Спустись в мой подвал

Рэй Дуглас Брэдбери



Рэй Бредбери
Спустись в мой подвал

   Гая Фортнума разбудила субботняя суета. Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь каждым ее звуком. Внизу жарится бекон: Цинтия будит его превосходным завтраком, а не криком. По другую сторону коридора Том принимает душ. А в дальнем мире шмелей и стрекоз чей это голос проклинает уже погоду, время и гипертонию? Миссис Гудбоди? Да. Опора христианства, метр восемьдесят без обуви, отличная садовница, вегетарианка и местный философ. Он встал, поднял жалюзи и высунулся, чтобы послушать ее крики.

   – Получайте! Попробуйте-на этого! Это пойдет вам на пользу!

   – Приятной субботы, миссис Гудбоди!

   Старушка замерла в облаке инсектицида, бьющего из огромного распылителя.

   – Чепуха! – крикнула она. – Какая может быть приятность со всем этим дьявольским сбродом!

   – А что на этот раз?

   – Я не хочу, чтобы все воробьи начали чирикать об этом, но, – она подозрительно осмотрелась, – что бы вы сказали на то, что я – первая линия обороны против летающих тарелок?

   – Превосходно, – ответил Фортнум. – Скоро у нас будет ракетная связь между мирами.

   – Уже есть! – Нацелившись на живую изгородь, она пыхнула еще одним облаком. – Ага! Вот вы где!

   Он убрал голову из окна, уже не в таком хорошем настроении, в каком проснулся.

   Бедняжка эта миссис Гудбоди. Всегда была воплощением здравого рассудка, а теперь – склероз.

   Зазвенел звонок у двери. Он схватил халат и был уже на середине лестницы, когда услышал голос:

   – Заказная бандероль для мистера Фортнума.

   Он увидел, как Цинтия возвращается от входной двери с небольшим свертком. Он протянул руку, но она, покачала головой: – Это твоему сыну.

   Том оказался внизу так быстро, как будто бежал на ста ногах.

   – Чудесно! Наверняка с Фермы Больших Болот!

   – Хотел бы я так радоваться обычной посылке, – заметил Фортнум.

   – Обычной?! – Том торопливо срывал шнурок и бумагу. – Ты не читал последних страниц «Попьюлар Меканикс». Ну, наконец-то!

   Все заглянули в небольшую открытую коробочку.

   – Что «наконец»? – сказал Фортнум. – Что там?

   – Грибы Джумбо-Гигант-Разводи-Сам! Гарантированный доход!

   – Ясно, – сказал Фортнум. – Как это я не догадался сразу.

   Цинтия взглянула искоса.

   – Такие маленькие…

   – «Фантастический прирост грибной массы всего за двадцать четыре часа, – Том цитировал по памяти. – Можно разводить в собственном подвале…».

   Старшие Фортнумы переглянулись.

   – Ну что же, – признала Цинтия, – пожалуй, это лучше, чем ужи и жабы.

   – Конечно! – Том убежал.

   – Послушай, Том, – мягко сказал Фортнум. Том остановился в дверях подвала. – В следующий раз вполне хватит обычной посылки.

   – Да ладно уж, – сказал Том. – Они чего-то там напутали. Думали, что я какая-то богатая фирма. Авиапочта, заказная – кому это по карману?

   Двери подвала захлопнулись.

   Фортнум, ничего толком не понимая, посмотрел на упаковку, потом бросил ее в корзину. По дороге на кухню он заглянул в подвал. Том уже возился в дальнем углу, разгребая землю граблями. Фортнум почувствовал присутствие жены, она едва дыша, тихонько заглядывала в холодный мрак.

   – Надеюсь, это съедобные грибы. Не… поганки?

   Фортнум рассмеялся.

   – Хорошего урожая, хозяин!

   Том поднял глаза и помахал рукой. Фортнум закрыл дверь, взял жену под руку и в отличном настроении повел ее на кухню.


   Около полудня Фортнум ехал в машине к ближайшему супермаркету, когда заметил Роджера Уиллиса, своего приятеля по клубу, учителя биологии в городском лицее. Тот нетерпеливо махал ему рукой с тротуара. Фортнум подъехал к тротуару и открыл дверцу.

