне для этого требуется.

   Она опустила голову и посмотрела на свои руки. «Когда я с тобой, Эдуард, мне не надо никем становиться. Я просто есть», — вспомнила она фразу, произнесенную ею несколько лет назад. Она взглянула на Герца и улыбнулась.

   — Мне пора. Я хочу как следует выспаться перед съемкой, чтобы не повторять сегодняшнюю неудачу.

   Она поднялась. Герц тоже поднялся и после минутного колебания подошел к комоду, стоявшему в дальнем углу комнаты. Выдвинув ящик, он достал оттуда большой плотный конверт и молча протянул его Элен.

   — Что это?

   — Сценарий. Лучший из всех, которые мне когда-либо предлагали. Я хочу поставить по нему фильм. Деньги для постановки я уже нашел. Съемки, по-видимому, начнутся весной следующего года. Мне бы очень хотелось, чтобы главную роль сыграли вы. — Он помолчал. — Если, конечно, до того времени вы не уйдете из кино. Но я искренне надеюсь, что этого не произойдет. В любом случае я прошу вас прочесть сценарий и сказать, что вы о нем думаете. — Он внимательно посмотрел на нее. Она только сейчас заметила, как близко они стоят. Он, очевидно, тоже это заметил: в его умных карих глазах мелькнула настороженность, он нахмурился и отступил на шаг. — Это история одного развода. Возможно, вам покажется… Впрочем, прочтите и решите сами.

   — Хорошо, Грег, я прочту.

   Она знала, что ей пора уходить, но что-то мешало ей сдвинуться с места. Она растерянно взглянула на него. Оба вдруг почувствовали неловкость — возможно, из-за того, что стояли так близко друг к другу.

   Он посмотрел ей в глаза. Она ответила ему прямым взглядом. Он улыбнулся, сдержанно и немного грустно, поднял руку и погладил ее по щеке.

   — Думаете, это поможет? — Нет.

   — Я тоже так считаю. Горе таким способом не излечишь.

   Она вскинула на него глаза.

   — Почему вы решили, что у меня горе?

   Он снова улыбнулся и медленно опустил руку.

   — Видно. И это еще одна причина, из-за которой вы не справились с сегодняшней сценой.

   Возразить было нечего.

   — Неужели это так сильно бросается в глаза? — печально спросила она.

   — Иногда, — ответил он. — И если бы вы перестали это скрывать, вам стало бы гораздо легче. Можете проверить завтра на съемках. Спокойной ночи.


   Вернувшись к себе, она закрыла дверь и обессиленно привалилась к ней спиной. Ей было стыдно, что она не сумела совладать с собой и Грег так быстро все понял. Она не знала, почему ее вдруг потянуло к нему. Это была не страсть, ей хотелось только, чтобы он прикоснулся к ней, обнял, прижал к себе.

   Ей пришло в голову, что тело тоже может соскучиться по ласке, так же, как и душа. Она нервно прошлась по комнате. Вот уже восемнадцать месяцев, как между ней и Льюисом ничего не было. Восемнадцать месяцев он вел себя с ней как с посторонней. Днем он открыто избегал ее и старался даже не смотреть в ее сторону, а на ночь уходил к себе в спальню. Время от времени она ловила на себе его взгляд, полный вожделения и страха. Он, видимо, еще любил ее, но не хотел возобновлять отношений, боясь, что это принесет ему только новые унижения. Она попробовала вспомнить, когда это началось, и вздрогнула, поняв, что их размолвка тянется гораздо дольше, чем ей казалось, — не восемнадцать месяцев, а почти два года.

   Ей было неприятно заниматься сейчас подсчетами, снова — в который раз — вспоминать тягостные подробности совместной жизни с Льюисом, но факты говорили сами за себя: их разлад начался два года назад, сразу после Каннского фестиваля.

   Это открытие напугало ее. В глубине души она продолжала надеяться, что их отношения рано или поздно наладятся, что в следующий приезд она обязательно с ним помирится. Она привыкла считать, что в их размолвке виновата главным образом она. Он так долго твердил ей о холодности, что она в конце концов и сама в нее поверила.

   «Ты думаешь о другом, — говорил он. — Я вижу, ты думаешь о другом». Она молчала, понимая, что он прав.

   Да, она думала о другом. И тогда, с Льюисом, и сейчас с Грегори Герцем. Герц волновал ее, заставил ее сердце биться быстрей, но она понимала, что это всего лишь минутный порыв. Он просто случайно оказался рядом, когда ей было особенно одиноко. На самом же деле она думала только об Эдуарде. Поняв это, она перестала сопротивляться и позволила мыслям о нем захватить ее целиком. Она знала, что это не принесет ей радости, но не могла ничего с собой поделать.

   Она с тоской посмотрела на телефон. Она уже не раз прибегала к этому надежному и испытанному средству. В такие минуты, как сейчас, когда одиночество становилось невыносимым, телефон помогал ей хотя бы на время обрести спокойствие. Но сегодня она не могла воспользоваться даже им: несколько дней назад она уже звонила Эдуарду с этого номера, и ей не хотелось надоедать ему слишком часто.

   «Нет, — подумала она, — не сегодня», — и отвернулась от телефона с решительностью, которая не принесла ей никакого удовольствия.


   — Ну вот и все, я уезжаю. Один парень согласился подбросить меня до аэропорта.

   Стефани взлетела по ступенькам фургона и рывком распахнула дверь, за которой дрожал сухой, раскаленный воздух. На ней была очень короткая и очень узкая юбка, блузка с необъятным вырезом (и то, и другое надетое, судя по всему, прямо на голое тело) и туфли на высоченных каблуках. Элен не могла понять, зачем она так одевается, если ей действительно неприятно внимание мужчин.

   Она с досадой посмотрела на девушку. Время для визита было выбрано не слишком удачно: через несколько минут должны были начаться съемки, и Элен боялась, что ей опять не удастся настроиться.

   — Я сейчас уйду… Я только хотела поблагодарить вас. Вы были ко мне так добры. Я этого никогда не забуду. Вот, возьмите. Это вам, на память…

   Она быстро протянула Элен маленький белый сверток. Элен неохотно взяла его и развернула. Внутри лежал флакон духов «Радость».

   — О… — Элен растерянно смотрела на духи, не зная, что сказать. Затем, испугавшись, что Стефани может обидеться, с улыбкой проговорила:

   — Какая прелесть! Спасибо, Стефани. Чудесный подарок. Моя мать очень любила эти духи.

   — Я купила их в самолете, — торопливо проговорила Стефани с тем особым выражением, которое Элен часто у нее замечала. «Купила? — подумала она. — Или получила в подарок от любовника?» Но тут же упрекнула себя за черствость — ведь Стефани искренне хотела сделать ей приятное.

   — Вы так редко пользуетесь духами… — В голосе Стефани звучало что-то похожее на упрек.

   Элен встала.

   — Теперь постараюсь пользоваться ими чаще. Спасибо, Стефани. — Она протянула девушке руку. — Надеюсь, в новом фильме тебе повезет больше, чем в этом.

   Стефани крепко сжала ее руку, а потом наклонилась и запечатлела на ее щеке липкий поцелуй.

   — Я хотела попросить у вас одну вещь… — пробормотала она, не выпуская руку Элен из своих. — Но мне так неловко… Вы, наверное, рассердитесь. — Она запнулась и робко посмотрела на Элен своими голубыми кукольными глазами. — Вы не могли бы дать мне номер своего телефона в Лос-Анджелесе? Я не буду вам надоедать, честное слово. Мне просто хочется хоть изредка слышать ваш голос…

   Элен растерялась. Ее лос-анджелесский телефон не значился ни в одном справочнике, был известен только самым близким друзьям. На минуту у нее мелькнула мысль дать Стефани телефон ее агента, но потом она решила, что это будет слишком жестоко.

   — Хорошо, Стефани, — сказала она. — Подожди, сейчас я тебе его напишу.

   Она нашла листок бумаги и быстро нацарапала на нём номер своего телефона. Стефани аккуратно сложила листок и спрятала его в бумажник. Элен со страхом увидела, что глаза ее наполнились слезами.

   — Спасибо, большое спасибо… Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.

   Она сдавленно всхлипнула и еще раз сжала руку Элен. Потом быстро повернулась и выскочила из фургона.

   — До свидания, — донесся издалека ее голос.

   Элен вздохнула. Стефани выбила ее из колеи, теперь ей снова нужно было сосредоточиться, чтобы вернуть Марию и не дать ей исчезнуть.

   Все было так же, как раньше. Выстрел, падение, брызги крови. Но в самый последний момент Мария вернулась, и сцена прошла как надо. После первого дубля Герц прервал съемку.

   — Вот видите, я же говорил, что получится, — произнес он и быстро отошел прочь.


   Льюис сидел в баре «Поло-клуба» и беседовал со своим приятелем. Он уже в третий раз переписывал «Бесконечный миг» и чувствовал, что работа зашла в тупик. Его приятель, довольно известный сценарист, поднаторевший в вопросах конъюнктуры, любезно согласился помочь ему советом. Сейчас он терпеливо ждал, пока Льюис во второй раз перескажет ему сюжет — после первого раза проблема осталась непроясненной.

   — Послушай, Льюис, — наконец проговорил сценарист, прихлебывая мартини, — один умный человек как-то сказал, что на свете есть только два стоящих сюжета: любовь и деньги. Все остальное можно не брать в расчет.

   Льюис ошарашенно посмотрел на него. Сценарист достал сигару и глубокомысленно выпустил вверх колечко дыма.

   — Кто же это сказал? — произнес он, мучительно нахмурив лоб. — Похоже на Бальзака. Хотя, с другой стороны, это вполне мог быть и Грэм Грин.

   Наступило молчание.

   — Всего два сюжета? — осмелился подать голос Льюис.

   — Представь себе.

   — Надо же…

   — Вот так. Поэтому мой тебе совет, Льюис: брось трепыхаться, живи проще. Знаешь, что такое хороший сценарий? Крепко закрученная любовная история плюс необычный антураж. Ну, с любовью тебе, надеюсь, все более или менее ясно. Остается подобрать антураж. Пусть это будет железнодорожная станция, послевоенная Вена, южные штаты в период Гражданской войны — все, что угодно, лишь бы было оригинально. Ну а дальше совсем просто: смотришь, на кого из актеров публика идет с большей охотой, и назначаешь их на главные роли. После этого тебе остается только сидеть дома и подсчитывать барыши. Вот и все. И не надо рвать жилы, это никогда не окупается. Побереги вдохновение для налоговых деклараций.

   Возвращаясь домой, Льюис прилежно обдумывал совет сценариста. Красный «Порш» стремительно летел вперед, из динамика несся громкий голос Боба Дилана. «Любовь, — с раздражением думал Льюис. — Любовь и деньги. Нет, не может быть, чтобы все было так просто. Наверное, этот прохвост забыл сказать мне самое главное».

   Подъезжая к вилле, Льюис, как всегда, почувствовал в душе неприятный холодок. Он невзлюбил это место с самого начала. Прежняя хозяйка, Ингрид Нильсон, панически боялась воров и до отказа нашпиговала дом сигнализацией. Эта мания перешла к Льюису вместе с остальными ее владениями. Когда они переехали, вилла по количеству замков и запоров могла поспорить с хорошим банковским сейфом, а сад был обнесен высоченной стеной, затянутой поверху колючей проволокой. Льюис добавил к этому множество дорогих новомодных изобретений. На воротах теперь стоял электронный замок, отпирающийся из дома или из хозяйских машин. Сад был сплошь опутан проводами и просматривался весь до последнего кустика. Правда, толку от этой системы было мало: птицы и мелкие зверюшки то и дело выводили ее из строя. Остановившись перед высокими воротами, Льюис впервые подумал о том, чего он, собственно, хотел этим добиться: чтобы никто не забрался к нему в дом или чтобы никто не выбрался?

   Он досадливо поморщился, удивляясь, что такая нелепая мысль могла прийти ему в голову, и в этот момент увидел перед воротами человека. Это был высокий, крупный, рыжеволосый мужчина в дешевом костюме, в шляпе, лихо сдвинутой на затылок, и старых стоптанных башмаках. Он стоял возле стены и смотрел вверх. В руке у него была туристская карта Лос-Анджелеса с отмеченными на ней крестиками виллами кинозвезд.

   Дожидаясь, пока распахнутся ворота, Льюис жал на сцепление и разглядывал незнакомца. Заметив торчащее у него из кармана горлышко бутылки, он со злостью подумал: «Пьянь паршивая». Потом надавил на газ и промчался мимо, подняв густое облако пыли. За воротами он приостановился, еще раз взглянул на незнакомца и с ревом покатил к дому.

   Настроение у него было отвратительное. Он даже обрадовался появлению бродяги — теперь у него был повод сорвать на ком-то зло. Не успев войти в дом, он принялся расспрашивать Касси, не видела ли она перед воротами незнакомого мужчину.

   Касси невозмутимо посмотрела на него. Она всегда недолюбливала Льюиса, и тот отвечал ей тем же. Оба старались скрывать свою неприязнь, но им это плохо удавалось.

   — Высокого, рыжеволосого, в шляпе? — Да.

   — Видела несколько раз. Обыкновенный бродяга. Пусть себе стоит. Он никому не причиняет вреда.

   — Если он появится снова, немедленно позвоните в полицию. Что за ерунда, всякая шваль болтается перед домом, а они и в ус не дуют. Пусть уберут его отсюда. Это их обязанность, черт возьми! Кто-то должен побеспокоиться о вас, Мадлен и Кэт, когда вы остаетесь здесь одни.

   Не успев договорить, он уже пожалел о своих словах.

   — Ну что вы, мистер Синклер, мы не одни, с нами Дженнер. В случае чего он за нас заступится. Да и Хикс почти не отлучается из своей сторожки.

   Льюис знал, что она права. Дворецкий Дженнер и шофер Хикс действительно всегда были дома. Отсутствовал, как правило, именно он, Льюис, и Касси недвусмысленно дала ему это понять.

   Он отвернулся.

   — Элен не звонила? — спросил он, чтобы переменить тему.

   — Звонила, мистер Синклер. В семь, как обычно.

   — Кэт уже спит? Касси заколебалась.

   — Думаю, что еще нет, — проговорила она, взглянув на часы. — Ее уложили совсем недавно.

   — Ну хорошо, я не буду подниматься, а то она опять разгуляется. Завтра я ее все равно увижу. Да, и вот еше что, Касси, ужин мне не готовьте, вечером я должен буду уйти.

   Он сам удивился тому, что сказал. Минуту назад он еще не знал, где проведет вечер. Касси кивнула и вышла.

   Льюис отправился в гостиную. Все здесь живо напоминало ему о Элен. Это была ее комната, как, впрочем, и все остальные комнаты дома. Льюис никогда не чувствовал себя в нем уютно. Он только купил его, а всем остальным — планировкой, расстановкой мебели, подборкой деталей — занималась Элен. Результат получился великолепный. Льюис не мог этого не видеть. Но дом тем не менее как был, так и остался для него чужим.

   Он нервно прошелся по комнате, не зная, чем себя занять. Взгляд его скользнул по индийским ширмам и китайским вазам — запоздалому подарку его родителей. Они долго не могли простить сыну скоропалительной женитьбы и, только встретившись с Элен и оценив по достоинству ее ум и обаяние, смирились с их браком. Льюис с грустью вспомнил крохотную лондонскую квартирку с красными шторами, старой мебелью и уютным большим камином. Они были счастливы там, теперь он это отчетливо понимал.

