Там, где дым

Эд Макбейн

Аннотация

   «Я – лейтенант полиции, в настоящее время нахожусь в отставке.

   А прежде под моим командованием находился взвод детективов, восемнадцать человек. Наш участок был одним из самых беспокойных в городе. Я уволился, потому что наскучило... Кражи со взломом, ограбления прохожих, грабежи, изнасилования, поджоги, мелкие преступления, мошенничество, подлог, убийства топором, кинжалом, выкидным ножом, ножом для колки льда, при помощи яда, пистолета, ударом лопаты, молотка, бейсбольной битой, кулаком, удушение веревкой, преступные деяния и преступное бездействие – все это потеряло для меня свою первоначальную романтическую привлекательность. Со временем все на свете приедается...

   На самом деле сожалею я лишь об одном.

   Мне ни разу не пришлось расследовать дело, которое я бы не смог раскрыть. Я ни разу не встретился с идеальным преступлением...»




Эд Макбейн
Там, где дым

   Посвящаю сыну – Ричарду Хантеру, который придумал одного из героев этой книги.

   Город, описанный на этих страницах, плод воображения. Люди, описанные на этих страницах, плод воображения. Невесомого, как дым.

   Зовут меня Бенджамин Смок. А для друзей я – Бен или Смок-Дымок{Smoke (англ.) – дым.}.

   Моя необычная фамилия «с дымком» всегда вызывала много шуток и глупых вопросов, и, честно говоря, отвечать на них надоело. Я – гордый потомок семейства голландских бюргеров, один из которых, тремя поколениями ранее, приехал в эту страну под именем Эверт Йоханнес ван дер Смоак. Чиновник службы иммиграции тотчас переиначил имя деда и записал его как Эверетт Смок. В начале века это было обычным делом: старинные европейские фамилии запросто переплавлялись в горниле Америки. Упрощение «трудных» имен диктовались не злым умыслом и не глубокой идеей – это была практическая целесообразность и, возможно, предусмотрительность. Процесс натурализации требовал огромной бумажной работы. Во избежание ошибок иммигранта с «трудным» именем Зигмунд Ласкевич записывали в порту прибытия как Зиг Ласки. Вы скажете: это бесчеловечно. Согласен. Но, с другой стороны, это ничтожная цена за въезд в страну великих возможностей!

   Я – лейтенант полиции, в настоящее время нахожусь в отставке.

   А прежде под моим командованием находился взвод детективов, восемнадцать человек. Наш участок был одним из самых беспокойных в городе. Я уволился, потому что наскучило. Не стану пускать пыль в глаза (от природы я застенчив и скромен), скажу только, что работа в полиции ниже моего уровня. Когда всему научишься, она становится простой. И скучной. Ну как не научиться всему, когда за двадцать четыре года успеешь поработать и патрульным, и третьим детективом, и вторым детективом, и первым детективом, и, наконец, детективом-лейтенантом во главе взвода! Кражи со взломом, ограбления прохожих, грабежи, изнасилования, поджоги, мелкие преступления, мошенничество, подлог, убийства топором, кинжалом, выкидным ножом, ножом для колки льда, при помощи яда, пистолета, ударом лопаты, молотка, бейсбольной битой, кулаком, удушение веревкой, преступные деяния и преступное бездействие – все это потеряло для меня свою первоначальную романтическую привлекательность. Со временем все на свете приедается.

   Сейчас мне сорок восемь.

   Мой рост – шесть футов Три дюйма, вес – ровно двести фунтов. (Вес не менялся с двадцати лет. Ни на унцию. Я стараюсь.) У меня зеленые глаза, а волосы – цвета серой стали (во всяком случае, хочется так думать), короткие, но не коротко стриженные, слева – пробор. На правой щеке – ножевой шрам, полученный в стычке с одним воришкой на третий день после того, как я стал третьим детективом. В завершение портрета нельзя не упомянуть о татуировке на бицепсе левой руки: надпись «Пегги» на фоне кроваво-красного сердца, пронзенного синим кинжалом. Это постоянное напоминание о глупой любовной истории, которая у меня была во время Второй мировой войны, когда я служил в ВМФ в Сан-Франциско. О том, что Пегги – проститутка, я узнал позднее.

   С тех пор, как вышел в отставку, я расследовал частным образом всего четыре дела. Лицензии частного детектива у меня нет, и подавать заявку на ее приобретение я не собираюсь. Что бы вам ни рассказывали о частных детективах с лицензиями, знайте – нанимают их главным образом для поиска пропавших людей или для слежки за мужем и его любовницей; я же стремлюсь к чему-то большему. У меня есть разрешение на ношение оружия тридцать восьмого калибра, но мне не приходилось пользоваться пистолетом с тех пор, как я вышел в отставку. Поэтому я пристегиваю его к поясу исключительно редко. У меня также имеется золотой значок лейтенанта – ношу я его в маленьком кожаном футляре. Это личный подарок от шефа детективов по случаю моей отставки, и он прослужил мне верой и правдой последние три года. Мне легче отказаться от пистолета, даже от ботинок, чем от этого волшебного значка. Живу я вполне достойно на пенсию и на дивиденды кое с каких акций, что мне оставил покойный отец. Ну чем я не счастливый человек?

   На самом деле сожалею я лишь об одном.

   Мне ни разу не пришлось расследовать дело, которое я бы не смог раскрыть. Я ни разу не встретился с идеальным преступлением.

Глава 1

   К Абнеру Буну я отправился только потому, что, когда он позвонил, я почувствовал что-то интересное. Я приехал в его контору на Хеннеси-стрит в понедельник, в девять утра (был месяц сентябрь). Похоронных дел мастер Абнер Бун был одет, как полагается, в черный костюм, черные ботинки и носки, в черный галстук и белую сорочку. Он провел меня через две смотровые и часовню – в комнату, где на козлах стояла пара закрытых гробов. С одной стороны комнаты было два занавешенных окна. С другой стороны – дверь, взломанная явно при помощи ломика. На деревянном косяке виднелись свежие царапины, а на полу лежали щепки. Вор не был профессионалом.

   – Я рад, что вы пришли, лейтенант, – сказал Абнер. – Если кто-нибудь...

   – Абнер, – перебил я, – извините, но я больше не лейтенант.

   – Но вы по-прежнему расследуете преступления, – заметил он.

   – Практически нет.

   – Лейтенант, однако это чудовищное преступление.

   – Вы уже связались с полицией?

   – Конечно, нет.

   – Почему?

   – Лейтенант, – он вздохнул, – это исключено. Представьте себе, что об этом событии проведает какой-нибудь газетчик. Меня засмеют конкуренты. Поэтому я сразу позвонил вам.

   – Вы меня разбудили, – сказал я.

   – Извините.

   – Хорошо, расскажите, что произошло.

   – Кто-то украл труп, – сказал Абнер.

   – Я знаю. Когда?

   – Прошлой ночью.

   – Где находился труп, когда вы видели его в последний раз?

   – В гробу позади вас.

   – Труп мужчины или женщины?

   – Мужчины.

   – Одетый или голый?

   – Полностью одетый.

   – Что было на нем?

   – Синий костюм в тонкую полоску, белая сорочка, темно-синий галстук, синие носки, черные ботинки.

   – Бальзамирование уже провели?

   – Конечно. Я всегда делаю это сразу. Во всяком случае, в первые два часа.

   – Когда тело доставили к вам?

   – Вчера вечером, в восемь. Прямо из больницы Святого Августина.

   – Как он умер?

   – В автомобильной катастрофе на шоссе Харбор-Хайвей. Он сломал шею, когда его машина врезалась в бетонную опору.

   – Как его звали?

   – Энтони Гибсон.

   – Возраст?

   – Сорок два года.

   – Рост?

   – Я бы сказал, примерно пять футов одиннадцать дюймов.

   – Вес?

   – Около ста восьмидесяти пяти фунтов.

   – Цвет волос?

   – Каштановые.

   – Глаза?

   – Карие.

   – Особые отметины, родинки, шрамы, татуировка?

   – Никаких.

   – За исключением стандартных надрезов для бальзамирования, которые были сделаны в вашем морге?

   – Совершенно верно.

   За двадцать четыре года работы в полиции я часто осматривал трупы, в том числе эксгумированные. Большинство эксгумированных трупов имели на теле характерные надрезы от проводимого ранее бальзамирования. Для удаления из трупа внутренних органов (да простит меня читатель за эти подробности, но в работу полиции входит не только писание отчетов о кражах со взломом) производится срединный надрез от мечевидного отростка до лобкового соединения. Затем секционным ножом надрезают связки и фасции. Затем удаляют содержимое из полостей и отправляют на консервацию в формалин. Для бальзамирования пунктируют сосуды шеи, подмышечные и бедренные и при помощи шприца Жане вводят туда формалин. Полости, оставшиеся от внутренних органов, забивают ветошью и затем сшивают труп скорняжным швом. В индивидуальных случаях накладывают косметические швы при помощи капроновой нитки. Желая уточнить, не применяет ли Абнер иную технологию (у каждого бывают собственные профессиональные секреты), я попросил его показать, где именно он делает надрезы сухожилий.

   – В области шеи, в подмышечных областях, в паху.

   – Кто связался с вами на предмет похоронных приготовлений?

   – Его жена. Рода Гибсон. Звонила из больницы около семи.

   – Она была здесь, когда доставили тело?

   – Да, с сыном.

   – Как его зовут?

   – Джефри Гибсон. Здоровый детина с рыжей бородой. Ему двадцать один или двадцать два года.

   – Где они живут?

   – Мэтьюз-авеню, 1214.

   – Вы сказали, тело было доставлено в восемь вечера?

   – Да.

   – И вы сразу приступили к бальзамированию?

   – Да, как только близкие уехали.

   – В какое время ушли вы?

   – Около полуночи.

   – И в какое время вы открыли контору сегодня утром?

   – Я был здесь в семь тридцать. Позвонил вам, как только обнаружил пропажу. Вы поможете мне, лейтенант?

   – Не исключено, – сказал я. – На трупе были драгоценности? Кольца, наручные часы, браслет с его собственным именем?

   – Ничего такого.

   – Хорошо, Абнер. У вас есть личные враги или конкуренты?

   – Способных на такое нет.

   – Вы не волочитесь за чьей-нибудь женой, сестрой или кузиной?

   – Я счастливо женат.

   – Вы не получали угроз по телефону или писем с угрозами?

   – Никогда.

   – Может кто-то хотеть помешать вашей профессиональной деятельности?

   – Ни один человек.

   – Не было ли у вас в последнее время споров с семьями, которым вы оказывали похоронные услуги?

   – Нет.

   – Не донимали ли вы кого-нибудь настойчивыми требованиями оплатить счета?

   – Нет.

   – А что вы скажете о ваших служащих? Как у вас с ними?

   – Я работаю один, если не брать в расчет моих шоферов. У меня очень маленький бизнес.

   – Кто-либо из водителей не просил о прибавке в последнее время?

   – Нет. Лейтенант, зачем кому-то красть труп?

   – Не знаю.

   – Неужели мертвых больше не уважают?

   – Никогда и не уважали, Абнер. Еще что-нибудь украли? Кроме тела?

   – Ничего. Вы поможете мне?

   – Да, – ответил я.

   Возможно, я схватил наживку слишком быстро.

   В нашем штате Уголовный кодекс кражу покойника рассматривает отдельно. Относящийся к данному вопросу раздел назван безыскусно, но вполне соответственно: «Похищение трупа». И вот что там говорится:

...

   «Раздел 2216. Тот, кто осуществит перемещение трупа человека, или любой его части, из могилы, склепа или любого иного места, где он был захоронен, или из того места, где он находился в ожидании похорон, без надлежащего законного разрешения, с целью продажи его, или с целью расчленения его, или с целью получения выкупа за возвращение его, или со злым умыслом, или беспричинно, получит наказание в виде заключения на срок до пяти лет, или наказание в виде штрафа до одной тысячи долларов, или оба наказания».

   Когда проберешься через лес слов, станет ясно, что закон довольно точно перечисляет все то, что законодатель считает допустимыми мотивами для похищения трупа. То есть любовь, деньги или безумие. Строго говоря, независимо от того, что говорят криминологи, у любого преступления могут быть только названные мотивы: любовь, деньги и безумие. В разделе 2216 безумие определяется терминологическими словами «беспричинно» и «с целью расчленения» – последние, видимо, перенеслись к нам из эпохи доктора Франкенштейна и ему подобных; в настоящее время поголовье безумных ученых весьма сократилось. Тем не менее в этом огромном городе, для которого я трудился на государственной службе, можно раскопать очень много клопов-шизофреников. И нельзя исключить такой вероятности, что какой-нибудь вредный клоп выскочил на секунду на поверхность, укусил и снова спрятался в пружинном матрасе. Если преступление совершил сумасшедший, то мне это неинтересно. Сдвинутые мне наскучили.

   Любовь как мотив определяется в этом разделе простыми словами «злой умысел» – последний вместе со злобой и мстительностью составляет обратную сторону любви. Возможно, это был простой случай, когда кто-то, обиженный на семью усопшего, пожелал усугубить горе семьи, похитив покойника. Такое дело мне тоже неинтересно.

   Что касается денег, о них в разделе говорится в следующих выражениях: «с целью продажи его» и «с целью получения выкупа за возвращение его». Насколько мне было известно, на тот момент не существовало процветающего рынка трупов, и, хотя за мою практику я встречался с тремя-четырьмя похищениями людей, похитители ни разу не требовали выкупа за украденного покойника. По сути я ни разу за двадцать четыре года работы в полиции не сталкивался со случаем похищения тела, и именно поэтому, полагаю, я тотчас сказал Абнеру, что разыщу пропавшего мистера Гибсона.

   – Но сколько я должен вам заплатить? – спросил Абнер. – За то, чтобы тело снова оказалось у меня завтра к десяти утра?

   – Почему к десяти? – удивился я.

   – В десять придут его близкие. Мне надо подготовить покойника.

   Я не знал, что сказать по поводу гонорара. В нашем городе частному детективу не нужна лицензия, если он не выставляет счета за свои услуги. В конце концов, закон не запрещает быть бесплатным сыщиком. Четверо моих предыдущих клиентов щедро отблагодарили меня за раскрытые дела. Честно говоря, я чувствовал, что оправданно получаю подарки – в качестве компенсации за разочарование, что снова раскрыл очередное дело. Мог ли я сказать Абнеру, что мне для счастья нужно не найти тела мистера Гибсона? Мог ли я сказать ему, что если не справлюсь, то не приму никакого вознаграждения, а, напротив, сам поведу его в лучший ресторан у нас в городе, и мы до рассвета будем пить шампанское, поднимая тосты за превосходство мозгов преступника?

   – У меня нет разрешения выставлять счет, – сказал я. – Давайте просто надеяться на лучшее.

   И, воодушевленный, я приступил к делу.

Глава 2

   Узкий переулок отделял заднюю сторону морга Абнера от глухой кирпичной стены многоквартирного дома. Одним концом этот переулок выходил на Хэннеси-стрит, всего в нескольких сотнях футов от взломанной двери, а второй его конец был тупиком, он упирался в другую стену. И в ней была дверь, а еще светилось несколько окон на первом этаже. Я подошел и постучал.

   – Кто там? – спросил женский голос.

   – Полиция, – ответил я. Это было ложью, но я не вижу вреда во лжи, если она облегчает мне жизнь. Я услышал, как поворачивается ключ в замке. Дверь открылась. За ней стояла женщина – чуть старше сорока, распущенного вида брюнетка в мужском шерстяном банном халате с завязанным поясом и закатанными рукавами.

   – Что это у вас? – спросила она. Рассмотрев мой золотой полицейский значок, она кивнула.

   – Можно войти? – в свою очередь спросил я.

   Она оглядела меня сверху донизу.

   – Я как раз завтракаю, – сказала она.

   Обождав, когда я пройду в комнату, она заперла за мной дверь. Эта комната была кухней. Стол с белой, покрытой эмалью столешницей был придвинут к стене – над ним два небольших окошка, выходившие в переулок. На столе стояли только бутылка виски и стакан с кубиками льда. Так эта женщина завтракала. Цветастая занавеска не полностью закрывала проход в спальню. Виднелся край кровати. Она не была застелена.

   – Выпить хотите? – спросила женщина.

   – Нет, спасибо.

   – Не люблю пить одна, – сказала она, наливая солидную порцию виски поверх льда и проглатывая ее разом. – Вы уверены? – спросила она и налила себе еще, на четыре пальца.

   – Определенно.

   – Что случилось? – Она села за стол и жестом пригласила меня занять соседний стул. Потягивая второй стакан, явно смакуя, она внимательно смотрела на меня. Глаза ее были зеленые.

   – Я хотел узнать, были ли вы дома вчера вечером и ночью.

   – А что такое? Что случилось ночью? – поинтересовалась она.

   – Обычный опрос, – ответил я. – Так вы были здесь?

   – Конечно, – сказала она. – А где мне еще быть? Я здесь живу. Я комендант этого здания. За это мне платят. За то, чтобы я была здесь. Так что здесь я и была.

   – Вы случайно не слышали какого-либо шума в переулке?

   – В переулке всегда какой-то шум, – сказала она. – И днем и ночью к Абнеру прикатывают покойники.

   – А вчера ночью прикатывали какие-нибудь покойники?

   – Кто знает? Мне уже все равно. Малоприятно знать, что там делается. А вам бы понравилось жить в двух шагах от похоронной конторы? Я вижу, как туда вносят трупы... – Она вздрогнула и глотнула виски. – Вы верите в привидения?

   – Нет.

   – А я верю. – Она снова вздрогнула. – Иногда по ночам я лежу в постели и думаю: предположим, захочется кому-то из покойников пойти прогуляться... Понимаете, о чем я говорю? Пока они не похоронены, их дух может скитаться. И вот лежу я так в постели, и дрожь пробирает. Я ведь одна здесь живу. Муж умер два года назад, скатертью дорожка. Из всех привидений, его я хочу видеть последним. Это я вам точно скажу. Как вас зовут?

   – Бенджамин Смок.

   – А меня – Конни. Конни Броган.

   – Миссис Броган, можете вы мне сказать...

   – Зовите меня просто Конни, – она улыбнулась. – Послушайте, вы уверены, что не желаете хотя бы по маленькой? Я правда ненавижу пить одна, Бен. Две вещи я ненавижу: пить одной и спать одной, – сказала она и снова улыбнулась. – Ну, давай, маленький глоточек.

   – Нам не разрешается пить на службе, – возразил я.

   – Ах да. Конечно. Но вы не будете против, если я сама еще глотну?

   – Пожалуйста, сделайте одолжение.

   – Хотя, мой мальчик, я все же ненавижу пить одна. – И она вновь налила стакан, опять почти до половины. – За тебя, Бен, – сказала она, выпила и спросила: – Откуда у тебя этот шрам на щеке?

   – Попал как-то в переделку.

   – Крутая работа у полиции. Никому не нравится то, что делает полиция. Но ты здоровый мужик, я вижу; я готова побиться об заклад, что ты умеешь за себя постоять.

   – Конни, за всю ночь вы...

   – Мне нравятся крупные мужчины, – продолжала она. – По моим понятиям, мужчины должны быть крупными, а женщины – маленькими. Я знаю, в этом свободном халате я не похожа на малышку, но на самом деле я очень изящна. Знаешь, какого размера платья я ношу? Попробуй угадать. Малого размера: petite{Petite – маленький (фр.).}. Готова поспорить, что ты не веришь. Это потому, что у меня слишком большая грудь для тоненькой женщины. Но размер petite мне подходит. Или размер – small{Small – маленький (англ.).}. Но размеры покрупнее – никогда! Сколько лет ты мне дашь?

   – Честное слово, не знаю, Конни.

   – Попробуй угадай, Бен.

   – Тридцать четыре, – сказал я, предполагая в действительности по крайней мере на десять лет больше.

   – В точку! – воскликнула она. – Ты можешь работать в развлекательном шоу, где угадывают возраст и вес. А какой у меня вес? Не приглядывайся к моему бюсту, это может ввести тебя в заблуждение. Я вешу сто два фунта, что скажешь? Мой рост пять футов три дюйма, вес сто два фунта, что почти идеально при моих данных.

   – Что я пытаюсь разузнать, – пробормотал я, – это...

   – Расслабься, Бен. Ты добросовестный работник, и я этим восхищена. Но не дави на психику. Так что ты хочешь узнать?

   – Слышали ли вы ночью какой-нибудь шум?

   – Ночью, – сказала она. – Дай подумать... Сразу после одиннадцатичасовых новостей я пошла спать. То есть приготовилась ко сну. Я принимаю ванну каждый раз перед сном. А ты принимаешь ванну перед сном?

   – Душ, – ответил я. – Обыкновенно...

   – Не люблю душ, – заявила она. – Наливаю в ванну шампунь и погружаюсь на полчаса. Это очень расслабляет. В любом случае душ у меня отсутствует. Все, что у меня есть, – это ванна. Да какая разница, если я не люблю душ. А ты в чем спишь?

   – В кровати, – сказал я.

   – Ты не понял. Ты надеваешь пижаму или что-нибудь другое?

   – Да. Сплю в пижаме.

   – А я ничего не надеваю. Люблю кожей чувствовать простыни. Дай подумать. Значит, я легла около двенадцати, ну, может быть, не точно в двенадцать, но около того. Ты читаешь в постели?

   – Иногда.

   – Я никогда не читаю в постели. Ненавижу читать на самом деле. Я просто выключаю свет и через две-три минуты проваливаюсь в сон. Это теперь так, конечно. А когда муж был жив, он изводил меня всю ночь. Короче говоря, в четверть первого я уже спала как сурок. Обыкновенно я отлично сплю – и это свидетельствует о том, что совесть моя чиста. Верно я говорю? – спросила она и улыбнулась. – Но вчера ночью за окнами был какой-то шум. В этом переулке всегда какой-то шум – можно подумать, что люди умирают от желания попасть в этот похоронный зал. – Она снова улыбнулась, подняла стакан и подмигнула мне. – Дошло? – спросила она.

   – Да, – я улыбнулся в ответ. – Умирают, чтобы попасть туда.

   – Хорошо соображаешь, Бен, – сказала она, – мне нравятся мужчины с хорошими мозгами. – Она допила стакан и налила себе еще. – Так что я встала с кровати, – она помедлила, – и выглянула из окна, чтобы узнать, что же привезли на этот раз. Словно бы я не знала.

   – Что привезли?

   – Не знаю. Я сразу легла снова.

   – Была ли машина в переулке?

   – Да.

   – Какая?

   – Микроавтобус «Фольксваген».

   – Какого года?

   – Не знаю. По мне, они все одинаковые.

   – Какого цвета?

   – Красного с белым. Верхняя часть – белая.

   – Номер не заметили?

   – Нет, она была припаркована... Короче, из окна спальни я могла видеть только ее бок.

   – Вы заметили, кто был за рулем?

   – Нет, я сразу пошла спать.

   – Вы можете вспомнить, в котором часу это было?

   – Было часа три утра. Еще не рассвело. Видеть машину я могла только благодаря лампочке, которую Абнер оставляет гореть над задней дверью. А он не «голубой»?

   – Абнер?

   – Да. По-моему, он «голубой». Я приглашала его ко мне выпить раза два, но он всегда отказывался. Это кое о чем говорит, Бен. Не хочу хвастаться, но очень многие считают меня привлекательной женщиной. А по-твоему, я привлекательная? Отвечать необязательно. – Она опять улыбнулась. – Я знаю, что для тебя я привлекательная.

   – Сколько времени простоял микроавтобус?

   – Трудно сказать. Я сразу легла снова. Мне надо вставать рано утром, сам знаешь. У нас здесь есть грузчик, работает в нашем доме, он должен с утра выставлять на тротуар мусорные контейнеры, но, если я не появлюсь, он никогда этого не сделает. Никто больше не гордится своим трудом, Бен. Вот почему я так восхищаюсь тобой. Твоей работой.

   – В котором часу вы сегодня встали?

   – Как обычно. В шесть часов, независимо от погоды. Грузчик является в шесть тридцать, и к этому времени я обычно натягиваю рабочие брюки, рубашку и выхожу приглядеть, как он выносит на улицу ящики с мусором. У него это занимает полчаса. Затем я выпиваю стакан апельсинового сока и снова ложусь.

   – И сегодня утром вы делали то же самое?

   – Я делаю это каждое утро, кроме воскресенья, когда сбора мусора нет.

   – Микроавтобус уже уехал, когда вы проснулись?

   – Да. А который час, кстати, не подскажете?

   Я поглядел на часы.

   – Почти десять, – ответил я.

   – Куда уходит день? – сказала она и улыбнулась. – Я, пожалуй, что-нибудь накину. А то сижу в халате просто так.

   Я встал, придвинул стул к столу и сказал:

   – Вы оказали большую помощь, Конни. Спасибо.

   – Ладно, что вы там расследуете? – спросила она. – Присядь, Бен, не торопись. Мне ясно, что ты очень деятельный человек, но это не означает, что нужно тотчас убегать.

   – Меня ждут другие дела, – я вздохнул.

   – Когда ты все закончишь?

   – Не имею понятия.

   – Позвони, – попросила она. – Может, выпьем. То есть когда ты будешь не на службе. Мой телефон: 555-23-68. Легко запоминается. Как думаешь, запомнишь?

   – Запомню, – уверенно заявил я.

   – Готова поспорить, что у тебя очень цепкая память. Не забудь, ладно? 555-23-68. Даже если освободишься очень поздно, все равно можешь позвонить. Вдруг тебе захочется выпить после тяжелого трудового дня, кто знает? Я буду ждать.

   – Еще раз спасибо, – сказал я.

Глава 3

   Желая найти Роду Гибсон, вдову пропавшего покойника, я отправился по адресу, который дал мне Абнер. Искомый дом оказался в ряду богатых особняков, что расположились поблизости от пяти университетов нашего города и всего в десяти кварталах от похоронной конторы. Я дважды объехал вокруг квартала, прежде чем нашел место для парковки. Моя машина – «Мерседес-Бенц» 450SL, 1973 года выпуска, подарена мне немецкой графиней, которой я помог вернуть бриллианты на 700 000 долларов, похищенные из ее гостиничного номера. Оставляя машину на городской улице, я не запираю ее. Рулевое колесо фиксируется, когда вынимается ключ зажигания, – поэтому угнать ее невозможно. Но если вор захочет свинтить радиоприемник, пусть откроет незапертую дверь – не надо уродовать автомобиль.

   Со стороны Купер-стрит третьим по счету был как раз нужный мне дом по адресу Мэтьюз, 1214. Широкие белые ступени вели ко входу во внушительный четырехэтажный особняк. У парадной двери стоял молодой бородатый здоровяк и звенел ключами. На нем были рабочие хлопчатобумажные брюки, свитер и ботинки на рифленой подошве. Волосы и борода – рыжие. Поскольку его внешний вид совпадал с описанием Джеффри Гибсона, сына покойника, которое мне дал Абнер, и поскольку он вставлял ключ в дверь дома, где проживала Рода Гибсон, я сделал свои логические выводы, двинулся по ступенькам вверх и произнес:

   – Вы мистер Гибсон?

   Мистер Гибсон (или кто бы он ни был) обернулся ко мне. В глазах его читалась дикая паника. Хорошо, что я сразу понял это. В следующую секунду он оттянул вверх нижний край свитера, и я увидел, что у него за поясом револьвер, а еще через секунду он уже сжимал его в руке. Я очутился в невыгодном положении, находясь на две ступеньки ниже человека с револьвером. Бросившись вверх и вперед, я захватил его колени, сбил с ног, и мы вместе скатились по ступенькам на тротуар.

   Ненавижу тяжелый, пропахший потом ближний бой. В тот день, когда я получил на щеку украшение, я боролся добрых десять минут с человеком, сжимавшим в руке выкидной нож длиною в шесть дюймов и желавшим вырезать мою печенку и кишки, хотя лицензии хирурга у него не было. Целую вечность я пытался выкрутить ему кисть и наконец сумел – но лишь после того, как он раскроил мне щеку, – ударить его коленом в пах и вырвать нож. До этого я проходил основы дзюдо в полицейской академии, однако, как только щека зажила, я стал тщательно изучать это боевое искусство. И все же экспертом меня назвать нельзя, хоть я и знаю, как убить коротким молниеносным ударом – ребром ладони по переносице или резким тычком двумя пальцами в кадык. Я также знаю, как сломать человеку ногу или руку, прилагая минимум усилий, используя энергию броска противника. Бой я предпочитаю короткий и приятный, а еще лучше – вообще никакой. В жизни бой происходит вовсе не так, как в кино. В жизни двое здоровяков не стоят друг против друга и не бьют друг друга кулаками до тех пор, пока один из них не упадет без сознания, окровавленный. Вместо этого бывает полная путаница: сплетаются ноги и руки, ломаются костяшки, когда голые кулаки сталкиваются с жесткими черепами, следуют удары ногами, слышен рев, пальцы пытаются вонзиться в глаза, захватить волосы, удушить, руки пытаются осуществить зажим головы, зубы стараются укусить – возникает некая совершенно животная картина. Я выучил три принципа уличного боя.

   Первое: без крайней необходимости никогда не встревай в драку с тем, кому терять нечего. Он убьет тебя.

   Второе: закончи бой как можно быстрее.

   Третье: не жди помощи от прохожих, ты работаешь в городских условиях.

   Примерно две дюжины людей прошли мимо нас, пока я пытался вырвать пистолет у Джеффри Гибсона (кто бы он ни был), а он норовил направить его на меня. Пистолет этот был «смит-и-вессон» тридцать второго калибра – а это означало, что у него есть шесть шансов убить меня. Не знаю, почему ему так хотелось сделать это, но прекрасным основанием для совершения убийства является паника, которая как раз и металась в его глазах, будто целое стадо диких буйволов. Правой рукой сжимая его кисть и отводя его ослабевшую руку в сторону, я наконец сумел дотянуться до его паха и так сильно стиснул содержимое его штанов, что он издал крик раненого зверя и упал на спину. Тогда я захватил его кисть двумя руками и принялся колотить ею по тротуару, пока он не выпустил пистолета. Оседлав его, я стал бить его по щекам, унижая его, ломая его волю к продолжению боя. Пот лился с меня градом, и я тяжело дышал от напряжения.

   – Успокоился? – спросил я.

   Он не ответил. Я снова занес руку для пощечины, а он отклонил голову в сторону и закрыл глаза, как ребенок, ожидающий наказания.

   – Пожалуйста, хватит, – сказал он наконец, утвердительно кивнув.

   Я поднялся на ноги. Он корчился на тротуаре, прижимая руки к паху. Я взял револьвер, заткнул за пояс, помог ему встать и усадил на нижнюю ступеньку.

   – Вы Джеффри Гибсон? – спросил я.

   – Да, – ответил он.

   – Какого черта, Гибсон? Почему вы наставили на меня револьвер?

   – Вы знаете, почему.

   – Нет, не знаю.

   – Кто вы? – спросил он.

   – А кем, по-вашему, я являюсь?

   – Одним из них.

   – Из кого?

   – Из тех, что убили отца.

   – Кто они?

   – Я не знаю.

   – Почему вы думаете, что кто-то убил вашего отца?

   – Знаю.

   – Откуда вы знаете?

   – Ему угрожали.

   – Почему?

   – Потому что он задолжал деньги.

   – Сколько?

   – Двенадцать тысяч долларов. Отец был игроком, – сказал Джеффри, поднял голову и добавил: – Очень плохим игроком.

   – Расскажите о нем, – попросил я.

   Как следовало из рассказа сына, Энтони Гибсон был не просто плохим, а очень плохим игроком. Я мало уважаю тех, кто зарабатывает на жизнь игрой. В моей книге мир делится на два типа людей: Игроков и Трудяг. Воры и игроки в азартные игры относятся к Игрокам. К ним же относятся футболисты, чемпионы по теннису, профессионалы по гольфу и те, кто увлекается дартс в пивной и попадает в яблочко. Даже те, кто профессионально играет на бирже, остаются не более чем Игроками. Но Игрок самого дурного сорта – этот тот, кто готов поставить деньги на спор о чем угодно, это человек, поверивший, будто госпожа Удача и в самом деле определяет результат любого события.

   Энтони Гибсон был как раз таким человеком. Он готов был делать ставки на тараканьих бегах и спорить, что в июле неизбежен снежный буран. Он готов был заключать пари, что любая проходящая мимо блондинка на самом деле – брюнетка. Он готов был биться об заклад, что двенадцатого октября в Рангуне буддистского монаха укусит за задницу крыса. Такой человек – безнадежный дурак. А если его доход не поспевает за ставками спора, он дурак вдвойне. Энтони Гибсон работал в рекламе копирайтором, то есть писал и редактировал рекламные тексты в фирме «Хейли, Блейк и Бонатти», и зарабатывал в год 47 500 долларов, которые растрачивал на пони, карточные игры, лотерейные билеты и на споры вроде того, взойдет ли луна над Сиэтлом в 7.10 вечера в понедельник. Его жена Рода, ставшая вдовою, вела бизнес, связанный с обустройством интерьера, что приносило в год еще 30 000 долларов – значительную часть этих денег Гибсон выцыганивал у нее на оплату то одного, то другого долга по проигранным спорам.