   – Привет, Роджер. Подбросить?

   Уиллис торопливо прыгнул в машину и захлопнул дверцу.

   – Здорово, что я тебя встретил. Ты можешь минут пять поиграть в психиатра?

   Фортнум с минуту внимательно смотрел на приятеля, потом сказал:

   – Хорошо. Давай.

   Уиллис устроился поудобнее и начал разглядывать свои ногти.

   – Проедем еще немного… Все. Хватит. Слушай: что-то не в порядке с нашим миром.

   Фортнум беззаботно рассмеялся.

   – По-твоему, это в первый раз?

   – Нет, нет, я имею в виду, что происходит… что-то странное… что неуловимое.

   – Миссис Гудбоди… – сказал Фортнум сам себе и примолк.

   – Миссис Гудбоди?

   – Сегодня утром она толковала мне насчет летающих тарелок.

   – Нет, – Уиллис нервно пососал сустав пальца. – Нет, нет, это не тарелки. По крайней мере, мне так кажется. Скажи, что такое интуиция?

   – Осознание того, что долгое время лежало в подсознании. Только не принимай всерьез доморощенного психолога. – Он снова засмеялся.

   – Хорошо, хорошо! – Уиллис оживился. – Именно так! Например, что-то собирается долгое время, правда? Ты сплевываешь, не задумываясь, как у тебя собирается слюна. У тебя, скажем, грязные руки, но ты не знаешь, как они запачкались. Ежедневно на тебя садится пыль, но ты этого не чувствуешь. И только когда пыли соберется много, ты ее замечаешь. Так я понимаю интуицию. Итак, что же за пыль осела мне на мозг? Несколько метеоров на ночном небе? Странная погода перед рассветом? Не знаю. Какие-то странные цвета, запахи, звуки, что раздаются по дому в три часа ночи? Гусиная кожа на руках? Не знаю, но чувствую, что пыль накопилась. Как-то вдруг.

   – Да, – обеспокоенно сказал Фортнум. – Ну и что?

   Уиллис посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.

   – Я боюсь. Временами страх проходит. Потом боюсь снова, в самый разгар дня. Я был у врача, и мне сказали, что я здоров, как бык. Никаких семейных неурядиц. Джо – отличный парень, хороший сын. Дороти? Она необыкновенная женщина. С ней я не боюсь состариться и умереть.

   – Счастливчик.

   – Но сейчас речь не об этом. Я панически боюсь за себя, за свою семью, а в эту минуту – и за тебя.

   – За меня? – повторил Фортнум. Они как раз остановились на пустой площадке перед супермаркетом. Воцарилась глухая тишина. Фортнум повернулся и посмотрел на друга.

   – Я боюсь за всех, – сказал Уиллис. – За твоих друзей, моих, их друзей и так далее. Идиотизм, а? – Уиллис открыл дверь, вылез и уставился на Фортнума. Фортнум почувствовал, что должен что-то сказать.

   – Ну, ладно, и что же нам делать?

   Уиллис глянул на ослепительно яркое солнце, пылавшее на огромном небе.

   – Держи глаза и уши открытыми, – медленно сказал он. – В течение нескольких дней присматривайся ко всему вокруг.

   – Ко всему?

   – Мы часто не пользуемся даже половиной того, что дал нам Бог. Мы должны слышать больше, иметь более чувствительные осязание, обоняние и вкус. Может, есть что-то необычное в том, как ветер гонит листья по этой площадке. Может, в блеске солнца на телефонных проводах или в песне цикад среди вязов. Если бы мы только могли посмотреть и послушать несколько дней, несколько ночей и сравнить потом наши наблюдения. А потом можешь велеть мне заткнуться, и я заткнусь.

   – Это звучит разумно, – ответил Фортнум, легким тоном скрывая свое беспокойство. – Я понаблюдаю. Но как я узнаю, что это именно то, о чем ты говоришь, даже если что-нибудь увижу?

   Уиллис внимательно смотрел на него.