   Он плеснул в стакан виски, добавил немного льда и, подойдя к окну, выглянул в сад. До вечера было еще далеко, он вполне мог бы успеть поработать. Или позвонить Элен… Хотя особого смысла в этом не было: съемки «Беглецов» закончились, и Элен со дня на день должна была вернуться домой. Нет, звонить, конечно, не стоит, лучше пойти к кому-нибудь в гости. Друзей у него, слава богу, хватало, правда, без Элен его приглашали гораздо реже, и, если он придет один, неизвестно, как отнесутся к этому его знакомые…

   Было еще одно дело, которым он мог бы заняться, но он старался о нем не думать. Это было трудно, мысли сами собой сворачивали к запретной теме. Он снова отхлебнул виски, и желание совершить задуманное сделалось сильней. «Я только посмотрю, — убеждал он себя, — посмотрю и сразу уйду».

   «В конце концов я не совершаю ничего дурного, — думал он, медленно выходя из гостиной, — я только проверю свои подозрения». Виски почему-то не подействовало, и он подлил себе еще. Пройдя через библиотеку, он поколебался и открыл дверь в кабинет Элен.

   Обстановка здесь была гораздо скромней, чем в остальных комнатах: письменный стол, несколько книжных полок и секретер — все очень простое и удобное. Льюис прислонился к секретеру и огляделся. Лоб его покрылся испариной, он с трудом переводил дух. Взгляд его упал на письменный стол. В свое время он самым тщательным образом обшарил его, но обнаружил только ручки, карандаши, записные книжки со столбцами цифр (очевидно, какие-то денежные расчеты), фотографии и старые квитанции.

   Он посмотрел на секретер. Ящики были заперты, но его это не смущало: в кармане его пиджака лежал дубликат, заранее снятый с ключа Элен.

   Он еще раз взглянул на секретер и неуверенно сунул руку в карман. Неужели она действительно держит свои любовные письма среди деловых бумаг? Невероятно! Хотя, с другой стороны, на нее это похоже. Кроме того, все места он осмотрел.

   Льюис не помнил, когда ему впервые пришла в голову мысль об этих письмах. Он знал только, что они существуют и что он должен их найти. Желание это делалось сильней с каждым днем, превращаясь в своего рода манию. Он пытался представить, кто и когда мог их написать. Возможно, это был ее прежний любовник, с которым она уже рассталась, а возможно, и нынешний. Так или иначе, но он обязан был найти эти письма. Он чувствовал, что если он увидит их своими глазами, все сразу встанет на свои места.

   Он сделал еще один глоток, опустил стакан на стол и вытащил ключи. Руки у него дрожали, он испытывал какое-то странное, волнующее чувство гордости, смешанной со стыдом. Он выдвинул первый ящик и методически просмотрел хранящиеся в нем документы. Затем проделал то же самое со вторым и третьим. Покончив с первой секцией, он принялся за следующую: верхний ящик, средний, нижний…

   Ящиков было много, и, дойдя до конца, он едва не плакал от досады. Он нагнулся и ощупал дно и стенки секретера — ничего, ни малейшего намека на любовные письма. В секретере хранилось только то, что и должно было храниться: копии контрактов, письма из киностудий, письма от агентов (их у Элен было двое), страховые полисы, свидетельство о передаче завещания адвокату, копия самого завещания…

   Льюис вздрогнул. Он и не догадывался, что Элен составила завещание. Ему стало мучительно стыдно. Он принялся торопливо запихивать бумаги обратно, испытывая к себе какое-то брезгливое отвращение. Он уже хотел поставить ящик на место, но вдруг остановился. До него только сейчас дошло, что большая часть просмотренных бумаг представляла собой банковские сертификаты. Он снова вытащил их и принялся перелистывать. Потом постоял в раздумье и медленно перелистал еще раз.

   Он, конечно, знал, что Элен хорошо платили за съемки и что к этому времени ее капитал должен был составить довольно большую сумму, но ему и в голову не приходило, что речь идет о таком богатстве. Он растерянно смотрел на кипу банковских сертификатов.

   Ему вспомнилось, как в 1960 году, когда они только что вернулись из Англии, Элен попросила познакомить ее с каким-нибудь маклером. Она получила тридцать тысяч долларов за «Ночную игру» и хотела вложить их в ценные бумаги, но не знала, с чего начать. «Я совершенно не разбираюсь в бизнесе. Мне нужен человек, который дал бы мне несколько хороших советов». Льюис был тронут ее беспомощностью. Она показалась ему такой простодушной, такой по-детски наивной.

   «Дорогая, купи себе лучше платье, — сказал он. — Ценные бумаги от тебя никуда не уйдут».

   Но она продолжала настаивать, и Льюису не хватило мужества объяснить ей, что с тридцатью тысячами на Уолл-стрит просто нечего делать. Он поддался на уговоры и устроил ей встречу со старинным приятелем своего отца, банкиром Джеймсом Гулдом, третьим из династии знаменитых Гулдов. Провожая ее до двери, он сказал: «Детка, хочу предупредить, Джеймс Гулд очень занятой человек. Не обижайся, если он сможет уделить тебе только десять минут». — «Хорошо, Льюис», — ответила она серьезным и важным тоном, показавшимся ему забавным. Льюис решил дождаться ее и узнать результат. Она вернулась через два часа. Большую часть этого времени она провела в беседе с Гулдом.

   Льюис был взбешен. Одно время он даже ревновал ее к Гулду, но потом это само собой прошло. Новые события заставили его забыть и о Гулде, и о финансовых делах. Он догадывался, что они продолжают встречаться, и его это слегка обижало: он предпочел бы, чтобы Элен консультировалась у него, а не у Гулда и у других маклеров. Но сказать ей о своей обиде он не мог, а затем этот вопрос и вовсе перестал его интересовать.

   Сейчас, глядя на разложенные перед ним бумаги, он понял, каким он был простаком. С помощью Гулда Элен сумела за короткий срок сколотить такой капитал, какой ему и не снился. Он перебирал отчеты об удачных валютных операциях, о биржевых сделках, о покупке и перепродаже недвижимости и чувствовал, как в нем нарастают гнев и обида.

   Открытие, которое он сделал, потрясло его до глубины души. Пожалуй, он расстроился бы меньше, если бы нашел ее любовные письма. Ему казалось чудовищным, что Элен утаила от него такую важную часть своей жизни. Оказывается, она даже вела дела с этой продувной бестией, Нервалем, с которым они встречались как-то в Канне. Судя по документам, он помог Элен приобрести участок земли во Франции. А теперь она писала Гулду, что хочет продать его и купить другой участок, в Алабаме.

   Льюис со злостью кинул бумаги обратно в ящик. Потом поставил ящик на место, закрыл секретер и залпом допил виски. Он чувствовал, как в нем волной поднимается ненависть к Элен. Он снова вспомнил Лондон и то, как терпеливо объяснял ей финансовые термины, а она слушала его с внимательной и сосредоточенной улыбкой.

   Если бы он знал тогда, зачем ей это надо! На протяжении нескольких лет она упорно и целеустремленно делала деньги, ни словом не обмолвившись ему о своих успехах. А он даже не догадывался, чем она занимается. Господи, какие же еще тайны она от него скрывает! «О, Элен, Элен, Элен!» — повторял он как заклинание. Он огляделся, словно надеясь, что эта комната поможет ему найти разгадку.

   Неожиданно раздался звонок. Льюис вздрогнул. Он не сразу понял, что звонит телефон, стоящий на столе у Элен, телефон, который не значился ни в одном справочнике. Некоторое время он тупо смотрел на него, потом подбежал и схватил трубку. Наконец-то он услышит голос ее любовника, голос, который объяснит ему все.

   Он с ненавистью взглянул на телефон и резко проговорил:

   — Льюис Синклер слушает.

   На другом конце провода молчали. Льюис подобрался. «Если этот негодяй бросит трубку, — подумал он, — если он сейчас бросит трубку…» Неожиданно из трубки донесся робкий, запинающийся женский голос:

   — Здравствуйте, мистер Синклер. Вы меня не помните? Я — Стефани Сандрелли. Мы с вами встречались в Канне. Я снимаюсь в одном фильме с вашей женой. Она попросила меня позвонить вам, когда я буду в Лос-Анджелесе, и узнать, все ли в порядке. — Женщина тихонько хихикнула. — По-моему, она просто хотела проверить, сильно ли вы по ней соскучились.

   Льюис нахмурился. Даже в своем теперешнем состоянии он понимал, что Элен ни за что не обратилась бы к постороннему человеку с такой просьбой.

   — Простите, я не расслышал, как ваше имя?

   — Стефани. Стефани Сандрелли.

   В ту же минуту он ее вспомнил. Ну да, это та девица, которая прогуливалась в парке отеля «Кап д'Антиб». Перед глазами встала копна платиновых волос, пышный бюст и узкое белое платье, подчеркивающее соблазнительные формы… Он колебался не больше секунды. «Два года», — подумал он и произнес уверенным и небрежным тоном, каким привык разговаривать с девушками:

   — Очень рад, что вы позвонили, Стефани. Нам непременно нужно увидеться. Надеюсь, вы не откажетесь, если я предложу вам поужинать сегодня вместе?

   — Не откажусь, — прошелестел в трубке робкий голосок.

   Вот так это все и началось.


   Съемки «Беглецов» подошли к концу. Элен вернулась в Нью-Йорк и поселилась в отеле «Плаза Атене».

   Номер был тот же, что и всегда, — уютный, прохладный, с окнами, выходящими на Центральный парк. Элен посмотрела на улицу. Город плавился от зноя; листья на деревьях побурели и свернулись; лошади, запряженные в старинный шарабан, потели и переступали ногами в ожидании туристов. Конец июля, жара почти как в Алабаме. Элен облокотилась на подоконник. Где-то вдали завыла сирена.

   Она уже привыкла к гостиничным номерам и давно перестала обращать внимание на интерьер. Иногда ей казалось, что она так и будет вести эту кочевую жизнь, что у нее вообще нет дома и даже вилла в Лос-Анджелесе — всего лишь очередное временное пристанище.

   Она равнодушно оглядела номер: тяжелые парчовые шторы, живописными складками обрамлявшие окна; белые, вышитые, туго накрахмаленные простыни; сухой воздух, наэлектризованный до такой степени, что от металлических предметов било током; картины, развешанные точно на одинаковом расстоянии друг от друга, — красивые, добротные и безликие, не способные оскорбить ничей вкус.

   Она взяла чемодан и принялась методически распаковывать вещи, с привычной аккуратностью раскладывая их в шкафу. Платье от Валентине, туфли от Росетти, костюм от Сен-Лорана — его она собиралась надеть завтра на встречу с Джеймсом Гулдом. «Значит, вы продали дом в Грассе? Так, так… Ну что ж, это нужно обсудить. Предлагаю встретиться у меня в офисе». Тон у Гулда был раздраженный, и Элен поняла, что разговор предстоит не из приятных.

   Она вспомнила их первую встречу осенью 1960 года и невольно улыбнулась.

   Они с Льюисом жили тогда в «Пьере». В тот день, когда она собиралась навестить Гулда, было очень жарко, почти как сейчас. Провожая ее до двери, Льюис сказал: «Дорогая, хочу тебя предупредить, Джеймс Гулд очень занятой человек. Не обижайся, если он сможет уделить тебе только десять минут». Она улыбнулась и ничего ему не ответила. Она знала, зачем она идет к Гулду. Она готовилась к этой встрече много месяцев, обдумывала каждое слово, каждый вопрос, записывала все, что ей могло понадобиться, а некоторые места даже выучила наизусть. Встреча с Гулдом должна была стать первым шагом на пути в Алабаму, и она не намерена была ограничиваться десятью минутами. Но для того, чтобы беседа прошла так, как она хотела, нужно было заранее просчитать все варианты. Чем она могла заинтересовать такого человека, как Джеймс Гулд III? Что могло заставить его отложить свои дела и выслушать ее — не из милости, не из-за денег (тут ей как раз нечем было похвастаться, весь ее капитал составлял немногим более тридцати тысяч долларов) и даже не ради ее мужа, а ради нее самой?

   В первую минуту, войдя в огромный, отделанный дубом кабинет и оказавшись лицом к лицу со знаменитым банкиром, она слегка растерялась. Перед ней стоял высокий красивый мужчина чуть старше пятидесяти лет с лицом римского патриция. Раскованностью и врожденным благородством манер он сразу напомнил ей Льюиса. В то же время в нем было что-то, безусловно роднившее его с мистером Фоксвортом, — то ли ледяная вежливость, с которой он обращался к Элен, то ли недоверие, сквозившее в его тоне. Все это явно не предвещало ничего хорошего. Оставалось надеяться, что мистер Гулд обладал хотя бы чувством юмора. Впрочем, пока на это ничто не указывало.

   Задав ей несколько вежливых вопросов о Льюисе, Гулд быстро перешел к главной теме беседы. Тон у него был нетерпеливый. Всем своим видом он давал понять, что согласился на эту встречу только из одолжения.

   — Итак, что мы имеем? — произнес он, небрежно перелистывая лежащие перед ним бумаги. — Тридцать тысяч долларов… Хм, понятно… Ну что ж, миссис Синклер, давайте сразу обговорим ваши условия. Во что вы хотите вложить эти деньги? Очевидно, в ценные бумаги? К сожалению, рассчитывать на большую прибыль в этом случае не приходится, поэтому я советовал бы вам…

   — Мистер Гулд, — перебила Элен.

   Она понимала, что идет на риск, но терять ей было нечего. Она на минуту опустила голову, а потом быстро взглянула ему в лицо. Она представила, что стоит перед камерой, и сразу почувствовала себя уверенней. Ровным, спокойным голосом она произнесла заранее отрепетированную фразу:

   — Мне нужна не прибыль, мистер Гулд. Мне нужен капитал, большой капитал. И я надеюсь, что вы поможете мне его сколотить.

   Гулд оторвался от лежащих перед ним бумаг и удивленно посмотрел на нее.

   — Для начала я хотела бы, — продолжала Элен, холодно и сдержанно, как истинная англичанка, — удвоить имеющуюся у меня сумму, а полученный доход снова пустить в оборот.

   — Мне кажется, вы ошиблись адресом, миссис Синклер. Здесь не Лас-Вегас, здесь Уолл-стрит, — проговорил Гулд.

   — Знаю. Если бы я была уверена, что в Лас-Вегасе мне повезет больше, я поехала бы в Лас-Вегас. Но я в этом не уверена. Кроме того, у вас, насколько я понимаю, ставки гораздо выше.

   Наступила тишина. Затем Гулд неожиданно улыбнулся. Подняв голову, он с интересом посмотрел на Элен — впервые с тех пор, как она вошла к нему в кабинет. Потом взял листок, на котором были записаны какие-то цифры, аккуратно разорвал его на мелкие кусочки и бросил в корзину.

   — Ну что ж, — проговорил он, — тогда начнем все сначала.

   «Значит, у него все-таки есть чувство юмора, — подумала Элен, — в таком случае мы поймем друг друга». Она оказалась права. С этой беседы, занявшей не десять минут, как предсказывал Льюис, а целых полтора часа, началось их долгое и плодотворное сотрудничество, переросшее со временем в настоящую дружбу.

   — Итак, вы поняли, в чем будут заключаться наши дальнейшие действия? — спросил Гулд перед тем, как она собралась уходить. — Я хочу, чтобы вы сразу уяснили себе всю сложность предстоящей операции. — Он помолчал. — Чем выше ставки, тем больше риск. Если все пойдет по плану, у вас на руках очень скоро окажется довольно большая сумма, которая вырастет в несколько раз, если вы снова пустите ее в оборот. Это самый короткий путь к богатству. Он был бы хорош всем, если бы не был так похож на рулетку. К сожалению, гарантировать здесь ничего нельзя. Если вам повезет, вы разбогатеете в одночасье, если нет — потеряете все. Ну что, вы готовы рискнуть? — Да.