   Месяц назад у Гибсонов в доме начал трезвонить телефон. Бывало, звонили посреди ночи. Гибсон коротко разговаривал со звонившим, вставал с постели, спускался в гостиную и просиживал до утра, потягивая виски. Однажды при подобном ночном звонке Джеффри снял параллельную трубку и подслушал разговор. Он узнал, что отец задолжал двенадцать тысяч долларов по долговой расписке, которую подписал, играя в покер в июле. Отец говорил звонившему, что старается заработать немного денег и скоро сможет вернуть долг. Он просил перестать звонить посреди ночи, так как это тревожит семью. Звонивший ответил, что семья будет еще хуже встревожена, если Гибсон не раздобудет наличные в самое ближайшее время. В конце августа, примерно после обеда, к ним домой приехали. Один из них был моего роста, со шрамом на лице, поэтому Джеффри, приняв меня за него, и вытащил револьвер – естественно, для самозащиты. Джеффри подслушал короткий разговор этих двоих со своим отцом. Они сказали, что если тот не вернет двенадцать тысяч до восьмого сентября, его убьют. Визит этот состоялся в субботу или воскресенье 24 августа. Сегодня – понедельник, 9 сентября, а его отец попал в автокатастрофу вчера вечером по дороге домой. Джеффри сделал вывод, что катастрофа была подстроена людьми, которые требовали у отца денег. Он был уверен, что на этом убийцы не остановятся. В тот день, когда они явились предупредить отца, Джеффри открывал им дверь: он видел их, он помнит, как они выглядят, и скорее всего следующим будет он сам.

   Я выслушал теорию Джеффри лишь из вежливости. В кодексе поведения людей, которые берут расписки у проигравшихся, значится, что долг должен быть выплачен без всяких оговорок. Вместе с тем это деловые люди, и они прекрасно понимают – убьешь должника, денег не увидишь. В таких ситуациях полезнее сломать ему руку или нос. Убийство – крайняя мера, после этого денег уже не получишь. С другой стороны, это очень убедительное напоминание другим, тем, кто еще не расплатился по своим долговым распискам. Когда доходит до убийства, оно происходит более драматично, так, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно заказчика и повода. Автомобильная авария? Нет, это мало походит на стиль людей, желающих преподать кому-то урок. Если надо намекнуть игрокам, что нельзя не платить по распискам безнаказанно, не годится совершать убийство, которое можно превратно истолковать как несчастный случай. Но даже если кто-то и испортил что-то в автомобиле Гибсона, или при помощи другого транспортного средства столкнул его с полосы движения, или еще как-то способствовал аварии, страхи его сына казались необоснованными. Очень редко кредиторы из преступного мира приканчивают должника, а затем принимаются за его близких. Это пустая трата сил, а Игроки стремятся к сохранению энергии.

   Я спросил Джеффри, где я могу найти его мать, и он дал мне ее рабочий адрес в деловом районе города. Это сразу насторожило меня. Учитывая, что у миссис Гибсон было свое собственное дело, и принимая во внимание, что ей приходилось вкладывать в бизнес энергию и время, тогда как ее муж всеми силами старался разбазаривать собственные заработки и не щадил ее доходов, тем не менее казалось очень странным, что она отправилась на работу на следующий день после внезапной кончины супруга. За годы работы в полиции мне встречалось много женщин с высоким самообладанием, но ни разу я не видел горюющей вдовы, отвезшей тело мужа в морг, распорядившейся, как его одеть, и тотчас отправившейся на работу, словно это самый рядовой день. Хладнокровие Роды Гибсон показалось мне, мягко говоря, не вполне обычным.

   Желания носить за поясом пистолет, который мог оказаться краденым, у меня не было, поэтому я вернул «смит-и-вессон» рыжему бородачу и предостерег его, что оружие – штука опасная: можно случайно прострелить себе ногу. Часы показывали без двадцати пяти одиннадцать. Я отправился к месту парковки «Мерседеса», завел машину и поехал на восток, в мастерскую по ремонту телевизоров, хозяином которой был Генри Гаравелли.

Глава 4

   Генри был облачен в синий комбинезон. На правом нагрудном кармане красовались вышитые желтыми нитками буквы GTV, что означало «Гаравелли – ТВ». Я пожал его руку с чувством, похожим на отцовскую гордость. Я знал его уже больше пяти лет. Впервые мы с ним встретились, когда ему было восемнадцать и он являлся членом уличной банды под названием «Кардиналы (Общественный атлетический клуб)». Общение происходило на крышах многоквартирных домов с юными дебютантками, а атлетизм включал удары по голове цепями, удары по лицу автомобильными антеннами, нанесение ран выкидными ножами, а также стрельбу по парням из латиноамериканских клубов. Это была эпоха, когда пуэрториканцы стремились к самоутверждению, не желая чувствовать себя второсортными гражданами. Поэтому в груди итальянцев четвертого поколения клокотали националистические страсти, включая патриотический порыв защитить свою охотничью территорию. Я думал, что видел последнюю уличную банду в конце сороковых или в начале пятидесятых, но в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, когда я впервые встретил Генри, поднималась новая волна. После моей отставки из полиции эта чума снова распространилась по городу.

   Генри теперь было двадцать три года, из них три с половиной он провел в заключении – благодаря мне. Я взял его при попытке ограбления бакалейной лавки. Тогда ему было девятнадцать; вначале он был членом уличной банды молодых хулиганов, потом дорос до героина – вкалывал его себе на тридцать долларов в день, что составляло двести десять в неделю. Такую привычку иметь не просто, если только вы не занимаетесь регулярно грабежами, кражами со взломом, не вымогаете деньги у хозяев портняжных мастерских, магазинчиков, торгующих спиртным, – другими словами, вам необходимо как-то пополнять свой несуществующий бюджет. Генри не признался ни в чем, кроме попытки ограбить бакалейную лавку, но этого хватило для приговора на десять лет. Впоследствии ему сократили срок до трех с половиной за хорошее поведение.

   Как бывший полицейский, я знаю, что большинство тюрем представляют собой средневековые крысиные норы, в которых готовятся и выращиваются уголовники и гомосексуалисты. Эти крысиные норы бросают вызов всему человечному, они – острова в обществе, стремящемся лелеять свои идеалы и быть гуманным и великим. Чудо, произошедшее с Генри, состоит в том, что он не только выжил в тюремной системе, но и остался в выигрыше. Начать с того, что он бросил привычку колоться, а это само по себе уже является немалым достижением в исправительном учреждении, где наркотики почти так же доступны, как на улице. Он не выучился профессии (если только вы не считаете, что работа в тюремной прачечной подготовила его к хорошему заработку за пределами тюрьмы), однако заочно окончил среднюю школу и, выйдя на свободу в начале 1973 года, тотчас поступил на курсы мастеров по ремонту телевизоров.

   Некоторые скептики полагают, что телевизионные мастера – еще более крупные воры, чем вооруженные грабители, но факт остается фактом: Генри Гаравелли открыл свое собственное дело вскоре после окончания курсов и последние восемнадцать месяцев честно зарабатывал себе на жизнь. Удивительное заключалось в том, что он был благодарен мне за арест. Он считал свой арест случайностью; его более «удачливые» дружки, избежавшие ареста, продолжали заниматься тем же – грабили, воровали, просили милостыню, чтобы удовлетворять свои дорогие привычки. Я же арестовал его только потому, что он грабил бакалейную лавку, я – полицейский, просто выполнял свои обязанности. Но со своей стороны Генри считал себя в долгу передо мной и из кожи вон лез – как, например, год назад, когда я искал украденные побрякушки графини, – раздобыть информацию для меня или выполнить работу, требующую беготни, и таким образом помочь расследованию. В тот раз ему очень понравилось работать на меня. Он чувствовал себя как сверхсекретный агент, без помощи которого графиня не дай-то Бог вернется к себе в Мюнхен без своих сокровищ.

   Разница в возрасте между нами больше двадцати лет. Но едва ли это объясняет сыновний характер его отношения ко мне. Конечно, я холостяк, и своих детей у меня нет... Отчасти объяснение в этом. Родного отца Генри убили в пьяной драке, когда Генри было восемь, – может, это тоже как-то повлияло на наши отношения. А может, благодарный Генри всего лишь подражал мне, пытаясь найти украденные бриллианты, и, может, я всего лишь обучал его приемам своей профессии – передавал, так сказать, семейную традицию. Последователь Фрейда наверняка увидел бы какой-то смысл в том факте, что Генри помогал бывшему полицейскому, который отправил его в тюрьму. Не говоря уже о том, что полицейские с детства портили жизнь маленькому Генри. А в тюрьме надзиратели продолжали в том же духе. Кто знает? Но мы нравились друг другу. Мы доверяли друг другу. И этого было достаточно.

   Голубоглазый, как миланец, низенький, смуглый и чернокудрый, как неаполитанец, обладатель носа, каким гордился бы любой римлянин, Генри задал вопрос по существу так же прямо, как сицилиец:

   – Что тебя так давно не видно?

   – Был в отъезде, – ответил я. – Отдыхал.

   – Так ты вернулся? Отчего же не позвонил мне, я бы с радостью помог в каком-нибудь дельце. В одном, в другом.

   – А как твои дела? Кисло?

   – Ужасно. Стало трудно зарабатывать. Прежде тут... один парень, чуть что у него с телевизором, сразу несся ко мне. А теперь из-за этого хмыря в Белом доме никто не желает чинить ящики, пока трубка показывает хоть какую-нибудь картинку. Уже подумываю – не приняться ли мне снова за бакалейные лавки, – он ухмыльнулся.

   – Неплохая мысль, – сказал я. – А сейчас ты, может, согласишься помочь мне в одном жутком дельце?

   – Как? – Он вопросительно поднял брови. – Что за дельце?

   – Покойника стибрили. Из морга Абнера Буна на Хеннеси-стрит. Часа в три ночи. Не знаю, кто стибрил и зачем. Держи ухо востро. Глядишь, слушок какой услышишь. Дело необычное...

   – Н-да, стибрили жмурика... – задумчиво произнес Генри.

   – Вчера вечером в аварии на дороге погиб некий Энтони Гибсон. Сын думает, что отца убили. Покойник задолжал двенадцать тысяч, и кредиторы наседали. Конечно, сомнительно...

   – Я знаю кого-нибудь из них?

   – У меня только смутное описание, Генри. Один, кажется, похож на меня ростом и сложением, на лице – шрам. Другой – низенький и темненький.

   – Ты думаешь, это они стибрили жмурика?

   – Как знать? Ни в чем нельзя быть уверенным. Покойник им денег не отдал. Может, они хотят выбить должок из его близких.

   – Словно требуют выкуп за похищенного человека. Только фраер уже сыграл в ящик.

   – Точно так.

   – В таком случае они вскоре должны попросить двенадцать тысяч выкупа.

   – Если они те самые, кто это сделал.

   – Отлично, – сказал Генри. – Когда Гибсон подписал свою расписку?

   – В июле. При игре в покер.

   – Где?

   – Не знаю.

   – Когда тебе все это нужно?

   – Сейчас.

   Генри поглядел на часы.

   – Сейчас всего четверть двенадцатого, – сказал он. – Все бандиты, кого я знаю, еще спят. Где я тебя найду позже?

   – Можешь позвонить мне домой и оставить сообщение. У тебя есть мой телефон?

   – Записан навечно – татуировка в мозгах, – ухмыльнулся Генри.

Глава 5

   Когда в городе осуществлялась массированная программа перестройки и обновления, оказался обойденным полицейский участок – тот, что сейчас подчинялся капитану полиции Фердинанду Купере. Иными словами, этот участок никуда не сдвинулся с того самого места, где он был построен в 1927 году. И хотя ежегодно его заново покрывали изнутри светло-зеленой краской, трудно было скрыть обветшалость здания. Для любого полицейского участка характерно, что он используется двадцать четыре часа в сутки разными сменами детективов, полицейскими в форме, клерками, уголовниками и жертвами. Мебель, кондиционеры, печатные машинки, телефоны, камеры предварительного заключения, шкафчики индивидуального пользования, автомат с кока-колой и туалеты – никогда не знают отдыха. При таком постоянном использовании остается только удивляться, что все эти полицейские участки, включая новые, гладенькие, из желтого кирпича, на строительство которых город потратил огромные средства, – выживают вообще.

   Я поднялся по широким ступеням к двойным деревянным дверям – слева и справа от лестницы располагались два зеленых шара с белыми цифрами «12». Патрульный остановил меня у дежурной комнаты, и я показал ему золотой значок.

   – С кем именно вы хотите встретиться, лейтенант? – спросил он.

   Я объяснил, что пришел к капитану Купере, и прошел к знакомому письменному столу, точно такому же, как тот, в другом участке, за которым я провел двадцать четыре года моей профессиональной работы. За высоким деревянным столом сидел сержант и читал журнал. Я остановился перед медными перилами, отделяющими стол от меня, прочитал надпись, рекомендовавшую всем посетителям излагать свое дело сержанту, увидел электрическое табло с сигнальными красными лампочками, вспыхивающими при открывании камер, увидел доску, увешанную ключами, увидел батарею телефонов на столе сержанта, график дежурств, календарь и список личного состава – увидел все это и не ощутил ни малейшего признака ностальгии.

   – Чем могу вам помочь? – поднял глаза сержант.

   Я показал ему значок, объяснил, кто я есть, и сказал, что хочу видеть капитана. Он снял трубку, коротко переговорил с Куперой и спросил меня, найду ли я дорогу к нему сам. Я заверил его, что справлюсь, и зашагал через дежурную комнату, мимо курьерской, мимо канцелярии, мимо комнаты отдыха, где патрульный в майке сидел и пил дымящийся кофе из кружки – китель он повесил на спинку стула. Я постучал в дверь с матовым стеклом и надписью «Начальник участка».

   – Входите! – крикнул Купера, я открыл дверь и вошел. Его кабинет показался мне крупнее, чем тот, что занимал я на втором этаже в моем участке. Очень подходящая комната для работы – лучше, чем у меня. У меня в подчинении было всего восемнадцать детективов, а у Куперы – целый участок, двести полицейских, включая в штатском, над которыми у него было больше власти, чем у детектива-лейтенанта. Он сидел за столом, доверху заваленном бумагами. В комнате было четыре окна с решетками. Два были открыты, и через них внутрь проникал нежный сентябрьский ветерок. Солнечные лучи падали на кресло перед столом. Купера встал, протянул мне руку и сказал:

   – Давно не виделись. – Испанский выговор едва слышался в его речи, но не исчез совсем. Он приехал из Пуэрто-Рико сорок лет назад. – Присаживайся, – сказал он. – Кофейку?

   – Спасибо, – ответил я. – Я тороплюсь.

   – Ты только что вошел, – слегка обиженно возразил он.

   – Купера, я хочу доложить о пропаже тела.

   – О пропаже чего?

   – Трупа.

   – Ха-ха-ха, – произнес он без всякого веселья.

   – Противозаконно вынесен из помещения, принадлежащего некоему Абнеру Буну, по адресу Хеннеси-стрит, 3418, в три часа ночи или около того. Мистер Бун является владельцем похоронной конторы.

   – Ты не шутишь?

   – Не шучу. Покойник отзывается на имя Энтони Гибсон, ему сорок два года.

   – Секундочку, – сказал Купера и принялся записывать.

   – Пять футов одиннадцать дюймов, сто восемьдесят пять фунтов, темные волосы, карие глаза.

   – Какой у тебя интерес к этому жмурику?

   – Я пообещал доставить его обратно завтра к десяти утра.

   – Бенни, если тебе нравится играть в «полицейского и вора», почему бы тебе не вернуться на работу в участок? – спросил Купера. Исключая женщин, ни один человек не называл меня «Бенни». Женщинам это было простительно. От Куперы я терпел уменьшительный суффикс только потому, что в его устах мое имя звучало как «Бейни».

   – Это дело представляется мне интересным, – ответил я.

   – Они все интересные, – сказал Купера.

   – До сих пор было только четыре интересных. Это не много.

   – Вполне достаточно. А является ли законным то, что ты делаешь? Разве тебе не требуется лицензия?

   – Просто я помогаю людям решать их непростые проблемы.

   – Я убежден, что для этого нужна лицензия, – сказал Купера. – Ведь я могу отправить тебя в камеру, ты знаешь об этом?

   – Пожалуйста, не отправляй меня в камеру. Только окажи мне любезность.

   – Какую любезность?

   – Пока что я могу плясать только от одною – от микроавтобуса «Фольксваген», красно-белого, в котором увезли тело.

   – Какого года? – спросил Купера. Он снова взялся за перо.

   – Женщина не знает.

   – Какая женщина?

   – Та, что видела.

   – Тогда чего ты хочешь?

   – Во-первых, хочется взглянуть на список угнанных машин...

   – Один ты найдешь этажом выше, в помещении для инструктажа, а другой – в дежурной комнате.

   – И я был бы очень благодарен, если бы ты позвонил в автоинспекцию и попросил их дать последнюю информацию.

   – Ладно.

   В нашем городе автоинспекция ежедневно размножает на ротапринте свежий бюллетень, в котором перечисляются все автомобили, угнанные накануне. По два номера должны доставляться в каждый участок в семь тридцать утра. Один идет в отделение детективов, другой – в дежурную комнату, чтобы люди в форме могли просматривать его перед выходом на смену. На самом деле бюллетень доставляется по большей части после полудня и сильно устаревает к следующей смене – она выходит на улицу в три сорок пять. Купера только что согласился позвонить в автоинспекцию – узнать последние сообщения об угонах.

   – Еще что? – спросил он.

   – Только это.

   – Ладно. Если хочешь проверить список, я сейчас позвоню в автоинспекцию.

   – Спасибо, Купера.

   В дежурной комнате я просмотрел список угнанных машин. Накануне было украдено шесть «жуков», но только один автобус «Фольксваген», притом – синий. Я вернулся в кабинет Куперы. Он покачал головой.

   – Ничего, – сказал он. – Тебе не везет.

   – Сообщишь мне, если появится в списке?

   – Я не могу звонить в автоинспекцию каждые десять минут, – возразил Купера.

   – Просто звякни им еще раз перед уходом домой.

   – Бенни, полицейский участок не работает на одного отставного лейтенанта.

   – Как здоровье Консуэлы? – спросил я.

   – Консуэла хорошо себя чувствует, не уходи от темы.

   – А детишки как?

   – И детишки в порядке.

   – Позвонишь в автоинспекцию попозже?

   – Позвоню.

   – Спасибо, Купера, – сказал я.

   – Привет, привет, – ответил он и показал мне на дверь.

   Я попросил дежурного сержанта разменять монету в двадцать пять центов и пошел к платному телефону в комнате отдыха. Двое патрульных пили кофе и рассказывали друг другу о зверских преступлениях в их районах патрулирования. Я закрыл дверь в кабинку и набрал мой домашний номер. Я услышал два звонка, потом трубку взяли.

   – Алло, – сказала Лизетт.

   – Это я, кто-нибудь звонил?

   – Мария, – ответила Лизетт. – Перезвони ей.

   – Кто-нибудь еще?

   – Никто. Ты придешь к обеду?

   – Боюсь, что нет.

   – Тогда я уйду в пять, – сказала она.

   – Лизетт, хорошо бы ты осталась сегодня вечером дома, если можешь. Мне должны звонить.

   Он помолчала.

   – Ты опять этим занимаешься? – спросила она.

   – Да, – ответил я, – я опять этим занимаюсь.

   Мы оба имели в виду мое новое дело. Лизетт вздохнула.

   – Ты останешься? – спросил я.

   – Pour sur{Pour sur – конечно (фр.)}, останусь, – сказала она и повесила трубку.

   Я попробовал набрать номер Марии и напоролся на автоответчик – автоответчики всегда пожирают мои десятицентовые монетки. Я наговорил ей на пленку, что звонит Бенджамин Смок и, если получится, попытается связаться с мисс Хокс позже. Когда я вышел из будки, один из патрульных рассказывал историю про чернокожего сборщика ставок в подпольной лотерее. Я прошел через дежурную комнату и спустился по ступеням на улицу. К ветровому стеклу моей машины был прилеплен штраф за парковку. Я сунул его в бардачок – там скопилась еще дюжина таких же. Затем я вставил ключ зажигания, но не завел мотора. Сжимая руками руль, я смотрел прямо перед собой, сквозь ветровое стекло, и чувствовал первую смутную надежду. Я проверил все основные позиции, оставалось ждать новостей от Генри или Куперы. Больше ничего конкретного у меня не было, чтобы продолжать распутывать дело. Конечно, я собирался поговорить с Родой Гибсон, узнать, пытался ли кто связаться с ней с целью получения выкупа за возвращение украденного тела. Покойника украли в три часа ночи, а сейчас уже было около полудня – любому похитителю (если таковой был) девяти часов вполне хватило бы для одного телефонного звонка. Но раз выкупа не требовали...

   Когда я заводил машину, у меня дрожали руки. Я пробовал успокоиться, сказать себе, что возбуждение мое преждевременное. Купера или Генри наверняка найдут ключ к разгадке, и дело будет так же бесславно распутано, как и все остальные. Но я улыбался, пока ехал к Роде Гибсон.

Глава 6

   Я прибыл в ее офис в двенадцать тридцать – она как раз собиралась уходить. Я назвал свое имя, представившись полицейским, который расследует, была ли полностью случайна смерть ее мужа. Я явился, чтобы задать вопрос, не требовали ли у нее выкупа, – в то же самое время я должен был молчать о том, что тело ее мужа похищено. В конце концов, мой клиент Абнер Бун. Согласно нашему устному соглашению семья Гибсона не должна узнать о краже. Если все пойдет хорошо (или скверно – это как посмотреть), близкие просто приедут завтра утром в морг и найдут аккуратно одетого покойника, ожидающего восхвалений и похорон.

   – Сейчас я с вами разговаривать не могу, – сказала Рода. – Я ужасно спешу, лейтенант. Надеюсь, вы простите мне...

   – Миссис Гибсон, – сказал я, – ваш муж...

   – Извините меня, – перебила она, – но три минуты назад мне позвонил продавец антиквариата, и я должна ехать к нему немедленно.

   – Это куда?

   – Вилсон-стрит.

   – Я отвезу вас, мы поговорим по дороге.

   – Ну... хорошо, – согласилась она. – Но, пожалуйста, побыстрее.

   Рода Гибсон была привлекательной женщиной не старше сорока. Черные волосы, забранные в пучок, карие глаза. Она не красилась, носила, по всей видимости как свою обычную рабочую одежду, бледно-голубой брючный костюм, шелковую в цветочек блузку, галстук-бабочку, лакированные туфли на низких каблуках. Перед уходом она накинула легкое пальто, мы спустились вниз и пошли к машине. В дороге я спросил, не было ли чего-нибудь подозрительного в смерти ее мужа.

   – Почему я должна так думать? – спросила она.

   – Ваш сын так думает. Он сказал мне...

   – Когда вы говорили с моим сыном?

   – Сегодня утром.

   – Где?

   – У вашего дома на Мэтьюз-стрит. У вашего сына был пистолет.

   – Пистолет? Где он раздобыл пистолет?

   – Оружие у нас в городе найти нетрудно. Как и в любом другом городе. Он очень напуган, миссис Гибсон. Он считает, что ваш муж убит. И он думает, что убийца на этом не остановится. А вы боитесь?

   – Нет. С какой стати?

   – Ваш сын сказал...

   – Я бы не стала серьезно относиться к тому, что он говорит.

   – К вам в дом приходили какие-нибудь люди, угрожали вашему мужу?

   – Да, но это было обычным делом. Недели не проходило без того, чтобы кто-нибудь не требовал у Тони денег.

   – Поэтому вы не верите, что те люди имеют отношение к аварии?

   – Не знаю, – сказала Рода. – И мне все равно. Хотите правду? Я рада, что он погиб.

   Я подъехал к антикварному магазину, поставил машину на ручник и повернулся к ней. Ее лицо ничего не выражало.

   – Почему вы рады? – спросил я.

   – Просто рада.

   – Есть причина?

   – Сто причин. – С этими словами она открыла дверцу и вышла.

   Я поглядел на часы. Без двадцати час. На улице стояло то спокойствие, какое, бывает, спускается вдруг на город в любое время дня. Мы шли к магазину молча. Рода толкнула дверь, звякнул колокольчик, и высокая, с удлиненным лицом и волосами цвета лаванды женщина приветствовала ее радостным возгласом:

   – Рода! Ты примчалась как стрела!

   – Светильники еще есть? – спросила Рода.

   Она не стала терять времени и представлять нас друг другу, хотя хозяйка магазина внимательно меня разглядывала. Вокруг нас были дорогие антикварные вещи – комод с зеркалом 1800 года из Уэльса, столик с раздвижными ножками и откидной крышкой в колониальном стиле, английский застекленный шкафчик резного дуба, набор стульев девятнадцатого века со спинкой из перекладин, высокий комод на ножках вишневого дерева в стиле эпохи Вильгельма и Марии. Среди этого заплесневелого старья Рода вдруг приобрела вид нарочито спокойный – этакий волк в овечьей шкуре. Я ощутил укол легкого разочарования. Я не верю в интуицию. Всякие предчувствия – это для полицейских в кино. Но как я должен ощущать себя рядом с женщиной, которая говорит, что у нее сто причин радоваться смерти мужа? Да еще эта женщина при встрече с хорошей знакомой даже не упоминает, что ее дорогой Тони вчера погиб в аварии, а вместо этого лишь спрашивает: «Светильники еще есть?»

   Светильники, о которых шла речь, были прекрасными дрезденскими розовыми лампами викторианской эпохи, с абажурами из дымчатого стекла ручной работы и со старинными медными подставками. Пока дамы обсуждали, насколько подходят лампы для комнаты, которую Рода декорировала, спорили о цене и наконец сошлись на компромиссной, я размышлял о том, какой подход к вдове Энтони Гибсона предпочтительнее. За годы работы я заметил, что, если мне надо что-нибудь узнать, достаточно нетребовательно и сочувственно промолвить: «Расскажите». Прием «расскажите» не всегда срабатывал с виновной стороной (с пособниками преступления, выражаясь юридическим языком). Например, преступник, прикончивший свою жертву топором, ни за что не рассказал бы правды. Но я решил все-таки испытать этот прием на Роде, хотя спрашивал ее уже, почему она рада смерти мужа, а в ответ услышал лишь, что на то имеется сто причин. Поэтому я терпеливо ждал, пока женщина высокого роста с волосами цвета лаванды прикрепит к двум светильникам ярлычки с надписью «Продано», затем пожелал ей всего хорошего – она при этом снова внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь понять, что миссис Гибсон делает в понедельник посреди дня в компании скромного здоровяка, который не был ее мужем.

   Рода открыла дверь магазина, звякнул колокольчик, и мы вышли на улицу. На обратном пути в машине я спросил:

   – Вы недавно заметили, что рады смерти мужа.

   – Верно, – согласилась она.

   – Но вы не объяснили мне, почему.

   – Не объяснила.

   – Расскажите, пожалуйста.

   Как я и полагал, ста причин не было. Причин было только две.

   Первая. Роде Гибсон до смерти надоели азартные игры мужа, его пьянство и общение с проститутками. В частности, одним из его долгов, который она оплатила, был счет от фотографа – он сделал целый ряд снимков Энтони с чернокожей проституткой в несколько компрометирующих позах.

   И вторая. Энтони оставил страховой полис, по которому премудрая Рода платила страховые взносы на протяжении более двадцати лет их бурного брака. Если бы Энтони Гибсон умер естественной смертью, Рода получила бы страховое вознаграждение в размере ста тысяч долларов. Но страховой договор содержал еще статью о двойном вознаграждении, и, поскольку Энтони был достаточно прозорлив, чтобы погибнуть в аварии, Рода теперь могла рассчитывать на двести тысяч долларов в качестве бальзама для ее безутешного горя. Когда она получит деньги, она вернется в родной штат Калифорнию, где откроет новое дело – полдня будет декорировать дома актеров-нуворишей, полдня – плавать и играть в теннис.

   – Энтони ненавидел теннис, – добавила она.

   – Гм, – сказал я.

   – Ну, вот я и рассказала. А теперь вы, естественно, подумаете, будто я организовала, чтобы кто-то подпилил ось автомобиля или столкнул его с дорожной полосы, или будто я подстроила, что у него заклинило рулевое колесо.

   – Это выглядело бы слишком красноречиво.

   – Полиция всегда ищет что-нибудь красноречивое, – сказала она.

   – А ось машины действительно была подпилена?

   – Понятия не имею. Машина находится в местечке под названием Джералди-Боди-энд-Фендер на Лоуэл-Плейс. Можете осмотреть ее там, если желаете.

   – А что касается того, что кто-то пытался спихнуть его с дороги...

   – Понятия не имею, как его угораздило врезаться в опору моста, – сказала Рода. – Только знаю, что он был пьян. Как обычно.

   – Миссис Гибсон, – я вздохнул, – если принять во внимание допустимую вероятность того, что смерть вашего мужа оказалась не чистой случайностью... – и здесь я снова стал лгать, – люди, совершающие тяжкие преступления, часто звонят близким погибшего с целью издевательства или...

   – Нет, – сказала она. – Никто мне звонил.

   – С того времени, как произошел несчастный случай?

   – Именно так. Никто. Никто даже не позвонил выразить соболезнования. Знаете, почему? Потому что Энтони Гибсон был задницей.

Глава 7

   На цветной фотографии, которую она мне дала, он не был похож на задницу. Снимок был сделан у входа в особняк на Мэтьюз-стрит. Гибсон стоял на тротуаре рядом с деревом, покрытым молодой листвой. На нем была светло-голубая водолазка, синий блейзер, серые брюки и легкие черные мокасины. Его темные волосы шевелил ветер, от улыбки вокруг глаз разбегались морщинки, зубы сияли белизной. Он казался высоким, уверенным в себе человеком без проблем. Я спрятал фотографию в записную книжку и затем, надеясь, что Купера не ушел на обед, завернул в «Канцелярские товары» и позвонил ему оттуда. Дежурный сержант велел мне подождать – его телефон был занят.

   Наконец Купера ответил, измученный и выдохшийся:

   – Просто ад, – пробормотал он. – У нас тут один парень, он своей жене выстрелил в лицо.

   – Значит, ты не звонил в автоинспекцию.

   – Звонил, Бенни. О красно-белом «Фольксвагене», микроавтобусе, – ничего. Но твое дело уже закрыто.

   – Как так?

   – Мы нашли тело.

   – Что?

   – Мы нашли тело, которое подходит под твое описание.

   – Где?

   – На пустыре между Тайрон и Седьмой.

   – Сорок два года, пять футов одиннадцать?..

   – Да-да, около ста восьмидесяти фунтов, волосы темные.

   – Одетый или голый?

   – Одетый. Синий в полоску костюм.

   – Где труп сейчас?

   – Он был в морге.

   – Святого Августина?

   – Да, но твой друг, кажется, уже съездил за ним.

   – Какой друг?

   – Из похоронной конторы. Я позвонил ему сразу, как нашли жмурика. – Купера колебался. – Я сделал что-то не так, Бенни? Ты не потерял из-за меня гонорара?

   – Нет, – ответил я. – На самом деле ты молодец.

   – Отлично, – сказал он. – Мне пора. Не пропадай.

   Как только он повесил трубку, я позвонил в похоронную контору Абнеру. На третий гудок он снял трубку.

   – Слушаю, – сказал он.

   – Абнер, это Бенджамин Смок.

   – А, хорошо. Я пытался связаться с вами. Ваша домохозяйка...

   – Как я понимаю, мистера Гибсона нашли.

   – Да, я только что вернулся из морга больницы.

   – Значит, это мистер Гибсон?

   – Без вопросов. Я уже послал одного из моих шоферов за телом.

   – Ну, что же, похоже, все сработало замечательно, – сказал я.

   – Да. Не знаю, как вас благодарить, лейтенант.

   – Меня благодарить не надо. Благодарите департамент полиции.

   – Ну, это ведь вы предупредили их. Честно говоря, я был несколько раздражен, когда позвонил капитан Купера. Я не обратился в полицию, во-первых, потому, что я...

   – Я уверен, он провел это дело корректно, Абнер.

   – Ах да, очень корректно. У меня жалоб нет, лейтенант, вовсе нет. Буду вам очень благодарен, если вы сразу вышлите мне счет, чтобы я...

   – Этого не требуется. Я почти ничего не сделал.

   – Ну... Спасибо еще раз, лейтенант.

   – До свидания, Абнер, – и я повесил трубку.

   Я вложил в телефон еще одну монетку, позвонил в мастерскую Генри Гаравелли, но там никто не ответил. Затем я позвонил Марии, теперь она взяла трубку вместо своего автоответчика, и я пригласил ее на поздний ленч. Мария сказала, что с радостью принимает приглашение. Я пошел к прилавку, разменял еще денег, вернулся к кабинке – однако ее уже заняла полная дама в шляпе с цветами, и мне пришлось ждать. Затем я позвонил домой и сказал Лизетт, где буду, если Генри станет меня искать. Я не хотел, чтобы он, так сказать, продолжал хлестать дохлую лошадь.

   Когда я шел к машине, у меня было странное чувство.

   Ни разочарования, ни радости. Ничего вообще.

Глава 8

   Светлые волосы и голубые глаза Мария Хокс унаследовала от отца, изысканный профиль – от матери, а еще грудь и бедра, в которых угадывалось влияние и римских, и тевтонских предков, и чисто американские длинные ноги. Она была красавицей и к тому же умна, с чувством юмора, легкостью и уверенностью в себе как в женщине. В свои тридцать четыре она все еще брала уроки мастерства, все еще участвовала в массовках в маленьких театрах, разбросанных по городу, все еще надеялась стать звездой сцены. Мне приходилось прощать ей бесконечный треп про актерство. Мария всегда была «готова к роли», всегда уверена, что получила бы заветную роль, «если бы не была нужна непременно рыжая». Или брюнетка. Или кто-то пониже ростом. Или повыше. Или постарше. Или помоложе. Или чернокожая. Или китаянка. Я терпел ее неиссякаемый оптимизм только потому, что она была более реалистичной и зрелой в других сторонах ее жизни.

   Поглощая вырезку, спагетти с чесночным соусом и тарелку салата, она рассказывала мне о прослушивании для «мыльной оперы», которое проходила утром на телевидении. Я выбрал для встречи этот ресторанчик, потому что знал – мафия сюда не ходит. По-моему, южные итальянцы ничего не понимают в еде, и самая худшая кухня в мире – сицилийская. Если я знаю, что мафия где-то питается, от таких мест я стараюсь держаться подальше. Во-первых, там легко отравиться трупным ядом, во-вторых – там могут застрелить. Никогда не угадаешь, не начнут ли вдруг стрелять по двум воришкам, что сидят за соседним столиком, киллеры из семейного клана во имя их смехотворного кодекса чести.