   – Ты узнаешь. Узнаешь наверняка. Иначе нам конец, всем нам, – закончил он спокойно. Фортнум захлопнул дверцу, не зная, что ответить. Он почувствовал, как щеки его заливает румянец. Уиллис тоже заметил это.

   – Гай, ты считаешь, что я… что я спятил?

   – Вздор, – сказал Фортнум слишком быстро. – Ты только взволнован, и это все. Тебе нужно взять пару недель отпуска.

   Уиллис кивнул головой.

   – Встретимся в понедельник вечером?

   – Когда хочешь. Заходи.

   – Надеюсь, что зайду, Гай. На самом деле надеюсь. – И он ушел. Глядя, как он уходит, Гай почувствовал, что ему не хочется шевелиться. Он заметил, что необыкновенно медленно втягивает воздух, наслаждаясь тишиной. Он облизал губы, чувствуя их соленость, и взглянул на свою руку, высунутую в окно машины, на позолоченные солнцем волоски на ней. По пустой площади гулял ветер. Фортнум высунулся в окно, чтобы посмотреть на солнце, и оно ответило ему могучим, ошеломляющим взглядом, и его ослепительная сила заставила Гая убрать голову. Он вздохнул, потом громко рассмеялся и тронул машину.

   Холодный и запотевший стакан с лимонадом. Лед мелодично позванивал в стакане, и лимонад был не слишком теплый и не слишком сладкий. Он потягивал и смаковал его с закрытыми глазами, откинувшись назад в кресле на колесиках, что стояло на тенистой веранде. В траве трещали кузнечики. Цинтия что-то вязала, время от времени с интересом поглядывая на него. Он чувствовал взгляды.

   – О чем ты думаешь? – не выдержала она наконец.

   – Цинтия, – спросил он, – твоя интуиция в порядке? Угрожает ли нам землетрясение? Может, приближается потоп или в воздухе висит война? А может…

   – Подожди, я должна прислушаться к себе.

   Он открыл глаза и смотрел, как Цинтия опускает веки и сидит неподвижно, как статуя, положив ладони на колени. Наконец она покачала головой и улыбнулась.

   – Нет. Не будет войны. Никакого потопа, даже никакой эпидемии. А что?

   – Я встретил сегодня множество пророков гибели. Ну, скажем, двух и…

   Ажурные двери веранды вдруг отворились. Фортнум подскочил, как ужаленный.

   – Что случилось?

   Том вошел на веранду с поддоном в руках.

   – Прошу прощения, – сказал он, – в чем дело, папа?

   – Ни в чем.

   Фортнум поднялся, довольный, что может сменить тему.

   – Это твой урожай?

   Том торопливо подошел.

   – Только часть. Видит Бог, они растут, как на дрожжах. Семь часов, побольше воды и смотрите, какие они большие. – Он поставил корзину на стол между родителями. Урожай действительно был богатый. Сотни маленьких серо-коричневых грибов торчали из влажной земли.

   – Чтоб меня… – сказал Фортнум напряженно. Цинтия вытянула руку, чтобы коснуться грибов, но вдруг отдернула ее, сама не зная, почему.

   – Я не хотела бы тебя обидеть, но… это точно хорошие грибы?

   Том был оскорблен в лучших чувствах.

   – А ты думаешь, что я буду кормить вас ядовитыми грибами?

   – Вот именно, – сказала Цинтия. – А как их различить?

   – Попробовать, – сказал Том. – Если не умрешь, значит, хорошие. Ну, а если падешь трупом… что ж… – Он засмеялся, и это развеселило Фортнума, но мать только скривилась. Она снова села в кресло.

   – Я… мне они не нравятся, – сказала она.

   – Люди дорогие, – Том со злостью схватил корзину. – Неужели все и всегда в этом доме должно кончаться неудачей?

   Он пошел прочь.

   – Том… – начал Фортнум.

   – А, ладно! – сказал Том. – Все считают, что если молодой человек за что-то берется, то все это плохо кончится. Да пусть все идет к черту!