   — Зачем вам это нужно? — с любопытством спросил он.

   — Я обязана отвечать?

   Она спокойно посмотрела на него, и он вынужден был первым опустить глаза.

   — Нет, разумеется, не обязаны, — слегка озадаченно ответил он.

   Ей повезло, первая попытка прошла удачно, она получила прибыль и тут же вложила ее в дело. Эту операцию она повторила несколько раз. Капитал ее быстро рос: один миллион, два миллиона… Она наконец почувствовала себя уверенно. Теперь у нее было достаточно денег, чтобы помериться силами с Недом Калвертом. Впрочем, ей все чаще казалось, что дело не только в нем. Деньги помогали ей избавиться от страшного призрака нищеты, неотступно маячившего перед ней с самого детства, помогали поверить, что ни ей, ни тем более Кэт этот призрак больше не грозит.

   Она повесила костюм на обтянутые шелком плечики и плотно закрыла дверцу шкафа, как будто стараясь побыстрей отрезать от себя воспоминания, снова нахлынувшие на нее, — воспоминания о детстве, о нищете и о матери, аккуратно вешающей в шкаф свои жалкие, много раз перешитые и старательно отутюженные платья, доставшиеся по наследству от миссис Калверт.

   Элен вздохнула. Теперь, когда она наконец сделалась богатой, она все чаще чувствовала себя лишенной чего-то главного, без чего нельзя жить. Она знала, что чувство это кроется в ней самой, и с горечью осознавала, что избавиться от него она уже не в силах. Да, она была богата, но богатство не принесло ей обещанного счастья. Она вспомнила крошечную комнатку, которую она снимала в Париже, и то, как, запихнув в чемодан свои скромные пожитки, она стремглав сбегала по лестнице и неслась на набережную Сены. Тогда у нее не было ничего — ни дома, ни денег, ни славы, но она чувствовала себя богатой, весь мир принадлежал ей.

   «Я была счастлива тогда», — подумала она и нахмурилась, досадуя на себя за то, что снова поддалась воспоминаниям.

   Отойдя от шкафа, она принялась машинально распаковывать оставшиеся вещи. Шелковые чулки; белье, отделанное брюссельскими кружевами; прелестный миниатюрный будильник, украшенный эмалью, с циферблатом из розового кварца. Она взяла его в руки и, подержав, положила на столик возле кровати. Ей вспомнился будильник ее матери, который стоял в трейлере на холодильнике, — будильник с красными наклейками возле цифр. В детстве она подолгу следила за его стрелками, думая о том, куда убегает время.

   Она перешла в ванную и начала выкладывать косметику и туалетные принадлежности. На глаза ей попалась нераспечатанная коробка духов, подаренных Стефани. Она раздраженно повертела ее в руках и убрала подальше. Затем достала зубную пасту, шампунь, кусок французского мыла и, наконец, розовый пакетик с противозачаточными таблетками, прописанными ей несколько лет назад мистером Фоксвортом. С тех пор она прилежно принимала их, не пропуская ни одного дня. Она с ненавистью посмотрела на коробку и вдруг, быстро сняв крышку, принялась вытряхивать из пластиковой трубочки маленькие белые шарики. Через минуту вся месячная доза лежала в раковине — понедельник, вторник, среда, четверг… — горка дорогих, эффективных и совершенно ненужных ей таблеток.

   Она открыла кран и достала сценарий, который вручил ей Грег Герц. Она уже читала его один раз, но обещала Герцу перечитать снова, когда закончатся съемки «Беглецов». Сегодня было самое подходящее время: Грег тоже прилетел в Нью-Йорк, и завтра, после беседы с Гулдом, они могли бы встретиться и поговорить о сценарии. Ну а потом, покончив с делами, она со спокойной душой улетела бы в Лос-Анджелес, к Кэт.

   Она ожидала, что мысль о Кэт ободрит ее. Так было всегда: стоило ей подумать о дочери, и сердце сразу наполнялось радостным волнением. Однако теперь этого почему-то не произошло. Она раскрыла сценарий и начала читать, но через несколько минут отложила его в сторону. Буквы прыгали у нее перед глазами, упорно не желая складываться в слова. Она посмотрела на будильник. Стрелки приближались к семи. Это было время, когда она обычно звонила Кэт. Она подошла к телефону, сняла трубку и вдруг, поддавшись соблазну, заказала международный разговор.

   Сердце ее отчаянно билось, как всегда, когда она называла этот номер. Сколько раз она уже звонила по нему из разных отелей — в Европе, в Америке? В общей сложности, наверное, не меньше пятнадцати. Не так уж и много, если учесть, что это тянулось уже пять лет. Да, всего пятнадцать раз, а кажется, что их было не меньше сотни… Первый раз это произошло в Лондоне, в доме Энн Нил. Она сидела тогда перед камином в красной комнате, ожидая Льюиса, который ушел на вечеринку на Беркли-сквер…

   Губы у нее пересохли от волнения, ладони стали влажными, она с трудом сдерживала дрожь. Дождавшись ответа телефонистки, она передала ей свою обычную просьбу: если к телефону никто не подойдет, прервать связь после трех гудков. Телефонистка равнодушно повторила. Просьба Элен не вызвала у нее никакого удивления, она, по-видимому, давно привыкла к странностям клиентов.

   — Соединяю…

   — Подождите, — Элен нервно глотнула. — Я передумала. Не нужно ничего делать, я сама положу трубку.

   — Хорошо, — телефонистка устало вздохнула. Элен замерла, крепко прижав трубку к щеке. Он не ответит. Его не будет дома. К телефону подойдет Джордж или кто-нибудь из слуг. Она попыталась вспомнить, что сейчас в Париже — день, утро, вечер? — но не смогла сообразить, куда нужно отсчитывать время — вперед или назад. В голове у нее все перепуталось, она не могла понять, какой срок отделяет их друг от друга — пять минут, пять часов или пять лет?

   В трубке слышался неясный гул, треск и тихие щелчки. Затем донесся гудок. Один, второй, третий… Она хотела нажать на рычаг, но рука была словно неживая. После пятого гудка в трубке послышался голос:

   — Алло?

   Это был голос Эдуарда. Она вздрогнула как от удара. Сердце пронзила острая, мучительная боль. Затем наступила пауза, тянувшаяся бесконечно долго. Наконец он заговорил снова. Голос его звучал взволнованно и резко.

   — Элен! — произнес он.

   Она быстро положила трубку на рычаг.


   Совещание подходило к концу. Гулд, исполнявший обязанности председателя, был совершенно недоволен его результатом. Он еще раз просмотрел лежавшие перед ним бумаги и поднял глаза на собравшихся. Их было пятеро: четверо мужчин и одна женщина. И эта женщина, которую он знал уже четыре года и которую уважал за ум и деловую хватку, готовилась совершить сейчас первую серьезную ошибку. На это ей указали и сам Гулд, и остальные присутствующие: юрист, два биржевых маклера и директор крупного банка — солидные деловые люди, чье время и советы ценились чрезвычайно дорого. Элен Харт выслушала их с вежливой, ничего не выражающей улыбкой и осталась совершенно равнодушной.

   Гулд кинул на нее взгляд через стол. Сейчас она сидела, спокойно откинувшись на стуле, и с той же терпеливой улыбкой слушала юриста, скучным тоном втолковывающего ей свои доводы, словно учитель, объясняющий нерадивому ученику основные правила арифметики. До этого совещания юрист никогда не встречался с Элен, и ему, конечно, было невдомек, что за ее вежливостью таятся железная воля и несокрушимое упрямство. Гулд, который хорошо знал цену ее улыбки, хмуро наблюдал за своим неискушенным коллегой.

   На руке Элен — не на левой, как полагается, а на правой — сияло обручальное кольцо с огромным бриллиантом, которое Льюис подарил ей вскоре после свадьбы. В свое время это кольцо наделало много шума и в Бостоне, и в Нью-Йорке. С самого начала совещания юрист буквально поедал его глазами. Рассуждая о преимуществах машинной сборки хлопка, он, казалось, одновременно прикидывал, на сколько может потянуть такой камешек.

   Предложение, которое выдвигала Элен, на первый взгляд не содержало в себе ничего необычного. Она хотела продать часть своей недвижимости, включая поместье на юге Франции, купленное ею в 1963 году, а доход, обещавший быть достаточно большим, вложить в земельный участок, который она недавно присмотрела. Все это было вполне разумно. Гулд сам не раз советовал ей купить участок где-нибудь в Англии, где цены на землю до сих пор оставались сравнительно невысокими, а спрос на недвижимость обещал возрасти в самое ближайшее время. Да и в Нью-Йорке можно было при желании подыскать что-нибудь интересное. Гулд знал, например, о двух старых кварталах в районе Вест-Сайда, которые муниципальные власти планировали отстроить заново. Несколько месяцев назад они с Элен даже обсуждали возможность покупки одного из этих кварталов. Пользуясь подставными фирмами, можно было легко купить его по частям, а затем, когда весь участок перешел бы в ее руки, продать его с большой выгодой. Сейчас он снова напомнил ей об этом проекте, подробно остановившись на преимуществах такого типа капиталовложений. Элен молча кивнула и снова вернулась к вопросу об Алабаме.

   Вопрос этот заключался в следующем: она хотела под прикрытием фирмы «Хартлэнд Девелопмент Инкорпорейтед» приобрести шестьсот акров хлопковых полей, расположенных неподалеку от провинциального городка Оранджберга и принадлежащих в данный момент некоему майору Эдварду Калверту. По мнению Джеймса Гудда, эта идея была абсолютно неприемлемой. Более того, он считал ее просто безумной.

   Убедившись, что Элен настроена серьезно, он постарался навести справки об интересующем ее участке. Отчет, обошедшийся ему в кругленькую сумму, лежал сейчас перед ним на столе. Судя по тому, что в нем говорилось, сделка не обещала для Элен никаких выгод.

   На протяжении последних двенадцати лет Калверт старательно занимался механизацией труда на своих плантациях. Большая часть урожая убиралась уже не вручную, а с помощью комбайнов, что позволило ему значительно сократить число наемных рабочих. Для закупки необходимого оборудования ему приходилось брать ссуды в банке под залог своего поместья. Если бы не постоянно меняющиеся цены на хлопок и не излишняя самонадеянность, присущая Калверту, он в конце концов обязательно расплатился бы с долгами. Однако при наличии указанных факторов сделать это было чрезвычайно трудно.

   Примерно два года назад банки, в которые Калверт заложил свой участок вместе с усадьбой, начали проявлять признаки беспокойства. Проценты на взятые им ссуды росли не по дням, а по часам, а доход от плантации уменьшался год от года. В 1963 году после сильной засухи и болезни, неожиданно поразившей хлопок, Калверт потерял почти весь урожай. В настоящее время он находился на грани разорения и с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку, пытался продать хотя бы часть своих угодий. Но любому здравомыслящему человеку было ясно, что, урезая плантацию, Калверт лишает себя последнего шанса на спасение. Он надеялся, что отсрочка поможет ему одержать временную победу, и не замечал, что проигрывает все сражение.

   Гулд почувствовал, что у него начинает болеть голова. Юрист продолжал говорить, Гулд поднял руку и потер виски. Он не понимал, зачем Элен нужна эта бессмысленная сделка, если Калверт не сегодня-завтра все равно разорится. Мало того, что она покупала совершенно неприбыльные, запущенные плантации, она еще собиралась заплатить за них непомерно высокую цену. Если бы речь шла не об Элен Харт, он решил бы, что это просто каприз, нелепый каприз, свойственный большинству женщин (Гулд только что развелся со второй женой, и женщины вызывали у него глухое раздражение). Однако к Элен Харт это не относилось: Гулд знал, что у нее капризов не бывает. Он видел ее в разных ситуациях и убедился, что она может быть решительной, расчетливой, если надо — скрытной, но никогда капризной. Тем нелепей казалось ее теперешнее поведение.

   Он хотел было прервать разговорившегося юриста, но Элен опередила его. Поправив кольцо, она слегка наклонилась вперед и заговорила своим низким, хрипловатым голосом со своеобразным акцентом, придающим ему особое очарование. Этот голос одновременно притягивал и завораживал слушателей. Гулд вдруг поймал себя на мысли, что не прочь был бы послушать его в менее официальной обстановке.

   — Я вижу, что вы меня не поняли, — произнесла Элен. — Очень жаль, но я вынуждена повторить то, о чем я уже говорила.

   Болтливый юрист осекся на полуслове. Он выразительно поднял руки вверх, показывая, что сдается, и с оскорбленным видом откинулся на стуле.

   — Я куплю эту землю только в том случае, если владелец выполнит мое условие. — Она помолчала. — Все долговые расписки должны перейти к моей фирме. Что касается усадьбы и плантации, они по-прежнему остаются в закладе.

   Юрист, который не мог простить, что его так бесцеремонно оборвали, насмешливо фыркнул:

   — Представляю, как обрадуются банкиры! Они и мечтать не смели о таком счастье. Они прекрасно понимают, что владения Калверта не принесут им никакого дохода. Думаете, почему они так торопятся объявить его банкротом? Да потому, что боятся остаться ни с чем. Эти закладные для них — только лишняя морока, они готовы сбыть их за любую цену.

   — Тем лучше, — улыбнулась Элен, — значит, мое предложение не вызовет у них вопросов.

   Гулд подался вперед. Ему в голову пришла странная мысль.

   — Насколько я понимаю, — медленно, не спуская глаз с Элен, проговорил он, — через год, а скорее даже через полгода, майор Калверт не сможет заплатить проценты по долгам. Как вы намерены поступить тогда?

   — Я лишу его права выкупить закладные.

   — А если он попросит отсрочку?

   — Я ему откажу. — Понимаю.

   За столом воцарилась тишина. Директор банка глубоко вздохнул и посмотрел в потолок. Юрист кашлянул.

   — И какой же срок вы ему даете? Назовите точную дату. — Гулд откинулся в кресле и постучал карандашом по столу.

   Элен нахмурилась. Дата… Какую же дату им назвать? Нельзя, чтобы все кончилось слишком быстро. Калверт должен испить свою чашу до дна. Пусть это будет 15 июля. Да, именно так, 15 июля. Эту дату он запомнит надолго.

   Но, не успев объявить о своем решении, она тут же передумала. 15 июля наступит еще так не скоро! Она не может ждать целый год. Нет, откладывать больше нельзя. Она подняла голову и встретилась взглядом с Гулдом.

   — Скажите ему, что я согласна ждать полгода, до конца января. Если он станет протестовать, намекните, что этот срок можно продлить, но не давайте ему никаких гарантий. Я уверена, что он рано или поздно согласится на наши условия.

   — Еще бы, — сухо откликнулся Гулд. Он, кажется, начинал что-то понимать. — В его положении выбирать не приходится. Он согласится на все, лишь бы сохранить свои владения. Ну а что вы намерены делать потом?

   — Ровно через полгода я объявлю его банкротом. Если, конечно, суд не сделает этого раньше. Насколько я понимаю, помощи ему ждать неоткуда?

   — Какая помощь? — Юрист, по-прежнему не видевший, куда клонит Элен, раздраженно подпрыгнул на стуле. — Ни один здравомыслящий человек не рискнет поручиться за него при таких условиях. Так что в этом смысле вы можете быть спокойны: через шесть, от силы семь месяцев его владения благополучно перейдут в ваши руки. Вы станете полновластной хозяйкой полуразвалившейся хибары и нескольких акров бросовой земли. Хотел бы я знать, куда вы денете это «богатство»?

   Элен холодно посмотрела на него.

   — Это мое дело, — резко ответила она.