   – Пару лет назад я работала с режиссером в Оганките, – говорила Мария. – Эта роль у меня получалась отлично. – Она закатила глаза и положила в рот спагетти. – Держу пальцы скрещенными. – На ней было платье с низким вырезом и изумрудные серьги – не просто так Мария Хокс прожила два года с маклером, которого затем обвинили в мошенничестве. – Это роль медсестры, – продолжала она. – Как по-твоему, хорошая из меня медсестра?

   – Думаю, что ты – фантастическая медсестра.

   – Я серьезно, Дымок.

   – Я тоже. У тебя все данные. Сочувствие, сострадание, нежность, резвость и прекрасная задница.

   В эту минуту в ресторан вошел Генри Гаравелли и сразу углядел наш столик.

   – Извините, что помешал, – сказал он.

   – Присаживайся, Генри, – предложил я. – Я вижу, ты получил мое сообщение.

   – Да, – сказал Генри, отодвигая стул. В общественных местах он всегда усаживался лицом ко входу – старая привычка с тех пор, когда в любую секунду могли появиться парни из соперничающей группировки и начать палить из пушек.

   – Мария, – сказал я, – это Генри Гаравелли. Генри, Мария Хокс.

   – Рад познакомиться, – Генри пожал ей руку, заглядывая в глубокий вырез ее платья. – Что случилось? – спросил он меня.

   – Покойника вернули.

   – Вот как?

   – Выбросили на пустыре между Тайрон и Седьмой.

   – Гм, – сказал Генри. – Какие-нибудь мысли, кто это сделал?

   – Никаких.

   – Гм. Так что это означает? Дело закрыто?

   – Да.

   – Гм. Очень жаль, Бен, потому что дело начало становиться интересным.

   – Каким образом?

   – Ну, я стал опрашивать людей, начиная с той минуты, как ты ушел из моей мастерской сегодня утром. И вот в целом собирается кое-какая информация, не объяснимая для ребят. Мистика.

   – Какая мистика?

   – Бен, – сказал он, – ты знаешь, сколько похоронных контор было атаковано ночью?

   – Сколько?

   – Четыре. И все они в районе Хеннеси-стрит.

   – Не хочешь ли ты сказать, что вчера украли еще четыре трупа?

   – Нет, Бен. Ничего не украли. Вот в чем мистика. Если кто-то взломал дверь или окно, значит, замыслил какое-то преступление, так или не так? И если кто-то вламывается в похоронную контору, значит, знает, зачем. Знает, что найдет там трупы, гробы, цветочки и свечечки. Короче, взломщик не рассчитывает увидеть там телевизор или фамильное серебро. Так что если кто-то влезает в подобное учреждение и ничего не берет, то спрашивается, зачем ему туда понадобилось?

   – Как он это сделал, Генри?

   – Любительская работа. Взломал фомкой задние двери.

   – У тебя есть названия прочих похоронных контор, куда он залез?

   – Да, я составил список. Думал, тебе будет интересно.

   Он полез в карман куртки, вытащил счет от электрической компании, а затем разлинованный листок бумаги, вырванный из блокнота. И протянул мне. На нем были аккуратно выведены названия и адреса четырех похоронных контор. Я пробежал глазами адреса. Все находились не далее двадцати кварталов от Мэтьюз-стрит, то есть от местожительства Гибсона. Я сложил листок и спрятал в записную книжку.

   – У меня по-прежнему нет прямого выхода на тех ребят, что стибрили тело Гибсона, – сказал Генри. – Продолжать?

   – Нет, – сказал я.

   – Так что мы будем делать теперь? – спросил Генри. – Удаляемся с поля?

   – Пожалуй, да. Наш клиент удовлетворен.

   – Гм, – Генри был разочарован. – А ты удовлетворен?

   – Отнюдь.

   – Ладно, – сказал он. – Сообщи, если понадоблюсь. Может, когда все обдумаешь, у тебя появится вдохновение или что-то в этом духе. Вначале я предположил, что мы имеем дело со Всемирным картелем похитителей тел. Но во всех этих конторах были трупы, а взломщики ничего не взяли. – Он пожал плечами и решительно встал. – Мне пора в мастерскую.

   – Генри, – попросил я, – сообщи мне, сколько часов ты потратил на эту работу?

   – Хорошо. – Он скользнул взглядом по бюсту Марии. – Приятно познакомиться, мисс Хокс, – и отошел от столика. У него по-прежнему была характерная походка хулигана из молодежной банды – руки глубоко засунуты в карманы рабочего комбинезона, плечи слегка ссутулены, подбородок почти прижат к груди. Глаза, невидимые мне сзади, без сомнения, настороженно обозревали зал. Он шагал к выходу, готовый отразить нападение в любую секунду. Хороший человек – Генри.

   – Вырез не слишком низкий? – спросила вдруг Мария.

Глава 9

   Я высадил Марию у дома, проехал три квартала на запад к одному из выездов на дорогу, проходящую через парк. По совету Генри я стал обдумывать информацию, которую он мне доставил, но вдохновение не приходило. Первую вероятность, которую я рассмотрел, я решил назвать «теорией пяти воров» – лучшего названия не придумал. Теория пяти воров работала из предпосылки, что вор за рулем красно-белого микроавтобуса «Фольксваген» подъехал к моргу Абнера и украл труп Энтони Гибсона – одновременно в радиусе двадцати кварталов четверо других воров (действуя независимо и ничего не зная друг о друге или о похитителе тела Гибсона) вламывались в четыре других похоронных конторы, из которых они ничего не унесли. Хотя я знал, какую важную роль играло совпадение в раскрытии озадачивающих на первый взгляд преступлений, я отбросил эту теорию как слишком натянутую.

   Мне представилось, что пять случаев со взломом следовало связать вместе. Видимо, вор искал нечто такое, что не нашел в первых четырех моргах, зато нашел позже у Абнера. Но если он искал нечто конкретное, а в данном случае конкретным представлялось тело Энтони Гибсона после бальзамирования, тогда зачем он выбросил его на пустыре? Какой смысл?

   Вдруг в ветровое стекло что-то ударило. Я тотчас отклонился в сторону от – как мне показалось – смертоносной пули, резко повернул руль, выехал на зеленую обочину и ничком лег на соседнее сиденье. Но все было тихо. Я выждал три минуты, приподнял голову и посмотрел на ветровое стекло. Оно не разлетелось на куски, однако было покрыто трещинами – общий рисунок напоминал паутину. В середине паутины пулевое отверстие отсутствовало. Вместо этого был белый порошкообразный круг диаметром около трех дюймов. Может, кто-то бросил в машину камень? Я прополз по переднему сиденью и открыл дверцу пассажира – если кто-то целился в меня (пусть даже камнем), он ждал бы меня со стороны водительского места.

   На капоте лежала птица.

   Она не погибла от удара о ветровое стекло, но чувствовала себя отнюдь не бодро. Желтый клюв спазматически открывался и закрывался, крылья и когти вздрагивали то и дело. При внимательном рассмотрении пернатая оказалась вороном. Вообще птицы мне несимпатичны. Когда-то я даже написал об этом Альфреду Хичкоку. Впрочем, он не ответил. Я размышлял, что делать с крылатым нарушителем воздушного пространства, разбившим мне стекло и лежащим сейчас на капоте. У меня была страховка на случай аварии, но оплатят ли мне стоимость нового стекла?

   – Как произошла эта авария, мистер?

   – Ну, птица летела, знаете, и ударилась в стекло.

   – Что ударилось?

   – Птица. Ворон.

   – Птицы не бьют стекол, мистер. Птицы летают быстро и ловко, а вороны – проворно.

   Я посмотрел на едва шевелившегося ворона. Что с ним делать? Посылать ему цветы и открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления? Ощущая неимоверную вину, я пошел к багажнику, открыл его и вытащил картонную коробку с сигнальными ракетами, фонарем, набором инструментов, цепями противоскольжения и пачкой патронов для пистолета тридцать восьмого калибра. Затем я освободил коробку, отнес ее к капоту и осторожно положил ворона внутрь. Я решил, что оставлю коробку в рощице у дороги. А вдруг кто-то пожелает сожрать проклятую птицу, прежде чем она как следует выздоровеет? Чертыхаясь, я поставил коробку на соседнее сиденье и захлопнул дверцу. Затем пошел к багажнику, взял гаечный ключ и выбил стекло, чтобы видеть дорогу. Пока я преодолевал полмили, что отделяли меня от дома, мне в лицо бил ветер, а из коробки раздавались хриплые звуки. Ворон еще не пришел в сознание, когда без двадцати четыре я внес его в квартиру. Из кухни, вытирая руки посудным полотенцем, появилась Лизетт.

   Лизетт Рабийон – моя домохозяйка, ей шестьдесят три года, она высокая и стройная, с французским остроконечным носом, проницательными голубыми глазами и игривым стилем, не подобающим ее возрасту. Крутая и красивая старая шалава, в молодости сражалась в рядах Сопротивления во Франции, там заслужила свое прозвище Динамит – подрывая немецкие склады. В 1943 году ее отец был взят в заложники, когда отказался выдать имена молодых французов, застреливших двух немецких часовых. Комендант города вырвал ему язык. Потом ее отца поставили к церковной стене и расстреляли на глазах у Лизетт и толпы горожан. В настоящее время она проживает с человеком, который преподает французский в одном из университетов нашего города и переводит стихи и романы для нескольких элитных издательств. Я не сомневаюсь, что связь ее с профессором – страстная и горячая.

   Она заглянула в коробку и спросила:

   – Qu'est-ce que c'est?{Qu'est-ce que c'est? – Что это такое? (фр.).}

   – Ворон, – сказал я.

   – Где вы его взяли?

   – Он сам свалился нам на голову.

   – Скажите ему, пусть отваливает.

   – Он ранен.

   – Он сдохнет, и весь дом провоняет.

   – Посмотрим, – сказал я и отнес картонную коробку в заднюю комнату. Тем временем у меня за спиной Лизетт бормотала что-то про «des oiseaux sales»{Des oiseaux sales – мерзких птиц (фр.).}.

   Квартира, в которой я живу, состоит из восьми комнат, расположенных анфиладой. Мой кабинет – самая дальняя комната, ее окно выходит в парк. Лизетт не спорит со мной о том, как у меня организован дом, но ей даны строгие инструкции не пускать в квартиру незнакомцев. Входная дверь снабжена «глазком». В моем кабинете только одно большое окно. Оно расположено непосредственно против двери, а письменный стол стоит под прямым углом к ней. Стена позади письменного стола и стена напротив доверху заполнены книжными полками и книгами. Очень немногие из этих книг – романы (терпеть не могу романов), и у меня вообще нет детективов (не выношу детективы). Когда я сижу за столом, то перед собой вижу стену с книжными полками, другая стена с книжными полками – у меня за спиной. Дверь у меня справа, а окно слева, и через окно я могу любоваться прекрасным видом парка и домами, окаймляющими его с восточной стороны.

   Картонку с вороном я поставил на край стола, сел и набрал номер похоронной конторы Абнера. Я хотел спросить его кое о чем.

   – Слушаю, – сказал Абнер.

   – Абнер, это Бенджамин Смок. У вас найдется минута для меня?

   – Конечно, – сказал он.

   – Тело мистера Гибсона снова у вас?

   – Да, – сказал Абнер.

   – Абнер, с телом все в порядке?

   – В каком смысле?

   – Вы не заметили каких-нибудь изменений? Кто-нибудь делал с ним что-нибудь, например, отчленил что-то или нанес какие-то повреждения?

   – Нет, лейтенант. Тело абсолютно в том же состоянии, как до пропажи.

   – Понятно, – сказал я. – Спасибо, Абнер.

   Я повесил трубку и уставился на телефон. Абнер больше не был моим клиентом, пропавшее тело было найдено, дело закрыто – но так и не раскрыто. Если вор вломился в четыре другие похоронные конторы, прежде чем найти нужный труп у Абнера, почему же тогда он выбросил его? И главное: зачем он его похищал? Я попытался порадоваться тому, что эта кража поставила меня в тупик. Мне даже пришла в голову такая веселая шутка – пойти к Абнеру и арестовать его по обвинению в нарушении раздела 1308 Уголовного кодекса: «Мелким преступлением типа «судебно наказуемого поступка» считается действие по получению или покупке собственности стоимостью до ста долларов, если совершивший такое действие знал, что приобретает краденое». Труп Энтони Гибсона стал краденой собственностью в тот момент, когда вор похитил его посреди ночи. А Абнер получил эту собственность сегодня днем, и в любом случае эта собственность не могла стоить дороже ста долларов. «Абнер Бун, вы виновны в совершении преступления, квалифицируемого как «судебно наказуемый поступок», – шутил я сам с собой. Но шутка не радовала меня. Пока я не добьюсь ответа, почему четыре других морга были взломаны, пока не узнаю, почему вор выбрал тело Гибсона и потом выбросил, я не смогу честно сказать, что приложил все усилия для решения этой задачи. А потому я должен проверить все морги по списку Генри.

   Я позвонил Марии и сказал, что, вероятно, меня не будет до вечера, но, если она хочет повидаться и нам ничто не помешает, я с удовольствием встречусь с ней попозже. Мария ответила, что будет рада встретиться со мной в любой час дня и ночи. Как раз в эту минуту пропищал ворон в коробке.

   – Что это за звук? – спросила Мария.

   – Птица, – сказал я.

   – Не поняла?

   – У меня гостит ворон.

   – Как его зовут?

   – У него нет имени.

   – Отлично! Я придумаю, – воскликнула Мария.

   – Не трудись, я выпушу его на волю, как только он поправится.

   – Он болен?

   – Он попал в автомобильную аварию.

   – Он был за рулем или ехал пассажиром?

   – Ему сейчас не до смеха. И мне тоже.

   – Ладно, ворчун, позвони мне позже.

   – Непременно, – сказал я.

   Я положил трубку и посмотрел на птицу. Ворон начал проявлять признаки жизни – мигал глазами, слабо похлопывал крыльями. Я взял моток липкой ленты из верхнего ящика стола и крест-накрест заклеил открытую часть коробки – чтобы он не вылез, если придет в себя и захочет полетать по квартире в мое отсутствие, и снова снял трубку.

   Мой многолетний опыт показывает, что всех автомехаников зовут Лу. Лу, механик, обслуживающий мою машину, перво-наперво порекомендовал мне избавиться от колымаги, так как от нее больше забот, чем пользы, – к тому же непатриотично ездить на иномарке. Затем он сказал, что придется отогнать машину в стекольную мастерскую, и, вероятно, к началу будущей недели стекло поставят. Скорей всего работа эта обойдется примерно в двести долларов. Я сказал, что пригоню машину немного попозже, повесил трубку и кисло уставился на мигающего, хлопающего крыльями проклятого двухсотдолларового ворона. Потом я заглянул на кухню, выпил стакан холодного молока, сказал Лизетт, чтобы не ждала к обеду, и вышел на улицу.

Глава 10

   От авторемонтной мастерской я взял такси в сторону центра – к моргу, стоявшему первым в списке Генри. Это было более роскошное учреждение, чем скромная контора Абнера: в нем было восемь смотровых комнат и две часовни, здесь работали директор-распорядитель, помощник директора и еще штат из двенадцати человек, исключая водителей катафалка и лимузина. Директор оказался круглолицым господином по имени Гамильтон Пиерс. Я представился городским полицейским, расследующим эти таинственные взломы, и спросил его, сколько трупов находилось в его морге прошедшей ночью.

   – Четыре, – ответил он.

   – Бальзамирование уже было проведено?

   – Да, все четыре.

   – Мужчины или женщины?

   – Три женщины, один мужчина.

   – Можете дать мне описание трупа мужчины?

   – Он здесь. Посмотрите на него сами.

   Мы прошли в ритуальную комнату. В глубине, перед открытым гробом, на складном деревянном стуле – в ряду точно таких же стульев – сидела женщина в черном. Она сидела с прямой спиной, сжимая руки. Комнату наполнял сильный запах цветов – венки лежали в головах и в ногах усопшего. Я почтительно кивнул женщине в черном и приблизился к гробу. На вид покойнику было около семидесяти – иногда бывает трудно определить возраст умершего. Ростом он был, вероятно, шесть футов четыре дюйма, лысоватым, с густыми усами. По моей приблизительной оценке, он весил около ста пятидесяти фунтов. Его скрещенные на груди руки лежали поверх Библии. Глаза, разумеется, были закрыты.

   – Какого цвета глаза? – спросил я шепотом у мистера Пиерса.

   – Голубые.

   – Ко времени взлома уже провели бальзамирование? – еще раз спросил я.

   – Да.

   Я поблагодарил мистера Пиерса, занес описание умершего в записную книжку и снова стал ловить такси.

   К шести вечера я побывал во всех четырех моргах и составил список пяти мужских тел, которые видел вор, плюс то, которое он в конце концов похитил. Я исключил автоматически все тела умерших женщин, так как решил, что вор искал покойника-мужчину, ведь выбрал он в результате Энтони Гибсона. Вот как выглядела страничка в моей записной книжке:



   Из сравнительного списка следовало, что похитителю был нужен труп мужчины сорока двух лет, после бальзамирования, с каштановыми волосами и карими глазами, ростом пять футов одиннадцать дюймов и весом сто восемьдесят пять фунтов. Короче говоря, похитителю был нужен Энтони Гибсон – я снова вернулся в исходную точку. Я с трудом сдержал смех. Обычно люди большого роста выглядят глупо, когда ловят такси на углу улицы и при этом хихикают. «Нечего хихикать, – подумал я, – лучше представим себе, как размышлял похититель».

   Я – похититель, сказал я себе. Я узнал, что в аварии погиб Энтони Гибсон. Как я узнал об этом? Способы разные. Пусть Рода Гибсон и не кричит об этом на каждом углу, однако новости о несчастных случаях со смертельным исходом распространяются очень быстро. Итак, представим себе, что я, будучи вором, узнал о смерти Гибсона и по какой-то причине желаю заполучить его труп. Я предполагаю, что тело отправится в один из моргов в округе, но я не знаю, в какой именно. Тогда отчего просто не позвонить семье умершего и не спросить прямо, куда можно прийти, чтобы отдать последний долг? Предположим, я не знаком с семьею покойника, – в данном случае я не могу, вероятно, звонить по телефону и спрашивать, где будет выставлено тело, особенно если у меня на уме похищение. Ну, ладно, пока все хорошо. Я рисую круг на карте расположения улиц, при этом центром круга является дом Гибсона на Мэтьюз-стрит, и беру произвольный радиус в двадцать кварталов, полагая, что тело попадет в один из моргов в пределах окружности с таким радиусом. Затем я выискиваю адреса и названия всех моргов внутри этой окружности и под покровом ночи начинаю разыскивать тело Энтони Гибсона. Мне везет в пятой похоронной конторе, куда я вламываюсь. Я забираю тело Гибсона и затем...

   И что затем?

   Возвращаю его!

   Господи Иисусе, получается чепуха! Все равно чепуха. Все впустую, я вернулся к тому, с чего начал. Но вдруг какое-то радостное предчувствие охватило меня.

   Я решил купить подарок моему ворону.

Глава 11

   Клетка, купленная мною, была большая и некрасивая. Но я рассматривал ее только как временное помещение для птицы. Я собирался выпустить ворона на волю, когда поправится. Клетку я поставил на самый верх кухонного шкафа. На холодильнике Лизетт оставила мне простую и короткую записку:

   «Птица ускакала. Я тоже! Лизетт».

   Я нашел ворона в спальне. Он сидел на лампе у кровати, сгорбив плечи, с вызовом поблескивая глазами-бусинками, похожий на стервятника.

   – Ну, давай, птичка, – сказал я нежно, – я купил тебе клетку.

   Птица молчала в ответ.

   – Это до тех пор, пока ты не выздоровеешь. Потом я отвезу тебя в парк и выпущу на свободу.

   Птица молчала.

   – Я заплатил за клетку семь долларов.

   Тут ворон издал явно угрожающий звук. Казалось, он сейчас взмахнет крыльями и бросится мне прямо в лицо. Я отступил к окну. Птица все еще пребывала в той же позе – изготовившись к нападению. Клюв угрожающе открывался и закрывался, перья на крыльях взъерошились. Ворон внимательно наблюдал за моими передвижениями по комнате. Я открыл окно.

   – Убирайся, – сказал я. – Если ты хочешь носиться по городу, я очень рад. Я хотел отвезти тебя туда, где мы познакомились. Но раз ты такой неблагодарный и злой, убирайся. Улетай, чего ты ждешь?

   Ворон скептически смотрел на меня. Затем, вместо того чтобы лететь к открытому окну, он вдруг снялся и пролетел через дверь в коридор. Я побежал следом. Он опустился на мебель в гостиной.

   – Если изгадишь мне кушетку, застрелю на месте, – сказал я. Но вместо того чтобы стрелять, я пошел на кухню, взял из холодильника пару ломтиков салями и бросил их в клетку. Потом отнес клетку в гостиную и, распахнув дверцу, поставил на кофейный столик. Сам отошел в сторону.

   Ворон заподозрил ловушку.

   – Угощайся, – сказал я.

   В три прыжка ворон добрался до клетки, снова взглянул на меня, вошел внутрь и стал клевать ближайший кусочек салями. Я прыгнул через комнату и захлопнул дверцу. Ворон взлетел, стал бить крыльями по клетке, визжать, орать и греметь.

   – Как только мне заменят ветровое стекло, – сказал я, – которое ты разбил, я поеду в парк и наконец избавлюсь от тебя. А пока что заткнись и ешь.

   Тут раздался звонок. Я еще раз поглядел на ворона и пошел к телефону.

   – Алло, – сказал я немного резко.

   – Я подобрала имя для твоего ворона.

   – Мне это неинтересно, – ответил я, – я отвезу его в парк, как только починят мою машину.

   – А где твоя машина? – спросила Мария.

   – В ремонте. Это надолго. Ты придешь ко мне, или я – к тебе?

   – Лизетт ушла?

   – Ушла.

   – Я приду.

   – Хорошо, – сказал я.

   – Это очень милое имя, – настаивала Мария.

   – Ну, какое?

   – Эдгар По.

   – Еще не хватало! – воскликнул я. Однако в глубине души я чувствовал, что это как раз та глупая, отвратительная кличка, которая попала в точку и прилепится навсегда.

Глава 12

   Больше всего я люблю Марию за то, что с ней никогда не знаешь, какую роль она выберет в час любви. Она приходила ко мне с невинно раскрытыми глазами, как шестнадцатилетняя девчушка, и являлась сладострастно изобретательная, как стодолларовая проститутка. Она выходила из ванной, воплощенная гурия, в вуали и шароварах. Лежа подо мной, она сыпала испанскими проклятиями, как барселонская цыганка. Я любовался ею, когда, в поясе и чулках (редкость в эту проклятую эпоху колготок), она приближалась к кровати, пахнущая мимозой, с обнаженной грудью, распущенными волосами и блестящими глазами. Я помню, как она преображалась в английскую гувернантку, в жертву изнасилования, в принцессу и в секретаршу. Мария Хокс соединяла в себе целую толпу женщин: я никогда не знал, какой она будет в следующий раз.

   Сегодня она была медсестрой.

   Сегодня она воплощала все эротические фантазии о сестре милосердия, какие лелеял любой полнокровный американец, попадая в больницу. Ее светлые волосы были собраны на затылке в аккуратный пучок. Она приблизилась к кровати – я лежал голый под одеялом. На ней были белые трусики, белые колготки танцовщицы и белые лодочки. Присев на край кровати, левой рукой она взяла мое правое запястье, как будто для измерения пульса, и – я не успел опомниться – ее правая рука уже гуляла под одеялом. Она говорила мне успокоительные слова, утешала, уверяла, что операция пройдет хорошо, убеждала расслабиться – тем временем ее неутомимая рука добивалась обратного. На минутку отлучившись, она сняла трусики и вернулась к кровати облаченная только в бюстгальтер, колготки и лодочки. Она попросила прощения за то, что разделась, но в больнице так жарко – а вам не жарко? Просунув снова руку под одеяло, она воскликнула в тревоге: «Вас лихорадит», затем сорвала вдруг одеяло и расширила глаза, разыгрывая удивление, и улыбнулась, и встала, и отошла в сторону. Потом она перестала улыбаться. Не отрывая от меня глаз, она расстегнула бюстгальтер и бросила его через всю комнату на стул, но не попала. Продолжая смотреть на меня, она скинула лодочки, потом, зацепив большими пальцами пояс колготок, медленно стянула их с бедер и живота, затем ниже и наконец грациозно выскользнула из них. Она снова приблизилась к кровати, протянула руку к затылку и распустила свои длинные светлые волосы. Я прижимал ее к себе, и она бормотала мне в ухо, что все будет хорошо, мне не надо волноваться, я хорошо перенесу операцию, – и тут зазвонил телефон.

   Я поглядел на часы в изголовье кровати. До полуночи оставалось двадцать минут. Я взял трубку.

   – Алло, – сказал я.

   – Бенни?

   – Это ты, Купера?

   – Да, – ответил он. – Надеюсь, не разбудил?

   – Нет, я не спал. – Я посмотрел на Марию.

   – У меня есть кое-что интересное.

   – И что же это?

   – Примерно полчаса назад мы приняли донесение от одной старушенции. Она гуляла с собачонкой и засекла красно-белый микроавтобус «Фольксваген». Он стоял у похоронной конторы на углу Шестой и Стилсон.

   – Продолжай, – уже не лежа, а сидя в постели, сказал я.

   – Ее разобрало любопытство, она подобралась поближе и увидела, как какой-то парень выносил покойника. Потом он втащил мертвеца в автобус и стал закрывать дверь – тут залаяла собачонка. У старушенции крохотная собачка, пекинес или китайский мопс. Машина стояла под фонарем у заднего входа, поэтому парень решил, что старуха разглядела номерной знак...

   – А на самом деле?

   – Куда там! Она так близорука, что без очков не узнала бы собственной матери, разве что с одного фута. Однако он этого не знал и, решив, что засекли и его, и машину, бросился на старуху с ломиком. Собака покусала парня за ногу, старуха, сняв туфлю, стала ею отбиваться и царапаться – крепкая старушка, скажу я тебе. Парень был раза в два крупнее ее, но если послушать старушку, то она в лепешку его превратила. Люди начали выглядывать из окон, парень струхнул, обронил ломик, бросился к автобусу и уехал.

   – Отпечатки на ломике нашли?

   – Отделение детективов и лаборатория трудятся сейчас над этим. Однако дело не только в этом. Дело очень серьезное.

   – Рассказывай.

   – Как только получили донесение, мы тотчас выслали машину. Было без четверти одиннадцать. Когда оперативная группа вошла в помещение морга, они увидели, что на полу комнаты бальзамирования лежит убитый. В этой комнате осуществляется бальзамирование трупов. А вообще ее называют «подготовительной». У убитого в груди торчал его собственный скальпель. Покойник был опознан как Питер Грир, один из работников морга.

   – На столе была кровь?

   – На каком столе?

   – В комнате бальзамирования.

   – Я же сказал, детективы еще там. Ни фотографий, ни отчетов ко мне пока не поступало.

   – Как, по-твоему, они отнесутся, если я поговорю со старушенцией?

   – Лучше у них спроси, – сказал Купера. – Это убийство, ты же понимаешь.

   – Понимаю, Купера, большое спасибо.

   Я положил трубку.

   – Что-то есть? – спросила Мария.

   – Что-то есть, – ответил я. – Можно одолжить твою машину?

Глава 13

   Двое детективов, которых прислали из двенадцатого участка, были Дэйвом Горовицем и Дэнни О'Нилом. Я знал Горовица, но никогда прежде не работал с О'Нилом. В нашем городе принято, что если к какому-то детективу в полицейском участке попадает донесение об убийстве, то он и ведет дело дальше до счастливого завершения. Тем не менее положено уведомлять отдел тяжких преступлений, и в зависимости от места (географической точки) преступления двое из Верхнего или Нижнего отдела тяжких преступлений приезжают туда вскоре после того, как детективы, осуществляющие расследование, проведут предварительную работу. «Верхний» и «Нижний» – это географические обозначения: применительно к убийствам город разделен на два сектора. Итак, когда я в четверть первого ночи приехал в похоронную контору на углу Шестой и Стилсон, из отделения тяжких преступлений еще никого не было. По поводу отсутствия этих специалистов никто не плакал. В ту пору, когда я служил в полиции, у меня с ними взаимной любви не было. По моей оценке, специалисты из отделения тяжких преступлений – просто изнеженные дублеры, своего рода Игроки. У заднего входа в похоронную контору я переговорил с Горовицем и О'Нилом. Труп убитого служащего морга Питера Грира уже был сфотографирован и направлен в морг для обязательного вскрытия.

   – Нашли что-нибудь, кроме ломика? – спросил я.

   – Только это, – сказал Горовиц, извлек из кармана конверт с вещественными доказательствами и вытряхнул на платок какое-то ювелирное украшение.

   – Что это? – спросил я. – Яшма?

   – Похоже.

   – Принадлежит старухе?

   – Нет.

   – Вы спрашивали ее?

   – Да.

   О'Нил был заметно моложе Горовица и меньше горел желанием сотрудничать со мной. Я легко представлял, о чем он думал. Он, понимаешь, гнет спину за двести семьдесят пять долларов в неделю, в то время как я частными расследованиями зарабатываю миллионы. Если они с Горовицем раскроют это убийство, пусть все лавры будут принадлежать ему, О'Нилу, нечего делиться с отставным полицейским. Он у меня помощи не просил и от меня помощи не ждал. С другой стороны, Горовиц – ему было за пятьдесят – работал в полиции достаточно давно и понимал, что он не станет – в один прекрасный день – комиссаром или начальником сыска. Он был умным, работящим вторым детективом, он знал, что я хороший специалист (и при этом скромен), и он также знал, что если я найду что-нибудь, что поможет ему раскрыть это дело, то они с напарником получат поощрение или продвижение по службе – но никак не я.

   – Можно разглядеть получше? – спросил я.

   – Разумеется, – сказал Горовиц, и мы подошли поближе к источнику света.

   Подвеска имела овальную форму, яшма была вставлена в тонкую серебряную рамку, присоединенную к сломанной серебряной цепочке. На поверхности камня вырезан барельеф – профиль, похожий на египетский. Углом конверта Горовиц подцепил подвеску и перевернул. С тыльной стороны на серебре было выгравировано красивыми буквами: «Натали Флетчер, 69 г. до н.э.».

   – Что-нибудь удалось узнать про это?

   – Пока нет, – ответил Горовиц.

   – Там внутри есть трупы женщин?

   – Два.

   – Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал О'Нил. – Не упала ли подвеска с одной из женщин, когда ее вносили сюда. Ты ошибаешься, Смок. Я уже беседовал с директором. Умерших женщин звали Джанет Мюллер и Салли Дамьяно.

   – Вам удалось узнать, как звали того, кто соскочил?

   – Не понял?

   – Труп, что украли?

   – Ах да, – сказал О'Нил. – Этого человека звали Джон Хиллер.

   – Возраст? – спросил я и вытащил записную книжку. Однако О'Нил не собирался говорить.

   – Зачем мне надо делиться сведениями со Смоком? – спросил он у Горовица.

   – А почему нет? – пожал плечами Горовиц, в эту минуту ставший похожим на раввина.

   – А если он нам испортит все дело?

   – Не испортит, – сказал Горовиц.

   – Ему было тридцать семь, – неохотно проговорил О'Нил.

   – Рост?

   – Пять футов одиннадцать дюймов.

   – Вес?

   – Сто восемьдесят – сто девяносто.

   – Волосы?

   – Каштановые.

   – Глаза?

   – Карие.

   – На столе была кровь?

   – Нет. Почему ты спрашиваешь?

   – Хочу понять, было ли осуществлено бальзамирование мистера Хиллера.

   – Так чего же прямо не спросишь? – сказал О'Нил. – Нет, бальзамирование еще не проводили. Очевидно, Грир как раз собирался бальзамировать труп Хиллера, когда убийца на него напал.

   – Эта пожилая дама, та, что сцепилась с убийцей... Она дала его описание?

   – Она просто сказала, что это был крупный, здоровенный детина.

   – Белый или черный?

   – Белый.

   – Что носил?

   – Какой-то головной убор, кожаную куртку, черную или коричневую – она не разглядела.

   – Как ее зовут?

   – По-моему, мы не должны ему говорить это, Дэйв, – сказал О'Нил.

   – Почему нет? – удивился Горовиц.

   – Одно дело, когда мы с ним разговариваем, другое дело, когда он ходит и опрашивает свидетелей. Если мы доведем расследование до суда, я не хочу, чтобы все лопнуло только из-за того, что он совал нос куда не положено.

   Горовиц снова пожал плечами:

   – Может, он и прав, Смок-Дымок.

   – Ладно, – сказал я. – Как тебе угодно.

   К тротуару подкатил черный седан. Я тотчас догадался, что приехали специалисты из Нижнего отдела тяжких преступлений. В этом отделе любят черный цвет – он говорит об их профессии без обиняков. Из машины вышли два человека, посмотрели значки на груди О'Нила и Горовица и стали искать опознавательный знак на моем пальто. Один из них спросил, кто я такой. Я вынул свой значок и показал. У него оказалось достаточно острое зрение – под главной надписью «ДЕТЕКТИВ-ЛЕЙТЕНАНТ» он прочитал дополнительную, выведенную синей эмалью, крохотными буковками: «в отставке».

   – Эта дрянь никуда не годится, – заявил он. – Впрочем, годится как проездной в метро, если при этом у тебя на дорогу найдется тридцать пять центов.

   – Что ты здесь делаешь? – спросил другой.

   – Он мой друг, – сказал Горовиц.

   – А-а, – протянул первый и понимающе кивнул. – Ну-ка, друг, чеши отсюда. Здесь пахнет убийством.