   Фортнум вошел в квартиру в тот момент, когда Том швырнул поддон с грибами в подвал. Потом он хлопнул дверью и выбежал через задний ход. Фортнум вернулся к жене: та избегала смотреть на него.

   – Прости меня, – сказала она. – Сама не знаю, что со мной случилось. Я просто должна была сказать это Тому.

   Зазвонил телефон. Фортнум вынес аппарат на веранду.

   – Гай? – Это был голос Дороти Уиллис. – Гай… Роджер у вас?

   – Роджер? Нет.

   – Он пропал! Из шкафа исчезли все его костюмы! – Она начала тихонько плакать.

   – Держись, Дороти, сейчас я буду у тебя.

   – Ты должен мне помочь, должен! Я уверена, с ним что-то случилось. Мы никогда больше не увидим его живым, – всхлипывала она.

   Он медленно положил трубку, в которой еще слышались рыдания. Ночные цикады оглушительно трещали. Он чувствовал, как волосы у него на голове поднимаются дыбом. Этого не могло быть, но все же они медленно, один за другим, вставали дыбом.


   Проволочные плечики действительно были пусты. Он со звоном сдвинул их в сторону, потом повернулся и выглянул из гардероба на Дороти Уиллис и езде сына Джо.

   – Я шел мимо, – сказал Джо, – и увидел, что в гардеробе нет папиных костюмов.

   – Все было очень хорошо, – сказала Дороти. – У нас была чудесная жизнь. Я ничего не понимаю, ничего! – Она снова заплакала, пряча лицо в ладонях. Фортнум вышел в холл.

   – Вы не слышали, как он выходил из дома?

   – Мы играли во дворе в футбол, – сказал Джо. – Папа сказал, что должен на минутку зайти в дом. Я зашел сзади и увидел, что он исчез!

   – Он должен был быстро уложить и уйти пешком, иначе мы бы слышали такси, подъезжающее к дому.

   Они шли по коридору к выходу.

   – Я проверю на вокзале и в аэропорту, – Фортнум заколебался. – Дороти, может, в прошлом Роджера есть что-то…

   – Наверняка, не психическая болезнь… – Она помолчала. – Мне кажется, его похитили.

   Фортнум покачал головой.

   – Не похоже. Выходит, что он собрался, вышел из дома и направился на встречу со своими похитителями?

   Дороти толкнула дверь, будто хотела впустить в холл ночной воздух.

   – Нет. Они, наверное, как-то вошли в дом и выкрали Роджера у нас из-под носа. – Потом добавила: – Мне страшно.

   Фортнум вышел в ночь, полную звона цикад и шума деревьев. «Пророки гибели, – думал он, – провозглашают свои предсказания. Миссис Гудбоди. Роджер. А теперь Дороти. Произошло что-то действительно страшное. Но что, ради всего святого? И как?» Он перевел взгляд на Дороти, потом на ее сына. Джо моргал, стараясь сдержать слезы, потом отвернулся, – и это длилось целые века, – потащился по коридору и остановился у двери в подвал. Фортнум чувствовал, как дрожат его веки, а зрачки расширяются, как будто он фотографировал все это. Джо широко открыл дверь и нырнул в подвал. Двери закрылись. Фортнум открыл рот, хотел сказать что-то, но Дороти взяла его за руку, и он обернулся к ней.

   – Ради Бога, – сказала она, – найди Роджера.

   Он поцеловал ее в щеку.

   – Если это возможно…

   Боже, почему он выбрал именно эти слова? Он повернулся и ушел в летнюю ночь.


   Вдох, выдох, вдох, выдох, астматический вдох, влажный чих. Кто-то умирает среди ночи? Нет. Это работает миссис Гудбоди, невидимая за изгородью. Насос нацелен, костлявые локти ходят, как поршни. Тошнотворный запах инсектицида густым облаком окутал Фортнума.

   – Миссис Гудбоди, вы еще не закончили?

   Из-за чернеющей изгороди донесся ее голос:

   – Чтоб вас черти взяли! Мошки, водяные клопы, жуки, а теперь Marasmius oreadis. Боже, как они растут!

   – Что растет?