   Однако юрист попал в точку. Элен и сама не знала, как она будет распоряжаться владениями Неда Калверта, она даже не была уверена, нужны ли они ей вообще. Вместо радости и торжества, которые она надеялась испытать, она чувствовала только уныние и усталость. Она поднялась, желая побыстрее закончить беседу, натянула перчатки и вопросительно посмотрела на Гулда.

   — Сколько времени потребуется, чтобы оформить разрешение на продажу и акт о передаче имущества?

   — Думаю, что немного. Основную работу мы уже проделали. Главное — дождаться официального подтверждения.

   — Прекрасно, — небрежно бросила Элен. — Чем быстрей все будет сделано, тем лучше. Благодарю за консультацию, — добавила она, повернувшись к сидящим за столом мужчинам и одарив их ослепительной улыбкой, от которой вся комната словно озарилась светом. Они переглянулись и молча встали, ожидая, пока она выйдет за дверь. Гулд двинулся следом, чтобы проводить ее.

   Они молча прошли через анфиладу служебных помещений. У лифта Гулд не выдержал и, повернувшись к ней, спросил:

   — Признайтесь, Элен, вы ведь знакомы с этим Недом Калвертом? Вы нарочно затеяли эту сделку, чтобы его погубить?

   Она посмотрела на него. В глазах ее мелькнул какой-то странный огонек, заставивший его насторожиться. Помолчав минуту, она тихо проговорила:

   — Да, вы правы. Я его знаю.

   — Но зачем вам это нужно, Элен, объясните.

   — Зачем? — Она подумала немного, а потом ответила со спокойной улыбкой: — Затем, что из-за него я стала такой, какая я есть. — Она кинула на него быстрый взгляд. — Вы уже просили меня однажды объяснить, зачем мне это нужно. Помните, что я вам тогда ответила?

   — Да. — Гулд внимательно посмотрел на нее. — Вы дали мне понять, что я вмешиваюсь не в свое дело. Тогда я с вами согласился…

   — Я была бы вам очень признательна, если бы вы согласились и сейчас.

   Она шагнула вперед и положила руку ему на рукав. Гулд хотел что-то возразить, но выражение ее глаз остановило его. Он пожал плечами:

   — Соглашаюсь.

   — Спасибо.

   Она быстро повернулась и шагнула в распахнувшиеся двери лифта. Затем еще раз улыбнулась ему, и двери плавно захлопнулись.

   Гулд задумчиво двинулся обратно. Из конференц-зала доносился громкий голос юриста, который никак не мог прийти в себя после беседы с Элен.

   Гулд не вслушивался в его разглагольствования. Подойдя к окну, он выглянул наружу. Внизу на противоположной стороне улицы стоял большой черный лимузин. Через несколько минут из подъезда показалась женская фигура. Перейдя дорогу, женщина открыла дверцу лимузина и уселась на заднее сиденье. Лимузин тронулся с места и быстро покатил по улице Гулд проводил его мрачным взглядом.

   Ему уже приходилось видеть, как люди используют деньги в качестве орудия мести. Это был очень эффективный способ — вполне законный и потому неизменно достигающий цели. Он сам как-то в шутку назвал его «идеальным орудием убийства». Ему всегда были интересны мотивы, заставлявшие людей пользоваться этим средством. Сегодня, наблюдая за Элен Харт, он сделал один весьма неприятный вывод. Он понял что единственным мотивом, двигавшим ею, была ненависть.

   Тем временем юрист, разгоряченный собственным красноречием, договорился до того, что начал обвинять Элен не только в отсутствии здравого смысла, но и в неспособности думать вообще.

   — Да она просто сумасшедшая, — желчно твердил он, — можете мне поверить, она просто сумасшедшая.

   Гулд, которому надоело слушать этот вздор, резко обернулся к нему и проговорил:

   — Элен Харт — самая разумная женщина, какую мне когда-либо приходилось встречать. На этом предлагаю закончить наше собрание.

   Позже, вспоминая свою реплику, Гулд вдруг усомнился в своей правоте. Можно ли называть разумным человека, действующего под влиянием сильного чувства — будь то любовь или, как в данном случае, ненависть? Сам он, обладая от природы сдержанным и ровным характером, считал, что эти чувства далеки от разумности.


   Льюис и Стефани возвращались из Малибу с вечеринки, устроенной женой Ллойда Бейкера, которую, как подозревал Льюис, можно было смело называть бывшей женой Ллойда Бейкера, поскольку развод ожидался со дня на день. Вечеринка с шампанским и мясом, жаренным на углях, проходила на побережье Тихого океана, на частном пляже Бейкеров. Льюис и Стефани слегка задержались и сейчас ехали по шоссе, ведущем из Сайта-Моники к окраине города, где Стефани снимала квартиру. Было примерно половина седьмого, час пик. Машины, запрудившие шоссе, почти не двигались. Льюис со злостью нажал на клаксон и выругался:

   — Дьявол! Я же говорил, что надо было выехать пораньше.

   Стефани нервно облизнула губы и покосилась на него.

   — Когда возвращается Элен?

   — В восемь. А мне еще нужно завезти тебя, вернуться домой и принять душ. О, черт! — Он снова надавил на клаксон. — Похоже, мы проторчим тут всю ночь.

   — Прости, Льюис, это я во всем виновата, — робко проговорила Стефани. — Я знаю, из-за чего ты сердишься. Ты не хотел, чтобы я ехала с тобой. Тебе неприятно, что нас видели вместе.

   — Что за глупости, ты тут вовсе ни при чем, — запротестовал Льюис, в глубине души понимая, что она права. — Просто я не хочу, чтобы Элен волновалась. Да и вообще… не стоит давать лишний повод для сплетен.

   — Ну, о Кэти Бейкер можешь не беспокоиться, она не проболтается. Я знаю ее уже сто лет. До того, как она встретила Ллойда, мы снимали одну квартиру. В случае чего я о ней такое расскажу…

   — Я же сказал, дело не в этом. Я жалею, что вообще поехал на эту дурацкую вечеринку. Не понимаю, зачем я согласился. Лучше бы остался дома и поработал… Еще эти пробки, черт бы их побрал…

   Он в очередной раз нажал на клаксон. Водитель красного «Кадиллака», стоявшего впереди, высунул руку из окна и выразительно ткнул вверх вытянутым пальцем.

   Льюис с бешенством нажал на газ. Машина дернулась, проехала ярдов десять и снова остановилась. Теперь они были зажаты со всех сторон.

   — Ну вот, приехали. Можем считать, что я уже опоздал.

   — Льюис, — Стефани снова искоса посмотрела на него. — Пожалуйста, не сердись. Я знаю, что я виновата, но я не могу видеть, как ты сердишься.

   Она замолчала. Льюису стало ее жаль. Он угрюмо пожал плечами.

   — Поцелуй меня, Льюис, — вдруг попросила она. — Ну пожалуйста. Только один раз.

   Она наклонилась и, прежде чем он успел ответить, обхватила его голову руками и повернула к себе. Ее голубые глаза смотрели серьезно и торжественно. Она медленно прижалась ртом к его губам и осторожно раздвинула их языком. Льюис хотел было отстраниться, но почувствовал, что не в силах этого сделать. Он застонал и еще тесней прижался к ней.

   Открыв глаза, он увидел, что красный «Кадиллак» продвинулся еще на десять футов, и тут же втиснул свой «Порш» на освободившееся место. Стефани перегнулась через спинку кресла и начала шарить рукой на заднем сиденье.

   — Где твой пиджак, Льюис?

   — Пиджак? Сзади. Зачем он тебе? Здесь и так жарища как в аду…

   Стефани нашла пиджак и переложила его к себе на колени. Затем придвинулась к Льюису и прошептала:

   — Ну и что? Я люблю жару. Люблю, когда солнце прогревает меня насквозь, а я лежу на пляже совсем-совсем голая, сняв с себя купальник, и мечтаю. Знаешь, о чем я мечтаю, Льюис?

   Она замолчала и быстро взглянула на него. Льюис почувствовал, что у него пересохло во рту. Он мгновенно забыл о жаре, о мучительной головной боли — расплате за обильные возлияния у Бейкеров — и даже о красном «Кадиллаке», маячившем впереди.

   — Успокойся, Льюис, расслабься и ни о чем не думай. Откинься назад, вот так… Я знаю, что тебе нужно, Льюис, я сделаю все, как ты хочешь.

   Она накинула ему на колени пиджак и просунула под него руку. Потом на ощупь нашла «молнию» на брюках и начала медленно ее расстегивать.

   — Стефани, ты с ума сошла… — пробормотал он. — Мы же на шоссе…

   — Конечно, Льюис, я знаю. И сейчас мы с тобой немного прокатимся, разве ты этого не хочешь?

   — Стефани…

   Она наконец расстегнула ему брюки. Рука у нее была горячая и влажная. Льюис тут же пришел в полную боевую готовность. Стефани сжала руку и начала нежно гладить его. Через некоторое время, глядя на него своими огромными, наивными глазами, она спросила:

   — Льюис, дорогой, у тебя не найдется платка или чего-нибудь в этом роде?

   Льюис достал из кармана брюк безупречно выглаженный платок и отдал ей. Она взяла его и с тихой улыбкой убрала под пиджак. Льюис закрыл глаза.

   Рука Стефани сжималась и разжималась, двигаясь то в одном темпе, то в другом. Льюис на минуту приоткрыл глаза и кинул торопливый взгляд по сторонам: никто не обращал на них ни малейшего внимания. Он застонал и тут же закусил губу. Он чувствовал, что он на пределе, и не хотел, чтобы его услышали из соседних машин. Стефани слегка сжала пальцы. Льюис наклонился и положил руку ей на грудь. Сквозь плотную белую ткань платья отчетливо проступал твердый сосок.

   Он не мог больше сдерживаться. То, что рядом находились люди, только усиливало его наслаждение, делало его пронзительным и острым.

   Когда все было кончено, Стефани застегнула «молнию» и вытащила руку из-под пиджака. Платок, мокрый и скомканный, она по-прежнему держала в кулаке.

   Не спуская глаз с Льюиса, она поднесла платок к лицу, понюхала и прижала к губам. Потом с улыбкой спрятала его за вырез платья и облизнула губы кончиком розового языка.

   — Не надо ничего говорить, Льюис, — произнесла она своим робким, детским голоском. — Я все понимаю. Теперь, когда Элен вернулась, мы не сможем больше встречаться. Ну что ж, так и должно быть. Я не сержусь на тебя, Льюис. Мне было с тобой очень хорошо. И знаешь, что я буду делать, когда мне станет одиноко? Я буду вспоминать о тебе, Льюис. Да-да, я закрою глаза и буду вспоминать о тебе. А потом достану этот платок и…

   Она наклонилась и прошептала ему на ухо несколько слов. Этого было достаточно, чтобы Льюис снова загорелся. Но Стефани уже отодвинулась и крикнула:

   — Эй, не зевай! Поехали!

   Льюис оглянулся и увидел, что соседние машины начали медленно их обгонять. Красный «Кадиллак» мелькал уже где-то далеко впереди. Льюис торопливо нажал на газ.

   Подъехав к дому Стефани, он припарковал машину на обочине, хотя стоянка в этом месте была запрещена, и, дрожа от нетерпения, выскочил на тротуар. Они бегом взлетели по лестнице и, не дожидаясь, пока захлопнется дверь, упали на кровать.

   Поднялись они только через два часа, и, хотя за последние несколько дней Льюис провел на этой кровати немало времени, удовольствие, которое он получил сегодня, было ни с чем не сравнимо. «Видишь, видишь? — пел в его душе радостный голос. — Значит, дело вовсе не в тебе, а в Элен. Это она во всем виновата».

   Льюис с наслаждением вслушивался в этот волшебный голос и умиленно поглядывал на Стефани. Уезжая от Бейкеров, он твердо решил, что больше не будет с ней встречаться. Элен вернулась, и это становилось опасным.

   Теперь, лежа рядом с ней, он понимал, насколько поспешным и жестоким было его решение. Жестоким в первую очередь по отношению к Стефани. Он протянул руку и погладил ее грудь. Стефани тихо застонала. У Льюиса перехватило дыхание. Он повернулся и уткнулся лицом в ложбинку между ее тяжелых грудей.

   — Стефани, — прошептал он, — нам нельзя расставаться. Я не могу без тебя.

   Стефани глубоко вздохнула. Потом приподняла его голову, погладила по лицу и, глядя в глаза, серьезно сказала:

   — Льюис, я знаю, что ты ее любишь. Это ничего, я не обижаюсь. Я тоже ее люблю. Мы должны быть очень осторожны, понимаешь? Нельзя допускать, чтобы она о чем-то узнала.

   Потом она вдруг подняла руки и отвела со лба волнистые платиновые волосы. Придерживая их ладонью, она посмотрела на Льюиса своими огромными голубыми глазами и спросила, по-детски пришептывая:

   — Скажи, Льюис, ведь правда, я похожа на нее?

   Льюис растерялся. Он не видел между ними никакого сходства, но, чтобы не разочаровывать Стефани, молча кивнул.

   Через некоторое время он ушел. Когда он приехал домой, было уже около десяти. Он опоздал больше чем на два часа. Элен, наверное, давно его ждала. Он вдруг сообразил, что должен как-то объяснить свое опоздание. Дожидаясь, пока откроются ворота, он лихорадочно придумывал причины, которые могли бы его задержать.

   Неожиданно он заметил перед воротами какое-то движение. Вглядевшись, он различил человеческий силуэт. В ту же минуту человек обернулся и замер, парализованный светом фар. Льюис увидел рыжие волосы и белое, перекошенное от страха лицо. Это был все тот же бродяга.

   Льюис почувствовал, что закипает от злости. Он злился не столько на бродягу, сколько на самого себя — за то, что опоздал, за то, что вынужден лгать Элен, за то, что все складывается так глупо. Он злобно дернул рычаг передачи и промчался мимо бродяги, делая вид, что не замечает его.

   Ворвавшись в дом, он кинулся к телефону и вызвал полицию. Элен, с которой он даже не поздоровался, молча следила за ним из противоположного конца комнаты.

   Патрульная машина приехала почти сразу, но бродяга к этому времени уже успел скрыться.


   — Мамочка, а это будет настоящий бал?

   Кэт примостилась за письменным столом рядом с Элен и поглядывала на нее, болтая ногами. День был ясный и погожий, в окна лился яркий солнечный свет. Элен видела, что Кэт не терпится побыстрей выйти на улицу.

   Она еще раз просмотрела список приглашенных, который она составила с помощью секретарши. Сто пятьдесят человек — недурно. Она улыбнулась Кэт.

   — Да, малышка, это будет самый настоящий бал: сначала все поужинают, потом перейдут в бальный зал — я решила, что ради такого случая его нужно обязательно открыть, — и мы устроим танцы. Будет много гостей, будет музыка, и, если ты обещаешь хорошо себя вести, я разрешу тебе немного посидеть внизу с Касси и Мадлен.

   — Я обещаю, мамочка, обещаю. — Кэт задумалась и перестала болтать ногами. — А Льюис тоже будет?

   — Конечно, Кэт, ведь это и его праздник тоже. Кэт нахмурилась:

   — Но ведь он не участвовал в твоем фильме.

   — Да, но это не значит, что он не имеет к нему отношения. Мы устраиваем бал для всех. К тому же Льюис живет в этом доме и…

   «И он мой муж», — хотела добавить она, но не добавила.

   Кэт внимательно смотрела на нее, помолчала и тихо сказала:

   — Льюис так редко здесь бывает.