   – Доброй ночи, господа, – сказал я и пошел прочь. Я решил поискать кафе, бар или аптеку с телефоном.

Глава 14

   В этом деле я отнюдь не стремился играть наперегонки с Горовицем или с О'Нилом, но я знал, что они еще по крайней мере час провозятся на месте преступления, а к тому времени Натали Флетчер, чье имя выгравировано на обороте подвески, может умчаться куда подальше – например, на Аляску. Конечно, подвеску мог уронить кто угодно – вовсе необязательно похититель тела, он же убийца работника морга. На самом деле трудно поверить, что убийца – которого пожилая дама, сцепившаяся с ним, описывает как мужчину – носил на шее определенно женское украшение. Однако цепочка все-таки разорвана, поэтому возникает предположение, что она была сорвана с шеи во время борьбы.

   В телефонной книге была целая колонка Флетчеров, но только единственная Натали Флетчер, проживавшая по адресу Оберлин-Кресент, 420, в двух милях отсюда, в сторону окраины. Я сел в машину Марии и поехал по Клеридж-авеню, почти пустой в это позднее время. К дому Натали Флетчер я прибыл в час ночи – прекрасное время для допроса людей, подозреваемых в убийстве. Я поднялся на три лестничных пролета к дверям квартиры, номер которой был обозначен на почтовом ящике в вестибюле. Приложив ухо к двери, я принялся слушать. Полицейские – даже отставные – всегда слушают под дверью, прежде чем позвонить. Часто бывает трудно расслышать разговор, но обычно различимы несколько голосов (при условии, что говорят все, кто находится в комнате), и подслушивающий может составить себе весьма ясную картину, что ждет его за закрытой дверью. В данном случае меня ждала тишина.

   Кнопки звонка не было. Я постучал. И опять – ни звука в ответ. Я снова постучал. Было начало второго ночи, так что, если Натали Флетчер спала, надо было стучать подольше, пока она не проснется. Я постучал еще раз, громче. Внезапно с другой стороны холла открылась дверь. Я обернулся и оказался лицом к лицу с высоким широкоплечим мужчиной старше сорока, с чисто выбритой, как у Юла Бриннера{Юл Бриннер – популярный американский киноактер.}, головой. Глаза у него были карие, а брови светлые и мохнатые. Под глазом на правой щеке прилеплен пластырь, поверх пижамы халат, на ногах – теплые домашние тапочки. Из его квартиры доносились приглушенные голоса актеров из ночного телефильма.

   – Вы ищете Натали? – спросил он.

   – Да, – ответил я.

   – Ее здесь нет.

   – А вы не знаете, где она?

   – Нет, – сказал он. – Кто вы?

   – Офицер полиции, – я показал ему значок.

   – Она попала в беду? – спросил он.

   – Вы ее друг?

   – Я мало ее знаю.

   – Как вас зовут?

   – Амос Вейкфилд.

   – Когда вы видели ее в последний раз, мистер Вейкфилд?

   – Я не веду учета ее приходов и уходов, – сказал Вейкфилд.

   – Тогда откуда вы знаете, что ее здесь нет?

   – Ну... Из ее квартиры не слышно никаких звуков. – Он помолчал. – Обычно она ставит пластинки.

   – В котором часу вы пришли домой, мистер Вейкфилд?

   – Трудно сказать... Пожалуй, в одиннадцать тридцать.

   – Она живет здесь одна?

   – Да.

   – Какая у нее машина?

   – Что? – спросил Вейкфилд.

   – У нее есть машина?

   – По-моему, да. Почему вы спрашиваете?

   – Какого типа машина?

   – Не знаю.

   – А это не микроавтобус «Фольксваген»?

   – Нет.

   – Вы видели эту машину?

   – Да.

   – Но вы не знаете ни марки, ни года выпуска?

   – Это какой-то микроавтобус.

   – Мистер Вейкфилд, вам случалось видеть, чтобы Натали Флетчер носила подвеску с яшмой, на которой вырезан египетский профиль?

   – Нет. А к чему все эти расспросы?

   – Просто рутинное расследование, – ответил я.

   – В час ночи?

   – Ну, нам нужно внести ясность, – сказал я. – Мистер Вейкфилд, вы случайно не знаете, не проживают ли у нас в городе родители мисс Флетчер?

   – Мне очень мало известно о ней. Мы говорим друг другу «привет» на лестнице, вот и все.

   – Значит, вы не знакомы ни с кем из ее друзей.

   – Нет.

   – Ведь если ее нет дома в час ночи, значит, вероятно, она проводит ночь где-то еще.

   – Откуда мне знать?

   – Или она всегда приходит поздно?

   – Не знаю.

   – Ну, большое вам спасибо, – сказал я. – Извините, что разбудил.

   – Я смотрел телевизор, – ответил Вейкфилд.

   – Порезались? – спросил я.

   – Что?

   – Щеку порезали? – Я указал на кусок пластыря.

   – Ах, это. Да.

   – Ну, спокойной ночи, – сказал я.

   – Спокойной ночи, – ответил он, закрыл и запер дверь. Я снова спустился в вестибюль и опять осмотрел почтовые ящики. Почтовый ящик коменданта был первым в ряду, обозначенный словом «Комендант». На ящике стоял номер квартиры: 1А. Я нашел ее на нижнем этаже рядом с лестничной клеткой. Под звонком также была надпись, от руки: «Комендант». Я позвонил и стал ждать.

   – Кто там? – спросил из-за двери мужской голос.

   – Полиция, – ответил я.

   – Полиция? – Дверь приоткрылась на щелку, удерживаемая цепочкой. Через щель был виден кусок небритого подбородка, наполненный подозрениями глаз, уголок рта. – Покажите ваш значок, – потребовал он.

   Я поднял значок.

   – Минуточку. – Он снова прикрыл дверь. Я ждал. Где-то в здании послышался звук спускаемой в туалете воды. Где-то заплакал ребенок и умолк. С улицы донесся резкий вопль «Скорой помощи». Наконец дверь открылась.

   Комендантом был человек старше шестидесяти, с небритой седой щетиной и слипающимися голубыми глазами. Поверх белья он накинул выцветший зеленый банный халат. Из-под халата торчали голые ноги.

   – Что это? – спросил он. – Ограбление?

   – Нет, – ответил я. – Можно войти?

   – Жена спит, – сказал он.

   – Мы будем тихо.

   – Ладно, – согласился он. – Но только очень тихо.

   Он сделал шаг назад, чтобы впустить меня, запер дверь и провел меня через небольшой холл в кухню. Мы сели за кухонный стол. Откуда-то из глубины квартиры раздался легкий храп.

   – Что случилось? – спросил он. Голос его был приглушен.

   – Я разыскиваю Натали Флетчер.

   – Уехала, – сказал он.

   – Что вы хотите этим сказать?

   – Выехала из квартиры.

   – Когда?

   – Сложила свои вещи в машину вечером в воскресенье, а сегодня утром уехала.

   – Она оставила адрес, где ее искать?

   – Нет. Она сказала, что свяжется со мной по поводу мебели. Пива не желаете?

   – Нет, спасибо.

   – А я, пожалуй, хлебну пивка. – Он встал, подошел к холодильнику и открыл дверцу. – Черт, – выругался он, – у нас кончилось пиво. – Он вернулся к столу.

   – Так что насчет мебели?

   – Она велела мне попробовать продать ее тому, кто снимет квартиру. В микроавтобус она погрузила только личные вещи.

   – Какого типа у нее микроавтобус?

   – «Бьюик» семьдесят первого года.

   – Цвет?

   – Синий.

   – Номерной знак не знаете случайно?

   – Нет.

   – Какие личные вещи она упаковала?

   – Просто платья, тряпки. Три легких чемодана и один тяжелый. Я помог ей снести их вниз. Она дала мне пять долларов.

   – Это было в воскресенье вечером?

   – Да.

   – Она все погрузила в микроавтобус вечером в воскресенье, но не выехала из квартиры до сегодняшнего утра.

   – Именно так.

   – Вы видели, как она уезжала утром?

   – Да. Она принесла мне ключ.

   – В котором часу?

   – В девять.

   – В ту ночь она оставила машину на улице?

   – Сомневаюсь. Тем более что в машине лежали чемоданы. Здесь поблизости – два гаража. Наверное, отогнала машину в один из них.

   – Сколько она здесь прожила?

   – Въехала сюда три месяца назад. В июне. В середине. В чем она провинилась? А вас-то как звать? Вы представились?

   – Лейтенант Смок. А как ваше имя?

   – Стэн Дурски. Что она натворила?

   – Почему вы думаете, что она натворила что-то?

   – Полицейский лейтенант стучится ко мне посреди ночи, задает вопросы, вот я и вынужден думать, что она что-то сделала. В любом случае она сдвинутая.

   – Как «сдвинутая»?

   – По фазе, – сказал Дурски.

   – В чем это проявляется?

   – Она считает, что она Клеопатра. Вы верите в перевоплощение?

   – Нет.

   – Я тоже. А она верит. Знаете, что она думает?

   – Что она думает?

   – Она думает, что в ней воплотилась Клеопатра. Как вам нравится? Считает, что родилась в 69 году до нашей эры. Она говорила мне, что отец ее не Джеймс Флетчер, а Птолемей Одиннадцатый... Правильно я произношу это имя? Птолемей? А братик ее Гарри? Тот, что умер от инфаркта шесть месяцев назад?

   – Что вы знаете про ее брата?

   – Он не был ее братом. То есть он не был Гарри Флетчером. Знаете, кем был он?

   – Кем же?

   – Птолемеем Двенадцатым – так это произносится? Клеопатра вышла за него замуж, когда ей было семнадцать. Он умер не от инфаркта, сказала Натали.

   – От чего же он умер?

   – Он утонул в Ниле. А вы бы видели, как она одевается! Она, бывало, наряжалась в такие длинные платья, копировала их с изображений Клеопатры в музее. Волосы у нее черные, как воронье крыло, она носит их подстриженными вот здесь, в точности как Клеопатра. И иногда она носит на голове эту дешевую маленькую корону и таскает с собой эту штуку, обвитую бутафорной змеей, это ее скипетр... Правильно я произношу – скипетр? И глаза, знаете, и губы она красит в точности как Клеопатра. Признаться, скажу я вам, порой я сам верю, что она – настоящая Клеопатра. А знаете, как она называла мою супружницу? Ну, мою жену, которую зовут Роуз Энн?

   – Как она ее называла?

   – Чармиан – правильно я произношу? Это у Клеопатры была такая придворная дама. Честно говоря, я рад, что она выехала отсюда. Ну, теперь, если просто продать все барахло, что она оставила... Я сказал ей, знаете... Я сказал, что если новый квартирант не купит, то я все выброшу на свалку. Гостиную она называла «королевскими покоями», вам следует взглянуть. Вы, наверное, никогда не видели такого количества никчемного барахла из магазина бывших в употреблении вещей. Я заходил к ней пару раз, чинил ей то одно, то другое. В этих старых домах всегда что-нибудь выходит из строя. Свет она все время держала выключенным, жгла свечи; в потемках я с трудом разбирал, что делаю. Да еще эти благовония. Господи Иисусе, все здание от них провоняло! И еще она ставила пластинки с жутковатой струнной музыкой и иногда сама с собой разговаривала, словно бы на иностранном языке – на египетском, наверное. Я египетского не знаю, а вы?

   – Я тоже не знаю.

   – Да, она сдвинутая. Очень жаль, конечно. А из хорошей семьи.

   – Родители ее еще живы?

   – Оба. С отцом не приходилось встречаться, хотя Натали много рассказывала про него... Птолемей Одиннадцатый, как вы уже знаете. – Дурски закатил глаза к небу и вздохнул. – Они с матерью разведены. А мать – хорошая женщина. Всегда заговаривала со мной, когда приезжала к дочери, если видела меня на улице. Мы были с ней в приятных отношениях. Ее зовут Вайолет. Вайолет Флетчер.

   – Где она живет?

   – Где-то ближе к окраине. По-моему, на Фермонт. Могу ошибиться.

   – Мистер Дурски, – сказал я, – не случалось вам видеть, чтобы Натали носила подвеску с яшмой...

   – Да, конечно, постоянно носила. Она говорила, что это подарок брата. Птолемея. Говорила, что он нанял самого лучшего скульптора в Александрии вырезать на яшме ее профиль. Сдвинутая, верно?

   – Человек, который живет напротив нее через холл...

   – Вейкфидд?

   – Да. Он сказал, что никогда не видел на ней этого украшения.

   – Ну, он такой человек, очень занят собой. Вполне вероятно, что он не заметил.

   – А давно ли он живет здесь?

   – Въехал около двух месяцев назад. И все-таки, что такое натворила Натали?

   – Мне ни о чем таком не известно. Просто хотелось бы поговорить с ней. Вот и все.

   – Стэн! – раздался из глубины квартиры женский голос. – Ты там с кем-то разговариваешь?

   – Нет, Роуз Энн! – крикнул он в ответ. – Я сижу на кухне и разговариваю сам с собой.

   – Стэн?

   – Конечно, я не один. Мы разговариваем с полицейским.

   – Не надо морочить мне голову, Стэн, я не такая дура, – сказала она.

   – Мистер Дурски... Вы говорили, что Натали дала вам ключ, когда...

   – Да.

   – И он по-прежнему у вас?

   – Да.

   – Могу я осмотреть эту квартиру?

   – Почему нет, – сказал он. – Вы похожи на честного человека. Кроме того, там есть только никчемное барахло. У меня однажды был пожар в квартире 7С, жильцов дома не было, явились пожарники и унесли все, что не было прибито к полу гвоздями. Не просто так пожарники заработали себе прозвище «Сорок воров». Кроме того, наведываются сюда всякие полицейские в поисках нарушений, грозят штрафами и выманивают взятки. Но вы, я вижу, человек честный. В любом случае весь этот мусор я хочу выбросить. Если его не купит новый квартиросъемщик. Дать вам ключ?

   – А вы со мной не хотите пойти?

   – Нет, я хочу снова лечь спать. Просто когда закончите, бросьте ключ в мой ящик. Договорились?

   – Стэн! – крикнула его жена. – Ты что, не выключил телевизор?

Глава 15

   Я отпер дверь Натали, не потревожив соседа напротив, Амоса Вейкфилда, бесшумно прикрыл за собой дверь и только тогда стал шарить по стене в поисках выключателя. Он оказался слева от входа.

   Крохотную прихожую от комнаты отделяла вышитая бисером занавеска. Обои в прихожей были белые с темно-зеленым, почти черным узором из пальмовых листьев. Я отодвинул занавеску, нашел еще один выключатель на косяке, включил свет и тотчас оказался в Древнем Египте – для бедных.

   Комната также была оклеена обоями с пальмовыми листьями. У стены напротив вышитой бисером занавески расположились две чахнущие, но настоящие пальмы. Они стояли по обе стороны громоздкого плетеного кресла, покрытого из распылительного баллончика золотой краской, – это был, несомненно, трон Клеопатры. На сиденье лежала пурпурная подушка. Пара таких же по форме и размеру подушек, белая и голубая, валялись на полу перед троном. На стене за троном висели гравюры в рамках, изображающие пирамиды, сфинкса, реку – видимо, Нил, фриз с гробницы фараона и очень живой рисунок кобры. Два невыцветших прямоугольника на обоях говорили о том, что на этих местах прежде тоже висели картины. В стене слева от трона была видна закрытая дверь, обклеенная обоями с пальмовым рисунком, а на полу лежал то ли матрас, то ли мягкий резиновый коврик, обернутый в пурпурную ткань. Я подошел к двери и открыл ее.

   В отличие от ветхой роскоши королевских покоев спальня была обставлена по-спартански и в сравнении казалась весьма современной. Стены выкрашены белой краской, картины отсутствуют и по всем признакам раньше тоже не висели. У стены напротив входной двери стояла двуспальная кровать, рядом с окном, из которого была видна вентиляционная шахта. На окне – белая штора, по бокам – легкие белые занавески. Кровать была застелена простынями, наволочками и одеялом, без покрывала. Напротив кровати стоял комод с зеркалом, отделанный белой эмалью, а на нем дешевый проигрыватель. Я подошел к комоду. Ящики были пусты, за исключением того, что осталось от сборов перед отъездом, – булавок, коробочки от губной помады, пары пенсов да шариковой ручки за двадцать девять центов. Единственный платяной шкаф в комнате также был пуст. Внутри я нашел лишь несколько проволочных вешалок – еще несколько валялось на полу.

   Я снова отправился в прихожую и на кухню. Шкафчики содержали горшки и сковородки, чистящие средства, губки, коричневые бумажные мешки, пластмассовое ведро, полное мусора. В одном из настенных шкафов я обнаружил трехдневный запас консервов и различные крупы. В другом шкафу нашел шесть чашек и блюдец, восемь обеденных тарелок и полдюжины стаканов. В ящике под мойкой находился полный набор утвари из нержавейки, разделочные ножи, хлебный нож, консервный, открывалка для бутылок и пара сервировочных ложек. Холодильник был почти пуст – там стоял полупустой пакет молока, кусочек масла с прилипшими хлебными крошками, пучок салата, нераспечатанный стаканчик йогурта с черникой, три ломтика ветчины, завернутые в навощенную бумагу, и сморщенная сосиска. На доске для резки мяса, у холодильника, я нашел бутылку виски, полную на три дюйма. Рядом с телефоном, висевшим на стене с другой стороны от холодильника, не было видно никаких накарябанных карандашом номеров, не оставлено никаких записок. Блокнот тоже отсутствовал. Я поднял трубку, поднес к уху и услышал характерный зуммер: телефон еще не отключили.

   Я вернулся к шкафчику под мойкой, вытащил мусорное ведро, открыл один из больших мешков из коричневой бумаги, сел на пол и стал просеивать мусор Натали Флетчер, отлепляя мокрые комочки один за другим от пластмассового ведра и перемещая их в бумажный мешок. Как правило, мусорное ведро – это золотая жила для полицейского. На первый взгляд мусор Натали Флетчер состоял в основном из апельсиновой кожуры, испитого кофе, черствых корочек хлеба, консервных баночек, мокрых бумажных платков, жирных бумажных полотенец, огуречных и картофельных очисток, конверта от телефонной компании, баночки из-под сока, снова испитого кофе и смятой страницы воскресной газеты с комиксами. Я продолжал искать. Подбираясь ко дну ведра, я нашел несколько счетов с пометкой «оплачено», полдюжины окурков, которые явно были высыпаны из пепельницы, бутылку от пива, крышечку от бутылки и обрывок странички, вырванной из календаря. Я еще немного покопался и нашел еще три обрывка той же самой календарной странички – очевидно, ее разорвали пополам, а потом еще раз надвое. Я разложил обрывки на полу и затем сложил их вместе, как головоломку. Сентябрь. Календарь этого месяца. Сегодняшнее число...

   В моем восприятии пока не рассветет – все еще будет продолжаться сегодня, сколько бы часов ни минуло с полуночи. Итак, сегодня все еще был понедельник, девятое сентября. Натали выехала из квартиры в девять утра, но в календаре не было никаких пометок, указывающих на предстоящий отъезд. Это тем более казалось странным, так как в календаре, рассчитанном на месяц, она записывала ручкой или карандашом все свои планы о встречах и делах. Я внимательно разглядывал пометки на каждой строчке, сделанные, как я заключил, ее почерком:

...

   3 сентября: парикмахерская, 15 час.

   5 сентября: банк, 11 час.

   7 сентября: д-р Гирш, 13.15.

   8 сентября: позвонить маме.

   Ночь восьмого сентября была как раз той самой, когда кто-то взломал двери пяти похоронных контор и похитил труп Энтони Гибсона. А сегодня было девятое сентября, и строчка напротив была не заполнена. Но далее стояло:

...

   10 сентября: Сузанна, 14 час.

   Месса, 12 – полночь.

   Эти последние записи также казались странными. Или, чтобы выразиться точнее, казалось странным, что я нашел их в мусорном ведре. Если Натали предполагала выполнить все намеченные дела, то зачем выбросила календарь, напоминавший ей о них? Но, с другой стороны, если она не собиралась встречаться с Сузанной завтра в два часа или пойти в церковь в полночь, зачем она вписала эти два дела в календарь вообще? Я автоматически заключил, что Натали уезжает из города – иначе почему она оставила мебель (какую имела), распорядившись продать ее? Но если она заранее планировала отъезд, стала бы она назначать дела в городе на завтра? Или отъезд был внезапным решением? Или же она нашла меблированную квартиру в двух кварталах отсюда и перевезла туда личные вещи, оставив рухлядь? Я не знал.

   Я положил коричневый бумажный мешок в пластмассовое ведро, подмел мусор, высыпавшийся на линолеум, выключил свет и тихо вышел из квартиры.

Глава 16

   Дурски не обманул меня, в непосредственной близости от дома Натали было два гаража. В первом – дежурный впервые слышал про синий микроавтобус «Бьюик», принадлежащий Натали Флетчер. Я отправился ко второму гаражу.

   В пустынные ночные часы некоторые районы приобретают облик пострадавших от войны. Район, где находилась улица Оберлин-Кресент, когда-то считался элитным, с высокой квартплатой, но это было слишком давно. Даже сейчас он еще не пришел в полный упадок, однако был близок к этому, со всеми признаками грядущего разрушения. Сама по себе Оберлин-Кресент являлась одним из нескольких оазисов посреди общей картины запустения – брошенных зданий, помещений бывших магазинов, захламленных участков, усеянных обломками снесенных домов, маленьких неухоженных городских парков со сломанными скамьями, исписанными стенами и тротуарами, гаражами, бензоколонкой и ночной закусочной. По забытым участкам шныряли крысы и бездомные собаки. В бесхозных домах, без электричества и воды, поселялись отверженные. Тротуары были замусорены винными бутылками и рваными газетами. Всего в четырех кварталах протекала река, а с шоссе Харбор-Хайвей доносились автомобильные гудки и грохот грузовиков. На крыльце одного из этих зданий сидели трое подростков и курили. Было около двух ночи.

   Они сразу решили, что я – полицейский. Один подросток встал, шагнул мне навстречу, глубоко затянулся, вынул изо рта тоненькую сигарету и спросил:

   – Знаешь, что это?

   – Нет, – сказал я. – Что же это такое?

   – «Травка», – сказал он. – А ты полицейский?

   Я не ответил. Он снова затянулся.

   – Почему ты не арестуешь меня? – хихикая, спросил он. – Это «травка».

   – Нам не разрешается арестовывать наркоманов после полуночи, – сказал я и пошел своей дорогой.

   – Эй, офицер! – крикнул он вслед. – Проваливай подальше!

   Второй гараж находился на углу улиц Диккенс и Холт. Дежурный сидел в небольшой освещенной конторке. Положив ноги на стол, он читал газету, из приемника звучал рок. Другой дежурный мыл из шланга машину. Я не хотел пугать человека в конторке, но радио было включено на полную мощность, и он, вероятно, не слышал, как я подошел.

   – Извините, – сказал я, и он повернулся на своем потрепанном крутящемся стуле, скинув ноги со стола, округлив от страха глаза и выронив из рук газету.

   – В кассе восемнадцать долларов, – тотчас заявил он. – Забирайте.

   – Я полицейский офицер, – сказал я и показал значок.

   – Ох, ну и напугали же вы меня.

   Он был темнокожим, с узким лицом, тоненькими усиками и карими глазами. Он носил желтую ветровку поверх яркой спортивной рубашки, коричневые вельветовые брюки, высокие коричневые ботинки и белые носки. Он выключил радио и спросил:

   – Что случилось?

   – Меня интересует информация об одном автомобиле.

   – Украденном?

   – Нет.

   – Тогда в чем дело?

   – Я хочу знать, был ли он здесь в воскресенье ночью.

   – Какой автомобиль?

   – Синий «Бьюик», микроавтобус.

   – Какого года?

   – 1971 года. Принадлежит женщине по имени Натали Флетчер.

   – Знаем-знаем. Клеопатра.

   – Значит, вы ее знаете?

   – Кто ж ее не знает? Психическая она.

   – В воскресенье ночью ее машина стояла здесь?

   – Каждую ночь стоит. Она у нас ее оставляет. То есть оставляла. На улице здесь машину бросать не рекомендуется. Снимут приемник, колеса и аккумулятор. Всю раскурочат.

   – Вы сказали, что она оставляла ее у вас...

   – Да. Она переехала. А в воскресенье вечером, когда она прикатила, у нее в машине было три саквояжа и чемодан. Приплатила мне, чтобы я приглядывал за добром.

   – В котором часу это было?

   – Сразу за полночь. Я заступаю в одиннадцать – и до восьми утра.

   – Когда она пришла забрать машину?

   – Около семи тридцати. Проверила, все ли на месте, и укатила.

   – Она не сказала, куда отправилась?

   – Нет. Просто сказала, что сваливает.

   – Номер машины у вас не записан?

   – Был записан на ярлычке с дубликатом ключей, – сказал он. – Я выбросил ярлычок, когда она забрала машину. Начинался он с 83L. Обычно номера я запоминаю по первым трем буквам или цифрам. Так я обозначаю их на доске – на тот случай, если кто-то попросит, чтобы машину отогнали или доставили. У нас здесь люди не любят отходить далеко от дома. Звонят мне по телефону, просят отогнать машину в гараж, я записываю первые три знака номера на черную доску, и Фрэнк – вот он, моет там машину – отгоняет машину в гараж или, наоборот, доставляет к дому. Иногда люди приезжают домой поздно, запирают машину и оставляют на улице у входа в дом, а потом звонят мне из квартиры. У нас есть дубликаты ключей. Так что Фрэнк бежит туда, садится в машину и отгоняет в гараж целую и невредимую. Есть чему удивляться, но пока еще в нашем поганом околотке живет довольно много народу. Как по-вашему, сколько машин обычно набирается у нас ночью?

   – Сколько?

   – Сто двадцать две. Это очень неплохо, согласны? То есть для этого поганого околотка. У нас стоят четыре «Кадиллака». Просто трудно поверить: целых четыре «Кадиллака»!

   – А тот ярлычок – вы не могли выбросить его в эту мусорную корзину?

   – Какой ярлычок?

   – Ну, на котором вы записали номер машины.

   – Ах да. Конечно же, бросил в корзину. Но, по-моему, ее вытряхивали уже.

   – А не позволите ли мне проверить?

   – Как проверить?

   – Могу я заглянуть в мусорную корзину?

   – Конечно, будьте любезны, – сказал он. – В одном я уверен, номер начинается с 83L.

   – Ваша газета вам еще нужна?

   – Я не дочитал ее.

   – Я не хочу перепачкать вам пол.

   – Поглядите в бочке на улице, – посоветовал он. – В ней найдете что-нибудь подходящее.

   Я вышел из конторки и увидел широкую бочку у открытой двери в туалет. Из-под кучи промасленных тряпок я извлек бульварную газетку, принес ее обратно в конторку и расстелил на полу. Приемник снова работал, из динамика звучала музыка в стиле рок. Дежурный не мешал мне изучать мусор – он читал свою газету и слушал радио. Здешний мусор был не такой грязный, как у Натали. Но мне хватило. Добравшись до дна корзины, я вдруг почувствовал благодарность за грязь. До этого никаких признаков ярлычка не наблюдалось, и я уже готов был смириться с тем, что корзину вытряхивали в период между девятью утра и настоящим временем. Но, к счастью, на дне было липкое пятно – сладкое или масляное, – вот к нему-то и прилип крошечный белый ярлычок с бечевкой. Я тотчас вытащил его и осмотрел. Чернила слегка расплылись от соприкосновения с клейкой гадостью, однако надпись читалась ясно.

   – Этот номер? – спросил я. – 83L-4710?

   – Да. Это он, – ответил дежурный, не поднимая глаз от газеты.

   – Номер не был загородным?

   – Нет.

   Я завернул мусор в бульварную газету, запихнул обратно в корзину, поблагодарил дежурного и пошел к телефону-автомату, висевшему на стене рядом с туалетом. Дверь в туалет была открыта, и вонь мочи давала себя знать, пока я набирал номер двенадцатого участка. Я рассчитал, что Горовиц сейчас должен находиться в участке и останется там до утра – ведь речь шла об убийстве. Дежурный сержант соединил меня с ним. У Горовица был очень усталый голос.

   – Дэйв, – сказал я. – У меня есть кое-что для тебя.

   – Да, Бен?

   – Натали Флетчер, имя на...

   – Да?

   – Ее адрес был – Оберлин-Кресент, 420...

   – Что значит «был»?

   – Сегодня утром она выехала.

   – Черт, – сказал Горовиц. – А я как раз послал туда О'Нила.

   – В ее квартире пусто, там только никчемное барахло.

   – Ты там уже побывал?

   – Да.

   – Бен, по-моему, тебе не следовало делать этого.

   – Я знал, что ты пробудешь какое-то время на месте преступления. Я считал, что сэкономлю тебе время.

   – Где ты взял ее адрес?

   – В телефонной книге. Так же, как ты.

   – Да-а, – несколько скорбно протянул Горовиц. – Ну, и что еще?

   – Она уехала на синем микроавтобусе, «Бьюик» 1971 года, номерной знак 83L-4710.

   – Номерной знак нашего штата?

   – Да, Дэйв.

   – Хорошо, – сказал Горовиц, – я немедленно займусь этим. – Он помолчал. – Я твой должник.

   – Вы нашли отпечатки на подвеске или на ломике?

   – Изучаются в лаборатории, к утру у меня что-нибудь будет. А сколько сейчас времени, кстати сказать?

   – Четверть третьего, – ответил я.

   – У меня чувство, словно я на ногах целую неделю, – проговорил Горовиц. – Еще что-нибудь, Дымок?

   – Пока все. Будем держать связь. Да, вот еще что. Эта дама – с причудой. Считает себя Клеопатрой.

   – И почему мне так везет на шизофреников? – воскликнул Горовиц.

   – Мы еще поговорим, – сказал я.

   – Пока, – и он повесил трубку.

   Я размышлял, стоит ли дожидаться более подходящего часа для звонка Вайолет Флетчер, но при расследовании убийства фактор времени особенно важен. Отчасти из вежливости, отчасти от нежелания пугать чужих матерей, стучась к ним в двери посреди ночи, я нашел ее номер в телефонной книге, прикрепленной цепочкой к стене, и позвонил. Она ответила на пятый гудок. Голос звучал сонно.

   – Алло?

   – Миссис Флетчер?

   – Да?

   – Это лейтенант Смок из департамента полиции, – сказал я. (Ложь.) – Надеюсь, не разбудил вас. Мы расследуем дело об убийстве. Мне поручено навести кое-какие справки. – (Ложь – отчасти.)

   Она ответила не сразу. Но, когда ответила, голос ее уже не был сонливым. Зато в нем звучало недоверие.

   – Это что? – спросила она. – Звонок из сумасшедшего дома?

   – Нет, миссис Флетчер. Это звонок из полиции. Можете перезвонить мне в дежурную по номеру Филдстон 8-0765, – сказал я, прочитав номер телефона-автомата, с которого говорил.

   – Ну... Так что вам угодно? – спросила она.

   – Хотелось бы с вами побеседовать.

   – Говорите.

   – А могу я приехать?

   – А как я узнаю, что вы на самом деле детектив?

   – Миссис Флетчер, – сказал я. – Я покажу вам документы, прежде чем вы пустите меня в квартиру. Или же я буду стоять на лестнице, и мы можем говорить через дверь, если предпочитаете так.

   – Как, вы сказали, вас зовут? – спросила она.

   – Детектив-лейтенант Бенджамин Смок.

   – Какой у вас номер?

   – Филдстон 8-0765.

   – Какой это участок?

   – Двенадцатый.

   – Я перезвоню, – и она повесила трубку.

   В телефонных книгах нашего города имеется номер для чрезвычайных звонков в полицию, а также даются номера отдельных участков. Я сделал ставку на то, что в два ночи Вайолет Флетчер не станет рыться в телефонной книге, чтобы проверить номер, который я ей дал. Телефон-автомат зазвонил через минуту. Я снял трубку и тотчас зажал двумя пальцами нос.

   – Двенадцатый участок, – сказал я. – Сержант Ноулз.

   – Лейтенант Смок на месте? – спросила она.

   – Да, мадам. Соединить вас?

   – Будьте любезны.

   – Одну минуту, – я обождал для видимости сорок секунд и нормальным голосом объявил: – Двенадцатый участок, лейтенант Смок.

   – Да, – сказала она. – Это Вайолет Флетчер.

   – Спасибо, что перезвонили, миссис Флетчер.

   – Вы сказали, кого-то убили.

   – Да. Убит мужчина по имени Питер Грир.

   – Это имеет отношение к моей дочери?

   – А разве его имя вам что-то говорит?

   – Нет. Но вы не ответили на мой вопрос.

   – Ответ – не исключено, – сказал я. – Поэтому я и хочу поговорить с вами.

   – Когда вы хотели приехать?

   – Сейчас, если можно.

   Миссис Флетчер вздохнула.

   – Я жду вас, – сказала она и повесила трубку.

Глава 17

   Я позвонил в дверь и стал ждать. Задвижку «глазка» отодвинули.

   – Да? – произнес женский голос.

   – Лейтенант Смок, – сказал я и приблизил значок к «глазку».

   Она разглядывала значок неимоверно долго.

   – Хорошо, – наконец сказала она, отперла замок, сняла цепочку и широко распахнула дверь.

   – Заходите, – оглядев меня с ног до головы и отступив на шаг, пригласила она. Я прошел в квартиру, а она снова заперла дверь, но на этот раз не защелкнула цепочку. Наверное, потому, что теперь была не одна, а в обществе полицейского.

   – Я приготовила кофе, – сказала она. – Налить вам чашку?

   – Да, спасибо, – согласился я.

   Ей было приблизительно семьдесят пять. Часы показывали два сорок пять ночи. Без сомнения, мой звонок разбудил ее, но одета она была так, словно собралась в церковь: простое синее платье, лодочки на низком каблуке, нитка жемчуга на шее, волосы аккуратно причесаны, лицо накрашено. Она предложила мне сесть в скромно обставленной гостиной и затем пошла в кухню. Вернулась она, неся поднос с двумя чашками кофе, парой ложек, сахарницей и молочником.