   – Я же говорю, Marasmius oreadis! Или я, или они, но думаю, что я их одолею. Вот вам! Вот вам! Вот!

   Он пошел прочь от изгороди, от удушающего насоса и резкого голоса. Жена ждала его на веранде. Фортнум уже хотел что-то сказать, когда в комнате шевельнулась какая-то тень. Послышался скрип, повернулась дверная ручка. Том исчез в подвале. Фортнум почувствовал, будто что-то ударило его в лицо. Он зашатался. Все было ошеломляюще знакомо, как в снах наяву, где знаешь все наперед, где слышишь слова, прежде чем их произнесут.

   До него вдруг дошло, что он стоит и пялится на дверь, что вела в подвал. Цинтия увлекла его в комнату.

   – Что? Том? О, я уступила. Эти проклятые грибы так важны для него. Кроме того, им на пользу пошло, что он высыпал их в подвал: теперь они растут прямо на земле.

   – Пошло на пользу? – услышал Гай свой голос.

   Цинтия схватила его за плечо.

   – Что с Роджером?

   – Он ушел.

   – Ох, уж эти мужчины!

   – Нет, тут другое, – ответил он. – Последние девять лет я видел Роджера ежедневно. Когда знаком с человеком так хорошо, знаешь, как у него дела дома: мир или кипящий котел. Его еще не окутал запах смерти. И он не бросился в безумную погоню за своей молодостью. Нет, нет, я готов присягнуть, готов спорить на последний доллар, что Роджер…

   Зазвенел дверной звонок. Почтальон молча вошел на веранду и остановился с телеграммой в руке.

   – Мистер Фортнум?

   Пока он открывал конверт и развертывал телеграмму, Цинтия зажгла свет.


   «Я еду в Новый Орлеан. Освободился на минуту. Не принимайте, повторяю, не принимайте никаких посылок!

   Роджер»


   Цинтия подняла взгляд от бумаги.

   – Что он имел в виду? Я ничего не понимаю.

   Но Фортнум уже был у телефона и поспешно набирал номер.

   – Станция? Полицию, срочно!


   В 10.15 телефон зазвонил в шестой раз за вечер. Фортнум схватил трубку.

   – Роджер! Где ты?

   – Где я? – беззаботно ответил Роджер. – Ты отлично знаешь, где я. Это твоих рук дело. Мне надо было обидеться.

   Цинтия по знаку Фортнума подбежала к отводному телефону на кухне.

   – Роджер, клянусь, что ничего не знаю. Я получил от тебя эту телеграмму…

   – Какую телеграмму? – спросил Роджер. – Я не посылал никакой телеграммы. Полиция ворвалась в наш поезд и вытянула меня на каком-то полустанке. Я потому и звоню тебе, чтобы ты освободил меня от них. Гай, если это какая-то шутка…

   – Но, Роджер, ты же исчез из дому!..

   – Я уехал по делам. Если ты называешь это исчезновением… Я сказал об этом Дороти и Джо.

   – С ума сойти, Роджер. Тебе ничего не грозит? Тебя никто не шантажирует? Никто не заставляет так говорить?

   – Я превосходно себя чувствую, здоров, свободен и ничего не боюсь.

   – Но, Роджер, а как же твои предчувствия?

   – Вздор! Как видишь, со мною все в порядке.

   – Но, Роджер!

   – Слушай, будь так добр, оставь меня в покое. Позвони Дороти и скажи ей, что я буду дома через пять дней. Как она могла забыть?..

   – Забыла, Роджер. Так что, увидимся через пять дней?

   – Через пять, клянусь.

   Голос Роджера звучал убедительно и сердечно. Фортнум помотал головой.

   – Роджер, – сказал он, – это самый безумный день в моей жизни. Значит, ты не сбежал от Дороти? Ради бога, мне-то ты можешь сказать.

   – Я люблю ее всем сердцем. Гай, с тобой хочет поговорить лейтенант Паркер из полиции в Риджтауне. До свидания, Гай.