   — Он очень занят, детка. Ты же знаешь, он пишет сценарий для кино, а это очень трудная работа. Он должен постоянно встречаться с людьми, беседовать с ними, обсуждать разные вопросы…

   Она замолчала, почувствовав, как беспомощно это звучит. Кэт никогда, даже в раннем детстве не называла Льюиса «папой», предпочитая обращаться к нему по имени. Элен понимала, что переучивать ее уже поздно, девочка привыкла к такому обращению и считала его вполне естественным. Элен не помнила, когда это началось, скорей всего когда Кэт была еще совсем маленькой. Она, по-видимому, интуитивно почувствовала холодность в отношениях между родителями и сделала для себя соответствующие выводы. Да и Льюис явно предпочитал, чтобы Кэт обращалась к нему по имени, хотя открыто этого никогда не говорил. Элен в разговорах с Кэт тоже старательно избегала слова «папа». С Льюисом они эту тему не обсуждали. Между ними установилось что-то вроде негласного договора, запрещающего касаться неприятных вопросов, к которым относился также вопрос о раздельных спальнях и о том, что Льюис рылся в ее бумагах и она об этом прекрасно знала.

   Они отгородились друг от друга стеной холодной, язвительной вежливости, каждую минуту грозившей перерасти в открытую вражду. Особенно ясно это становилось тогда, когда Льюис напивался, хотя даже в эти минуты он боялся доводить дело до конца. Лишь однажды у него хватило смелости назвать вещи своими именами, в остальное время он довольствовался мелкими придирками: то по поводу ее нарядов, то по поводу какого-нибудь случайного замечания, оброненного Элен, замечания, в котором он нарочно выискивал обидный для себя смысл.

   Элен с грустью посмотрела на Кэт. Девочка скоро подрастет и, конечно же, захочет узнать, какое место занимает в ее жизни Льюис. И тогда им волей-неволей придется решать вопрос с именами. И не только это, но и многие другие вопросы, которые пока удавалось обходить. Элен иногда казалось, что они с Льюисом похожи на двух строителей, возводящих дамбу на бурной реке. Они упрямо продолжали строить ее, не обращая внимания на мощный поток, который поднимался все выше и выше, грозя в один прекрасный день смести их дамбу до основания.

   Усилия, которые она тратила на то, чтобы сохранить эту дамбу, все чаще представлялись ей бессмысленными. Сколько раз, возвращаясь со съемок, она давала себе зарок, что теперь все пойдет по-другому: она постарается пореже отлучаться из дома и побольше времени проводить с Кэт и Льюисом. Они будут вместе ходить на пикники и, может быть, даже уедут куда-нибудь втроем на целый месяц. Она будет ласковой и нежной с Льюисом, они наконец обсудят все наболевшие вопросы, помирятся, и все снова будет прекрасно… Даже сейчас, возвращаясь из Нью-Йорка, она лелеяла эти розовые надежды. Разумеется, из этого никогда ничего не выходило — ни теперь, ни раньше. За те три недели, что она провела дома, они с Льюисом практически не виделись. После завтрака он запирался у себя в кабинете и стучал на пишущей машинке или уезжал по своим бесконечным делам. Она предпринимала отчаянные попытки пробить броню враждебности, которой он себя окружил, но, поняв ее намерения, он стал еще более злобным и раздражительным, чем раньше.

   — Льюис, — предложила она как-то, недели через две после своего возвращения, — давай сходим куда-нибудь втроем. Мы так редко бываем вместе.

   Он холодно посмотрел на нее.

   — Ты считаешь, что, если тебе нечего делать, я должен все бросить и кинуться тебя развлекать? Тебе не приходит в голову, что у меня есть свои дела? Ну конечно, все, что касается меня, — это ерунда, главное — твои собственные желания. Но я не намерен потакать твоим прихотям. Я занят, у меня нет времени. Элен вздохнула. Кэт сползла со стула, подошла к матери и обняла ее за шею.

   — У тебя такое грустное лицо, мамочка. Я слышала, как Касси вчера говорила, что ты плохо выглядишь. Пожалуйста, не грусти. Пойдем погуляем в саду.

   Она подумала, встала на цыпочки и звонко чмокнула Элен в щеку. Элен прижала ее к себе. Кэт слегка отстранилась и быстро посмотрела через плечо. Сердце у Элен сжалось. Она поняла, что Кэт боится, как бы Льюис их не увидел.

   Кэт всегда была доверчивым и простодушным ребенком. Она не стеснялась открыто выражать свои чувства: если было смешно — смеялась, если грустно — плакала. Но последнее время она стала гораздо сдержанней, и Элен догадывалась, что это происходит под влиянием Льюиса. Стоило ему увидеть, что Кэт карабкается к Элен на колени или хочет ее обнять, он сразу начинал брюзжать.

   — Ты ее портишь, — говорил он Элен. — Взрослая девочка, а ведет себя как младенец. Иди, Кэт, поиграй, — добавлял он, обращаясь к ней. — Мама устала, мама хочет отдохнуть.

   В такие минуты Элен чувствовала, что ненавидит его. Кэт вовсе не была взрослой, ей исполнилось только четыре года, постоянные одергивания могли сделать ее запуганной и скрытной. Сердце Элен переполнилось жалостью, она крепко прижала Кэт к себе — так, как прижимала ее когда-то Вайолет. И так же, как она тогда, Кэт неловко заерзала в ее объятиях и осторожно высвободилась.

   — Пойдем, мамочка. Я покажу тебе, как я умею плавать. Я могу долго-долго держаться на воде.

   — Да, малышка, идем. В такую погоду грех сидеть дома.

   Войдя в бассейн, Кэт сразу стала серьезной. Она изо всех сил вытянула шею и, не спуская глаз с противоположного бортика, принялась колотить руками и ногами по воде. Нечаянно задев ногой за дно, она почувствовала себя уверенней и энергично рванулась вперед.

   — Молодец, у тебя отлично получается, — подбодрила ее Элен. — А теперь попробуй еще раз.

   Она отошла в сторону и остановилась в тени, возле кабинок. Кэт продолжала плавать от одного бортика к другому, стараясь не показать, как она устала. Элен смотрела на дочь и чувствовала, что на глаза ее наворачиваются слезы.

   Бассейн был наполнен чистой, прозрачной водой с искусственно регулируемой температурой. По краям шла широкая каменная терраса, за которой тянулась изгородь из подстриженных тисов. Домик, где находились кабинки, был по желанию Ингрид Нильсон построен в виде древнегреческого храма. Среди цветочных клумб тут и там возвышались привезенные из Италии статуи.

   Типичный голливудский бассейн, совершенно непохожий на грязную заросшую заводь, окруженную со всех сторон высокими тополями. Но каждый раз, глядя на него, Элен почему-то неизменно вспоминала Билли. От этих мыслей ей всегда хотелось плакать. Она смахнула слезы и снова взглянула на Кэт.

   Девочке, по-видимому, уже надоело плавать. Она вылезла из бассейна и села на край, свесив ноги в воду. Затем не спеша откинула назад мокрые волосы и потрясла головой, так что искрящиеся брызги разлетелись во все стороны. Посидев еще немного, она поболтала в воде ногами и, очень довольная собой, тихонько замурлыкала песенку, которой недавно научила ее Мадлен. Она пела по-французски, старательно выговаривая слова и отбивая ритм рукой. Ее тонкий голосок звенел как колокольчик:


   Sur le pom d'Avignon,

   L'on уdanse, Ton уdanse.

   Sur le pont d'Avignon,

   L'on уdanse, tout en rond…


   [Ах, непрост этот мост

   Авиньонский, авиньонский:

   Там весь год напролет

   Песни, танцы, хоровод!

   («В Авиньоне на мосту». Пер. с фр. И. Мазина.) ]


   Элен слушала, затаив дыхание. Кэт подняла к ней живую веселую мордашку и засмеялась. Волосы ее потемнели от воды, глаза, опушенные густыми черными ресницами, ярко голубели. Элен растерянно смотрела на нее. Она никогда не слышала, чтобы Кэт пела по-французски.

   По спине ее пробежал холодок. Она стояла, не говоря ни слова и не отвечая на улыбку Кэт. Кэт решила, что она сделала что-то не так, и сразу стала серьезной.

   — Тебе не нравится, как я пою, мамочка?

   — Нет, малышка, ты очень хорошо поешь. Спой мне теперь какую-нибудь американскую песенку.

   Кэт озадаченно нахмурилась:

   — Я не знаю американских песенок. Я знаю только эту. Я выучила ее от Мадлен.

   — Ну, хорошо, давай теперь поплаваем вместе. Она вошла в воду и принялась плавать от одного края к другому, туда-сюда, туда-сюда до изнеможения, как плавала когда-то с Билли, пока не почувствовала, что страх ее полностью прошел. Выбравшись из бассейна, она завернула Кэт в купальное полотенце и стала энергично растирать ее, беззвучно повторяя про себя: «Это ребенок Билли, ребенок Билли».

   — Мама, пусти, ты меня задушишь, — со смехом проговорила Кэт, вырываясь из ее рук.

   Перед домом их ждал Льюис. Кэт искоса посмотрела на его напряженное, замкнутое лицо, затем перевела взгляд на мать и, ни слова не говоря, прошмыгнула в дверь. Льюис проводил ее глазами и повернулся к Элен.

   — Только что звонил Тэд, — холодно сказал он. — Просил передать, что монтаж «Эллис» закончен. Просмотр состоится в среду. Он хочет, чтобы ты приехала. Говорит, что это займет не больше трех часов.

   — Спасибо, — Элен помолчала. — Скорей всего я не поеду. Это совершенно не обязательно. Я думаю, что у тебя есть другие планы на среду…

   — Планы относительно чего?

   — Относительно нас, Льюис. Я живу дома почти три недели, а мы с тобой еще, по существу, не виделись…

   — Я занят. У меня нет времени. Ни сегодня, ни завтра, ни в среду. Так что, если Тэд считает, что тебе нужно поехать, советую принять его предложение.

   Он повернулся и пошел прочь.

   — Куда ты идешь, Льюис? — невольно вырвалось у Элен.

   — Что за странный вопрос, — холодно взглянув на нее, ответил он. — По своим делам, разумеется.


   После возвращения Элен у Льюиса появилась новая привычка. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что он совершенно не умеет лгать.

   Ложь причиняла ему страшные мучения. Он не мог заставить себя бросить Стефани, но и обманывать Элен было для него невыносимо. И тогда он решил прибегнуть к транквилизаторам. Он купил упаковку нового, широко разрекламированного средства и спрятал ее в бардачке своего «Порша». Сначала он принимал по одной-две таблетки в день, потом этого стало не хватать. Первый раз он пил лекарство перед тем, как ехать к Стефани, второй — когда возвращался домой.

   В отличие от спиртного, которое или вгоняло его в тоску, или доводило до буйства, таблетки действовали на него успокаивающе, наполняя — по крайней мере первое время — пьянящей уверенностью в собственных силах. Стоило ему проглотить несколько штук, и мир снова обретал разумность и правильность.

   Иногда, вставая по утрам не с той ноги, он чувствовал, что прежние сомнения и страхи снова начинают мучить его. В такие минуты ему хотелось пойти к Элен и рассказать ей обо всем, что произошло с ним за последнее время, в том числе и о Стефани. Он хотел объяснить ей, что Стефани — это всего лишь способ заглушить боль, которую причиняла ему Элен, и, если Элен снова станет такой, как раньше, Стефани будет ему больше не нужна.

   Но потом он решал, что перед разговором с Элен нужно пропустить стаканчик виски — совсем маленький стаканчик, только чтобы поднять настроение. После этого все сразу менялось. Он уже не хотел исповедоваться перед Элен. Он спускался вниз и, если Элен была в это время там, разговаривал с ней тем сухим и отстраненным тоном, который он усвоил после знакомства со Стефани. Он понимал, что Элен страдает, и это доставляло ему какое-то злобное удовлетворение. Он делал вид, что не замечает ее отчаянных усилий сохранить мир, и чем больше она старалась, тем резче и холодней он с ней обращался. Наблюдая за ее попытками создать хотя бы видимость семейной жизни, он испытывал одновременно жалость и раздражение. Боясь, как бы жалость в конце концов не одержала верх, он торопился побыстрей уехать из дома. Он бежал к «Поршу», садился за руль и доставал коробку с таблетками. Проглотив их, он снова чувствовал себя в безопасности, снова погружался в божественную уверенность, из которой его уже ничто не могло вывести до конца дня.

   В среду, когда Элен должна была ехать на просмотр, Льюис встал очень рано. Он принял душ, оделся, приготовил себе огромную порцию кофе и заперся в кабинете. Достав машинописный текст «Бесконечного мига», он принялся его перелистывать. Это был уже четвертый вариант, и Льюис окончательно запутался в своих поправках. Вот этот отрывок, например, он, кажется, просматривал его вчера, но сейчас совершенно не помнил, о чем в нем идет речь. Или вот эта сцена между мужем или любовником — что он хотел с ней сделать: убрать или оставить как есть? И если оставить, то какой из вариантов — первый, второй или третий?

   Льюис растерянно посмотрел на гору бумаги, завалившую весь стол. Потом подлил себе кофе, подумал, не хлебнуть ли заодно и виски, но решил, что пока не стоит. Он вдруг мучительно позавидовал Тэду: вот уж кто действительно работая как машина — быстро, четко, не зная ни сомнений, ни колебаний. Хотя, с другой стороны, такая жизнь, как у Тэда, подходила далеко не каждому. Тэд сознательно отказался от всего, что могло бы ему помешать: от любви, от ревности, от страха, от стыда, целиком посвятив себя работе. Льюис вспомнил, что за время их знакомства он ни разу не видел Тэда разозленным, и это, как ни странно, его утешило. Он отхлебнул еще кофе и почувствовал, что настроение у него улучшается. Да, как режиссер Тэд был, бесспорно, на высоте, но как мужчина явно оставлял желать лучшего.

   Две недели назад Льюис тайком от Элен навестил Тэда. Воспоминание об этой встрече терзало его до сих пор. Унизительным было уже то, что он явился к Тэду как проситель. Он хотел узнать, не согласится ли Тэд взять его в свой новый фильм.

   — Понимаешь, — запинаясь, объяснял он, — последнее время у меня что-то не клеится дело со сценарием. Я, конечно, не собираюсь от него отказываться — боже упаси, — мне просто нужно ненадолго переключиться на что-то другое. Я, например, мог бы поработать у тебя в качестве продюсера. Я слышал, ты только что закончил «Эллис». Мы могли бы вместе взяться за новый фильм. Когда-то, если помнишь, у нас неплохо получалось.

   Тэд молча слушал его, жуя бороду. Когда Льюис закончил, он сухо проговорил:

   — Нет, Льюис, я не хочу работать с тобой. Ты будешь стеснять Элен.

   Льюис ошарашенно уставился на него.

   — Это она тебе сказала? Тэд неопределенно хмыкнул:

   — Я не помню точно, как она выразилась. Но смысл был именно такой. Когда ты рядом, она чувствует себя скованно, а для актрисы это недопустимо. — Он помолчал. — Если бы дело зависело только от меня, я взял бы тебя не раздумывая, ну а так — сам понимаешь, я должен в первую очередь позаботиться об интересах Элен.

   Вспоминая этот разговор, Льюис каждый раз мучительно морщился. Он чувствовал, что он ненавидит их обоих, причем Элен гораздо больше, чем Тэда. Он раздраженно отшвырнул в сторону сценарий, встал и налил себе виски. Подумать только, все это время она плела за его спиной интриги, лгала, настраивала против него друзей! Он, разумеется, и раньше об этом догадывался, но одно дело — догадываться, а другое — знать наверняка. Да и Тэд тоже хорош: вместо того чтобы поставить ее на место, прыгает перед ней на задних лапках и позволяет делать все, что ей заблагорассудится.