   – Не знаю, с чем вы пьете, – произнесла она. – Пожалуйста, угощайтесь.

   – Люблю черный кофе, безо всего, – ответил я и взял чашку.

   Миссис Флетчер положила две чайные ложки сахару в свою чашку и капнула молока. В квартире наверху заскрипели шаги. Где-то за стеной завыли трубы.

   – Натали в беде? – спросила она.

   – Не знаю. Можно задать вам несколько вопросов?

   – Вы за этим пришли, – сказала миссис Флетчер с характерной прямотой умной старухи. Она прожила слишком долгую жизнь, слишком много повидала и не желала тратить время на вежливые обороты.

   – Прежде всего я хочу узнать, носила ли ваша дочь подвеску с яшмой. Видели ли вы у нее такое украшение?

   – Зачем вам это знать?

   – Потому что подвеска с яшмой была найдена на месте убийства.

   – А если я скажу вам, что у моей дочери есть такая подвеска, будет ли она замешана в преступлении?

   – Ответить честно?

   – Почему вы должны меня обманывать?

   – Миссис Флетчер, если подвеска принадлежит вашей дочери, то я желал бы узнать, как она туда попала. У вашей дочери может оказаться убедительное объяснение.

   – А если она не сможет объяснить?

   – Давайте начнем сначала. Принадлежит ли подвеска вашей дочери?

   – Подвеска у вас с собой?

   – Нет.

   – Тогда как я могу ее признать или не признать?

   – Имеет ли ваша дочь кулон с яшмой в серебряной рамке?

   – Да.

   – На яшме вырезан профиль, напоминающий Клеопатру?

   – Да.

   – Выгравировано на рамке с обратной стороны имя «Натали Флетчер» и стоит ли там дата «69 г. до н.э.»?

   – Я никогда не видела обратной стороны кулона.

   – Подвеска, которую я описал вам, похожа на ту, что есть у вашей дочери?

   – Похожа. Но пока я не увижу подвеску, я не смогу сказать, принадлежит ли она моей дочери.

   – Миссис Флетчер, мы с вами не в суде. Я не пытаюсь пришить вашей дочери то, чего она не делала. Но было совершено убийство...

   – Вы думаете, моя дочь могла убить?

   – Если только она похожа на здоровенного громилу.

   – Натали? Вы шутите.

   – Какого она роста?

   – Пять футов шесть дюймов. Но она очень худенькая. Невесомая. Я часто говорю ей, что у нее истощенный вид.

   – Она водит машину?

   – Да.

   – Какую?

   – Микроавтобус «Бьюик».

   – У кого-нибудь из ее друзей есть микроавтобус «Фольксваген»? Кто-нибудь из них водит такую машину?

   – Я не знаю ее друзей. Я вам больше скажу, я не желаю знать ее друзей. Скорее всего их надо винить за... Ладно, забудьте, что я сказала.

   – Миссис Флетчер, когда вы в последний раз видели вашу дочь?

   – Что у нас сегодня?

   – Формально уже начался вторник.

   – Вы всегда путаете это, так же, как я?

   – Да. По мне все еще ночь с понедельника.

   – Дайте подумать, – сказала она и глотнула кофе. – Я видела ее в субботу. Да. Я было засомневалась: в пятницу или в субботу. Но это была суббота. Да. Теперь я ясно вспомнила. Она только вернулась от доктора.

   – От доктора Гирша?

   – Да, – удивленно ответила она. – Откуда вы знаете?

   – Доктор Гирш – психиатр?

   – Нет. Он – терапевт.

   – Ваша дочь заболела?

   – Нет, это просто профилактический визит.

   – И вы видели ее после этого?

   – Да. Я пригласила ее на ленч.

   – На ней при этом был ее кулон?

   – Она всегда носит этот кулон. Понимаете, она...

   – Да, миссис Флетчер?

   – Не знаю, можно ли вам доверять, мистер Смок.

   – Доверяйте, пожалуйста.

   Миссис Флетчер вздохнула, опустила чашку и сказала:

   – Моя дочь верит, что она – Клеопатра.

   – Я уже знаю.

   – Я начала догадываться. Когда вы спросили, не психиатр ли доктор Гирш... – Миссис Флетчер вздохнула. – Натали носит подвеску постоянно, она говорит, это подарок от... – Она покачала головой. – Мне очень трудно говорить об этом. Это слишком печально.

   – Когда это началось? – спросил я. – Вера в Клеопатру?

   – Вскоре после смерти Гарри. Моего сына. Он умер от инфаркта шесть месяцев назад. Натали сказала, он не мог умереть, люди не умирают, они просто переходят в другую жизнь. Затем она стала говорить, что он был Птолемеем Двенадцатым, а она – Клеопатра и... потом она исчезла, и я не знала, где она и здорова ли...

   – Когда это было?

   – Гарри умер в марте. Пятого марта. Натали уехала отсюда в какой-то апрельский день. Я не представляла, где она, пока в конце концов в июне она не позвонила и не сказала, что снимает квартиру на Оберлин-Кресент.

   – И все это время у вас не было от нее никаких вестей?

   – Ни одной весточки. – В глазах у миссис Флетчер вдруг мелькнул злобный огонек. – Я считаю, что виноваты ее друзья. Это они забили ей голову порочными мыслями. Задолго до смерти Гарри.

   – Порочными мыслями?

   – Да. Спиритизм. Колдовство. Сверхъестественное. Порок, – коротко подытожила она.

   – Миссис Флетчер, вы знаете, где сейчас можно найти вашу дочь?

   – А вы пробовали поискать в ее квартире?

   – Да.

   – Я понимаю, ее там не было. Неудивительно. Полночи она бегает на свои мессы.

   – Мессы? Какого рода мессы?

   – Мистер Смок, – сказала она. – Я не хочу, чтобы мою дочь принудительно отправили в психиатрическую лечебницу. Я знаю, сейчас она находится в состоянии стресса, странно ведет себя, но я склонна думать, что это временное явление, она сумеет выбраться, это просто следствие шока после смерти Гарри. Она очень любила своего брата, мистер Смок. Разница в возрасте между ними – всего семь лет. Когда Гарри умер, ему было сорок. Натали сейчас – тридцать три. Они всегда были очень близки. Я стараюсь видеться с Натали почаще, поддерживать ее, я надеюсь, она выкарабкается. Обещайте мне, что не будете стараться отправить ее в лечебницу, и тогда я расскажу вам больше.

   – В любом случае у меня нет таких полномочий, миссис Флетчер.

   – Ну, хорошо, – сказала она, – Натали ходила на черные мессы.

   – Куда?

   – Не знаю. В подвале какой-то церкви в центре города. Они вызывают дьявола. Они делают кровавые жертвоприношения.

   Миссис Флетчер умолкла. Я ждал. Она снова покачала головой, уставившись в свою чашку.

   – Порой мне думается, да простит мне Господь, – проговорила она, – порой мне представляется, что смерть Гарри была вызвана колдовством. Не сделал ли кто-то из дружков Натали нечто, послужившее причиной инфаркта? Не наслал ли проклятие на моего сына?

   – Колдовства не бывает, – заявил я.

   – Разве? – спросила она, подняла голову, и ее глаза встретились с моими.

   – Не бывает, – сказал я твердо. – И дьявола вызвать невозможно.

   – Ах, если бы вы могли сказать это моей дочери, – вздохнула она.

   – Миссис Флетчер, у вас есть хотя бы предположение, где она может находиться?

   – Никакого.

   – Разговаривали ли вы с ней, начиная с субботы?

   – Мы говорили по телефону вчера ночью.

   – То есть в воскресенье?

   – Да. В воскресенье. Мы снова начинаем путаться, верно? – спросила она.

   – Мы не будем путаться, если будем считать, что сегодня ночь с понедельника.

   – Да, – сказала она. – Сейчас у нас ночь с понедельника, а она позвонила мне прошлой ночью. В воскресенье.

   – О чем вы говорили?

   – Она казалась вполне счастливой. Сказала, что переходит в новую жизнь. В ту минуту я надеялась (но я надеюсь на это уже очень давно), я надеялась, что она готова оставить свою иллюзию по поводу Клеопатры.

   – Она это имела в виду?

   – Не знаю. Она не объяснила. Только сказала, что я, возможно, какое-то время не буду получать от нее вестей. – Миссис Флетчер нахмурилась. – Это был очень странный разговор. И чем больше я вспоминаю, тем мне страшнее. Нет ли вероятности, что она попытается покалечить себя, как вы считаете?

   – У вас были основания заподозрить какие-либо мысли о самоубийстве?

   – Нет. Но вся эта история... Кровавые жертвоприношения... Вызов дьявола... Не знаю. Я напугана. Я не знаю, что она натворила или что собирается сделать.

   – Миссис Флетчер, – сказал я, – вам ничего не известно о полуночной мессе, которая должна состояться завтра?

   – Нет.

   – Это может быть одна из черных месс вашей дочери?

   – Понятия не имею. Но полагаю, не исключено.

   – Имя Сузанна вам что-нибудь говорит?

   – Да. Это подруга Натали. Сузанна Мартин. Это не настоящее имя. Но ее настоящего имени я не знаю. Она пользуется этим. Это имя женщины, которую повесили как ведьму в 1692 году.

   – Вы знаете, где она живет?

   – На Девяносто шестой улице, ближе к авеню Ферли. Я не знаю адреса. Это краснокирпичное здание с зеленым тентом. Однажды я встречала там Натали. Мы пошли за покупками, но ей вначале надо было увидеться с Сузанной, и она попросила меня встретить ее у этого здания. – Миссис Флетчер посмотрела мне прямо в глаза. – Вы сейчас поедете туда? – спросила она.

   – Да.

   – Будьте осторожны, – сказала она. – Сузанна Мартин – злая женщина.

Глава 18

   Девяносто шестая улица и Ферли-авеню находятся в Шринк-сити. Этот микрорайон, состоящий из трех кварталов, буквально напичкан кабинетами психиатров. С запада к нему примыкает парк, с востока – Ферли-авеню, на севере располагается пуэрториканское гетто. В южной стороне – Ферли-авеню и еще пара широких проспектов устремляются в самое сердце деловой части города. На Девяносто Шестой улице было только одно здание с зеленым тентом. Я вошел в вестибюль и направился к почтовым ящикам. Ко мне быстро подошел ночной дежурный.

   – Эй, вы! – крикнул он. – Что вам здесь надо?

   – Я офицер полиции, – сказал я и показал ему значок. – Я ищу женщину по имени Сузанна Мартин.

   – По фамилии Мартин здесь никто не проживает, – заявил он.

   – А есть какие-нибудь Сузанны?

   – Есть две Сьюзан, а Сузанн нет, – ответил он. – В квартире 12С проживает Сьюзан Хауэл, в 8А – Сьюзан Кан.

   – Давайте попробуем обеих, – сказал я.

   – Что значит «попробуем»? Вы хотите звонить в квартиры?

   – Да.

   Он посмотрел на часы:

   – Сейчас полтретьего ночи.

   – Я знаю.

   – А нельзя ли подождать хотя бы до восхода солнца?

   – Речь идет об убийстве.

   – Соболезную, – проговорил он. – Но если я стану будить жильцов посреди ночи, я лишусь рождественских чаевых. Может, департамент полиции возместит мне чаевые?

   – На ваше усмотрение, – предложил я, – или вы звоните и говорите, что пришли из полиции, или я сам постучусь к ним.

   – Идите сами, – сказал он. – И вообще, я не видел, как вы вошли, – прибавил он, повернулся ко мне спиной и пошел в свою каморку в глубине вестибюля.

   Я поднялся на лифте на одиннадцатый этаж, нашел квартиру 8А и позвонил. За дверью дважды звякнул колокольчик. Я подождал, потом снова позвонил.

   – Кто там? – спросил мужской голос.

   – Полиция, – ответил я.

   – Что вам угодно? – спросил он.

   – Я разыскиваю женщину по имени Сузанна Мартин.

   – Здесь нет Сузанны Мартин, – сказал он.

   – А есть здесь Сьюзан Кан?

   – Да, это моя жена.

   – Сэр, вы не откроете дверь? – спросил я.

   – Мистер, в этот час ночи я не открою двери даже нашему мэру.

   – А если просто отодвинуть задвижку «глазка» и взглянуть на мой значок?

   Я услышал, как он отодвигает задвижку, и поднял значок.

   – Очень хорошо, – сказал он. – Если вы работаете легально, то вооружитесь ордером.

   – Мистер Кан, незнакома ли ваша жена с некоей Натали Флетчер?

   – Нет. – Я услышал, как щелкнула задвижка. – Спокойной ночи, – сказал он.

   Я вернулся к лифту и поднялся на двенадцатый этаж. У дверей квартиры 12С я поглядел на именную табличку «Сьюзан Хауэл» и позвонил. На этот раз кто-то тотчас посмотрел в «глазок». Я отступил пару шагов, чтобы меня могли получше разглядеть.

   – Что такое? – спросил женский голос.

   – Я разыскиваю Натали Флетчер.

   – Ее здесь нет.

   – Вы знакомы с ней?

   – Знакома. Ее здесь нет.

   – Можно войти?

   – Вы знаете, который час?

   – Да.

   – Приходите в другой раз, – предложила она.

   – Я офицер полиции, – сказал я и поднял значок.

   Последовала пауза.

   – Минуточку, я только накину что-нибудь.

   Приблизительно пять минут спустя она подошла к двери и приоткрыла ее на щелку, не снимая цепочки.

   – Дайте-ка мне еще раз взглянуть на ваш значок, – попросила она. Я поднес значок к щели.

   – Тут написано «в отставке», – заметила она.

   – Натали в беде.

   – В какой беде?

   – Мисс Хауэл, мы перебудим весь дом.

   – Меня не интересует весь дом. В какую беду попала Натали Флетчер?

   – Вы знаете, где она?

   – Вначале ответьте вы.

   – Ее хотят допросить.

   – По поводу чего?

   – По поводу убийства. Мисс Хауэл, пожалуйста, откройте дверь.

   Она сняла цепочку и распахнула дверь.

   Ей было около сорока. На ней был стеганый халат поверх розовой ночной рубашки. Морковного цвета волосы, завитые, торчащие вокруг узкого личика, похожие на укладку, созданную для невесты чудовища Франкенштейна. Нос узкий и длинный, со вздернутым кончиком. Глаза – бледно-янтарные, кошачьи, она долго смотрела на меня, пока не сказала:

   – Проходите. – Ее рост был, вероятно, пять футов семь дюймов: перед ней я вдруг почувствовал себя низеньким. Она заперла дверь. – Туда, пожалуйста, – сказала она.

   Я прошел в гостиную, освещенную единственной лампой на приставном столике. Стены были выкрашены в черный цвет. Впервые в жизни я находился в гостиной с черными стенами.

   – Садитесь, – предложила она.

   Я сел в кресло черной кожи. Прочая мебель в гостиной была также черная. Казалось, я сижу в темноте, хотя лампа давала достаточно света для такой маленькой комнаты. Напротив меня в обитом черной парчой кресле с подголовником расположилась Сьюзан Хауэл.

   – Что там с Натали? – спросила она.

   – Я сказал вам. Ее хотят допросить.

   – Полиция хочет допросить?

   – Да.

   – Но вы не полицейский.

   – Я отставной полицейский.

   – И вы хотите, чтобы я поверила, будто полиция поручает отставнику расследовать убийство?

   – Практически это бывает. У меня за спиной большой опыт. Департамент часто вызывает меня для консультаций и совета. – Тут я солгал. За четыре года с тех пор, как я вышел в отставку, департамент полиции ни разу не послал мне даже рождественской открытки.

   – Я не верю вам, – заявила она.

   – Человека, который возглавляет расследование, зовут Дэйв Горовиц, – сказал я. – Он является вторым детективом в двенадцатом участке. Позвоните ему. Он объяснит, что я явился по поручению полиции.

   Она обдумывала эту информацию полминуты. Мы оба молчали. Громко тикали настольные часы. Наконец она вздохнула и произнесла:

   – Я отвечу на ваши вопросы. Но вначале скажите, кого убили.

   – Убит человек по имени Питер Грир. Он работал в похоронной конторе. Он приступал к бальзамированию трупа, когда в него вонзили острое орудие. Скажите, мисс Хауэл, вы случайно не знаете, где находится Натали Флетчер?

   – Не имею понятия.

   – Когда вы видели ее в последний раз?

   – Месяц назад.

   – Вы ждете ее сегодня?

   – Нет.

   – Вы говорили с ней по телефону, с тех пор как видели в последний раз?

   – Нет.

   – Тогда откуда вам известно, что ее нет дома?

   – Что?

   – Вы сказали, вам неизвестно, где она находится. Откуда вы узнали, что ее нет на Оберлин-Кресент, 420?

   – Я... Я решила, что вы уже там были.

   – Почему вы так решили?

   – Ну, так поступил бы любой полицейский.

   – Мисс Хауэл, – сказал я, – вы можете...

   – Я предпочитаю, чтобы в обращении вы употребляли мое настоящее имя, – вдруг сказала она.

   – Какое?

   – Сузанна Мартин, – сказала она и тотчас добавила: – Ведьма Эймсбери.

   – Хорошо, мисс Мартин. Правда ли, что Натали Флетчер посещала черные мессы, на которых совершались кровавые жертвоприношения?

   Она вдруг рассмеялась.

   – Над чем вы смеетесь? – спросил я.

   – Да позволено будет смеяться над глупостью человеческой, – заявила она. Голос ее изменился. А вместе с голосом и выбор слов и выражений.

   – Вы знаете, что Натали посещала черные мессы?

   – Судить ее, судить о ней я не желаю, – сказала она. – Но если с черными искусствами она имеет дело, то знать о том вы можете и я.

   – Ее мать...

   – Да прокляты пусть матери все будут! – воскликнула она. – Да разве Сара Аткинсон из Ньюбери не матерью была? И разве судьям донесла не Сара, когда меня все обвинили в колдовстве, что как-то раз в дождливую погоду я к ней пришла пешком из Эймсбери и в дом вошла, а ноги между тем сухими оставались? Когда же мне она сказала: «Мои бы ноги были мокры по колено, отправься я в столь дальнюю дорогу да в дождь». И разве не права была я, ей ответив: «Я с мокрым задом не хожу»? Да прокляты пусть матери все будут, проклятие на голову жены, что видела, как превращалась я в небытие и возрождалась, воплотившись в птицу! И пусть проклятие падет на головы отцов, и на тебя, и на отца твого! Пусть проклят будет Джон Кембал, кому послала я щенков, которые в ничто умели обращаться, и были черными, как сердце Иисуса, они бросались на Кембала, и нипочем им был его топор! «Во имя Иисуса, отстаньте от меня, исчадья ада!» – воскликнул он, и лишь тогда щенки отстали. Однако до сих пор его я проклинаю.

   – Мисс Мартин, – спросил я, – зачем завтра приедет Натали?

   – Рассказ мой выслушать про черную рабыню по имени Титуба и родом из карибов, о колдовском умении ее, о чарах, о магии вуду, что привезла она с собою из Барбадоса в Салем-Виллидж.

   – Боюсь, что ее здесь не будет, – сказал я. – Она съехала с квартиры на Оберлин-Кресент. Квартира пуста.

   – Пуста глава твоя, – отвечала она.

   – Мать разговаривала с ней вчера ночью. Натали сказала, что переходит в новую жизнь. Вы не представляете себе, о чем речь?

   – Постыдно тебе слушать тех, кто ум свой потерял.

   – Вы знаете, куда отправилась Натали?

   – Сказала бы, коль знала. Но не знаю. Погляди! – воскликнула она и указала на потолок. – На балке Кори-вдовушка сидит, а у нее меж пальцев – птенчик желтый.

   Я поднял глаза. На потолке ничего не было.

   – Не слышно ль тебе дроби барабана? – спросила она. – Так отчего же не идешь ты? Отчего не идешь?

   – Куда? Где я найду Натали?

   – Там, где стоит Альден, – сказала она. – С плешивой головой, прикрытой шляпой, стоит он перед судьями, а суд суров к нему. Он продал пороха и пуль индейцам и французам, и с девками индейскими он спит, да и ребенок у него – индеец.

   – Этого Альдена Натали знает?

   – Спроси Джона Индейца, – сказала она.

   Я не знал, Джон Индеец – это реальный человек или воображаемый, но было ясно, что больше задавать вопросы моей хозяйке – Сьюзан Хауэл или Сузанне Мартин – не имело смысла. Когда я спросил, как она узнала, что Натали уже нет на Оберлин-Кресент, Сьюзан сразу обратилась в колдунью. Был ли это бессознательный ход или сознательная тактика, вырвать ее из этого уже не представлялось возможным.

   – Хорошо, – сказал я. – Большое спасибо. Больше я вас задерживать не буду.

   – Когда я нанесла тебе обиду? – ухмыляясь, спросила она.

   Я пошел к двери.

   – И больше никаких вопросов?

   – Никаких, – ответил я.

   – И не прибавишь весу? – снова ухмыляясь, спросила она.

   Я вышел из квартиры. Она закрыла и заперла за мной дверь. Я прижал ухо. Если она торопливо звонила по телефону, то я не слышал, как набирали номер. Я вызвал лифт. К сожалению, я мало знал об истории колдовства в Салеме. Но я знал, что Джайлз Кори, обвиненный в колдовстве, был казнен – задавлен насмерть следующим образом: в чистом поле неподалеку от тюрьмы ему на грудь накладывали камни, требуя от него признания. Однако он хранил молчание почти до самого конца. И лишь перед смертью произнес два слова: «Прибавить весу».

Глава 19

   Выглядело все очень хорошо.

   Преступник сделал одну-единственную ошибку, и мне она была ясна. Совершив ее, похититель покойников превратился в убийцу. Он напрасно убил в морге бальзамировщика Питера Грира. До этого шага его преступление было слишком мелким: ему грозил ничтожный срок, или штраф в тысячу долларов, или и то и другое. Но ему так нужен был труп, что он пошел на убийство. И в этом его ошибка.

   Однако, кроме этой (нападение на старушку с собачкой я вынужден рассматривать просто как дополнительную подробность картины убийства), других ошибок он не совершил. И мне по-прежнему было неизвестно, зачем ему понадобился покойник и что он собирался с ним делать. Да, я рассматривал гипотезу, что месса, отмеченная в календаре Натали, была ведовским шабашем, для которого требовалось жертвоприношение кровью, взятой от свежего трупа, – в конце концов, убийца вернул труп, в котором крови не оказалось, и украл новый, с которым бальзамировщик еще не начал работать. Но для кровавых ритуалов обычно требовались живые жертвы: коза, ягненок или – в иных культурах – живой человек. Жертву подводят к алтарю, рассекают горло и ждут, когда жертвенный сосуд наполнится кровью. Подношение в виде умершего человека? В качестве кровавой жертвы? Две концепции противоречили друг другу и казались взаимоисключающими. Кроме того, предположим, что кто-то добывает тепленькое тельце (так сказать), чтобы позднее использовать для кровавого жертвоприношения. Станет ли он убивать при похищении этого тела? В Уголовном кодексе нет особой статьи, по которой отсутствие логики в поведении преступника каралось бы как преступление. Но если похититель покойников хотя бы на минуту задумывался о возможном совершении убийства, почему он просто не похитил живое тело и не совершил убийство на алтаре, как настоящее кровавое жертвоприношение? Нет, на мой взгляд, похищенное тело не предназначалось в качестве жертвоприношения для мессы – ни для черной, ни для какой другой. Тогда зачем его похитили?

   Входя в квартиру, я насвистывал. Еще не начало светать. Я включил свет в кухне, и ворон в клетке недовольно фыркнул.

   – Здравствуй, мой глупый друг, – сказал я. – Тебя кормили?

   Он опять заклекотал.

   Я заглянул в клетку. Корма в ней не было ни крошки. Я открыл холодильник: под морозильником ни мяса, ни колбасы, но на полке я обнаружил открытую консервную банку с тунцом. Исходя из теории, что вороны, как акулы, едят любую дрянь, я взял ложку и выложил содержимое банки в клетку. Ворон смотрел на еду с подозрением. Я закрыл дверцу и поглядел на доску на стене, где Лизетт прикалывает мне записки. Никто не звонил. Ослабив галстук, я прошел в кабинет и набрал номер двенадцатого участка. Дэйв Горовиц еще был там.

   – Слушаю тебя, Дымок, – сказал он.

   – Из лаборатории есть результаты?

   – В пять утра? – спросил он. – Ты рехнулся? Что с тобой происходит?

   – А с тобой что, Дэйв?

   – Ничего. – Он помолчал. – На самом деле мне достается от напарника. Ему надоело, что ты суешь нос в это дело.

   – Я же помогаю ему в работе. Беру на себя всякую беготню.

   – Ну, он так не считает.

   – А как он считает?

   – Он говорит, что ты запутаешь нам дело.

   – Не надо этого бояться.

   – Если честно, Бен, я тоже немного нервничаю. Все-таки убийство. Если мы раскроем, не хочется провалить дело в суде.

   – Ты просто повторяешь слова напарника.

   – Ну, может, он и прав. Для нас это работа, а для тебя... – Он помолчал. – Ладно, забудем.

   – Нет, продолжай.

   – Ну, О'Нил считает, что для тебя это только хобби.

   – Нет, не хобби, Дэйв.

   – Я лишь рассказываю тебе то, что он думает.

   – Значит, когда ты получишь результаты из лаборатории...

   – Кончай, Бен, не морочь мне голову.

   – Ты хочешь, чтобы я бросил заниматься этим делом?

   – Не знаю, чего я хочу. То, что ты сообщил мне про машину, – оказалось очень важным. Не исключено, что О'Нил и не нарыл бы этой информации... И все-таки, пожалуйста, не сделай чего-нибудь такого, от чего это дело провалится в суде. Ты меня понял?

   – Пожалуйста, немножко больше доверия, Дэйв.

   – Вот черт, Бен! – воскликнул он и замолчал. Я ждал. Он шевелил мозгами. Я не торопил его. Он вздохнул. – Я проверил Натали Флетчер в отделе установления личности, – сказал он. – Судимостей нет. Но карточка на нее имеется. – Он умолк. Я не торопил его: он снова боролся с собой. Горовиц был мне очень симпатичен. – Пожалуйста, будь осторожней, Дымок, – сказал он наконец. – У меня могут возникнуть серьезные неприятности.

   – Буду соблюдать осторожность.

   – В той синей карточке есть ссылка на некоего Чарлза С. Каррадерз. За ним тянется огромный список нарушений – начиная еще с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. В последний раз он был арестован за ограбление первой степени, получил максимальный срок, условно освобожден в октябре, отсидев двенадцать с небольшим.

   – Какая связь между ним и Натали?

   – По информации об условно освобожденных они живут вместе.

   – Как датировано последнее донесение?

   – Обожди секунду. – Последовала долгая пауза. – 15 августа.

   – Его адрес есть?

   – Да. И это не Оберлин-Кресент.

   – А что это?

   – Маккензи, 8212. Получается так, что жила она в одном месте, а спала в другом.

   – Ты уже говорил с Каррадерсом?

   – О'Нил должен поспеть туда как раз в эту минуту.

   – Маккензи, 8212. Это в Хаммерлоке, верно?

   – Да, это там.

   – Каррадерс – черный?

   – Да.

   – Что еще тебе известно о нем?

   – Ему тридцать три, рост шесть футов два дюйма, вес сто девяносто. Глаза карие, волосы черные, на правом запястье ножевой шрам, других отличительных знаков, татуировок – нет.

   – А то ограбление? Оно было самым тяжким из его «послужного списка»?

   – Как посмотреть. Когда ему было семнадцать, один торговец наркотиками продал ему туфту. Он погнался за торговцем на машине и задавил насмерть. Его обвинили в убийстве второй степени. Затем снизили до простого убийства первой степени, что, как ты знаешь, по определению включает случайное убийство... Затем снова снизили до «преступной небрежности за рулем». Он был приговорен к пяти годам, отсидел два с половиной.

   – Он ни на чем не попадался после освобождения?

   – Одно предупреждение от наблюдающего за ним полицейского.

   – За что?

   – Полицейскому был анонимный звонок от одного парня, который сказал, что Каррадерс присутствовал на каком-то собрании, где все носили маски. Наблюдающий полицейский предупредил Каррадерса, что подобные сборища являются нарушением раздела 710. Ты знаешь этот раздел?

   – Да.

   – Пустопорожний раздел. Во всяком случае, Каррадерс утверждал, что он ни на каком таком сборище не присутствовал. Вот такая история.

   – А что это было за сборище?

   – Оно не могло быть каким-нибудь разрешенным законом маскарадом или модным балом, потому что раздел запрещает посещать такие.

   – Оно могло быть черной мессой?

   – Что ты имеешь в виду? Цветных в церкви?

   – Нет. Шабаш ведьм.

   – Ах, Дымок... Я очень устал... Всю ночь на ногах. Мне не до шуток.

   – Ладно, – сказал я. – Большое спасибо, Дэйв.

   – На здоровье, – ответил он и повесил трубку. Вдруг я почувствовал, что измотан. Я положил трубку, вышел из кабинета и направился в спальню. Мария спала, ее длинные светлые волосы разметались по подушке. Я разделся, натянул цижаму и вполз в постель рядом с ней.

   – Дымок? – сонно спросила она.

   – Да.

   – Хорошо, – сказала она и прижалась ко мне.

Глава 20

   Комната была освещена солнцем; наконец наступило утро вторника. На подушке Марии я нашел записку:

...

   «Любимый Дымок!

   У меня в десять прослушивание. И еще я не хочу, чтобы Лизетт знала, что мы с тобой спим вместе. Я не знаю, нужна ли тебе сегодня машина, – но все равно мне неизвестно, где ты ее поставил. Возьму такси. Позвонишь мне попозже? На автоответчике будет сообщение для тебя. Привет. Береги себя.

   Мария.

   P.S. Эдгара По я накормила».

   Я посмотрел на часы. Было двадцать минут второго. Я не собирался так долго спать. Накинув халат (по какой-то необъяснимой причине мне не нравится разговаривать с людьми по телефону, когда на мне только пижама), я пошел в кабинет и набрал номер двенадцатого участка. Дежурный сержант сказал, что Горовиц отбыл домой. Тогда я попросил соединить меня с Куперой.

   – Добрый день, Бенни, – приветствовал меня Купера. Голос его звучал очень официально и даже резковато.

   – Купера, – сказал я, – извини, что побеспокоил, но Дэйв Горовиц ожидал отчета из лаборатории...

   – Лежит у меня на столе, – сообщил Купера. – Бенни, у меня наверху в помещении для инструктажа находится один очень несчастный полицейский, и, хотя я люблю тебя как брат, по долгу службы я должен держать сбитую команду детективов, работающую как единый механизм. Ты понимаешь меня?

   – О чем тревожится О'Нил, будь он неладен?

   – Я скажу тебе, о чем он тревожится. Если хочешь. Прошлой ночью он отправился в квартиру Натали Флетчер, а ты там уже побывал. Он разговаривал с комендантом, а ты уже поговорил с ним. Комендант назвал ему имя матери, утром О'Нил отправился к ней – и оказывается, что ты уже был у нее посреди ночи. И мало того, оттуда ты поехал разговаривать с особой по имени Сузанна Мартин. Кто такая Сузанна Мартин, Бенни? О'Нил отправился к этому зданию на Девяносто шестой улице, но не смог найти никого с таким именем.

   – Скажи ему, чтобы не отчаивался. Пусть продолжает поиски. Он пробивной.

   – Он хороший полицейский. Мне жаль, что он расстроился.

   – А что в отчете из лаборатории?

   – Никаких комментариев.

   – А что известно про микроавтобус «Фольксваген»? Есть что-нибудь новое?

   – Бенни, больше ты от меня ничего не узнаешь, – сказал Купера и повесил трубку.

   Некоторое время я сидел за столом, размышляя. Отчет из лаборатории определенно содержал какие-то позитивные результаты. В противном случае на мой вопрос Кулера ответил бы просто: «К сожалению, ничего не нашли. Никаких отпечатков». Я решил позвонить прямо в лабораторию. Номер я знал наизусть, мне слишком часто приходилось набирать его за годы службы в полиции. Взявший трубку дежурный пожелал узнать, кто я и зачем хочу поговорить с детективом-лейтенантом Амброзиано. Я назвался и сказал, что звоню по личному делу. Он ответил, что линия лейтенанта занята и надо подождать. Я принялся ждать. В кухне во все горло клекотал ворон.

   Майкл Дж. Амброзиано возглавлял лабораторию полиции, которая находилась в комплексе зданий на Вашингтон-Плаза; одним из них было новое здание штаб-квартиры полиции. Лаборатория занимала весь девятый этаж и часть десятого в высоченной тридцатичетырехэтажной башне. Внешне эта башня казалась сделанной исключительно из стекла. Признаться, такое количество окон весьма необычно для здания, в котором располагаются полицейские всех мастей и рангов. Обыкновенно в любом полицейском участке окна забраны толстыми проволочными сетками: обожатели полиции частенько бросают в окна камни и «вонючие» ракеты. Однако на окнах штаб-квартиры нет никаких защитных сеток. А в ней, кроме лаборатории, расположился отдел установления личности, отдел конфискованного имущества (из которого в прошлом году похитили изъятого героина на миллион долларов – чем меньше вспоминать, тем лучше), офисы членов полицейской комиссии, главного инспектора, начальников патрульной службы, детективов, личного состава, а также отдел кадров, офис отношений с сотрудниками и еще офис пресс-атташе и по связям с общественностью.

   Майк Амброзиано, полицейский и ученый одновременно, был человеком и опытным, и понимающим – в ту пору, когда я служил, он оказывал мне помощь так много раз, что и сосчитать невозможно. Ему было сорок шесть, у него были светлые, с легкой сединой, волосы и острые голубые глаза, безошибочно находившие как именную пометку на грязной рубашке, так и признаки яда в кофейной чашке. Не один год мы работали бок о бок, и я предполагал, что могу попросить его о любезности. Я ошибался.