   – До…

   Но лейтенант уже взял трубку и говорил, не стесняясь с выражениях. Чего, спрашивается, Фортнум хотел добиться, впутывая полицию в это дело? За кого он их принимает? Чего он хочет? Чтобы этот, так называемый друг, был задержан, или его можно выпустить?

   – Выпустить, – сумел вставить Фортнум в этот поток слов. Он положил трубку и ему показалось, что он слышит голос, призывающий всех садиться, и могучий рев поезда, покидающего станцию в двухстах милях к югу. В комнату вошла Цинтия.

   – Я так глупо себя чувствую, – сказала она.

   – А что, по-твоему, чувствую я?

   – Кто же мог послать эту телеграмму? И зачем?

   Он налил себе виски и долго стоял посреди комнаты, разглядывая стакан.

   – Я рада, что с Роджером все в порядке.

   – Вовсе нет, – сказал Фортнум.

   – Но ты же только что говорил…

   – Я ничего не говорил! Он послал эту телеграмму, а потом изменил свое мнение. Но почему? Почему? – Фортнум потягивал виски, меряя комнату шагами. – Что значит это его предостережение насчет посылок? Единственную посылку, которая пришла к нам в этом году, получил Том… – голос его замер. Прежде чем он успел сделать хоть шаг, Цинтия уже была у корзинки и доставала смятую бумагу упаковки, обклеенную марками. Почтовый штемпель извещал: «Новый Орлеан. Луизиана». Цинтия взглянула на мужа.

   – Новый Орлеан. Не туда ли поехал Роджер?

   В мозгу Фортнума открылась и захлопнулась дверь. Скрипнула другая ручка, открылась и закрылась другая дверь. Пахнуло влажной землей. Он машинально набрал номер Роджера. Наконец отозвалась Дороти Уиллис. Он отлично представлял ее: сидит одна в доме, и везде зажжен свет. Он произнес несколько ничего не значащих слов, потом откашлялся и сказал:

   – Послушай, Дороти. Я знаю, что это звучит глупо, но ответь мне: в последние дни вам приносили какую-нибудь посылку?

   Ее голос был еле слышен:

   – Нет. – Однако потом она добавила: – Нет, погоди; три дня назад пришла бандероль. Но я думала, ты знаешь. Все мальчишки с нашей улицы просто помешались на этом.

   Фортнум старательно подбирал слова:

   – На чем?

   – А разве ты не знаешь? – спросила она. – Разве есть что-нибудь плохое в разведении грибов?

   Фортнум закрыл глаза.

   – Гай? Ты слушаешь? – спросила Дороти. – Я сказала: нет ничего плохого в разведении…

   – …грибов, – отозвался Фортнум. – Да. Нет ничего плохого в разведении… – И медленно повесил трубку.

   Занавески развевались, как вуаль, сотканная из лунного света. Тикали часы. Глубокая ночь вплыла в комнату и заполнила ее собой. В ушах у него звучал голос миссис Гудбоди, слышанный утром. Он снова слышал полицейского, ругающего его по телефону с другого конца света. Потом – снова голос Роджера, заглушаемый стуком колес, уносящих его все дальше и дальше. И опять голос миссис Гудбоди из-за изгороди: «Боже, как они растут!» – «Что растет?»

   Он вдруг открыл глаза и сел.

   Через минуту он был уже внизу и листал энциклопедию. Указательный палец остановился на словах: «Marasmius oreadis» – гриб, обычно растущий на газонах летом и ранней осенью». Книга закрылась.

   Он вышел во двор и закурил сигарету среди глубокой летней ночи и затянулся в молчании. По небу пролетел и быстро погас метеор. Деревья тихо шелестели. Хлопнула входная дверь. Цинтия подошла к мужу.

   – Не можешь уснуть?

   – Очень уж жарко.

   – Вовсе не жарко…

   – В самом деле, – сказал он, касаясь своих рук. – Правду сказать, даже холодно.

   Он дважды затянулся сигаретой, потом, не глядя на жену, сказал:

   – Цинтия… А что если?.. – Он замолчал. – А что, если Роджер был прав сегодня утром? И миссис Гудбоди? Что, если происходит что-то страшное. Может, это… – он указал на звездное небо, – может, это вторжение существ из иных миров?