   Хотя, может быть, это еще и неправда. Тэд ведь вполне мог солгать. Льюис остановился, не зная, на что решиться. Виски теплой волной расходилось по телу. Он выглянул в окно: в саду пели птицы, ярко светило солнце. Он подумал об Элен, и в ту же минуту все его подозрения вдруг исчезли, словно их и не было. Нет, Элен не могла его предать, она знает, что он ее любит, она знает, что, кроме нее, у него никого нет. Все вдруг снова стало простым и ясным, как когда-то в Лондоне. Он понял, что ему делать.

   Он должен пойти к ней, прямо сейчас, не откладывая, пойти и все рассказать. Он торопливо двинулся к двери, но, не успев сделать и двух шагов, остановился. Из коридора донесся топот ног и звонкий голосок Кэт. Льюис почувствовал, что к нему снова вернулись все его сомнения.

   Да, если бы не Кэт, все было бы иначе. Этот ребенок мешал ему расслабиться, ни на минуту не давал забыть о прошлом Элен. Он подошел к окну и посмотрел в сад. Кэт пробежала по лужайке и скрылась за деревьями. Кто ее отец? Когда и где Элен познакомилась с ним? Можно ли верить тому, что она рассказала, или все это ложь, от начала и до конца? Он чувствовал, что если бы он смог ответить на эти вопросы, он понял бы и все остальное. Он снова подошел к столу, скомкал рассыпавшиеся листки и злобно швырнул их в угол. Потом открыл дверь, сбежал по лестнице и остановился в холле.

   — Где ты, Элен? Где ты? Отзовись! — крикнул он что было сил. Голос его раскатился по дому, эхом отозвавшись в ушах. Но спустя мгновение он понял, что ему это только почудилось, на самом деле он не издал ни звука. Крик шел из его сердца, он был оглушителен, но, кроме Льюиса, его никто не слышал.

   Он выбежал из дома и помчался прочь, туда, где стоял его «Порш». Забравшись внутрь, он рывком включил двигатель — мотор взревел, набирая обороты. Потом он нашарил ручку радиоприемника и вывернул ее до отказа. Он надеялся, что грохот барабанов и вой электрогитар заполнят пустоту, образовавшуюся в его душе. Сунув руку в бардачок, он достал коробку с транквилизатором и вытряс на ладонь несколько таблеток. Их оказалось слишком много, он чуть не подавился, глотая их. Затем он отпустил сцепление и с ревом помчался по аллее.

   Ворота открылись, он выехал на дорогу и, убедившись, что бродяги нигде нет, облегченно вздохнул. Он не знал, почему этот человек вызывает у него такой страх, он даже не был уверен, видел ли он его на самом деле. Так или иначе, но сейчас дорога была пуста, и Льюис решил, что это хороший знак.

   Оказавшись на шоссе, он сразу нажал на газ. «Порш» мощно рванулся вперед. Торопиться ему, собственно говоря, было некуда. Стефани не ждала его так рано, но ему это было неважно, он хотел увидеть ее, просто увидеть, и все.

   Подогнав машину к самому дому, он рывком распахнул парадную дверь и помчался вверх по лестнице. Отперев дверь ключом, который дала ему Стефани, он ворвался в квартиру и громко позвал ее. Она не откликалась. Он увидел, что гостиная пуста. В спальне ее тоже не было, хотя постель была разобрана, а простыни сдвинуты в сторону. «Она не могла уйти, — подумал он, — это было бы слишком ужасно». Ему казалось, что, если он ее сейчас не увидит, он сойдет с ума. Он посмотрел на часы — было всего десять утра. Она должна быть дома, должна… Он снова позвал ее, громко, отчаянно, во весь голос.

   Дверь ванной распахнулась. Стефани стояла на пороге, тревожно глядя на него. Он замер, не спуская с нее глаз. Молчание длилось бесконечно долго.

   Стефани была одета как для выхода: черное льняное платье, простое, но очень изящно сшитое и на этот раз даже не слишком облегающее; тонкие светлые чулки; дорогие черные туфли без каблука, украшенные спереди двумя бантиками; на шее — небольшая нитка жемчуга. Накрашена она была тоже не так, как всегда, — просто и без излишеств, никаких накладных ресниц и перламутровой помады. Но больше всего Льюиса поразили ее волосы, он даже не сразу понял, что она с ними сделала. Они были уже не платиновые, а золотисто-пепельные и обрамляли ее лицо двумя мягкими волнами. Стефани зачесала их назад и связала на шее широкой черной лентой, точь-в-точь такой, какую Льюис видел однажды у Элен.

   Он растерянно смотрел на нее, не в силах произнести ни слова. «Это от таблеток, — подумал он, — я принял слишком большую дозу».

   Лицо у Стефани было одновременно испуганное и торжествующее. Льюис заметил, что она слегка дрожит.

   — Я тебя не ждала, — проговорила она наконец с нервным смешком. — Ты застал меня врасплох. — Она помолчала и добавила дрогнувшим голосом, с мольбой глядя на него: — Ну, теперь ты видишь? Ты видишь, что я похожа на нее?

   — Господи, — пробормотал Льюис. — Господи… Он не знал, что и думать. Это была и Элен, и не Элен. В голове у него все перепуталось, перед глазами, сменяя друг друга, мелькали какие-то бессвязные образы. Он с силой провел рукой по лицу. Женщина, так похожая на его жену, по-прежнему стояла перед ним. Грудь у нее была полней, чем у Элен, бедра шире, да и смотрела она на него совсем не так, как смотрела Элен: нежно, страстно, маняще. Он знал, что этот взгляд предназначен именно ему, Льюису, а не безымянной тени из прошлого. Она стояла перед ним, живая, реальная, и ждала, когда он подойдет и обнимет ее.

   Он торопливо шагнул вперед, боясь, что она заговорит и все испортит. Он знал, что голос будет не такой, как надо. Но она не заговорила — ей это было не нужно. Она просто подняла руки и обняла его.

   «Значит, она все-таки услышала меня, — пронеслось в голове у Льюиса, — услышала и пришла». Он упал на колени и зарылся лицом в ее платье. Он чувствовал запах, идущий от ее тела, запах страсти, запах желания. Он провел рукой по ее ногам и понял, что под платьем на ней ничего нет. И хотя он знал, что это неправильно, что она должна была надеть кружевное белье, он не стал обращать на это внимания. Он видел, что она любит его, и это было самое главное. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза, ожидая найти в них то же, что и всегда, — жалость и ложь. Но не нашел ни того, ни другого. Женщина смотрела на него с нежностью, и он понял, что это и есть его настоящая жена, его единственная любовь, его Элен.

   — Элен, — прошептал он.

   В ответ она коротко вскрикнула.

   Он потянул ее вниз. Она обняла его ласково и нетерпеливо, пробуждая в нем ответное нетерпение. Он чувствовал, что весь дрожит.

   — Быстрей, — хрипло проговорила она. — Быстрей же, Льюис, быстрей.

   Он никогда не слышал у нее такого голоса — горячего, пылкого, настойчивого, — и он покорился ему, не в силах больше терпеть.


   Фильм заканчивался ее крупным планом. Камера задержалась на ее лице, а потом начала медленно отъезжать назад, показав сначала ее фигуру, затем стену дома за ее спиной, сам дом, улицу, уходящую вбок, длинную вереницу строений… Движение продолжалось, но теперь камера стала подниматься вверх, открывая взгляду все новые и новые дома и кварталы. Скоро город был виден как на ладони со всем своим сложным переплетением улиц и переулков, с прямыми, поблескивающими под солнцем проспектами, с узкими, вздымающимися ввысь небоскребами. А камера отодвигалась все дальше, и вот уже внизу показался густозастроенный остров, бухта с замершими в ней кораблями и огромная статуя с поднятой вверх рукой. Камера начала двигаться быстрей, вскоре город и бухта скрылись из глаз, зато сбоку замаячила небольшая группа островов и среди них, почти не различимый с такого расстояния, — остров Эллис. Зазвучала музыка, по экрану побежали титры.

   Элен сидела не двигаясь, рядом, так же молча, застыл Тэд. Спустя некоторое время экран погас, в зале зажегся свет.

   Элен отвернулась, чтобы не видеть настойчивого взгляда Тэда, устремленного на нее. Фильм получился великолепный, она это понимала, но почему-то не испытывала никакой радости.

   Тэд беспокойно заерзал на стуле, потом помолчал, подвигал ногами и сказал:

   — Ну ладно, поехали ко мне, выпьем чаю и поговорим.


   — Это наш лучший фильм, Элен. Мы добились успеха, понимаешь? Устойчивого успеха.

   Голос Тэда звучал уверенно и безапелляционно. Он не спрашивал, что она думает по этому поводу, ее мнение его не интересовало. Только он имел право судить, что хорошо и что плохо в его фильмах. Сейчас он стоял в дальнем конце своей необъятной мастерской и колдовал над чашками, раскладывая в них пакетики с заваркой и насыпая сахар. Он всегда поил Элен чаем, когда она приходила к нему, устраивая из этого целое представление.

   Элен огляделась по сторонам. Комната, в которой она сидела, находилась на втором этаже огромного дома, в котором Тэд жил последние четыре года. Тем не менее выглядела она так, словно он въехал сюда только вчера, — голые стены, полное отсутствие мебели, длинный ряд ничем не занавешенных окон, выходящих на террасу. В одном углу громоздились упаковочные ящики, по большей части нераспечатанные. Сверху валялся всякий хлам: старые журналы, пожелтевшие от времени газеты, папки со сценариями, книги, а над ними — гора грязных алюминиевых тарелок, которая каждый раз, когда Элен сюда приходила, вырастала на несколько сантиметров.

   Вдоль противоположной стены тянулся длинный стеллаж, опутанный проводами. Полки прогибались под тяжестью сложной и дорогой аппаратуры — плееров, тюнеров, высоких стереоколонок и еще каких-то непонятных приспособлений, пугающих своей почти военной мощью. Тэд утверждал, что любит музыку и особенно Вагнера, но Элен никогда не видела у него ни одной пластинки и не замечала, чтобы он хоть раз включил проигрыватель.

   За ее спиной зияло глубокое, похожее на пещеру, устье камина, в котором никогда не разжигался огонь. Перед камином стояли две низкие скамьи, обтянутые грязной, выцветшей тканью. Другой мебели в комнате не было, так что Элен поневоле пришлось устроиться на одной из них. Она сидела, сложив руки на коленях, и терпеливо ждала, когда Тэд закончит готовить чай. Он не спеша достал пакет молока, понюхал и посмотрел на электрический чайник — вода еще не закипела.

   Самыми ценными предметами в комнате, помимо радиоаппаратуры, были, пожалуй, два телевизора, которые Тэд почти никогда не выключал. Сейчас они тоже работали, с приглушенным звуком и настроенные на разные каналы. Элен по очереди поглядывала то на один, то на второй.

   По одному каналу показывали телевикторину, которая как раз достигла кульминационного момента: толстая женщина, одетая в костюм цыпленка, получала главный приз — машину марки «Шевроле». Машина стояла на высоком подиуме, обвязанная со всех сторон широкой красной лентой, словно огромный рождественский подарок. Подиум вращался, женщина в цыплячьем костюме визжала от восторга.

   По другому каналу шли вечерние новости. Президент Джонсон говорил что-то в микрофон. Лицо у президента было ярко-оранжевого цвета, так как ручка настройки давно сломалась. Потом Джонсон исчез, и начался репортаж из Вьетнама. Затрещали пулеметные очереди, вспыхнуло оранжевое пламя — где-то на другой стороне земного шара горела вьетнамская деревня.

   Элен досмотрела новости до конца, потом встала и выключила оба телевизора. Усевшись на скамейку, она снова сложила руки на коленях и задумалась.

   Да, роль в «Эллис» ей, бесспорно, удалась, во время просмотра она окончательно в этом убедилась. Сидя в темном зале, она впервые взглянула на себя со стороны, холодно и беспристрастно. Она ясно видела, как она добилась того или иного эффекта, почему выбрала тот или иной прием, какими средствами пользовалась, чтобы раскрыть характер героини. Когда-то эти методы и приемы казались ей очень важными, сегодня она впервые поняла, как мало они на самом деле значат. Да, с помощью своего мастерства она сумела перевоплотиться в Лизу, сумела на какое-то время стать другим человеком — но что это дало ей самой? Лиза была всего лишь вымыслом, фикцией, она существовала только на экране и останется там навсегда, что бы ни случилось теперь с ней, Элен. Когда эта мысль впервые пришла ей в голову, она почувствовала страх. «А как же я? — подумала она. — Где же моя собственная жизнь?»

   Она знала, что ее жизнь гораздо короче Лизиной. и прожить эту короткую жизнь она могла только один раз.

   Она очнулась от дум и увидела, что Тэд протягивает ей чашку с чаем.

   — Молока, к сожалению, нет, — проговорил он извиняющимся тоном.

   Усевшись на вторую скамейку, он поставил свою чашку на колени и посмотрел на Элен сквозь облачко пара. Она ответила ему прямым взглядом. Они не виделись уже несколько месяцев. За это время с ней многое произошло, она сильно изменилась и была уверена, что Тэд это заметил. Ее недовольство и сомнения во время просмотра не могли его не задеть. Но если он что-то и почувствовал, то предпочел не показывать вида. Он вел себя так же, как обычно, словно с их последней встречи прошло не больше часа.

   Беседу он, как всегда, начал с расспросов. Это тоже был своеобразный ритуал, от которого Тэд, по-видимому, получал большое удовольствие. Прежде всего он по традиции поинтересовался ее «свитой»: агентом по рекламе, коммерческим агентом, тремя бухгалтерами, двумя секретарями и четырьмя адвокатами, испортившими ему, как он уверял, немало крови. Это вряд ли соответствовало действительности, поскольку с адвокатами Элен он общался через своих адвокатов, ничуть не менее дотошных и изворотливых, чем ее. Затем он справился о здоровье двух ее киноагентов, которые, как подозревала Элен, привлекали его исключительно своими необычными именами — одного из них звали Гомер, а другого Мильтон. «Боже мой! — восклицал Тэд. — Гомер и Мильтон — как поэтично!»

   Элен отвечала ему сухо и коротко, но он этого, кажется, не замечал. Покончив с киноагентами, он перешел к массажистке и к Касси, которая вызывала у него неподдельный интерес и, наконец, в самую последнюю очередь, к Льюису. О Кэт он не спрашивал никогда, даже мельком.

   Ответы Элен, по-видимому, не слишком его интересовали. Он слушал ее довольно равнодушно, время от времени как-то странно поглядывая на нее своими крохотными глазками, почти скрытыми за стеклами очков. Элен это показалось подозрительным. С недавних пор она начала по-иному относиться к Тэду. Ей вдруг почудилось, что в его вопросах кроется какой-то подвох. Поинтересовавшись здоровьем Льюиса и выслушав ее стандартный ответ, он вдруг вскочил с места и нервно пробежался по комнате.

   — Вот и хорошо, — проговорил он, снова усаживаясь на скамейку, — я рад, что с Льюисом все в порядке. Последнее время он что-то начал меня беспокоить. Не помню, говорил я тебе или нет, я на днях предложил ему поработать у меня в качестве продюсера…

   Элен покачала головой.

   — Лучше бы я этого не делал. Он категорически отказался возвращаться в кино. Я даже пожалел, что начал этот разговор. Тем более что в «Сфере» вряд ли обрадовались бы его появлению. Шер говорил мне, что он сыт по горло работой с Льюисом. В общем-то, его можно понять. Кому нужен сотрудник, который не просыхает неделями? Кстати, он по-прежнему пьет?

   — Почти нет, — коротко ответила Элен. Это была ложь, и Тэд это, очевидно, понял, но не стал больше ни о чем спрашивать.