   Когда меня соединили с ним, он сказал:

   – Только что звонил Купера. Это с ним я разговаривал.

   – Прекрасно, – заявил я.

   – Гм, – буркнул Майк. – Он вычислил, что ты обратишься ко мне.

   – Значит, ты мне откажешь.

   – Извини. – Казалось, он искренне сожалел.

   – Похоже, в том отчете и впрямь что-то очень важное.

   – Я не видел, – сказал Майк. – Отчет готовил Раен.

   – Неужто Раен захочет мне рассказать о результатах?

   – Весьма сомнительно. Раен отнюдь не болтлив.

   – Я так и думал.

   – Бен, ну почему ты не бросишь это дело? – мягко поинтересовался Майк. – Когда ты добывал драгоценности немки, было дело совсем иного рода. А здесь идет речь об убийстве.

   – Меня не остановить, – сказал я. – Я твердо решил, что буду продолжать до конца.

   – Ты знаешь историю про адвоката, к которому обратился заклинатель, изгоняющий бесов, – экзорцист? – хихикая, спросил Майк.

   – Рассказывай, – велел я.

   – Итак, приходит этот экзорцист к адвокату с жалобой, что по поручению человека, в которого вселился бес, проделал некую работу. То есть изгнал беса.

   – Ну и что?

   – Так вот. Тот человек, из которого был изгнан бес, отказался оплатить услуги экзорциста. И изгоняющий бесов требует удовлетворения. Тогда адвокат звонит тому человеку, объявляет, что он представляет интересы экзорциста, и если тот человек не заплатит экзорцисту по счету, то он (адвокат) приложит усилия, чтобы бес вернулся в него. – Майк расхохотался. Я улыбнулся.

   – Майк, – сказал я, – ты нашел отпечатки на ломике или на подвеске?

   – Бен, с тобой всегда приятно поговорить. Позвони мне как-нибудь. Может, пообедаем.

   Он повесил трубку. В кухне горланил ворон. Я набрал номер Гаравелли.

   – Гаравелли, ремонт телевизоров, – сказал он.

   – Генри, это Бен. Ты сегодня свободен?

   – Какая задача?

   – Ищу даму по имени Натали Флетчер, тридцать три года, пять футов шесть дюймов, худая, длинные черные волосы, возможно, одета под Клеопатру.

   – Под Клеопатру?

   – Да, Генри. Предположительно должна появиться у дома номер 12 по Девяносто шестой улице, ближе к авеню Ферли. По моим расчетам, она придет в два часа к некоей Сьюзан Хауэл, квартира 12С. Видимо, она будет за рулем синего микроавтобуса «Бьюик» 1971 года. Проследи за ней и позвони мне.

   – Вас понял. – И он повесил трубку.

   Я прошел на кухню и велел ворону заткнуться. Он не послушался. Он горланил все время, пока я жарил яичницу с беконом и тосты, варил кофе. Он продолжал клохтать, пока я ел. Я сложил тарелки в мойку и злобно глянул на птицу. Затем я принял душ, побрился и оделся для поездки в сторону окраины – в Хаммерлок. Я был почти в дверях, когда вошла Лизетт. Было без пяти минут три, а обычно она приходила к одиннадцати утра. Сегодня Лизетт страдала от похмелья: ее друг профессор Рене Пьер, объяснила она, вчера притащил ящик великолепного бордо, и они осушили три бутылки.

   Я порекомендовал ей выпить сырое яйцо.

Глава 21

   В нашем городе около восьми миллионов человек. Девять процентов – более семисот тысяч – черные. Из них почти полмиллиона живут в настоящем гетто, известном под названием Хаммерлок. Жители трущоб обыкновенно дают шутливые названия районам, где они вынуждены обитать вместе с крысами (так, например, в Сан-Хуане район трущоб называется La Perla, жемчужина). Поэтому может показаться, что «хаммерлок», спортивный термин, обозначающий захват в борьбе, прилепился к здешним местам только после того, как они превратились в трущобы. То есть будто бы имеется в виду железная хватка нищеты на горле обитателя трущоб Хаммерлок.

   Но тут вы ошибаетесь.

   Давным-давно, задолго до того, как мой дед, голландец, приплыл к этим берегам, район – известный ныне как Хаммерлок – был изрезан каналами, прорытыми еще первопоселенцами. Бухта и река тогда, как и теперь, были судоходны, и по ним осуществлялись оживленные морские и речные перевозки. Сеть каналов облегчала передвижение грузов на внутренние водные пути. В ту эпоху Хаммерлок был областью ферм и лесов, но на его грязных трактах не могли разъехаться два экипажа. Каналы были быстрее и безопаснее: на больших дорогах свирепствовали разбойники, но они редко решались напасть на баржу. Такое преступление приравнивалось к пиратству и каралось виселицей. В любом случае на каналах всегда возводились шлюзы. Эти шлюзы получали голландские названия по именам смотрителей, которые бегали открывать ворота при приближении барж. Итак, сеть каналов включала Buersken's Sluis{Sluis, sluizen – шлюз (голл.)}, то есть шлюз некоего Бурскена, или Бурскенс-шлюз, Годкопс-шлюз, Фавейс-шлюз, Вейдингерс-шлюз, Хеммерс-шлюз. Когда построили хорошие дороги, каналы зарыли (некоторые зарывали специально для того, чтобы поверх пустить дорожное полотно). А как исчезли шлюзы, забылись и их названия, пропали также дощатые домики смотрителей, которыми изобиловал пейзаж. Но смотритель Хеммер выстроил себе дом из крупных валунов, собранных на поле за своим бывшим шлюзом, и дом этот сохранился на многие годы после того, как канал засыпали. Дом был известен под названием «Хеммерс-шлюз». Позднее, когда в населении города стали преобладать англичане, название это было изменено на «Хаммерслок»{Lock – шлюз (англ.).}. В дальнейшем название было преобразовано в более короткую форму – Хаммерлок. Затем дом был сожжен во время войны Севера и Юга.

   Я доехал до окраины примерно без десяти три, нашел гараж на углу Сто четвертой улицы и Либерти и оставил машину Марии там. Последний адрес Чарльза С. Каррадерса, в соответствии с донесением наблюдающего за ним полицейского, улица Маккензи, 8212, четыре квартала на запад от Либерти, неподалеку от угла со Сто шестой. Погода стояла мягкая, солнечная, и обитатели Хаммерлока прогуливались, видимо, радуясь хорошему дню в преддверии зимы, когда придется сидеть в плохо отапливаемых квартирах. Не случайно из всего города больше всего пожаров случалось в Хаммерлоке. А большая часть этих пожаров приходилась на зимнее время, когда жильцы зажигали дешевые и неисправные керосинки, чтобы восполнить то тепло, которое не давали радиаторы.

   Люди смотрели на меня подозрительно – отчасти потому, что я был белым в исключительно черном районе, но в большей степени потому, что угадывали во мне полицейского. Для них не имело значения, что я отставник. Полицейский – всегда полицейский, у такого и запах и глаза «полицейские». Здешние люди обычно узнавали во мне стража порядка и догадывались, зачем я явился – я нес беду кому-то из них. Но сейчас они ошибались. Я пришел разыскать белую женщину, которая, возможно, знала, почему белый человек похитил из морга труп, предварительно убив работника этого учреждения. Но все равно в чем-то они были правы. Полиция – это полиция.

   Я знаю очень много полицейских, особенно детективов, которые слишком быстро готовы прийти к заключению, что кто-то виновен в чем-то всего лишь потому, что похож на «нехорошего» человека. В девяти случаях из десяти это означает, что он просто черный – разумеется, подозреваемый ничего с этим поделать не может. Я знаю одного белого детектива весом двести фунтов, который избил черного почтового служащего весом сто десять фунтов, возвращавшегося домой с работы в два часа ночи, – потому что тот был похож на «нехорошего» человека. Позднее он обвинил последнего в сопротивлении аресту. Я знаю еще одного белого детектива, даже двоих, они напарники. Расследуя дело о наркотиках, они вломились в квартиру, где черный подросток дымил закруткой с марихуаной. У подростка ничего больше не было, кроме этой самой закрутки, да и от нее оставался бычок длиной с таракана. Во всем остальном парнишка был чист. Но осведомитель сказал, что в квартире 6А – фабрика наркотиков, а это была именно квартира 6А, и в ней – этот тщедушный подросток в майке, полупьяный от марихуаны, не понимающий, о чем с ним говорят. Они решили, что он похож на «плохого». Уронив на пол три никелевых контейнера с героином, они позвали патрульного в качестве понятого, и когда потом в суде трое полицейских давали показания против мальчишки, превратили его в короля наркомафии. Мальчишка отбывает сейчас срок в тюрьме Бранденхейм, на севере штата. Вероятно, когда выйдет, он по-прежнему будет похож на «плохого».

   Некоторые черные детективы – не лучше. Особенно там, где это касается их собратьев. Я знаю черного детектива, арестовавшего черную женщину за нарушение раздела 887 Уголовного кодекса. Это раздел, определяющий проституцию. В суде он утверждал, что она подошла к нему на улице, спросила, не желает ли он хорошо провести время, назвала цену, отвела в специальную квартиру и перед ним «обнажила свои наружные половые органы», – до этого момента в нашем городе нельзя арестовывать за порочное поведение. Обвинение сработало. Женщину приговорили к году содержания под стражей в женском исправительном учреждении в Эшли-Хилз. Ни один сутенер не внес залога, пока она ожидала суда, ни один адвокат не явился выручить ее – а ведь иные женщины, бывало, отделывались штрафом в пятьдесят долларов и пинком под зад. А все потому, что она не была проституткой. Она была маникюршей в салоне красоты. Детектив, арестовавший ее, месяцами ходил вокруг салона, пытаясь заговорить с ней. Наконец он набрался храбрости и попросил ее о свидании, а когда она отказала – она была замужем, – арестовал ее, на следующий же день.

   Я вовсе не хочу сказать, что все полицейские нашего города – расисты, полные дураки или просто близоруки – черт с ними. Я всего-навсего пытаюсь объяснить, почему на меня смотрели настороженно, молчаливо, подозрительно и злобно, когда я шел мимо подъездов и рынков, баров и бильярдных, церквей, парикмахерских, банков и пустых участков, – даже дошкольники, играющие среди мусора, поглядывали на меня с нескрываемой враждебностью. Полицейский – это полицейский.

   Дом, в котором жил Чарлз Каррадерс, был построен из красного кирпича, но выглядел серым – как все прочие дома в квартале. На верхней ступеньке подъезда стояла толстая женщина в синем платье и темно-синей шерстяной кофте с пуговицами. На руках она держала спящего ребенка. Я кивнул ей, вошел в вестибюль и сразу увидел почтовые ящики. Под потолком светилась лампочка без абажура. Замки на четырех ящиках были сломаны. Именной таблички с именем «Чарлз Каррадерс» я не нашел. Я снова вышел на улицу.

   – Извините, – сказал я женщине.

   – Ребенок спит, – предупредила она.

   – Вы не знаете, в какой квартире живет Чарлз Каррадерс?

   – Нет.

   – Я оценщик размера страхового убытка, – сказал я. – Компания «Оллстэйт» поручила мне вернуть чек мистеру Каррадерсу, но...

   – Ах, так вы оценщик страхового убытка! – воскликнула женщина. – Черта с два! Вы полицейский, вот вы кто.

   – Я был полицейским, вы правы, – согласился я. – А как вы узнали?

   – Ха! – презрительно выдохнула она.

   Я потянулся в карман, извлек черный кожаный футлярчик, открыл и показал ей золотой значок.

   – Смотрите, – сказал я, – здесь сказано «в отставке». Вот, прямо здесь, под надписью «детектив-лейтенант».

   Она посмотрела на значок и кивнула.

   – Гм, – задумалась она.

   – Как вы узнали, что в прошлом я был полицейским?

   – Так, догадалась, – сухо ответила она. И заново стала сверлить меня взглядом, склонив голову набок. Голова ребенка при этом лежала на другом плече. – Так вы из страховки?

   – Да.

   – Из «Оллстэйт»?

   – Доверьтесь «Оллстэйт» – и вы будете в хороших руках, – сказал я и улыбнулся.

   – И у вас для Чарли есть чек?

   – Если сумею его найти.

   – А что же не пошлете чек по почте?

   – Мне нужна его подпись. На квитанции.

   – А на сколько чек? – спросила она.

   – Так, немного. Семьдесят четыре доллара двенадцать центов. Но я бы хотел завершить все формальности, и если я его не найду... Он живет в этом доме?

   – Наверху, – сказала она. – На четвертом этаже. Передайте ему, когда будет по чеку получать наличные, пусть вспомнит обо мне, он должен мне шесть долларов. Так и передайте, Глория напоминает.

   – Спасибо, – сказал я. – Значит, четвертый этаж?

   – Да. Квартира 42. Передать не забудете?

   – Передам.

   – Шесть долларов, – повторила она.

   Я снова вошел в здание. В глубине вестибюля я увидел дверь, стеклянное окошко в верхней ее части было выбито и зияло пустым четырехугольником. Через него просматривалась лестница, а слева от нее – мусорные ящики. Я открыл дверь и поднялся по ступенькам на четвертый этаж. На всех этажах стоял затхлый воздух: пахло кухней, мусором и уборной. У двери в квартиру 42 я прислушался, затем постучал. Мне сразу ответил мужской голос:

   – Да?

   – Мистер Каррадерс?

   – Да?

   – Полиция, – сказал я.

   – Опять? – спросил он. Было слышно, как он шел к двери. Она была не заперта: он не поворачивал замков. Он открыл дверь и посмотрел на меня. Он не просил меня подтвердить, что я полицейский, и я не предложил ему никаких доказательств.

   – Заходите, – предложил он устало.

   Из описания Каррадерса, которое Дэйв Горовиц нашел в его личном деле, вовсе не следовало, что он красив. Каррадерс был высокого роста, мускулист, носил своеобразную стрижку «афро», его темные глаза были настороженными и умными, цвет лица – теплый коричневый. Он был чисто выбрит, одет в расклешенные брюки, подчеркивающие фигуру, белую спортивную рубашку с длинными рукавами и накладными карманами и сандалии. Руки его были крупные, с огромными костяшками кулачного бойца. На указательном пальце правой руки блестело золотое кольцо.

   – Я уже давал показания, – сказал он и улыбнулся.

   – Значит, здесь был мой напарник, – не растерялся я.

   – Некто по имени О'Нил?

   – Он самый.

   Да, он приходил, – сказал Каррадерс. – Зачем же вы дублируете друг друга? Делаете двойную работу. Сэкономили бы городу немного деньжат. – Его улыбка была совершенно обворожительной. В тот момент я даже забыл, что полжизни он провел за решеткой.

   – Можно вам задать еще несколько вопросов? – спросил я.

   – Если только быстро, – ответил он. – Меня ждет работа.

   – Какой работой вы заняты, мистер Каррадерс? – опять спросил я. Было четыре часа дня.

   – Мою посуду, – сказал он. – Работаю в «R&M», на Либерти. С полпятого до десяти. Это неплохо.

   – Вы, наверное, догадываетесь, почему я здесь, – сказал я.

   – Натали Флетчер, – он кивнул. – Ваш напарник в конце концов спросил меня про нее, а до этого целый час нес чушь. Вначале я должен был убедить его, что не убивал, не похищал покойника и не бил старушку ломиком.

   – Как я понял, вам это удалось.

   – Я убедил его, потому что вчера вечером сидел у соседей и играл в покер. Трое моих партнеров живут здесь, в этом доме. Он поговорил с двумя, и они поклялись на пачке Библий, что я находился в квартире 33 с половины девятого вечера до двух ночи. Кроме того, я проиграл сорок семь долларов, – сказал он и снова улыбнулся.

   – Мой партнер не рассказал вам, почему мы разыскиваем Натали Флетчер?

   – Ваш партнер отлично умеет держать язык за зубами, – заявил Каррадерс. – Он сказал мне про убийство только потому, что надеялся напугать меня до смерти. Он еще не успел войти в квартиру, а уже приговорил меня к пожизненному заключению в тюрьме Бранденхейм. Но на этот раз я чист. Чист, как целое поле маргариток. Присаживайтесь. Вам кофе или чаю?

   – Спасибо, ничего не надо. Я вижу, вы торопитесь. Мистер Каррадерс, по донесению наблюдающего за вами офицера полиции...

   – Мистера Элстона.

   – По его донесению вы живете с Натали Флетчер.

   – Жил, – уточнил Каррадерс.

   – Она здесь сейчас не живет?

   – Нет.

   – Когда она здесь жила?

   – Она выехала три месяца назад. Сняла квартиру на Оберлин-Кресент.

   – Мистер Элстон думает...

   – Мистер Элстон – очень хороший человек. Но он слишком старомоден. Он думает, что если живешь с какой-нибудь женщиной, то это навсегда. Пока смерть не разлучит. Он все время спрашивает: «Как Натали?» Я сто раз говорил ему, что выбросил ее вон.

   – Это было три месяца назад?

   – Восьмого июня, чтобы быть точным. В субботу. У нас здесь случился настоящий скандал. До самой смерти не забуду тот вечер.

   – Что такое?

   – А то, что Натали сошла с ума. Вот что. Кроме того, она меня почти подставила. Я пошел с ней на один из ее ведовских шабашей, а там был какой-то парень, он настучал Элстону, и тот стал меня предупреждать, что я нарушаю свое «условное», – в общем, в таком духе. Послушайте, я вам доверился, мистер, не для того, чтобы вы пошли к Элстону и доложили ему, что я все-таки принимал участие в сборище. Я сказал, что он ошибается, и он поверил. В любом случае, на другие шабаши я не ходил. Сумасшедшая сука, – проговорил он и тряхнул головой. – Все стоят по кругу, на головах черные колпаки, исполняют шаманский ритуал и режут цыплят...

   – Цыплят?

   – Для кровавого жертвоприношения. Чушь собачья. Знать бы мне, что она сдвинулась на этой нечисти, я бы с ней не завязывался.

   – А как вы с ней познакомились?

   – На вечеринке. Мне понравилась эта чудила. А ей понравился я, черный. Только что умер ее брат. Ей нужен был кто-то, чтобы выговориться. Мой собственный брат умер, когда я был маленький, поэтому я знал, что чувствуешь при этом. Кроме того, она очень красива, вы, вероятно, знаете. По крайней мере, была красива, пока не стала одеваться под Клеопатру, красить волосы в черный цвет и намазывать всякую дрянь вокруг глаз. Господи Иисусе!

   – Когда это началось?

   – Мы уже жили какое-то время вместе. Вероятно, это был конец апреля – начало мая. Вначале я подумал, ну, опять чудит, понимаете? То есть, если честно, меня привлекало в ней как раз то, что она со странностями. До нее у меня были другие белые женщины. Некоторые – даже красивее Натали. Но ни одна не была чудилой, понимаете? Я никогда не знал, чего от нее ждать. Каждый день она преподносила какой-нибудь сюрприз. – Он вдруг ухмыльнулся. – Когда все делаешь по-обычному, не так уж много получаешь радости, понимаете? Жить с Натали было восхитительно!

   – Так почему вы вышвырнули ее?

   – Потому что есть разница между чудилой и сдвинутой. Когда я понял, что она сдвинутая, я попросил ее убраться.

   – В какую сторону она сдвинутая?

   – В сторону брата.

   – Расскажите.

   – Ну, мать передала Натали все барахло, что осталось от ее брата. Ну, личные вещи. Бумажки. Свидетельство о рождении, детские игрушки, документы об увольнении из армии, его школьный дневник, водительское удостоверение, страховую карточку, школьные сочинения... Весь этот никчемный мусор. Но Натали то и дело вынимала это, проглядывала, изучала, словно какое-то национальное достояние. А знаете кулон, что она носит все время? Эту штуку с яшмой и лицом Клеопатры?

   – Да.

   – Это брат ей подарил. Вы знаете, наверное.

   – Да.

   – Хорошо. Не знаю, когда он ей его подарил – может, когда ей исполнился двадцать один год... Он купил кулон в антикварном магазине. Заказал выгравировать ее имя. Хороший подарок.

   – Продолжайте.

   – Вскоре после того, как мы стали жить вместе, она сказала мне, что подарок получила от Птолемея Двенадцатого. То есть Гарри, ее брат, вдруг у нее в голове стал Птолемеем. Вы поняли? И вот она отправляется к ювелиру, к граверу, и он вырезает для нее дату рождения Клеопатры, 69 год до нашей эры. Тут у нее в памяти начинают всплывать всякие вещи про Гарри – то есть про Птолемея – и она начинает рассказывать мне, что они поженились, когда ей было семнадцать, рассказывает, как она его любила и потом... Словом, совсем крыша поехала. Вот и вся история.

   – И что потом?

   – Потом стала называть Птолемеем меня. Стала говорить, что это я – ее брат. И очень скоро до меня дошло, что здесь, на этой постели, она трахалась не с Чарли Каррадерсом, а с Птолемеем Двенадцатым, то есть со своим умершим братом Гарри Флетчером. Знаете, мистер, я не желаю быть привидением, когда трахаюсь. Я сказал ей: убирайся.

   – И она уехала.

   – Она закатила скандал. Но уехала. Это случилось восьмого июня. Потом она вернулась четырнадцатого – за своими вещами. Сказала, что нашла квартиру на Оберлин-Кресент.

   – Вы видели ее с тех пор?

   – Один раз. В прошлом месяце она приехала в Хаммерлок показать своего нового дружка. Небось разыскивала меня весь вечер, ездила с ним из бара в бар. В конце концов нашла меня в «Димми» на Сто третьей улице. Я как раз выходил оттуда. И вижу: сидит она в этом микроавтобусе «Фольксваген». Машет мне ручкой и знакомит с парнем за рулем. Ну, он, естественно, белый и блондин. Очень светлый. Огромная копна светлых волос, светлые усы, светлые брови. Это в ее духе: если ее выгнал черный, то она нашла себе светлого жеребца.

   – Какого цвета был микроавтобус?

   – Красный. С белой крышей.

   – Как звали того мужчину?

   – Артур Вайли.

   – Чем он зарабатывает на жизнь?

   – Не знаю. Знаю только одно – долго он у нее не продержится. Ей слишком мешает ее покойный братец. Бывало порой, мне казалось, что она близка к самоубийству. Или сотворит над собой что-нибудь. Просто чтобы поскорее соединиться со своим милым братцем Гарри. Меня пугало это. Всякого колдовства, шаманства мне хватило еще в детстве. Мне было семь, когда бабушка сажала меня на колени и принималась рассказывать страшные истории. Душа уходила в пятки. Ну и натерпелся же я страху! Очень хорошо, что бабушка умерла; очень хорошо, что я избавился от Натали. В тот день, когда я ее выставил, снова начал дышать полной грудью. Надеюсь, что больше никогда с ней не встречусь. Пожил я чуток с Клеопатрой – мне хватило выше крыши!

   – В тот раз, когда она явилась в обществе Вайли, вы видели ее в последний раз?

   – Да. Но как-то ночью звонили по телефону – я думаю, от нее. Женский голос произнес: «Шлю тебе проклятие». Голос чужой. Если говорила не она, значит, ее подруга. Кто еще?

   – Сузанна Мартин?

   – Возможно, – пожал плечами Каррадерс.

   – Вы знаете ее?

   – Знаю. Еще одна сдвинутая. Она считает себя ведьмой, которую повесили много лет назад.

   – Вам известно, жила ли Натали с Вайли?

   – На Оберлин-Кресент? Не знаю.

   – Что-нибудь из всего этого вы говорили моему напарнику?

   – Что именно?

   – Про Вайли, про «Фольксваген»?

   – Он не спрашивал. Я сказал ему только то, что он хотел узнать. Между нами говоря, ваш напарник мне не понравился.

   – Ведовской шабаш, куда вы ходили, – где проводился?

   – Не знаю. Когда я сел в машину, Натали завязала мне глаза. На обратном пути у меня тоже были завязаны глаза.

   – Вы можете описать, как выглядело это место?

   – Это был подвал церкви.

   – Но вы не знаете, где это?

   – Ехали около часа.

   – Отсюда?

   – Да.

   – Хорошо, мистер Каррадерс, – сказал я. – Большое спасибо.

   – Ждать вас снова? Или как?

   – Мало вероятно.

   – Ваш напарник советовал мне не уезжать из города.

   – Полицейские всегда так говорят.

   – Естественно. Но такой разговор пугает меня, когда речь идет об убийстве. По-вашему, Натали имеет отношение к нему?

   – Не знаю. На месте преступления мы нашли ее подвеску.

   – Тогда она имеет отношение к этому, – уверенно сказал Каррадерс. – Она никогда не снимала эту штуковину. Никогда. Она не снимала ее ни в ванной, ни в постели, она бы не рассталась с ней ни при каких обстоятельствах. Это был подарок от брата, понимаете? От ее любимого покойного Гарри.

   На прощание я протянул Каррадерсу руку.

   – Еще раз спасибо, – сказал я.

   – Передайте вашему напарнику, что я чист, – сказал он, открывая мне дверь. – Я насиделся по тюрьмам выше крыши.

   – Передам.

   Дверь за мной закрылась. Я выждал несколько минут и прижал ухо к замочной скважине. Чарли Каррадерс насвистывал какую-то мелодию.

Глава 22

   Наш город разделен на восемь секторов. В каждом есть отдельная телефонная книга. Я проверил телефонные книги всех восьми секторов и в итоге нашел двадцать семь человек под именем Артура Вайли, живущих на севере, на юге, на востоке и на западе. Если мне повезет и если приступить к поискам немедленно, то к середине лета мне удастся встретиться со всеми двадцатью семью – так выходило по предварительным расчетам. Вместо этого я решил позвонить в Бюро регистрации автотранспорта. В этом бюро в специальном подразделении сидят, в частности, четверо полицейских. В их обязанности входит предоставлять сведения всем полицейским, расследующим дела, связанные с транспортными средствами. Девушке, которая ответила на мой звонок, по голосу было лет девятнадцать, поэтому я вдруг почувствовал себя так, словно мне сто лет с гаком. Я назвался детективом-лейтенантом Бенджамином Смоком.

   – Да, лейтенант, – сказала она. – Назовите, пожалуйста, номер вашего значка.

   – 83-074-26.

   – Какой взвод, лейтенант?

   – Девяносто первый, – ответил я, называя номер взвода, которым командовал в старое доброе время.

   – Телефон взвода?

   – Алдон 7-61-40.

   – Проверка регистрации? – спросила она.

   – Да.

   – Слушаю.

   – Имя – Артур Вайли, автомобиль: микроавтобус «Фольксваген», цвет красный с белым.

   – Год выпуска?

   – Данных нет. Нужен адрес водителя.

   – Я перезвоню вам, сэр.

   – Это дело об убийстве.

   – Ах да, – сказала она. – А разве они не все такие?

   – Имя убитого: Питер Грир, – сказал я. – Работал в морге на углу Шестой и Стилсон. Позвоните в Нижнее отделение тяжких преступлений, если вам угодно.

   – Минуточку, сэр.

   Прошла одна минута, за ней другая. Потом оператор сказал, что три минуты истекли, и мне пришлось вложить в автомат десять центов. Я начал подозревать, что девушка и в самом деле стала звонить в Нижнее отделение тяжких преступлений и сейчас заявит, что я мошенник. Однако вскоре она ответила:

   – Сообщаем вам, сэр, следующую информацию. У нас стоит на учете микроавтобус «Фольксваген» 1969 года, красно-белый, зарегистрирован на имя Артура Дж. Вайли, он проживает по адресу Веверли-стрит 574. Номерной знак вам нужен?

   – Будьте любезны.

   – S22-9438.

   – Спасибо, – сказал я и повесил трубку. Я посмотрел на часы: без двадцати четыре. Веверли-стрит находилась на окраине. Дорога туда займет примерно полчаса – от того места, где я оставил машину. Я быстро пошел в гараж, оплатил стоянку, дат чаевые дежурному и выехал с мрачным предчувствием.

Глава 23

   Дверь открыла хорошенькая брюнетка – приблизительно тридцати пяти лет. На ней были темные брюки и светло-зеленый свитер. Она встретила меня босая и ненакрашенная. Предварительно, через дверь, я сообщил, что я полицейский, и она пожелала взглянуть на мой значок. Молча изучив его, она отступила назад, приглашая меня войти. Я прошел в гостиную. Она была обставлена недорого, но со вкусом. Я сел на стул. Женщина села напротив меня.

   – Я разыскиваю Артура Вайли, – сказал я.

   – Я – Хелен Вайли, его жена. – У нее были голубые глаза. Она щурилась, глядя на меня через комнату, словно от близорукости или от боли. Она сжимала руки на коленях. – Его здесь нет, – сказала она. – Не знаю, где он сейчас.

   – А он не на работе?

   – Нет.

   – Откуда вы знаете?

   – Просто знаю. Зачем вы ищете его? Он что-то сделал?

   – Миссис Вайли, ваш муж работает?

   – Работал. Но сейчас я не знаю, где и кем. Он ушел с последней работы в июле.

   – С какой работы?

   – Он работал в бюро путешествий.

   – В каком?

   – «Шангри-Ла Трэвел», – ответила она. – На углу Холман и Шестьдесят первой.

   – Но вы не знаете, где он работает сейчас?

   – Понятия не имею.

   – Миссис Вайли, – продолжил я. – Вы с мужем живете вместе?

   – Нет, – сказала она. – Мы с марта живем раздельно.

   – Где он теперь живет?

   – Не знаю. Его адвокат тоже не знает. Из своей последней квартиры он выехал в июле, и с тех пор мы потеряли его след.

   – По какому адресу он проживал?

   – Там вы его не найдете.

   – Откуда вы знаете?

   – Я там была. В его квартире теперь живет пуэрториканская семья.

   – Почему вы туда отправились?

   – Я беспокоилась о нем. От него не было никаких вестей. Однажды позвонил Леон Айзнер, хозяин бюро путешествий, он сказал, что Артур не явился на работу. Поэтому я пошла к нему на квартиру. Думала, может, он заболел. Он ведь жил один, понимаете, и я подумала, что он болен. Пошла, чтобы выяснить. Я люблю его, понимаете? Все еще люблю.

   – Когда это было, миссис Вайли? Когда вы пошли к нему на квартиру?

   – В июле, сразу после праздника. Четвертое число выпало на четверг, а Леон позвонил мне в пятницу и сказал, что Артур не вышел на работу. Я сразу поехала к нему.

   – И его не было?

   – Не было. Там жили Диас. Это фамилия пуэрториканцев.

   – И вы не знаете, где он теперь?

   – Нет. Если бы знала, я думаю, мы могли бы все обговорить, мы бы снова... – Она пожала плечами и вдруг отвернулась и прижала ладони к лицу. Я ждал. Она встала, подошла к телевизору, на котором стояла сумка, открыла ее и вынула платок. – Извините, – сказала она.

   – Миссис Вайли, почему вы с мужем разъехались?

   – Честно говоря, не знаю.

   – Не было ли у него другой женщины?

   – Нет, не было.

   – Вы уверены?

   – Да. Я спрашивала его об этом. Когда он сказал... что хочет уйти... я, естественно, спросила: кто она? Но он сказал: «Нет, Хелен, никакой другой нет. Просто я хочу уйти». – Она высморкалась. В глазах стояли слезы. – После двадцати лет совместной жизни он просто решил уйти.

   – Дети у вас есть?

   – Нет.

   – В каком состоянии сейчас ваш брак?

   – Не знаю. Артур хочет развестись, и мои адвокаты говорят: никак не удержишь мужчину, если он решил бросить женщину. – Она отвернулась, пытаясь бороться с опять нахлынувшими слезами. – Простите, – сказала она. – Просто... мне кажется... если бы было немножко времени, мы с Артуром могли... все обговорить... и решить. – Она снова повернулась ко мне. – Я пыталась объяснить это ему по телефону, когда мы с ним говорили в последний раз. Как раз перед тем, как он исчез.

   – И что он ответил вам?

   – Он ответил, что хочет развестись. Он сказал, что будет продолжать вести переговоры. Он сказал, что если я не соглашусь на сделку, то пожалею об этом.

   – А вы уже вели переговоры о сделке между вами?

   – Да, через адвокатов. Я отвергала все предложения о сделке.

   – Почему?

   – Потому что я не желаю развода. Я знаю, что все предложения справедливые. Я знаю, сколько он может заработать. За те годы, что мы прожили вместе, он работал в самых разных местах. Но заработок его мало менялся. Так что я вижу, что предложения его справедливые, даже щедрые. Но понимаете... Если я пойду на сделку, то следующим шагом будет развод. А я... не хочу. Я хочу, чтобы Артур вернулся ко мне.

   – Кем ему случалось работать, миссис Вайли?

   – Ах, кем угодно! Он очень амбициозен: он менял работу, как только она ему надоедала. Или когда одолевала охота к перемене. Или когда он чувствовал, что это тупик. У него поразительное умение находить работу в любом месте. После войны в Корее – он служил во флоте – он сразу нашел работу, кассиром в банке. Это было в Сиэтле, мы вообще-то из Сиэтла. Потом, когда поженились, мы начади двигаться на восток, и Артур находил работу в самых неожиданных местах. Скажем, приезжали мы в крохотный городишко, в Тмутаракань, где, казалось, вообще никому не найти работы... На следующий день Артур являлся домой: его уже наняли поваром, или агентом по сбыту автомобилей, или... ну, кем угодно. Он продавал ширмы и оконные рамы, работал парикмахером, торговал недвижимостью... Он хороший кормилец.

   – А последняя его работа была в бюро путешествий.