   – Гай!

   – Нет уж, позволь мне пофантазировать.

   – Конечно, нет никакого вторжения, мы бы заметили.

   – Скажем, мы заметили бы это только частично, и это выразилось бы неясным беспокойством. Как ты думаешь? Возможно ли нас покорить? И каким образом?

   Цинтия взглянула на небо и уже хотела ответить, но он ее перебил:

   – Нет, никакие не метеоры и не летающие тарелки. Ничего из того, что мы могли бы заметить. А как насчет бактерий?.. Они ведь тоже прибывают к нам из космического пространства, правда?

   – Да, я когда-то читала…

   – Миллиарды зародышей, семян, спор и вирусов бомбардируют нашу атмосферу миллионы лет подряд. В эту минуту все мы стоим под невидимым дождем, он падает на нашу страну, на города и… на наш газон.

   – На наш газон?

   – Да. И на газон миссис Гудбоди. Но люди ее типа всегда что-то выпалывают, распыляют яды, вырывают мухоморы. Чужим формам жизни трудно выжить в городах. Климат тоже имеет значение. Лучше всего на юге: в Алабаме, Джорджии, Луизиане. Где-нибудь на болотах они могли бы вырасти до крупных размеров.

   Цинтия рассмеялась.

   – Уж не хочешь ли ты сказать, что этой Большой Фермой или как там ее, ну, которая прислала Тому посылку, руководят грибы с другой планеты ростом по метр восемьдесят?

   – Действительно, это звучит забавно, – признал он.

   – Забавно? Да это просто смешно! – и она снова расхохоталась, откинув голову.

   – О боже! – воскликнул вдруг он. – Происходит что-то странное! Миссис Гудбоди выкапывает и уничтожает. А что такое Marasmius oreadis? Род гриба. Одновременно, по странному стечению обстоятельств, в тот же день приходит посылка Тому! Опять грибы! Мало того, Роджер боится, что может исчезнуть. Через несколько часов он действительно исчезает, после чего телеграфирует, предостерегая нас. От чего? От посылки с грибами для Тома! А сын Роджера на днях тоже получил такую же посылку. Откуда приходят посылки? Из Нового Орлеана! А куда отправляется Роджер после исчезновения? В Новый Орлеан! Видишь, Цинтия? Я не имел бы ничего против того, чтобы все это не было связано между собой. Роджер, Том, Джо, грибы, миссис Гудбоди, – посылки – одно к одному!

   Цинтия посмотрела ему в лицо, спокойная, но по-прежнему веселая.

   – Не злись.

   – Я не злюсь! – Фортнум почти кричал. И вдруг он просто не смог говорить дальше. Он смотрел на дома соседей, в одну и другую сторону улицы, и думал о мрачных подвалах и о соседских мальчишках, которые читают «Попьюлар Меканикс» и все как один посылают деньги, чтобы заняться разведением грибов. Так, как он в их возрасте заказывал по почте химикалии, семена, черепах, различные бальзамы и мази. Во скольких миллионах американских домов растут в эту ночь миллиарды грибов, посеянных наивными мальчишками?

   – Гай… – жена коснулась его руки. – Грибы, даже огромные, не могут мыслить. Они не могут двигаться. У них нет ни рук, ни ног. Как они могут посылать бандероли, а тем более, захватить власть над миром? Идем, посмотрим на твоих чудовищ. – Она потянула его к двери в подвал, но Фортнум тряс головой и сопротивлялся.

   – Нет, нет, я знаю, что мы там найдем. Ты права, это идиотизм. Роджер вернется на будущей неделе, и мы все вместе напьемся. Иди-ка наверх, в постель, а я выпью стакан теплого молока и приду через минуту… ну, через две…

   – Вот и ладно. – Она обняла его, поцеловала в обе щеки и пошла по лестнице в спальню. В кухне он взял стакан, открыл холодильник, начал наливать молоко и вдруг замер. На нижней полке стояла небольшая желтея миска. Но не она привлекла его внимание, а ее содержимое: свежесобранные грибы.