   Он перевел разговор на «Эллис». Сначала он подробно рассказал ей обо всем, что делал после съемок: о монтаже, о подборе музыки, о просмотре в «Сфере», о подготовке к премьере, которая, по его подсчетам, должна была состояться в сентябре. Потом он со снисходительной улыбкой посвятил ее в свои планы относительно широкого показа «Эллис» на экранах страны. Теперь он, как выяснилось, собирался придерживаться иной тактики: мнение критиков его уже не интересовало, ему нужны были прибыль и успех у широкой публики. Он был уверен, что фильм принесет ему огромный доход и обязательно получит «Оскара».

   Он говорил и говорил, и чем больше Элен его слушала, тем неприятней он ей становился. Она не могла понять, почему она так долго находилась под влиянием этого человека. Она выполняла все его указания, послушно следовала всем его советам и, хотя после съемок позволяла себе иногда покритиковать его и даже беззлобно поиздеваться, в глубине души неизменно испытывала к нему какое-то боязливое уважение.

   Сейчас, глядя на него, она уже не могла определить, что это было на самом деле — уважение или зависимость. Так или иначе, теперь она полностью освободилась от этого чувства. Она признавала его талант и продолжала ценить его как режиссера, но как человек он не вызывал у нее никакой симпатии. Его слепой эгоизм, его холодная, равнодушная воля подавляли ее, мешали ей развиваться, и она не намерена была их больше терпеть.

   Она вдруг поняла, что Тэд никогда не интересовался ею как личностью. Мысль была довольно неожиданной, она сама удивилась, почему это пришло ей в голову, но, поразмыслив, она убедилась, что это действительно так: Тэду было совершенно безразлично, чем она жила, чего хотела, на что надеялась; он никогда не давал себе труда в ней разобраться. Она была для него всего лишь актрисой, орудием, средством для достижения своих целей.

   — Тэд, — резко проговорила она, прервав его монолог, — ты по-прежнему хочешь меня снимать? Я тебе действительно нужна?

   Тэд ошарашенно уставился на нее, недовольный тем, что его перебили.

   — Нужна ли ты мне? — проговорил он, глядя на нее исподлобья. — Конечно, а как же иначе? Ведь это я тебя создал.

   — Ты меня создал? — переспросила она, не веря своим ушам.

   Тэд хрипло рассмеялся:

   — Ну, может, я не так выразился. Я хотел сказать, что твой экранный облик вполне меня устраивает. Твое лицо, твой голос (твой нынешний голос), твоя походка — идеально подходят для моих замыслов. Ну и потом, ты очень талантлива, это тоже важно. Вообще-то я никогда не задумывался, почему я тебя снимаю. Просто без тебя все было бы по-другому. Ты неотделима от моих фильмов, и в этом смысле я в самом деле не могу без тебя обойтись.

   — А почему ты не хочешь поработать с другими актрисами? — спросила она и запнулась, вспомнив свой разговор с Грегори Герцем. — Может быть, с ними у тебя получится еще лучше?

   — С другими актрисами? Что за чушь! Зачем мне другие актрисы, когда у меня есть ты. Ведь ты… — он замолчал, подыскивая нужное слово, но не нашел и улыбнулся хитроватой улыбкой, которая всегда раздражала Элен.

   — Что — я?

   Тэд досадливо поморщился.

   — Ты — моя, — сказал он спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся.

   Наступила тишина. Элен пристально посмотрела на него. Что-то в его лице и в тоне, которым он произнес последнюю фразу, напугало ее. Она поняла, что этот человек может быть опасен. Но страх ее тут же сменился злостью. Она холодно взглянула на него, и под ее взглядом он вдруг начал неудержимо краснеть. Она всего один раз видела, как он краснеет, это было давно, они никогда не обсуждали этот случай, но сейчас он почему-то вспомнился им обоим.

   Тогда, пять лет назад, в доме на Траставере Тэд первый и последний раз продемонстрировал ей, что и ему не чужды нормальные человеческие чувства, если, конечно, можно было назвать нормальным человеческим чувством то, что она увидела в тот день. Это была, бесспорно, страсть, но страсть уродливая и дикая, похожая на отражение в кривом зеркале и не вызывающая ничего, кроме гадливости и ужаса.

   Элен постаралась побыстрей забыть этот эпизод, тем более что Тэд никогда больше не повторял подобных попыток.

   Но теперь эта безобразная сцена снова встала перед ее глазами. Она вспомнила, что Тэд тогда вдруг как-то странно задышал, хотел заговорить и не смог. Она не раз слышала, что люди, попавшие в автомобильную катастрофу, воспринимают все как при замедленной съемке, им кажется, что машина, на полной скорости несущаяся навстречу, движется медленно, словно во сне. Примерно то же самое происходило и с ней. Она смотрела на Тэда и никак не могла понять, что он пытается сделать с ручной камерой, в которой продолжает жужжать пленка.

   Когда же до нее наконец дошло, что происходит, она изо всех сил ударила его ногой в живот. Он замер, поднял на нее глаза и начал медленно заливаться краской, точь-в-точь как сейчас. Потом снял очки и принялся быстро-быстро тереть глаза. Без очков его лицо сразу сделалось жалким и беззащитным. Он был похож на черепаху, с которой сняли панцирь. Постояв некоторое время, он вдруг закрыл лицо руками и зарыдал.

   Сейчас он не рыдал, но так же, как и тогда, снял очки и начал яростно тереть веки, словно хотел вытащить попавшую в глаз соринку. Оба не произнесли ни слова. Наконец Тэд надел очки и робко взглянул на нее.

   — Ты ведь и сама это понимаешь, правда? — сказал он тихо.

   Элен встала, чувствуя, что больше не может находиться в его доме. Ей было невыносимо сознавать, что он считает ее своей собственностью.

   — Мне пора идти, — сухо сказала она и направилась к двери.

   На террасе она на минуту задержалась. Дом Тэда, так же как и ее вилла, стоял на горе. Внизу, в долине, словно в огромной чаше, лежал Лос-Анджелес. Было шесть часов вечера, в воздухе пахло пылью и металлом. Вдали, там, где город сливался с небом, висела широкая плотная полоса смога. Заходящее солнце окрашивало ее в зловещий багровый цвет.

   Тэд вышел следом за ней на террасу и остановился сзади. Оглянувшись, она увидела, что он держит в руках большой белый пакет. По его размеру она поняла, что это сценарий. Ее охватило отчаяние.

   — Что это? — спросила она.

   — То, из-за чего я тебя сюда пригласил. Ты, надеюсь, догадываешься, что я устроил эту встречу не ради того, чтобы поговорить о Льюисе. Льюис, премьера — все это для меня уже вчерашний день.

   — Ты написал новый сценарий?

   — Да. Я закончил его на прошлой неделе. — Он помолчал. — Это продолжение «Эллис». Вторая часть. Я собираюсь сделать еще и третью. Это будет трилогия.

   Элен вскинула на него глаза.

   — Ты никогда мне об этом не говорил… — медленно начала она. — Я думала…

   Тэд весело хихикнул. Он, как видно, уже полностью пришел в себя.

   — Ты думала, что будет только одна часть? Ну да, все так думали. Но я вас обхитрил. Я с самого начала задумал «Эллис» как трилогию. — Он помолчал. — Ты первая, кому я об этом говорю. Даже в «Сфере» еще ничего не знают. Шер получит сценарий только на следующей неделе. Обещай, что никому не расскажешь — ни Шеру, ни Льюису. Хотя бы первое время. Обещаешь?

   Элен тяжело вздохнула. Она представила, сколько это может продлиться. Две части, два новых фильма. Съемки начнутся на следующий год. На каждый фильм уйдет еще примерно по году, следовательно, вся трилогия будет готова не раньше чем через четыре года. «Четыре года, — подумала она. — Четыре года непрерывной работы, четыре года постоянного общения с Тэдом».

   Тэд переступил с ноги на ногу и выжидательно посмотрел на нее. Ей вдруг стало ясно, почему он пригласил ее на просмотр, почему привел к себе домой.

   — Тэд, признайся, — сказала она, посмотрев на него в упор, — ты узнал, что Грегори Герц хочет снять меня в своем фильме, и решил его опередить?

   — Нет, — Тэд упрямо сжал губы, — Герц не имеет к этому никакого отношения. Ты можешь работать с кем хочешь, меня это не касается. Герц — бездарность, он все равно не сумеет раскрыть твои возможности так, как сумел бы я. Но это твое дело. Я не собираюсь тебя отговаривать. Я прошу тебя только об одном — прочти сценарий. Съемки я планирую начать весной.

   График работы уже готов, осталось только получить разрешение у «Сферы», но я уверен, что они не станут возражать. Успех первой части будет для них надежной гарантией.

   — Весной… — проговорила Элен. — Да, я понимаю.

   Она повернулась и начала спускаться в сад. Она всегда приходила и уходила этой дорогой. Тэд никогда не показывал ей всего дома. Она догадывалась, что, кроме студии на втором этаже, в которой они сидели сегодня, внизу было еще по меньшей мере десять комнат. Спускаясь по лестнице, она каждый раз проходила мимо длинного ряда окон, наглухо закрытых жалюзи.

   Дойдя до лужайки, она остановилась. Ей вдруг показалось странным, что Тэд живет один в таком большом доме. Она попыталась представить, что он делает во всех этих комнатах. Возможно, в одной из них находится его кабинет или спальня, а может быть, все они до сих пор стоят пустые. Она поняла, что знает о доме Тэда не больше, чем о нем самом.

   Вот и сейчас она не могла сказать наверняка, для чего он дал ей этот сценарий. Только ли для того, чтобы помешать ей сниматься у Герца, или для чего-то еще? Минуту назад она считала, что нашла правильный ответ; сейчас, глядя на. слепые окна нижнего этажа, она уже не была в этом уверена. Тэд по-прежнему оставался для нее загадкой: При всей своей антипатии к нему она не могла не признать, что он был неординарной личностью. Она» обернулась и испытующе посмотрела на него. Почему же он так упорно отказывается видеть личность в ней?

   Тэд, задыхаясь, сбежал по лестнице. Он заметил ее взгляд и, кажется, догадался, о чем она подумала.

   — Если хочешь, я покажу тебе дом. Ты ведь никогда его не видела. Вон там, на первом этаже, мой кабинет…

   Он махнул рукой в сторону запертых окон.

   — В следующий раз, Тэд. Мне пора идти. Я должна уложить Кэт спать.

   Она направилась к машине. Тэд шел следом за ней, не делая, впрочем, никаких попыток ее удержать. Вид у него был слегка растерянный — до него, похоже, начало доходить, что с Элен творится что-то неладное. Но она понимала, что это ненадолго. Стоит ей скрыться из глаз, как он тут же выбросит из головы ее проблемы: беспокоиться о других было не в характере Тэда.

   — Обязательно прочти сценарий! — крикнул он на прощание.

   — Если будет время, Тэд, — ответила она, трогаясь с места.

   Домой она добралась очень быстро. Льюиса еще не было, и, войдя в комнату, она сразу же кинулась к телефону и набрала номер Грегори Герца. Руки у нее дрожали, она подумала, что лучше, пожалуй, отложить разговор до тех пор, пока она успокоится, но потом решила, что откладывать больше некуда. С Герцем они уже договорились, сценарий ей нравился, роль была интересной, а самое главное, она не могла упустить возможности наконец-то развязаться с Тэдом.

   При мысли о том, что он давно задумал сделать продолжение «Эллис» и ни слова не сказал ей, она опять начинала кипеть от негодования. Нет, нельзя позволить, чтобы он так беззастенчиво распоряжался ее судьбой. Когда Герц в конце концов подошел к телефону, она произнесла быстро и решительно:

   — Я согласна сниматься у вас. Да, весной, как договорились. — Потом помолчала и добавила: — Разумеется, если условия договора покажутся мне приемлемыми.

   — Они будут приемлемыми, обещаю вам, — с трудом сдерживая радость, ответил Герц.

   Она положила трубку и задумалась, глядя прямо перед собой. Ей представилось будущее, такое, каким она его создала: премьера «Эллис», возвращение в Алабаму, встреча с Недом Калвертом, съемки у Грегори Герца, работа над новым фильмом, потом еще над одним и еще… Из этого состояла ее жизнь. «Не так уж и мало, — решила она, потом вспомнила об Эдуарде и подумала: — Но и не много».

   И, как всегда при мысли о нем, на душе у нее сразу сделалось теплей. Ей казалось, что он где-то рядом, что он тоже думает о ней. Ощущение его присутствия было таким сильным, что она вздрогнула.

   Она понимала, что это иллюзия, что потом, когда наваждение рассеется, ей станет еще тяжелей. Она с тоской посмотрела на телефон и быстро отвернулась. После возвращения из Нью-Йорка она еще ни разу не звонила ему. Теперь она уже и сама не знала, действительно ли он произнес тогда ее имя или это тоже была всего лишь иллюзия.

   Пакет, который передал ей Тэд, по-прежнему лежал на столе. Она открыла его и достала сценарий.

   Это был большой, тяжелый том, переплетенный в толстую синюю обложку. На титульном листе мелким витиеватым почерком Тэда было написано: «Посвящается Элен».

   Ниже стояла дата — 1959 год. Она растерянно посмотрела на нее. Этот год, а точнее, лето этого года ассоциировалось у нее в первую очередь с Эдуардом.

   Она не сразу сообразила, что у Тэда были свои ассоциации. Для него 1959 год был годом их знакомства, годом их встречи перед парижской «Синематекой».


   — Ну вот, а потом я покрасила волосы. Это было совсем не трудно, — Стефани болтала, сидя на кровати рядом с Льюисом. — Цвет, правда, получился не такой, как я хотела, но это потому, что старая краска еще не сошла. Когда волосы отрастут, я покрашусь еще раз. С макияжем тоже не было проблем. На съемках я много раз видела, как Элен это делает, осталось только попробовать на себе. Самое трудное было раздобыть платье… — Она мечтательно улыбнулась. — Тут уж мне пришлось повозиться. Элен одевается у лучших портных, и я решила, что единственный выход для меня — пройтись по магазинам, в которых продают авторские копии ведущих домов моделей, не новые, конечно, а те, которые уже вышли из моды. Я знаю один такой магазин, он находится в нескольких кварталах от бульвара Уилшир, совсем рядом с Сансет-бульваром. Все знаменитые кинозвезды сдают туда свои старые платья. Его хозяйка — моя хорошая знакомая. В общем, когда я туда пришла и увидела это платье, я сразу поняла, что это именно то, что мне нужно. «Вот оно, — подумала я, — платье, которое понравилось бы Элен». — Она помолчала и посмотрела на Льюиса: — Шикарное, правда?

   — Правда, — ответил Льюис.

   Он сидел на краю кровати, уставившись в цветной телевизор, и не столько смотрел, сколько щелкал переключателем. Он старался не вслушиваться в то, о чем рассказывала Стефани, он не хотел знать подробностей, ему казалось, что они только портят дело. Он нагнулся и снова переключил канал.

   Оба они только что выкурили по сигарете с марихуаной. Стефани считала, что марихуана способствует занятиям любовью. Льюис, в общем-то, был с ней согласен. Правда, марихуана не всегда хорошо сочеталась с красными таблетками, но сегодня как раз все прошло на удивление гладко. Он чувствовал себя расслабленно и немного сонно. Кинув взгляд на Стефани, он увидел, что она начала скручивать новую сигарету. Ее тонкие пальцы легко порхали над бумагой. Покосившись на Льюиса, она высунула кончик языка и быстро провела им по краю бумажной трубочки.