   – Да. Он пошел туда работать в надежде, что у нас будут бесплатные поездки. Он всегда хотел съездить в Европу. Я думаю, он надеялся, что Леон пошлет его туда для изучения различных маршрутов и мест отдыха. Но вместо него всюду ездил сам Леон. А Артур только сидел в конторе, заказывал номера в гостиницах да выписывал авиабилеты... Ему до смерти все наскучило. Неудивительно, что он ушел. Хотите, я вам что-то скажу? Мне думается, что Артур не мог найти себе места в работе и поэтому решил, что виноват наш брак. Бывает такое?

   – Бывает, – подтвердил я.

   – Боюсь, что он не вернется, – вдруг сказала она. – Боюсь, я больше его не увижу.

   – Почему вы это говорите?

   – Он не послал мне ни доллара с июля, когда исчез. До этого он посылал мне чек ежемесячно – сумму, о которой договорились наши адвокаты. Но с июля я ничего не получала. По-моему, он окончательно отказался от меня.

   – Когда он уехал отсюда – когда он уехал из этой квартиры в марте, – что он взял с собой?

   – Одежду, книги. И все.

   – Паспорт?

   – У него не было паспорта. Он никогда не выезжал за границу.

   – Сберкнижки? Акции? Сберегательные сертификаты? Облигации?

   – Оставил мне сберкнижку. Там очень мало. За все годы скопить удалось немного.

   – С июля вы предпринимали попытки найти его?

   – Я звонила в Бюро по поиску пропавших без вести. Думала нанять частного детектива, но на это нет денег. Отец посылает мне деньги, не много, но достаточно, чтобы продержаться.

   – Миссис Вайли, – сказал я. – У вас есть какие-нибудь последние фотографии вашего мужа?

   – Да, – ответила она. – Хотите посмотреть?

   – Покажите, пожалуйста.

   Она встала и быстро вышла из комнаты. Ее не было минут пять. Я слышал, как где-то в другой комнате открывались и закрывались ящики. Она вернулась с альбомом и положила его на кофейный столик передо мной.

   – Большинство старые, – сказала она. – Но некоторые сделаны в феврале, как раз перед тем, как он ушел.

   Я открыл альбом, пробежал глазами фотографии Хелен и Артура в отрочестве, потом коротко поглядел на его снимки, где он – молодой моряк в форме, и обратился к последним страницам.

   – Это мы фотографировались в феврале, – сказала Хелен. – На выходные мы ездили в Мэйн.

   В основном на снимках была Хелен, но попалось несколько удачных фото одного Артура и их вдвоем, очевидно, снятых кем-то третьим. На всех – Хелен улыбалась. Артуру по виду было едва за сорок. Неизменная трубка в зубах, светлые густые волосы, подстриженные под «афро», светлые мохнатые брови, светлые усы, отвисающие, как у моржа. Все снимки делались в полный рост, но фотографии часто бывают обманчивы, если пытаться по ним определить рост и вес человека в теплом зимнем пальто.

   – Какой рост у вашего мужа? – спросил я.

   – Пять футов одиннадцать дюймов, – сказала она.

   – Сколько он весит?

   – Сто девяносто фунтов. Он крупный мужчина. И очень красивый.

   Я промолчал. И снова стал рассматривать самые последние фотографии. Я никогда не встречался с Артуром Дж. Вайли, но в нем было что-то знакомое. Я пролистал альбом обратно, к середине. Здесь были снимки молодоженов на каком-то ранчо, потом на фоне гор, еще один снимок, где Хелен стояла, облокотясь о крыло «Олдсмобиля», еще один, где Артур, ухмыляясь, держал на руках утенка.

   – Когда он отрастил усы? – спросил я.

   – Когда поступил на работу в банк в Сиэтле. Ему казалось, что с усами он выглядит старше и более почтенно.

   – Какой это был год?

   – Пятьдесят третий. Как только он ушел из ВМФ. По-моему, так.

   – И с тех пор он носит усы?

   – Всегда. Без усов я бы его не узнала.

   Я листал альбом от конца к началу, против течения времени, пока не дошел до начала, вернее – до начала Хелен и Артура. Встречались фотографии Хелен в спортивной юбке и белом свитере с буквой «S». Была карточка с Артуром за рулем «Шевроле» модели 1948 года, его густые светлые волосы отчасти скрывала бейсбольная шапочка, сдвинутая на затылок. Были карточки, где они вдвоем, в купальных костюмах, лежали на траве, на крутом берегу у озера. На других карточках Артур стоял в военно-морской форме. Одна из них, сделанная еще в учебном лагере, привлекла мое внимание. Артур был безусый, а волосы были подстрижены так коротко, что он казался почти лысым.

   Я уставился на карточку.

   Затем я закрыл альбом, встал и сказал:

   – Большое спасибо, миссис Вайли, вы были очень любезны.

   – Что натворил Артур? – спросила она. – Вы не сказали, что он сделал.

   Я ушел, не ответив на ее вопрос.

   Во всяком случае, Артур Дж. Вайли сделал две вещи.

   Первое. Он устроил исчезновение в июле, воплотившись в Амоса Вейкфилда, снимающего квартиру напротив Натали на Оберлин-Кресент.

   Второе. Он выбрил голову наголо и сбрил усы. Больше не существовало густых волос и отвисающих усов. Единственным напоминанием о светлом жеребце, которого видел Каррадерс, были светлые мохнатые брови.

* * *

   Разгадка любого преступления всегда сводилась к одной из трех причин: любовь, деньги или безумие – ну как же мне это наскучило! Сколько раз в прошлом мне приходилось расследовать дела, когда муж уходил от жены к другой женщине и изображал исчезновение! Сбегающий муж всегда изменял имя. При этом Артур Вайли, превратившись в Амоса Вейкфилда, сохранил свои привычные инициалы А. В. И это, надо сказать, было весьма типично. Также характерно для сбегающего супруга изменять внешность, обесцвечивая или крася волосы, отращивая или сбривая усы, надевая очки или оттеночные контактные линзы, поступая на работу, какой никогда прежде не занимался. В случае Вайли работа не представляла проблемы: он мог подобрать себе работу где угодно. И в то время, как заблудший муж исчезал в силу целого ряда личных причин, основными мотивами все равно оставались любовь или деньги. Как правило, муж не желал больше расходовать эмоции на свою бывшую жену или не желал поддерживать свои финансовые обязательства по отношению к ней.

   Классическая ситуация. Передо мной был классический муж в бегах. Когда я понял это, когда я понял, что столкнулся с типичным случаем, – я почувствовал гнетущее разочарование. Я сразу вдруг увидел всю картину целиком. И хотя за автором следовало признать некий талант, тем не менее глупость исполнения разочаровала меня. Теперь я знал, какой будет следующий шаг. Я не знал, ни когда это произойдет, ни где это случится, ни как Натали с Артуром предполагают добавить убедительности после такой неряшливой прелюдии. Но, несомненно, произойдет все это скоро, если я не доберусь до них раньше и не остановлю поезд, бегущий по расписанию, установленному в воскресную ночь. Но самое печальное то, что все это уже не имело значения. Останови я их или нет, беда уже произошла. Невинный посторонний по имени Питер Грир уже потерял жизнь.

   Я уныло запустил двигатель и выехал в направлении Оберлин-Кресент.

Глава 24

   Я не ожидал, что Вайли окажется дома, и он не обманул моих ожиданий. Или же, если взглянуть иначе, его отсутствие было в высшей степени оскорбительным в том смысле, что его действия полностью соответствовали моим предположениям. На часах было около шести тридцати. Сумерки спускались на город, приближалось ночное время. Если Вайли собирался сделать с трупом Джона Хиллера то, что я предполагал, то темное время суток подходило для этого как нельзя лучше. Стэн Дурски казался озадаченным. Он пустил меня в квартиру, воспользовавшись запасным ключом, и ходил за мной следом, глядя, как я выдвигаю пустые ящики и открываю пустые шкафы.

   – Похоже, он бежал из курятника, – сказал он.

   – Похоже. Вы видели, как он уходил?

   – Нет, – ответил Дурски.

   – Он говорил вам, что думает выехать?

   – Нет. Вообще за квартиру уплачено до первого октября. Вот только мебель меня беспокоит. Ведь я должен как-то избавиться от всего этого мусора, – он покачал головой.

   – Мистер Дурски, – сказал я, – вчера ночью от одиннадцати тридцати до двенадцати вы спали?

   – Да, – ответил он.

   – Вы не видели, когда мистер Вейкфидд прошел домой?

   – Нет.

   Я опять осмотрел квартиру. Я не смог найти ничего, что указывало бы на то, куда он пошел. Я поблагодарил мистера Дурски, спустился вниз и прошел в гараж, где Натали Флетчер обычно оставляла свой микроавтобус. В конторке сидел другой дежурный, но слушал он ту же самую – передававшую рок-музыку – станцию. Я представился и сказал, что разыскиваю «Фольксваген», микроавтобус, выпуска 1969 года.

   – Красно-белый? – спросил он.

   – Да.

   – Это мистера Вейкфилда, – сообщил он. – Он был здесь совсем недавно. Я чуть было не узнал его.

   – Что вы хотите этим сказать?

   – Ему пришлось сбрить все волосы. И усы тоже. У него какая-то кожная болезнь. Доктор велел ему сбрить все подчистую. Неплохо, да? Он стал похож на того парня по телевидению. Ну, того, что играет лысого полицейского, – как его звать?

   – В котором часу он был здесь?

   Дежурный взглянул на часы.

   – Примерно полчаса назад, – ответил он. – Положил в микроавтобус чемоданы и укатил.

   – Не было ли еще какой вещи в автобусе?

   – Какой такой вещи?

   – Скажем, длиной пять футов одиннадцать дюймов?

   – Чего?

   – Какой-то вещи, завернутой в чехол или укутанной во что-то?

   – Нет, никакой такой вещи я не заметил, – ответил дежурный.

   – Вы были здесь, когда он приходил прошлой ночью?

   – Нет, я ухожу в одиннадцать. Он, видимо, был позднее. В это время дежурил Мануэль. Его смена с одиннадцати до восьми.

   – У вас есть телефон Мануэля?

   – Чего?

   – Я хочу позвонить ему.

   – А, конечно, вот здесь, на стене. Видите листок вон там? Это список всех, кто здесь работает.

   Я посмотрел на листок. На нем было полдюжины фамилий, написанных от руки. Я нашел имя Мануэля Герреры, а рядом телефонный номер.

   – Спасибо, – сказал я, вышел из конторки на территорию гаража и воспользовался настенным телефоном-автоматом рядом с мужской уборной. В ноздри мне ударил тот же самый запах затхлой мочи. После шестого гудка ответила женщина с испанским выговором. Я сообщил ей, что мне нужен Мануэль.

   – Пожалуйста, обождите, – сказала она.

   Когда Мануэль взял трубку, я узнал по голосу того человека, который накануне позволил мне рыться в его мусорной корзине.

   – Говорит лейтенант Смок, – назвался я. – Мы с вами беседовали прошлой ночью о микроавтобусе Натали Флетчер.

   – Да, – сказал он. – Ну, как движется дело?

   – Отлично, – ответил я. – Вы работали, когда Амос Вейкфилд приехал на своем микроавтобусе «Фольксваген»?

   – Да, – сказал он. – Он приехал около полуночи.

   – В машине что-нибудь было?

   – Что вы имеете в виду?

   – Случайно не обратили внимания, не было ли чего-нибудь на полу машины?

   – Только ковер.

   – Какого рода ковер?

   – Ну, просто ковер, свернутый в рулон.

   – Он сказал что-нибудь про ковер?

   – Просто попросил меня приглядывать за ковриком, вот и все. Я отогнал машину на второй этаж и запер все двери.

   – Хорошо, – сказал я. – Большое спасибо.

   – Не стоит благодарности.

   Казалось, я его озадачил. Я повесил трубку и вышел из гаража. Темное небо на западе было пурпурным от заката. Я поглядел на часы. Семь минут восьмого. Через пять минут совсем стемнеет.

   Ковер. Тело Джона Хиллера он завернул в ковер. Это придумала Натали? Вспомнились ли ей времена юности, когда ее, завернутую в ковер, вносили пред очи Цезаря? Я тяжко вздохнул, нашел платный телефон, который не располагался у самой уборной, набрал номер мастерской по ремонту телевизоров Джона Гаравелли, но никто мне не ответил. Тогда я позвонил к себе домой. Через двенадцать звонков я повесил трубку. Лизетт уже ушла.

Глава 25

   Когда я добрался до двенадцатого участка, было без десяти восемь. Дежурный сержант сказал мне, что капитана Куперы нет. Я спросил детектива Горовица, но сержант ответил, что его тоже нет. Я не стал спрашивать О'Нила. Вместо этого я вежливо поинтересовался, можно ли воспользоваться платным телефоном в комнате отдыха. Сержант пожал плечами. Я прошел в следующую комнату. Там сидел патрульный в майке и потягивал кофе. У меня было чувство, что это тот же самый патрульный, что вчера. Я вошел в телефонную кабину, закрыл за собой дверь и набрал номер двенадцатого участка. Я услышал, как рядом в дежурной комнате зазвонил телефон.

   – Двенадцатый участок, – ответил дежурный сержант. – Сержант Коулз на проводе.

   – Капитана Куперу, – сказал я.

   – Кто спрашивает?

   – Младший инспектор Уолш.

   – Минуту, сэр.

   Ждать не пришлось.

   – Капитан Купера слушает, – произнес Купера.

   – Купера, это Бен, не вешай трубку.

   – Дымок, я тебе сказал...

   – Я здесь, в комнате отдыха, – продолжал я. – У меня для тебя есть кое-какие сведения.

   – Какого рода?

   – Я знаю, кому принадлежит тот «Фольксваген». У меня есть его номер.

   – Заходи, – сказал он. – Ты меня позабавишь.

   Я повесил трубку и снова вернулся в дежурную комнату. Купера уже звонил сержанту. Когда я приблизился к письменному столу, сержант буркнул:

   – Можете проходить. Не знаю, чего они себе там думают.

   Я прошел через комнату к двери с матовым стеклом и постучал.

   – Да-да, – произнес Купера, – заходи.

   Он не предложил мне стула. Вместо этого он ткнул в меня пальцем и сказал:

   – Не смей больше называть себя Усилием, понял?

   – Извини.

   – Ну, давай послушаем, что ты нарыл. – Его хмурое выражение вдруг сменилось странной улыбкой. Только что он сказал мне, что я его позабавлю. Кажется, он начал забавляться еще до того, как я заговорил.

   – Микроавтобус зарегистрирован на имя Артура Дж. Вайли, адрес Веверли-стрит, 574, – сказал я. – Номерной знак S-22-9438.

   Купера улыбался. И этим нервировал меня. Он знал что-то, чего не знал я.

   – Рассказывай, – потребовал я.

   – Что тебе рассказать, Бенни? Я просто хочу поблагодарить тебя за прекрасную работу. Ты все еще хороший полицейский.

   – Ты уже знаешь, кто владелец микроавтобуса?

   – Да, мы знаем.

   – И давно?

   – С тех пор, как ФБР сообщило нам.

   – Вы нашли отпечатки на ломике, – сказал я. – Это было в отчете из лаборатории.

   – На подвеске, – кивнул Купера. – Хороший отпечаток большого пальца. Поскольку в нашей картотеке по установлению личности ничего не нашли, мы запросили ФБР. Ответ получили около пяти часов. Тот, кто оставил отпечаток большого пальца, служил в ВМФ во время войны в Корее. Преступлений за ним не числится, но в деле есть его отпечатки.

   – Артур Дж. Вайли, – сказал я.

   – Он, – подтвердил Купера.

   – Так что после этого вы позвонили в Бюро регистрации автотранспорта.

   – Правильно, – сказал Купера. – Нам ответили, что красно-белый микроавтобус «Фольксваген» зарегистрирован на имя Артура Дж. Вайли, проживающего по адресу: Веверли-стрит, 574. Мы сразу запустили эту информацию по телетайпу. – Его ухмылка приобрела какой-то скабрезный оттенок.

   – И тогда О'Нил поехал на окраину побеседовать с Хелен Вайли.

   – Именно так, – сказал Купера. – Он не слишком обрадовался, узнав, что ты там уже побывал. Вы разминулись минут на десять.

   – Она сказала ему, что не могла разыскать мужа с июля?

   – Сказала. Дала нам хороший снимок.

   – Здоровый парень, густые волосы, отвисающие усы?

   – Да.

   – Он так больше не выглядит, Купера.

   Казалось, на секунду Купера смутился. Но тут зазвонил телефон.

   – Капитан Купера слушает, – сказал он. – Да. Да. Где? Хорошо, выезжаю. – Он повесил трубку, нажал кнопку у основания аппарата и обождал. – Дэнни, мне только что звонили из пятого участка, в центре города. Нашли этот самый «Фольксваген». – Несколько секунд он прижимал трубку к уху и слушал. – Спускайтесь. Поеду с вами. – Он повесил трубку. – Ты слышал? – спросил он.

   – Да.

   Он снова снял трубку, нажал другую кнопку и сказал:

   – Сержант, мы с О'Нилом выезжаем. Если позвонит Горовиц, скажи, что мы у моста Толивер-Стрит-Бридж, на подъездной дороге. Он найдет. – Он повесил трубку и снова поглядел на меня.

   – Дай мне поехать с вами, Купера, – попросил я.

   – Ты нам не нужен.

   – А ведь бывало и по-другому.

   Он не ответил. Но когда спустился О'Нил, он сказал ему, что я поеду с ними. О'Нил нахмурился. Шляпа сидела у него на затылке, как у полицейских в фильмах тридцатых годов. На подбородке и щеках торчала однодневная щетина. Он поджал губы.

   – С какой стати? – спросил он Куперу.

   – Он старался нам помочь, – ответил Купера. – Пусть поедет с нами.

   Они поглядели друг на друга.

   – Только не мешай, – предупредил О'Нил, не желая ронять свое достоинство в присутствии старшего по званию. – Мы расследуем тяжкое преступление.

Глава 26

   В самом узком месте реку Мередит пересекает мост Толивер-Стрит-Бридж, соединяя два городских района. Вдоль ближайших улиц стоят склады, и с наступлением темноты улицы пустеют. Подъездная дорога к мосту проходит по берегу, по Л-авеню. От крутого спуска к воде дорога отделена металлическим ограждением, часть которого – протяженностью в двадцать пять футов – ремонтировалась. Именно здесь «Фольксваген» сбил временный деревянный заборчик. Микроавтобус лежал на боку и дымился примерно в пятидесяти футах ниже дорожного полотна. Когда мы приехали, пожарные еще тащили шланги вверх по склону. Перекрывая квартал с обеих сторон, на Л-авеню стояли две патрульные машины. Еще одна находилась рядом с двумя пожарными машинами. Ее водитель сообщил об аварии в пятый участок. Дежурный сержант сообразил, что номер микроавтобуса упоминался в телетайпе от Куперы, и сразу позвонил в двенадцатый участок.

   В департаменте полиции используется «Пособие по расследованию убийств и смертельных случаев, возбуждающих подозрения». Согласно пособию, ведущий расследование должен задать шесть вопросов полицейскому, оказавшемуся первым на месте происшествия. С целью запоминания этих шести вопросов предлагается держать в голове кодовое слово NEOTWY. Каждая буква этого слова соответствует последней букве очередного вопросительного слова. Забыть эти простые вопросы может разве что склеротик. Однако в нашем городе департамент полиции не желает рисковать. Итак, вот эти шесть вопросительных слов:

   N – when (когда?),

   Е – where (где?),

   О – who (кто?),

   Т – what (что?),

   W – how (как?),

   Y – why (почему?).

   Ведущему расследование предписывается использовать эти вопросительные слова, в точности соблюдая порядок их расположения. При допросе патрульного детектив Дэниэл О'Нил использовал их, неукоснительно соблюдая очередность. Мы с Куперой стояли рядом и слушали. Вокруг нас суетились пожарные: сворачивали шланги и втаскивали в машины. Неподалеку взвизгнула сирена «Скорой помощи».

   – Когда вы засекли аварию? – спросил О'Нил.

   – Примерно в семь тридцать, – ответил патрульный. – Мы как раз закончили объезжать склады и двигались в северном направлении по Л-авеню. И тут увидели пожар внизу. Я включил рацию, а мой партнер Фредди побежал вниз с огнетушителем. Но толку было мало. Фредди вернулся, он записал номерной знак – я сразу передал номер по радио. Ну, Фредди счастливчик! Он еще не добрался доверху, как рванул бензобак.

   О'Нил не стал спрашивать «где». Он уже знал, где находился «Фольксваген» – в пятидесяти футах вниз по склону. Он перешел к вопросу «кто», слегка изменив форму, предложенную в пособии:

   – Кто-нибудь был в микроавтобусе?

   – За рулем сидел мужчина, – ответил патрульный. – Точнее, его останки.

   – Вы прикасались к нему?

   – Нет, сэр, – он словно обиделся на такой вопрос.

   – Здесь на улице нашли что-нибудь? – Это была вариация вопроса «что». Он пытался понять причину, из-за которой автомобиль смел деревянную преграду и слетел с дороги.

   – Какого рода, сэр? – спросил патрульный.

   – Следы протектора, битое стекло. – Любой подобный след мог бы показать, что в аварии принимало участие еще какое-нибудь транспортное средство. О'Нил правильно ставил вопросы.

   – Нет, никаких следов, сэр.

   – Свидетели есть?

   – Мне не известны. В темное время здесь пусто.

   – Другие транспортные средства на улице были?

   – Нет, сэр, ни одной машины. На подъездной дороге стоянка запрещена, сами знаете.

   – Я спрашивал, не проезжал ли кто-нибудь мимо?

   – Нет, сэр, улица была пуста.

   – Хорошо, спасибо, – сказал О'Нил. Он знал, что не получит ясных ответов на вопросы «как» и «почему», предлагаемых в пособии. Однако он не хотел терять время. Вместо этого он пошел на то место, где микроавтобус слетел с дороги, сбив деревянное ограждение. След торможения обыкновенно виден невооруженным глазом на дорожном покрытии – даже на сухом и не на пыльном. Но никаких следов протектора нигде не было. Осколки битого стекла ни на асфальте, ни на откосе тоже не обнаружились. Следы шин, оставленные в глине откоса, показывали направление, в котором съезжал вниз автомобиль. Мы изучали эти следы, когда подъехала «Скорая помощь». Звук сирены напомнил О'Нилу, что ему потребуется медэксперт. Он пошел к патрульной машине и попросил водителя вызвать его. О'Нил все еще не знал, кто стал жертвой аварии. Я же не стал говорить, что знаю, кто находится в дымящемся микроавтобусе.

   Молодой врач и медбрат из «Скорой помощи» были недовольны тем, что их заставляют ждать приезда медицинского эксперта. О'Нил послал одного из патрульных за кофе. Через сорок минут прибыл помощник медэксперта. К тому времени пожарные машины уехали. Медэксперт наполовину соскользнул, наполовину сбежал по круче к «Фольксвагену». Передом автомобиль наскочил на валун, и при последующем взрыве была уничтожена часть крыши и одна дверь. Затем автомобиль загорелся и несомненно горел очень интенсивно: отчасти выгорело даже внешнее лакокрасочное покрытие. Задняя часть микроавтобуса была полностью разворочена, во все стороны торчало рваное железо.

   За рулем сидел мужчина. Помощник медэксперта отвернулся, чтобы не вдыхать запах горелой плоти и волос. Он обвязал лицо платком – от вони. Полицейский фотограф делал снимки. Вспышки фотоаппарата придавали праздничный вид мрачной сцене. Когда все снимки были сделаны, медэксперт спросил, можно ли вытащить труп из машины. О'Нил дал согласие и попросил сотрудников «Скорой помощи» сделать это. Они сразу же начали выполнять поставленную задачу, однако по их лицам было видно, что это не доставляет им радости. Медэксперт открыл свою черную сумку и взялся за работу. О'Нил подошел ко мне. На месте происшествия мы уже находились полтора часа, но никто еще не знал, кто сгорел в «Фольксвагене». Кроме меня.

   – Что ты думаешь? – спросил меня О'Нил. Я был удивлен. Я не ожидал, что он заинтересуется моим мнением.

   – А что думаешь ты? – переспросил я. Двое уважаемых мною полицейских говорили, что О'Нил – хороший полицейский. Пока что он никак не разубедил меня в их мнении.

   – Меня беспокоит, что отсутствуют следы протектора, – сказал он. – Должны же быть следы шин, как ты считаешь? Если человек слетает с дороги, обязательно должны быть следы.

   – Да, – сказал я.

   – Кроме того, ты заметил следы на откосе? Автомобиль съезжал прямо вниз, не наискось. Несколько необычно, а?

   – Да, – опять согласился я.

   – То есть, если человек теряет управление и слетает с дороги, едва ли он сбивает ограду именно под таким углом.

   К нам подошел Купера.

   – Дэнни, – сказал он. – Медэксперт нашел кое-что. Мелочи, которые ты приобщишь к делу.

   – Спасибо, капитан. – О'Нил направился к микроавтобусу. Мы с Куперой последовали за ним.

   В кармане покойника медэксперт нашел обгорелый бумажник. Одежда на верхней части туловища выгорела совершенно, но на ногах еще оставались обрывки ткани. Медэксперт передал бумажник О'Нилу, тот сразу прикрепил к нему ярлык и затем просмотрел содержимое. Внутри было двадцать долларов купюрами по пять и одному и потемневшее, но еще читаемое водительское удостоверение.

   – Права принадлежат Артуру Дж. Вайли, – произнес О'Нил.

   – Дайте взглянуть, – сказал Купера.

   Мы стали разглядывать их вместе. Водительские права были выписаны год назад в августе, срок их действия истекал лишь через два года. Адрес владельца был обозначен по улице Веверли-стрит, дом 574. Медэксперт снял перстень с печаткой с правой руки покойника. Он сказал О'Нилу, с какого пальца снят перстень, а затем отдал его. На перстне стояли инициалы «А. Дж. В.». О'Нил сунул перстень в конверт для вещественных доказательств. С левой руки покойника медэксперт снял обручальное кольцо. И снова он отметил палец и руку, а затем передал кольцо О'Нилу. С внутренней стороны кольца были выгравированы имена «Артур» и «Хелен», и еще стояла дата «3/8/54».

   Я посмотрел на покойника. Больше всего от огня пострадали лицо, руки и передняя часть туловища. Практически все волосы головы выгорели, но несколько светлых пучков сохранились. Лицо было неузнаваемо, обугленная и бесформенная масса спекшегося мяса. Обожженные и почерневшие пальцы скрючились, как клешни. Вонь стояла нестерпимая. Вниз по круче осторожно съезжал грузовик департамента полиции. На секунду фары ярко осветили тело. Купера отвернулся.

   – Господи, – сказал он.

   – Ожоги четвертой степени, – заявил медэксперт. – Можете записать как причину смерти.

   Водитель грузовика выключил двигатель. Он вышел из кабины и подошел к ним.

   – Кто здесь главный? – спросил он.

   – Я, – сказал О'Нил.

   – Хотите поднять микроавтобус?

   – Да.

   – Хорошо, поставим лебедку.

   – Я все закончил, – сообщил медэксперт. – Давайте скажем об этом врачу «Скорой помощи».

   Карабкаясь вверх по откосу, я поравнялся с медэкспертом. Это был тучный, невысокого роста человечек – он тяжело дышал от подъема.

   – Как зубы? – спросил я.

   – Зубы?

   – Зубы трупа. Пострадали от огня?

   – Обуглились, – ответил он. – Но все на месте.

   – Спасибо, – сказал я.

   Снизу доносились громкие голоса рабочих, прицеплявших трос к микроавтобусу. Наверху, на дороге медэксперта ожидал О'Нил.

   – Как, по-вашему, это произошло? – спросил он.

   В обязанности медэксперта не входили догадки. Тем не менее он рискнул высказать свое предположение.

   – По всей видимости, от удара взорвался бензобак, – начал он. – Налицо типичные ожоги. При подобных взрывах наиболее обожжены бывают те части тела, что оказались ближе всего к взрыву. К тому же пострадавший некоторое время запекался в салоне, пока не прибыли пожарные. Дерма сжалась, стала хрупкой, отмечаются широкие эллипсовидные трещины – вы заметили, вероятно? Волосы сожжены, естественно. Роговая оболочка мутная. – Медэксперт пожал плечами. – Вот и все, наверное.

   О'Нил пошел к «Скорой помощи» – сказать им, что могут забрать тело. Фотограф полиции щелкал камерой, направляя ее на разбитые доски бокового ограждения, щепки и на следы шин в глине. Тут же присутствовал репортер утренней бульварной газеты. Он спросил у Куперы, что произошло.

   – Комментариев не будет, – отрезал Купера.

   – Ладно вам, капитан, – жалостливо увещевал его репортер.

   – Допуск на территорию ограничен, – строго сказал Купера. – Рекомендую вам удалиться.

   Репортер упер руки в боки и уставился в спину Куперы, который стал спускаться вниз по откосу. Лебедка подняла «Фольксваген», и он теперь стоял на всех четырех колесах. О'Нил приблизился к патрульным, обнаружившим горящий микроавтобус. Они пили кофе из картонных стаканчиков. Когда я подошел к ним, он разговаривал с водителем.

   – ...попали на место происшествия, – говорил он, – как выглядел пожар?

   – Что вы имеете в виду?

   – Какая часть автомобиля горела?

   – Передняя. Знаете, где кресло водителя? Вот эта часть и горела.

   – И вы бросились туда вниз с огнетушителем?

   – Мой напарник. Фредди, – ответил он и указал на товарища.

   – Да, – подтвердил Фредди. – Пытался побрызгать через окно. Стекло было разбито, оттуда вырывался огонь. А я все думал про этого несчастного за рулем. Думал спасти его. Хотя ясно, что он уже был мертв. В любом случае, наши огнетушители не годятся для борьбы с таким пожаром.

   – Что было дальше?

   – Огнетушитель кончился. А я испугался, что взорвется бак с горючим. Поэтому я запомнил номерной знак и бросился вверх, обратно к дороге.

   – Когда взорвался бензобак?

   – Как только я добежал до моей машины. Верно? – спросил он, обращаясь к напарнику.

   – Не позже чем через две-три минуты.

   – Спасибо, – сказал О'Нил. Когда мы снова начали спускаться по откосу, он повернулся ко мне и произнес: – Ну и вонища.

   Он был прав. Вонь стояла до небес. Купера находился внизу, осматривал салон. В бардачке он нашел техпаспорт и передал О'Нилу. Техпаспорт был выписан на имя Артура Дж. Вайли, Веверли-стрит, 574. В замке зажигания торчал ключ, а на цепочке висело еще несколько ключей. Два из них были похожи на ключи от дома.

   – Готов поспорить, что эти два ключа – от квартиры на Веверли-стрит, – сказал О'Нил. Он положил ключи в конверт и пошел в заднюю часть микроавтобуса. Там он нашел остатки того, что когда-то было синим ковром. На одном из истертых кусков он обнаружил темно-коричневое пятно.

   – Кровь? – спросил Купера.

   – Возможно, – ответил О'Нил. – Лабораторный анализ покажет. – Он присоединил к кускам ярлыки и положил их в большой конверт. Потом он повернулся ко мне и спросил: – А ты что думаешь?

   – Я думаю, ты был прав, когда заметил отсутствие следов шин и битого стекла, – сказал я.

   – Да. Но меня беспокоит еще кое-что.

   – Что, например? – спросил Купера.

   – Ожоги. Медэксперт говорит, они четвертой степени. На лице, на руках, на передней части тела. Типично для взрыва. Но бензобак находится в задней части микроавтобуса. Если бензобак взорвался позади Вайли, каким образом самые сильные ожоги оказались у него на передней части туловища? Патрульный говорит, что, когда он прибежал с огнетушителем, пылала только передняя часть автомобиля. Бак рванул после того, как патрульный поднялся наверх.

   Купера молчал. Пусть сами думают, решил я. А то я все время наступаю на пятки О'Нилу. Он молод, опыта у него не так много, но он очень внимателен и дьявольски умен!

   – Ну, твои догадки? – спросил его Купера.

   – Я думаю, кто-то облил кресло водителя и самого шофера бензином, – сказал О'Нил. – Или какой-нибудь летучей жидкостью. Микроавтобус столкнули с кручи. Он взорвался, когда ударился о валуны внизу. Бензобак взорвался позже.

   – Бенни? – спросил Купера.

   – Думаю, он прав.

   – Знаете, что еще меня беспокоит? – сказал О'Нил. – Если преступник хотел добиться взрыва, откуда у него была такая уверенность? Даже если он закрыл все окна, откуда он знал, что испарения в замкнутом пространстве взорвутся?

   – Может, он просто бросил внутрь спичку, а потом спихнул вниз автомобиль? – предположил Купера.

   – Да, но тогда был бы пожар, а не взрыв. Я видел машины, которые переворачивались по десять раз и не взрывались. – О'Нил покачал головой. – Как бы он ни проделал это, сделано очень искусно. Это не несчастный случай. Кто-то убил Вайли. – Он был очень доволен своей логикой. Итак, он нашел ответы на вопросы «когда», «где», «кто» и «что», содержащиеся в кодовом слове NEOTWY. Он был лишь отчасти уверен в ответе на вопрос «как». Но заинтригован он был тем же самым, чем и я. Откуда уверенность во взрыве?

   – По-моему, за рулем был не Вайли, – сказал я.

   Ни О'Нил, ни Купера не выразили особого удивления. До сей минуты высказанная мною мысль не приходила им в голову. Но они не стали насмешливо ухмыляться, обмениваться издевательскими улыбками или перемигиваться. Хотя в микроавтобусе и было достаточно всевозможных подтверждений личности погибшего, оба знали, что покойник пострадал от огня до неузнаваемости. Поэтому они готовы были выслушать меня.

   – Вы может взять зубную карточку Хиллера? – спросил я.

   – Хиллера? – удивился Купера.

   – Его труп Вайли стибрил прошлой ночью, – объяснил О'Нил. Он помолчал. – Да, его зубная карточка. Да. – Он покачал головой. – С ума сойдешь, пока догадаешься, зачем кому-то понадобился чужой труп.