   Прошло полминуты, прежде чем Фортнум протянул руку, взял миску, понюхал, коснулся грибов, потом вышел с миской в коридор. Ему было слышно, как наверху Цинтия ходит по спальне, и он уже хотел крикнуть: «Цинтия, это ты поставила в холодильник?», но раздумал. Он уже знал ответ. Не она. Он поставил миску с грибами у подножия лестницы и стоял, вглядываясь в них. Он представлял, как позднее, уже лежа в кровати, при открытых окнах разглядывает стены и рисунки на потолке, созданные светом месяца. В ушах у него звучал собственный голос: «Цинтия»?, и ее: «Слушаю?». А потом ему показалось, что он объясняет ей, будто у грибов могут быть руки и ноги… – «Что? – сказала бы она. – Глупости». А он набрался бы храбрости и, игнорируя ее насмешку, говорил бы дальше: «Что случилось бы, если бы проходя через те болота, какой-нибудь человек насобирал этих грибов и съел их?..». Цинтия не отвечает.

   «А в человеке грибы распространяются через кровь, захватывают каждую клетку тела и превращают человека в… марсианина… Приняв такое предположение, мы видим, что грибам вовсе не нужны свои руки и ноги, коль скоро они могли бы жить в людях и постепенно становиться ими. Роджер поел грибов, что вырастил его сын, и стал «чем-то другим». Он похитил сам себя. И с последним проблеском сознания послал нам телеграмму, предостерегающую от посылки с грибами. Нечто по имени Роджер, что звонило нам позднее, было уже не им, а только невольником, пленником того, что Роджер съел. Разве это не логично, Цинтия? Скажи». «Нет, – ответила воображаемая Цинтия, – вовсе не логично, нет!»

   Снизу донесся едва слышный шепот, шелест, какое-то движение. Отвернувшись от миски, Фортнум подошел к двери подвала и приложил к ней ухо.

   – Том?

   Тишина.

   – Том, ты там, внизу?

   Тишина.

   После долгого ожидания он услышал голос Тома:

   – Да, папа!

   – Уже полночь, – сказал Фортнум, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. – Что ты делаешь там, внизу?

   Тишина.

   – Я спрашиваю…

   – Смотрю за своей фермой, – ответил наконец мальчик холодным и слабым голосом.

   – Вылезай оттуда! Ты слышишь меня?

   Тишина.

   – Том? Послушай. Это ты положил грибы в холодильник? Если да, то зачем?

   Прошло по крайней мере десять секунд, прежде чем мальчик ответил:

   – Чтобы вы с мамой съели их, конечно.

   Фортнум слышал, как стучит его сердце, он трижды глубоко вздохнул, прежде чем заговорить снова.

   – Том? Ты не… я хотел сказать… ты сам случайно не съел немного этих грибов?

   – Не понимаю, зачем ты спрашиваешь, – ответил Том. – Да, я их ел. Сегодня вечером. А что?


   Фортнум сжал ручку двери. Теперь молчал он, чувствуя, как подгибаются его колени. Он еще пробовал бороться со всем этим бессмысленным вздором.

   – Папа? – мягко позвал Том из подвала. – Иди ко мне. – Снова тишина. – Я хочу показать тебе урожай.

   Фортнум чувствовал, как ручка выскальзывает из его вспотевшей ладони. Наконец она повернулась.

   – Папа? – так же мягко повторил Том.

   Фортнум открыл дверь. Подвал тонул в темноте. Он поднял руку, ощупывая стену в поисках выключателя, и тут до него донесся голос Тома:

   – Не надо. Свет вреден грибам.

   Фортнум убрал руку с выключателя. Проглотил слюну, оглянулся на лестницу. «Пожалуй, – подумал он, – нужно пойти попрощаться с Цинтией. Но откуда эта мысль? Откуда вообще эти мысли? Ведь нет ни малейшего повода…»

   – Том, – сказал он, стараясь голосом не выдать тревоги. – Может, я еще не готов, но я иду!

   И, спускаясь в темноту, плотно закрыл за собой дверь.