   — А куда Элен девает свои старые платья? Тоже продает или дарит прислуге? Вот бы померить какое-нибудь… — Она прерывисто вздохнула. Потом подумала немного и слегка нахмурилась. — Правда, они могут мне не подойти, Элен такая худенькая, не то что я…

   — Угу, — буркнул Льюис, продолжая переключать каналы. Бейсбольный матч, старый черно-белый фильм, кинокомедия, интервью с каким-то бизнесменом, репортаж об уличных беспорядках, сериал про Лэсси…

   Льюис устроился поудобней. Лэсси спасала человека, застрявшего в шахте. Льюис любил этот сериал. В детстве он всегда смотрел его тайком, потому что родители считали, что такие фильмы портят вкус. Лэсси вцепилась зубами в руку человека и потащила его за собой. Потом остановилась, завиляла хвостом и залаяла. «Интересно, Лэсси — это он или она?» — подумал Льюис и сонно ухмыльнулся. Фильм оборвался, началась реклама. Какая-то женщина, зазывно улыбаясь, протягивала зрителям пачку стирального порошка. Льюис снова защелкал ручкой.

   Кинокомедия, уличные беспорядки, интервью, черно-белый фильм… Льюис замер. Потом наклонился и быстро переключил телевизор на ту программу, где показывали интервью. Какой-то человек отвечал на вопросы журналиста, Льюис прибавил звук. Стефани растянулась на животе и, подперев голову руками, тоже уставилась на экран.

   — Какой красавчик… — протянула она.

   — Тише, не мешай, — оборвал ее Льюис. Стефани на минуту притихла, но потом начала снова:

   — А костюм, ты посмотри — м-м-м, прелесть! Почти как у тебя, только чуть-чуть потемней. Тебе надо обязательно купить такой же костюм, Льюис, ты будешь в нем просто неотразим.

   — Заткнись! — рявкнул он.

   Стефани испуганно покосилась на него и закусила губу.

   Льюис, не отрываясь, смотрел на экран. Он почти не слышал того, о чем говорил журналист и тот, второй, у которого он брал интервью, — его интересовало не это. От его недавней вялости не осталось и следа, он был напряжен и собран, как пружина. Потрясение, которое он только что пережил, выветрило из его головы весь дурман.

   Интервью закончилось, на экране появилось лицо ведущего. Льюис встал и выключил телевизор. Стефани робко посмотрела на него.

   — Это твой знакомый?

   — Не совсем.

   — Он что, англичанин? У него какой-то странный акцент.

   — Француз, — Льюис потянулся за курткой. — Я должен идти.

   Стефани растерянно захлопала глазами и села на кровати.

   — Что с тобой, Льюис? Ты так побледнел. Ты на меня обиделся, да? Но почему? Что я сделала?

   Льюис посмотрел на нее. Стефани чуть не плакала. Она выглядела сейчас очень трогательно, лицо у нее по-детски сморщилось, губы дрожали. Льюису стало ее жаль.

   — Я на тебя не сержусь, — мягко сказал он. — Ты здесь ни при чем. — Он наклонился и поцеловал ее. — Я приеду завтра, договорились?

   — Хорошо, Льюис… — Она запнулась. — А… а как мне одеться?

   Он протянул руку и коснулся пальцем ее губ.

   — Так же, — ответил он.


   Домой он гнал на полной скорости. По дороге открыл бардачок и проглотил одну красную таблетку. Теперь он был полностью готов к встрече с Элен. Он чувствовал, что его распирает злоба, она бурлила в нем, наполняя уверенностью и силой. Когда он подъехал к дому, небо на востоке уже начало темнеть. У ворот никого не было. Он открыл дверь и быстрым шагом прошел в гостиную. Элен сидела в кресле и читала. Увидев Льюиса, она оторвалась от книги и поздоровалась, но ни о чем его не спросила. Льюис пересек комнату и подошел к бару. Элен молча проводила его взглядом. Льюис знал, что она хочет выяснить по его походке, много ли он успел выпить.

   Он достал тяжелый графин и доверху наполнил стакан виски. Он специально держал его так, чтобы она могла как следует все разглядеть. «Смотри, смотри, — думал он, — то ли еще будет». Он сделал большой глоток и двинулся к ней. Не доходя нескольких шагов, он остановился, оперся локтем о мраморную каминную полку и в упор посмотрел на нее. Элен опустила глаза в книгу.

   Льюис обрадовался, увидев, что она ощущает ярость, исходящую от него. Он с ненавистью посмотрел на ее склоненную голову, на густые пепельные волосы, схваченные на шее черной шелковой лентой. Он не мог решить, сказать ли ей о том, что он увидел сейчас по телевизору, или подождать еще немного. Пожалуй, лучше подождать. Это будет гораздо приятней. В конце концов, он ждал целых пять лет, прежде чем узнал правду. Он почувствовал, что в нем снова закипает злоба.

   Он с трудом удерживался, чтобы не обрушить ее на Элен.

   Элен перевернула страницу. Она пыталась сосредоточиться на том, что было написано в книге, но видела, что ей это плохо удается. Волны злобы, исходившие от Льюиса, обволакивали ее со всех сторон. Они были почти осязаемы, они душили ее, мешали думать. Она не знала, чем вызвана эта злоба: возможно, спиртным, хотя пьяным он не выглядел, а возможно, таблетками, которые он глушил теперь в огромном количестве. Повод тоже мог быть любым: ее встреча с Тэдом, случайная фраза, оброненная посторонним человеком.

   За годы совместной жизни и особенно за последние несколько недель она привыкла к постоянным сменам его настроения и даже научилась к ним приноравливаться. Она соглашалась со всем, что он говорил, терпеливо пережидала вспышки раздражительности, которые охватывали его все чаше, предупреждала все его желания, стараясь не дать ему ни малейшего повода для недовольства: укладывала Кэт пораньше, потому что он сердился, когда к его возвращению она еще не спала; готовила его любимые блюда и подавала их в удобное для него время; надевала платья, которые ему нравились, и украшения, которые он ей когда-то дарил, носила волосы распущенными, потому что он считал, что эта прическа идет ей больше всего; интересовалась его работой, его планами, а когда он, в свою очередь, снисходил до расспросов, отвечала коротко и сдержанно, не заостряя внимания на своих успехах. День за днем она подделывалась под него, смиряя собственную гордость, лишь бы не рассердить его, лишь бы не обидеть…

   Она вдруг поняла, что вела себя с ним точно так же, как когда-то в детстве вела себя с Недом Калвертом. Склонившись над книгой, она вспоминала женщин из их городка — жалких, забитых женщин, которые прощали своим мужьям любую грубость, улыбались, кокетничали, строили глазки и изображали наивных маленьких девочек, хотя многим было уже далеко за сорок. Она презирала их, считала трусливыми и бесхарактерными, а сама, оказывается, была ничуть не лучше. «Хватит, — подумала она, — пора положить этому конец». Она захлопнула книгу и подняла глаза на Льюиса.

   По выражению его лица и по настороженной агрессивной позе она поняла, что он хочет затеять ссору. В другое время она постаралась бы смягчить его, обезоружить своей покладистостью, но сегодня все в ней протестовало против такого исхода. Этот протест зрел в ней давно, она ощущала его во время предыдущих ссор, но каждый раз старалась загнать поглубже, лишь изредка давая ему прорваться наружу в виде глухой, разъедающей душу обиды. Но теперь с этим было покончено, она не желала больше ему потакать. Неожиданно Льюис заговорил.

   — А ты, оказывается, богатая женщина. Я и не знал. Может, расскажешь, как тебе удалось сколотить такой капитал?

   Тон у него был ровный и бесцветный, такой, каким он всегда начинал ссору. Вопрос о капитале нужен был ему, конечно, только для разбега.

   — Ты могла хотя бы из вежливости сообщить мне о своих успехах. Как-никак именно я познакомил тебя в свое время с Гуддом.

   — Значит, ты роешься уже не только в моем столе, но и в секретере? — спокойно спросила она.

   Он не ожидал такого отпора, он думал, что она начнет, как всегда, оправдываться, и на минуту опешил. Но тут же пришел в себя.

   — Да, роюсь, ну и что? Я имею на это право. В конце концов, ты моя жена, и я должен знать, чем ты занимаешься.

   Голос у него был по-прежнему сдержанный. Элен знала, что угрозы и обвинения еще впереди. Она холодно посмотрела на него.

   — Ну и как? Ты нашел, что хотел?

   — О да. — Он допил виски, аккуратно поставил стакан на каминную полку. — Я нашел там много интересного. Я, например, узнал, что ты очень любишь деньги. Для меня это был большой сюрприз. — Он замолчал. — Хотя я, конечно, мог бы догадаться об этом и раньше. Ведь ты именно из-за этого вышла за меня замуж.

   Наступила пауза. «Началось», — подумала Элен и, в упор посмотрев на него, сказала:

   — Нет, Льюис, я вышла за тебя не из-за денег. Точнее, не только из-за денег.

   — Вот как, не только? — вспыхнув, произнес он. — А из-за чего же, позволь узнать? Может быть, из-за моего положения? Из-за того, что я мог протолкнуть тебя в кино? Или ты хочешь сказать, что, если бы я был гол как сокол, ты все равно вышла бы за меня замуж?

   Элен вскочила.

   — Мне было шестнадцать лет, Льюис, и я ждала ребенка. Неужели ты этого не понимаешь? У меня никого не было — ни родственников, ни друзей, а тут появился ты — добрый, ласковый, внимательный. Я сразу поверила тебе. Я решила, что, если мы поженимся, нам всем будет только лучше: и тебе, и мне, и Кэт, в первую очередь Кэт. Я не могла не думать о ее будущем. В тот год, когда мы познакомились, на меня обрушилось слишком много событий. Я растерялась, я перестала понимать, что хорошо, что плохо, где правда, а где ложь. А ты был рядом — такой сильный, такой благополучный, такой уверенный в себе. Ты предложил мне выйти за тебя замуж, и я согласилась. Вот и все…

   — Так, значит, ты вышла за меня из-за Кэт? — Губы Льюиса злобно искривились. — Какой-то прохвост сделал тебе ребенка и бросил, и ты не нашла ничего лучшего, как подцепить первого, кто подвернется под руку. — По лицу его пробежала странная, удивленная улыбка. — Господи, каким же я был болваном!

   Как я мог этого не понимать? Ведь все было ясно с самого начала!

   — Почему ты решил, что меня бросили? — Элен растерянно посмотрела на него. — Я сказала только, что осталась одна…

   — Не надо лгать, — с неожиданной силой проговорил он. — Ради бога, не надо лгать.

   Он замолчал, борясь с собой, и Элен с досадой поняла, что он так и не выскажет ей то, что собирался. Впрочем, она заранее знала все, что он мог сказать. Наверняка какое-нибудь очередное нелепое обвинение. Сколько их уже было!

   Она нетерпеливо посмотрела на него. Она видела, что ему очень хочется выложить ей это новое обвинение, но он все-таки сдержался и сказал то, что всегда говорил в таких случаях:

   — Но ты ведь любила меня, признайся? Я не верю, что ты вышла за меня замуж без любви.

   Она на минуту опустила глаза и снова взглянула на него, решительно и серьезно.

   — Нет, Льюис, но я думала, что могу полюбить тебя потом.

   Лицо его исказилось.

   — Вот как, потом? — проговорил он ровным, холодным тоном и, помолчав, добавил медленно, словно в раздумье: — Шлюха. Подлая, грязная шлюха.

   Затем он ударил ее, ударил так сильно, что она упала. Некоторое время она лежала неподвижно, стараясь не расплакаться. Льюис и раньше бил ее, но никогда еще не вкладывал в свои удары столько силы и ненависти. Едва он вошел в комнату, Элен сразу поняла, что он хочет ее ударить: Она знала, что она не может ему помешать — он был гораздо сильней, и ему ничего не стоило с ней справиться. Чувство беспомощности и обиды переполняло ее. Она вспомнила слова матери, сказанные много лет назад: «Он ударил меня один раз, Элен, всего один раз. Но этого было достаточно».

   Она медленно поднялась на ноги. Льюис смотрел на нее, не произнося ни слова. Она постояла, приходя в себя, — ей не хотелось, чтобы он слышал, как дрожит ее голос, — и сказала:

   — Если ты еще раз посмеешь меня ударить, я от тебя уйду.

   Льюис судорожно провел рукой по волосам, огляделся и похлопал рукой по карманам.

   — Черт, куда я подевал ключи от машины? А, вот они… — Он сгреб ключи со стола, поднял светлый полотняный пиджак, лежавший на стуле, перекинул его через плечо и двинулся к двери.

   — Можешь подавать на развод, — проговорил он с каким-то злобным удовольствием. — Повод я тебе уже дал. — И вышел из комнаты.


   Элен слышала, как взревел мотор «Порша». Затем машина отъехала, и шум постепенно стих. Она сидела не двигаясь, медленно приходя в себя.

   Она не плакала, она понимала, что это бессмысленно. Так же бессмысленно, как искать в случившемся чью-то вину. Виноваты были оба, и у обоих были причины вести себя так, а не иначе.

   Теперь, когда все было кончено, она могла честно признаться себе: брак, который она создала собственными руками и который так долго и старательно поддерживала, был для них самой настоящей тюрьмой. Она вспомнила выражение, которое заметила на лице у Льюиса, когда он выбегал из комнаты, — выражение заключенного, досрочно выпущенного на свободу; вспомнила другие горькие и мучительные подробности их семейной жизни и поняла, что дальше продолжать не стоит.

   Примерно через час она встала и прошлась по комнате. Было уже около полуночи, в доме все спали. Она машинально подобрала с пола упавшую книгу, поставила на место стулья, поправила диванную подушку, потом так же машинально, не отдавая себе отчета в том, что делает, стала гасить свет.

   Когда она погасила последнюю лампу, на столе неожиданно зазвонил телефон. Она вздрогнула. Звон гулко разносился по притихшему дому. Она постояла и неуверенно двинулась вперед. Телефон прозвонил раз, второй, третий, а потом замолк.

   Вернувшись на следующий день домой — в конце концов он всегда возвращался, — Льюис, опять же как всегда, попросил у нее прощения. Однако на этот раз в голосе его не было слышно раскаяния, да и Элен отвечала ему суше обычного. Ссора ожесточила обоих, и оба это понимали.

   — Я прошу прощения только за то, что ударил тебя. За слова я извиняться не буду. Я считаю, что сказал правду.

   Элен не стала настаивать. Если это для него так важно — пусть.

   — Ты звонил мне вчера вечером? — спросила она. Губы у Льюиса задрожали, как у обиженного ребенка. Он опустился на стул и закрыл лицо руками.

   — Не помню, — пробормотал он, — я не помню, что было вчера вечером.


Примичания

Примечания

1

   Здесь: девушки, впервые выехавшие в свет и уже выезжавшие ранее (фр.).

2

   Элиот Т.-С. Бесплодная земля. Пер. А. Сергеева.

3

   Полная свобода действий (фр.).

4

   Фамилия Харт созвучна английским словам «олень» и «сердце».

5

   Само собой (фр.)

6

   Часть Лувра, где размещены картины художников-импрессионистов (фр.).

7

   Местечко на Атлантическом побережье Франции.

8

   Невероятно (фр.).

9

   Пандар — сводник в пьесе В. Шекспира «Троил и Крессида».

10

   Набережная (фр.).

11

   Вадим, Роже — французский.режиссер.

12

   Повод (фр.).

13

   Огранка овального или грушевидного камня треугольными гранями.

14

   Арт деко — стиль модерн.

15

   Мисор — штат в Индии.

16

   Здравствуйте, спокойной ночи, большое спасибо.

17

   Имеется в виду фильм американского режиссера Дейвида У. Гриффита «Рождение нации» (1915).

18

   Продавщицы (фр.)

19

   Как глупо (фр.).

20

   Внутренний садик (фр.).

21

   Идеал красоты (фр.).