   Купера соображал медленнее. Когда наконец до него дошло, он сказал:

   – А, теперь я понял. – Он тоже покачал головой. – Будь я неладен!

   О'Нил вдруг вспомнил о чем-то.

   – Боже, – сказал он. – Ведь огонь не разрушил его зубы, а?

   – Нет, – подтвердил я. – Медэксперт говорит, что они в порядке.

   – Хорошо, – словно с облегчением сказал О'Нил. По зубам устанавливается личность. Так же, как по опечаткам пальцев. Оставалось только взять зубную карточку Хиллера и сравнить с ней зубы обгорелого покойника. Таким путем он не узнает, где находится настоящий Артур Вайли. Но, по крайней мере будет знать, что убийца бродит где-то. – Надо продолжать дело, – сказал он. – Смок, – он, поколебавшись, неуклюже протянул руку, – спасибо.

   Когда мы стали подниматься вверх к дороге, лицо О'Нила светилось от радости. Бессмысленно рассказывать ему, как угнетен был я. Некоторые вещи служащим департамента полиции понять не дано.

Глава 27

   Если я правильно просчитал, Артур и Натали запланировали еще кое-что сделать, прежде чем уехать из города навсегда. Я знал, что и знал, где. Я не знал только – где именно. Поэтому я снова пошел в квартиру.

   Я посадил Генри на хвост Натали в час тридцать дня, а сейчас уже десять тридцать вечера, а от него нет никаких вестей. Конечно, он мог звонить мне через некоторое время после того, как ушла Лизетт. Возможно также, что он взял след Натали после ее встречи в два часа с Сузанной Мартин и не звонил, боясь потерять ее. Были и другие вероятности... Артур и Натали, считай, уже сидели в мешке. Но мало ли что?

   Предположим, Натали не пошла на встречу с Сузанной в два часа? Или, предположим, Генри стал следить за ней, когда она выходила из дома на Девяносто шестой улице, а потом потерял ее? Или допустим даже, что Натали с Артуром не запланировали пойти туда, куда – согласно моему предположению – они должны были явиться в полночь? Будет ли это означать, что они улетят за горизонт, лишенные прошлого (по крайней мере, его прошлого), свободные от Хелен Вайли, от преследования полиции, свободные от всего, кроме собственной совести?

   Никаких шансов.

   Я знал, кем они планировали стать. Поэтому я был до известной степени уверен, что они примут участие в полуночной мессе, которую Натали наметила в своем календаре. Месса была назначена в их честь. Месса должна была освятить некий обряд. Хотя она не накладывала легальных обязательств, но Натали, видимо, настояла на ней: мужчина, совершающий убийство, чтобы покончить с прошлым, согласится на что угодно.

   Рано или поздно, но они получат свое.

   Сегодня ночью, или через три недели, или через три месяца, или через три года к ним в дверь постучат. За дверью будут люди из полиции, они вежливо объяснят, что явились в связи с обвинением по делу об убийстве Питера Грира, а также по более мелкому делу о краже и поджоге трупа Джона Хиллера. Это ошибка, скажет мужчина. Никакой я вам не Артур Вайли. Я готов показать вам всякие бумаги, из которых ясно, что...

   Нет, Артур, ничего не получится.

   Просто проходи тихонечко следом за полицейскими: у нас в штате нет смертной казни за убийство.

   Я угрюмо сидел на кухне и ждал звонка. В квартире было необыкновенно тихо; даже птица приумолкла. Я вспомнил, что целый день не разговаривал с Марией, но побоялся звонить ей, чтобы не занимать линию.

   – Ты проголодался? – спросил я ворона.

   Птица промолчала.

   – Эдгар По! – сказал я. – Ты голоден?

   Ворон пискнул. Он не каркнул, не крикнул, не заклекотал. Он пискнул. Я пошел к буфету, вынул консервную банку с тунцом, открыл и положил ему в клетку пару ложек. В целом он был красивой птицей. Черные перья – гладенькие и блестящие, глаза – умные, настороженные, и аппетит, конечно, отменный.

   – Славная птичка, – сказал я.

   Вдруг я вспомнил кое-что.

   – Извини, – бросил я птице и пошел в спальню. Я не стал копаться в ящиках комода. В верхнем лежали только платки, белье и носки. В среднем хранились свитера, пуловеры и кофты на пуговицах – все голубые или синие – моего любимого цвета, поэтому они не годились. В нижнем ящике были рубашки: белые, голубые, бежевые и одна розовая (подарок Марии). Я открыл дверцу шкафа. У меня была черная спортивная куртка, но я заплатил за нее портному триста пятьдесят долларов, и поэтому не хотел разрезать ее на куски. На деревянной вешалке висел черный плащ. Я купил его, когда служил в ВМФ. Последний раз я надевал его в 1942 году, когда сделал себе на руке татуировку «Пегги». Я не стал трогать плащ, прошел через квартиру в холл и открыл дверцу шкафа в холле. Плащ напомнил мне о дожде, а дождь о зонтике. Хотя мать всю жизнь запрещала мне открывать зонт в доме, я сейчас же раскрыл его. Он бьи черным – отлично! Но достаточно ли он велик? Я оттащил его в кухню, взял большие ножницы из ящика под мойкой и принялся за работу.

   Время от времени я поглядывал на часы. Телефон упорно молчал. Только после одиннадцати я закончил нарезать черный шелк. Я взял нарезанные куски, перенес их в кабинет и разложил на столе, затем пошел в подсобку, где Лизетт гладила и смотрела телевизор. Из ее коробки для шитья я взял иголку, катушку черных ниток и наперсток. Последний раз я шил на борту «Сайкс» в 1946 году, как раз перед увольнением из Тихоокеанского ВМФ. Это не означало, что я профессиональный портной: однажды я пришил пуговицу к бушлату и заштопал три пары носков. Теперь я уселся на письменный стол, вдел нитку в иголку, надел наперсток на палец и надеялся, что телефон не зазвонит, пока я не закончу.

   Телефон зазвонил за двадцать минут до полуночи.

   – Алло! – сказал я.

   – Бен, это Генри.

   – Я ждал твоего звонка.

   – Нахожусь у заброшенной церкви между Хейли и Соммерс, – сказал он. – Флетчер внутри вместе со своим лысым хахалем. Там какое-то действо.

   – Буду через десять минут.

   – На другой стороне улицы, у китайской прачечной, стоит мой грузовик. Если я укачу до твоего приезда, это значит, что они вышли, и я позвоню позже.

   – Хорошо, – сказал я.

   Из нижнего ящика стола я взял кобуру с пистолетом тридцать восьмого калибра и пристегнул к поясу. Я не знал, что меня ждет у церкви между Хейли и Соммерс, но как говорится береженого Бог бережет. Свое шитье я запихнул в карманы плаща и вышел на улицу.

   Моросил дождь, а я как раз изрезал на куски мой единственный зонт!

Глава 28

   – Давно они уже там?

   – Они вошли внутрь минут за десять до того, как я тебе звонил, – ответил Генри. – Я хотел убедиться, что они там задержатся. Потом пошел искать телефонную будку.

   Мы сидели в кабине грузовика. Двигатель работал, «дворники» очищали стекло от струй дождя. Мы отчетливо видели темную безмолвную церковь на другой стороне улицы.

   – На церкви висит надпись, что она предназначена на слом, – сказал Генри. – Окна забиты досками. Следом за Флетчер и ее лысым хахалем вошли дюжины две людей. Входили по одному и парами. Вон там сзади – видишь, ворота в железной ограде?

   – Да, вижу.

   – Минут десять назад проехала патрульная машина. Им или платят, чтобы ничего не замечали, или они ничего не видят.

   – Откуда ты следишь за Натали?

   – Начиная от того дома на Шестьдесят девятой улице, как ты сказал. Я следовал за ней до Хейнсвилла. Там она пошла в меблированные комнаты и не выходила почти до темноты. Затем она доехала до Толивер-Сгрит-Бридж. Знаешь там мост? Там что-то произошло, Бен. Стояли пожарные и полиция. Как бы то ни было, к ней в машину в четырех кварталах от моста сел этот самый лысый. Хахаль ее. Он тащил два тяжелых чемодана.

   – Куда они с лысым поехали?

   – Поехали поесть, а потом в кино. Вышли около одиннадцати пятнадцати, и я проследовал за ними сюда.

   – Хорошо, Генри. Ты готов идти туда, внутрь?

   – А что они там делают?

   – У них там свадьба, – сказал я.

   Он выключил двигатель, мы вышли из машины и пошли к церкви. Маленькое церковное кладбище позади нее окружала железная ограда. Мы прошли в ворота и вскоре приблизились к сводчатой нише с полукруглой деревянной дверью в тыльной стене церкви.

   – Надень это, – сказал я.

   – Что это?

   – Колпак. Хочется надеяться, что прорези для глаз расположены правильно.

   – Очень удобно, – заметил он, натянув колпак на голову.

   – Я сделал сам.

   – Замечательно. Люблю шелк.

   Себе на голову я натянул второй колпак и затем постучал в дверь. Через несколько секунд дверь приоткрылась.

   – Кто там? – спросил мужской голос.

   – Мы гости Клеопатры, – ответил я.

   Дверь открылась, и мы вошли в узкий коридор со сложенными из камня стенами. Впустивший нас человечек был очень маленького роста. Так же, как на мне и Генри, на нем был черный колпак. Минуту он смотрел на нас через прорези, потом молчаливо указал нам путь через сводчатый проход. Из стены торчали железные петли: здесь когда-то находилась еще одна дверь. Через несколько шагов мы оказались в большом помещении со сводом и каменными колоннами. Освещалось оно только свечами в настенных канделябрах. Впереди располагался алтарь. Если здесь когда-то и стояли скамьи с высокими спинками, то сейчас об этом ничто не напоминало. На некотором расстоянии от алтаря полукругом были расставлены складные стулья. На этих стульях сидели по меньшей мере три дюжины людей в черных колпаках. Мы тоже сели. Я посмотрел на часы. До полуночи оставалось пять минут. Все хранили молчание. Окна были заколочены с внешней стороны, и воздух был затхлый. Помещение продолжало наполняться людьми. К полуночи все стулья были заняты, а несколько человек стояли позади полукруга.

   Слева от алтаря раздвинулись черные занавески. Женщина в черном платье и колпаке быстро прошла к алтарю. По прямой осанке я сразу узнал Сузанну Мартин.

   – Приветствую вас, – сказала она. – Приветствую вас во имя Люцифера и во имя помощника его Вельзевула. Приветствую вас от имени Великого Князя Асторафа и от имени Люцифуга и Сатанахии, Агалиарепта и Флеретти, Саргатана, Небира, Агария и Марба, Бафима и Баэля, Нубера и Аамона и всех прочих инфернальных иерархов. Приветствую вас от их имени и призываю также произнести Клятву Сатане, которую каждый из нас произносил ранее сам и вместе с другими.

   Она воздела руки, обратив ладони к полукругу сидящих фигур в черных колпаках.

   – Мы, Люцифер, – произнесла она, – и все названные и следующие духи...

   – Мы, Люцифер, – повторили они, – и все названные и следующие духи...

   – Клянемся тебе, Всемогущий Бог, через Иисуса из Назарета...

   – Клянемся тебе, Всемогущий Бог, через Иисуса из Назарета...

   – Распятого на кресте, нашего победителя...

   – Распятого на кресте, нашего победителя...

   – Что мы будем преданно исполнять все, записанное в Liber Spiritum...

   – Что мы будем преданно исполнять все, записанное в Liber Spiritum...

   – И никогда не причиним тебе вреда, ни телу твоему, ни душе...

   – И никогда не причиним тебе вреда, ни телу твоему, ни душе...

   – И исполним все стремительно и безропотно...

   – И исполним все стремительно и безропотно.

   Стояла полная тишина.

   – Я призову к нам Сатану, – сказала Сузанна.

   Генри повернулся ко мне. Сузанна склонилась у алтаря и на несколько секунд стала не видна. Когда она снова выпрямилась, у нее в руках была продолговатая черная коробка, формой напоминающая гробик для ребенка. Взявшись за узорные серебряные ручки с обоих концов, она обошла вокруг алтаря и затем ступила в полукруг перед стульями. Она грациозно преклонила колени, опустила коробку на пол и, не вставая с колен, подняла крышку. Из коробки она извлекла пару серебряных подсвечников и вставила в них черные свечи. Затем она перенесла подсвечники на середину, зажгла обе свечи, встала и быстро пошла обратно к коробке. Когда она снова вернулась к горящим свечам, в одной руке она держала длинную ветку, а в другой – кварцевый кристалл.

   – Это ветка лесного ореха, – произнесла она нараспев.

   – Срезанная прошлой ночью, – ответили тени в колпаках.

   – Новым ножом, – сказала она.

   – С дерева, что не приносило плодов никогда, – сказали они.

   – Как предписано в великой «Гримваре», в волшебной книге средних веков.

   – Вызвать Дьявола, – пропели они.

   – А это кровавый камень, как предписано там.

   – Вызвать Дьявола, – вновь пропели они.

   Кровавым камнем Сузанна начертила на полу, вокруг свечей, невидимый треугольник, а затем вокруг треугольника большой круг. Она вступила в треугольник, встала на колени и расположила кровавый камень между двух серебряных подсвечников. Она снова выпрямилась, сжимая левой рукой один конец ветки орешника, а правой – другой.

   – Я повторю дважды заклинание из «Гримвары», чтобы вызвать Люцифера, старшего иерарха ада.

   – Люцифер, наш Господин, – пропели они.

   – Тебя, Великий Дух, – произнесла она, – явиться сию минуту заклинаю мощью, которой обладает Великий Господь, силою, которою владеют Ариэль, Агла, Тагла, Мафон, Оарий...

   Перечисление было бесконечным. По всей видимости, чтобы добраться до Люцифера, необходимо было призвать целую батарею младших демонов.

   – Альмузин, – произносила она, стоя посередине невидимого треугольника, – Меброт, Варвий, Рабост, – у ее босых ног горели свечи, – Саламандра, Табост, Янва, Этитуам, Зариацмик.

   Вдруг она замолчала. И тотчас, не переводя дыхания, стала повторять обряд, как и обещала. На этот раз я принялся считать. Когда она снова умолкла, я насчитал двадцать семь имен.

   Она упала на колени. Тотчас заскрипели по каменным плитам ножки стульев, и следом за нею встала на колени вся братия в черных колпаках. Однако глаза мои были слепы: я не узрел ни Люцифера, ни демонов. Сузанна прикоснулась лбом к полу и прижала дрожащие ладони к плитам. Из-под ее колпака прошелестело единственное слово:

   – Господин.

   – Господин, – прошептали они.

   Казалось, Сузанна разговаривает с кем-то по телефону. А мы все присутствуем при этом. Мы слышим ее голос, но не слышим ответов Люцифера. Мы с Генри тоже стояли на коленях, он дрожал.

   – Мы имеем честь, – сказала Сузанна.

   Тишина.

   – Мы призываем тебя благословить союз двух сердец, преданных тебе и друг другу.

   Тишина.

   – Мы просим, следи за нами. Мы просим, убереги нас от гнева твоего за ослушание или за случайную ошибку. Позволено мне встать?

   Тишина.

   Она выпрямилась.

   – Позволено нам встать? – спросили собравшиеся.

   Тишина.

   Они встали, полукруг теней в черных колпаках. Раздвинулись занавески, и пара теней в таких же колпаках, взявшись за руки, прошли мимо алтаря. Они сошли к открытому пространству на полу и преклонили колени перед горящими черными свечами. Сузанна вытянула руки и возложила их на склоненные головы обоих.

   – Господин, – сказала она, – молим тебя принять эту женщину, известную тебе в древние времена как Клеопатра, дщерь Нила, царица Египта, из династии гордых Птолемеев.

   – Молим тебя принять, – напевно произносили присутствующие.

   – Молим тебя также принять ее в обличье Натали Флетчер, что явилась в полночь к новому венцу, молим принять.

   – Молим тебя принять, – подпевали они.

   – Молим тебя принять также ее жениха, что отбросит презренное имя, взятое в службе Христу, в крещении подлом, в обряде, чествуя Иисуса из Назарета, распятого, победителя нашего, молим тебя, чтоб ты проклял и предал тьме чернее ночи имя Артура Джозефа Вайли...

   – Молим тебя, чтоб ты принял, молим тебя, чтобы проклял...

   – И принял просящего, возрожденного Гарри Флетчера, брата Натали, а также – по глубокой вере – брата Клеопатры. Молим тебя принять Птолемея Двенадцатого, который на этой торжественной церемонии клянется в верности всем другим господам нашим, отказывается от Иисуса, что отверг тебя, и клянется, что верою и правдою исполнит все записанное в Liber Spiritum и никогда не причинит тебе вреда, ни плоти твоей, ни душе, и исполнит наказы твои стремительно и безропотно.

   – Молим тебя принять.

   Сузанна посмотрела на коленопреклоненную пару.

   – Знаете ли вы какую-нибудь причину, которая препятствует браку между вами? Если кому из присутствующих известна подобная причина, пусть встанет и огласит ее.

   В ответ стояла тишина.

   Сузанна опустилась на колени, взяла кровавый камень между двух свечей, поднялась и прикоснулась камнем к закрытому колпаком лбу левой фигуры.

   – Согласен ли ты, Гарри Флетчер, взять эту женщину в жены и жить с ней в браке? Будешь ли ты любить, уважать и содержать ее, как полагается верному мужу, в здравии и болезни, в счастье и в несчастье, отвергая всех прочих, кто попытается разлучить вас, до самой смерти?

   – Да.

   Сузанна перенесла кровавый камень к закрытому колпаком лбу правой фигуры.

   – Согласна ли ты, Натали Флетчер, выйти замуж за этого человека и жить с ним в супружестве? Будешь ли ты любить, уважать и лелеять его, как полагается верной жене, в здравии и болезни, в счастье и в несчастье, отвергая всех прочих, кто попытается разлучить вас, до самой смерти?

   – Да.

   – Итак, я объявляю вас мужем и женой перед лицом нашего Властелина и Господина. Да благословит он ваш союз!

   Она вытянула руку с кровавым камнем. Они оба по очереди поцеловали его, на секунду приподнимая колпаки. Я слегка подтолкнул Генри локтем: мне показалось, что церемония закончилась, и хотелось успеть арестовать Натали с Генри, пока они не умчались на свой медовый месяц. Но они продолжали стоять на коленях перед Сузанной, вознесшей вверх руки.

   Занавески снова раздвинулись. Появилась высокая фигура в колпаке – это был мужчина. Он быстро прошел к тому месту, где стояла Сузанна. В одной руке у него было что-то, завернутое в черную материю. В другой – нож. Он опустился на колени перед Сузанной.

   – Молим тебя, древний змий, – произнесла она, – принять эту жертву крови в знак торжественного союза. – Она кивнула. Мужчина, минуту назад вставший на колени, сдернул материю с неизвестного предмета. Это оказалась клетка. Что-то пискнуло. Он сунул руку в клетку, опять раздался писк, сверкнул нож и наступила тишина.

   – Молим тебя... – сказала Сузанна.

   – Молим тебя... – повторяли присутствующие.

   – Молим тебя, о Судия восставших из гроба, молим тебя, Посылающий ветры, Волнующий море, Пробуждающий бури, молим тебя...

   – Молим тебя...

   – Властитель подземного царства, молим тебя дать нам покой, нам, защищенным верой в тебя. Молим.

   – Молим, – прошептали они, и снова наступила тишина.

   Сузанна вдруг рассмеялась и крепко обняла Натали. Церемония была окончена. Умиротворенный Люцифер отправился обратно в преисподнюю, мурлыкая от удовольствия и попыхивая дымком из мохнатых ушек. Его поклонники обнимали новоиспеченную пару и выкрикивали поздравления.

   – Нам пора, – сказал я Генри.

   Мы быстро прошли к сводчатому проходу в задней части помещения, затем к толстой деревянной входной двери. На улице все еще лил дождь. Мы сняли колпаки.

   – Где она поставила микроавтобус? – спросил я.

   – Вон там, подальше, – сказал Генри. У него были мокрые глаза.

   – С тобой все в порядке?

   – Я всегда на свадьбах пускаю слезу, – ответил он.

   Не прошло и пяти минут, как они вышли из церкви. Они сняли колпаки и, весело болтая, быстро зашагали в сторону синего «Бьюика». Когда Натали отпирала машину, Артур сказал что-то, от чего она расхохоталась. Мы с Генри вышли из подъезда с другой стороны улицы и подбежали к машине.

   – Мистер и миссис Флетчер? – спросил я.

   Натали обернулась. Она была очень красива. Ее черные волосы были мокрые от дождя, карие глаза оттеняла черная тушь, на веках лежали зеленые тени, а губы были покрыты красной как кровь помадой. Вероятно, она решила, что мы с Генри – ее доброжелатели, гости, снявшие колпаки и последовавшие за ними, чтобы поздравить. Она улыбалась. Глаза ее сияли. Лицо почти светилось. Но Артур Вайли нахмурился. Он узнал меня сразу: узнал того, кто приходил к нему прошлой ночью, когда он назвался Амосом Вейкфиддом. Он схватил ее за руку и хотел скрыться. Но тут он увидел у меня в руке пистолет.

   – Вам лучше пройти со мной, – сказал я.

Глава 29

   Мы доехали до двенадцатого участка в машине Марии. За рулем сидел Генри, рядом – Натали, на заднем сиденье – Артур и я. Пистолет я не стал убирать в кобуру. Когда мы приехали, Генри сказал, что обождет в машине: его нервировали полицейские участки. Молодожены поднялись по широким ступеням, я шел следом. Я убрал пистолет, только когда мы оказались у стола дежурного. Сержант позвонил, и О'Нил с Горовицем спустились к нам. Они были весьма удивлены, когда я сказал им, что лысый – это Артур Вайли. Они ожидали увидеть блондина с густыми волосами и отвисающими усами. Они зарегистрировали Артура и Натали, рассказали им об их правах и позвонили окружному прокурору. Мне не разрешили присутствовать на допросе. Помощник окружного прокурора опасался, что это может повредить делу, и я согласился с ним. Но когда все закончилось – в два тридцать ночи, – мне разрешили прочитать запись. Натали отказалась говорить, на то у нее была ее царственная привилегия. На все вопросы отвечал Артур.

   – Как вас зовут?

   – Артур Джозеф Вайли.

   – Где вы проживаете?

   – У меня нет постоянного местожительства в этом городе. До настоящего времени я проживал на Оберлин-Кресент, 420.

   – Мистер Вайли, посмотрите, пожалуйста, на эти предметы. Мы их взяли из вашего бумажника. Вы узнаете их?

   – Да.

   – Назовите их, пожалуйста.

   – Это водительские права, а это карточка соцстраха.

   – На имя кого выписаны водительские права и карточка соцстраха? Прочтите, пожалуйста: какое там стоит имя?

   – Они выписаны на имя Гарри Флетчера.

   – Вы можете объяснить, кто такой Гарри Флетчер? Или кем он был?

   – Он был братом Натали Флетчер. Он умер шесть месяцев назад. От инфаркта.

   – Но в вашем бумажнике находились его удостоверения, верно?

   – Да. Мать Натали передала ей все это, когда он умер.

   – Зачем вы носите с собой его удостоверения, мистер Вайли?

   – Таков был план.

   – Какой план?

   – Стать Гарри.

   – Почему вы хотели стать Гарри?

   – Я был вынужден. Жена отказывалась разводиться со мной.

   – Как зовут вашу жену?

   – Хелен Вайли.

   – В настоящее время вы живете раздельно?

   – Мы живем раздельно с марта.

   – Когда вы решили стать Гарри Флетчером?

   – Когда познакомился с Натали.

   – Когда это случилось?

   – Когда я переехал на Оберлин-Кресент. В июле. Я снял квартиру в начале июля, а переехал – четвертого.

   – И тогда вы познакомились с Натали.

   – Да.

   – Вы жили вместе с ней с июля?

   – Да. Ну, мы сохранили обе квартиры, но жили вместе. Да, можно сказать, мы жили вместе.

   – Вы решили стать Гарри Флетчером в июле?

   – Примерно в июле. Я уже решил сбежать. Когда я снял квартиру на Оберлин-Кресент, я пользовался именем Амос Вейкфилд. Это на случай, если жена натравит на меня детективов. Я не хотел, чтобы она меня нашла. Я уже решил, что исчезну. Только не знал как. Мне просто нужно было время, чтобы подготовить план.

   – Когда вы подготовили план?

   – В июле, как я вам сказал. Я был с Натали, и она принялась показывать мне все эти штуки. Все эти мелочи, что принадлежали ее брату. Все необходимое, чтобы стать другим человеком. Свидетельство о рождении, увольнительная, все на свете. Тогда-то вот мне в голову и пришел этот план.

   – И какой был план?

   – Я сказал вам. Стать Гарри Флетчером. Но оставались нерешенные вопросы, надо было обдумать еще кое-что. Даже если бы я стал другим человеком, жена все равно продолжала бы поиски, верно? Так что я решил доказать ей, что умер.

   – Как вы предполагали сделать это?

   – Предполагал украсть покойника, напихать ему в карманы мои удостоверения, и обезобразить его.

   – Обезобразить?

   – Вначале думал взять какую-нибудь кислоту. Ну и, знаете, побрызгать на лицо и пальцы. Потом решил, что это будет выглядеть слишком подозрительно. Я также думал, не отрубить ли голову и руки. Но это мне тоже не больно понравилось. Тогда я придумал изобразить взрыв в моей собственной машине. Это больше походило бы на правду. То есть если бы меня нашли обгорелого в моей собственной машине.

   – Вы действительно украли труп с этой целью, мистер Вайли?

   – Да. То есть на самом деле я украл два трупа. Но от первого я избавился.

   – Когда вы украли первый труп?

   – В воскресенье ночью. Я взломал двери в пяти похоронных конторах, прежде чем нашел подходящего покойника. По крайней мере, думал, что нашел.

   – Какого именно покойника вы искали?

   – Ну, кого-нибудь моего роста и сложения. С таким же цветом глаз. Я не знал, пострадают ли от огня глаза. Поэтому глаза должны были быть нужного цвета. Цвет волос не имел значения. Я обесцветил волосы покойника, которого запихнул в «Фольксваген». Перекисью водорода. Но глаза беспокоили меня. К тому же покойник должен был быть моих лет. Я знал, что взрыв будет хорошим... Но потом кто-нибудь скажет: «Поглядите, это труп коротышки, а Артур Вайли был крупным детиной». Или, предположим, находят труп старика, а все знают, что Артуру Вайли было всего сорок три. Так что покойник годился отнюдь не всякий!

   – Где вы украли первого покойника?

   – На Хеннеси-стрит. Не знаю, как называется этот морг. У меня был полный список всех похоронных залов. Составлял я его очень кропотливо. Эта работа заняла у меня почти две недели. Я планировал забираться в них поочередно, пока не найду нужное.

   – И вы нашли то, что хотели?

   – Думал, что нашел. Когда я осмотрел тело, я обнаружил надрезы над животом, под мышками, в паху и у шеи. Я сообразил, что надрезы были сделаны при бальзамировании. Я не знал, будут ли обследовать обгорелый труп. Но если найдут надрезы, да еще формалин внутри, и поймут, что перед ними труп после бальзамирования... Откуда у меня в брюхе формалин, если я только что сгорел при взрыве в моей собственной машине? Так что я избавился от первого покойника и в следующую ночь отправился на поиски другого. То есть прошлой ночью. Натали к этому времени уже уехала.

   – Куда она уехала?

   – Ну, на новую квартиру.

   – Где находится новая квартира?

   – На самом деле это не квартира. Это комната, которую она сняла. В Хейнсвилле. Мы планировали побыть там, пока в газетах не напишут, что все прошло, как задумано. Тогда мы отправились бы в Европу. Мы собирались в Европу в октябре. Я предполагал использовать свидетельство о рождении Гарри Флетчера – для получения паспорта.

   – Где вы украли второго покойника?

   – В морге на углу Шестой и Стилсон.

   – Это было тело Джона Хиллера?

   – Я не знаю, кем он был. Он был моего роста и моих лет. Я вошел и вижу голого покойника на столе. По всем статьям – подходит. Я не знал, что там находился еще кто-то... Из живых. Только я собрался его тащить, как слышу голос: «Чем вы тут занимаетесь?» Оборачиваюсь, сзади стоит человек, и...

   – Да, мистер Вайли?

   – Я схватил нож со стола. С того стола, где лежал покойник. И... Похоже, я пырнул его.

   – Взгляните, пожалуйста, на фотографию. Вы пырнули этого человека?

   – Да.

   – Что вы сделали потом?

   – Я взял покойника... того, что лежал на столе...

   – Вы взяли тело Джона Хиллера?

   – Если его так звали.

   – Его звали именно так.

   – Я взял его и вытащил на улицу. Когда я заталкивал покойника в микроавтобус, залаяла собака. И смотрю: стоит старуха и глядит на меня. Кажется, я струхнул... Только что я пырнул кого-то, а тут она стоит и глазеет. Конечно, я собирался обрить голову, сбрить усы... Но предположим, дает она вам описание Артура Вайли. А затем того, кто предположительно является Артуром Вайли, находят обугленным. Нет ли тут связи? То есть не догадаетесь ли вы, зачем Артур Вайли украл покойника? Поэтому я бросился на нее. И убил бы. Но тут она заорала, и люди стали выглядывать из окон. Я обронил ломик и свалил побыстрей.

   – Мистер Вайли, вы узнаете эту подвеску?

   – Да.

   – Чья это подвеска?

   – Она принадлежит Натали.

   – Натали Флетчер?

   – Да. Это ее.

   – Вы носили эту подвеску, когда совершали кражу тела Джона Хиллера из морга на углу Шестой и Стилсон?

   – Носил. Видимо, я потерял ее, когда сцепился со старухой. Она хваталась за мою одежду, оцарапала мне лицо. Страшная старуха.

   – Почему на вас была подвеска Натали?

   – Дала мне на счастье.

   – Когда?

   – В воскресенье. Перед тем как я вышел на поиски покойника.

   – В ту ночь, когда вы украли покойника из морга Абнера Буна?

   – Я не знаю, как назывался этот морг. На Хеннеси-стрит. Где я добыл покойника с формалином.

   – И вы так же носили подвеску, когда крали второго покойника?

   – Да. Взял кулон на счастье.

   – Когда вы сбрили усы и обрили голову?

   – После того как добыл второго покойника. Я завернул его в старый ковер из старой квартиры Натали и оставил в микроавтобусе «Фольксваген». Было бы рискованно перетаскивать его куда-либо. На стоянке в гараже спокойнее. Когда я вернулся в квартиру, я залепил пластырем щеку, которую мне оцарапала старуха. Потом сбрил усы и обрил голову наголо.

   – В котором часу вы вышли из квартиры на Оберлин-Кресент?

   – Пораньше, с запасом, около шести тридцати. Я знал, где буду взрывать. Знал, что от меня туда – всего полчаса. Но надо было еще раздобыть бензин. В субботу я пошел в магазин и купил пластмассовую канистру на пять галлонов, с крышкой и наливным носиком, – обошлась мне в шесть долларов пятьдесят центов. Но еще надо было налить в нее бензин. Так что первым делом я нашел бензоколонку. Там мне ее наполнили. Потом я ездил кругами, пока не стемнело. Когда я приехал на подъездную дорогу, пришлось ждать еще пять минут, потому что там остановился какой-то тип и изучал автодорожную карту. Когда он отъехал, я поставил микроавтобус, вытащил чемоданы и усадил покойника за руль. Затем я облил бензином мертвеца и переднее сиденье.

   – Откуда вы могли знать, что бензин взорвется?

   – Я был уверен.

   – Почему? Двигатель и бензобак находятся в задней части микроавтобуса «Фольксваген».

   – Конечно, я знаю. Понимаете, перед тем как спихнуть микроавтобус с откоса, я воткнул зажигалку. Она накаляется за двадцать пять секунд, я проверял. Итак, я воткнул зажигалку, быстро выскочил, столкнул вниз автомобиль и затем наблюдал, как он съезжал с кручи. Взрыв раздался, когда зажигалка раскалилась.

   – Что вы делали после взрыва?

   – Взял чемоданы, а также пустую канистру и пошел к тому месту, где Натали должна была подобрать меня. Канистру я выбросил в мусорный ящик у одного из складов. Натали уже ждала меня, когда я добрался до перекрестка К-авеню и Ольстер. Уже были слышны сирены пожарных машин.

   – А затем?

   – Мы пошли перекусить, а потом в кино.

   – Какой фильм вы смотрели?

   – Я смотрел его раньше, когда он шел впервые. Его снова показывают, и Натали хотела посмотреть.

   – Какой это фильм?

   – «Мэри Поппинс».

* * *

   Я отвез Генри туда, где он оставил грузовик. Дождь перестал, но небо было по-прежнему затянуто облаками, и ночь была очень темной. Мы говорили об этом деле по дороге из двенадцатого участка.

   – Надо было просто убить жену, – сказал Генри. – Самый простой способ.

   – Он никого не собирался убивать, – возразил я. – Жертва попалась под руку.

   – Ну, когда выкрадываешь покойников, всегда что-нибудь выходит дышлом, – сказал Генри и зевнул. Он вышел из машины и протянул мне руку: – Пока, Бен.

   Я обождал, когда он заведет грузовик, и потом уехал. В трех кварталах я нашел ночную столовую и пошел позвонить Марии. Она взяла трубку после двух гудков.

   – Дымок? – спросила она. – Ты в порядке?

   – Я в порядке, Мария, – сказал я. – Можно приехать?

   – Конечно.

   – Но я не сразу приеду. Хочу вначале заскочить домой. Проверить, как там Эдгар По.

   Она замялась.

   – Ты решил его оставить? – спросила она.

   – Я думаю об этом. В личном отношении он не так плох.

   – Дымок, – сказала она.

   – Что?

   По голосу она уже знала мой ответ. Но все-таки спросила:

   – Ты раскрыл это дело?

   – Да, – сказал я. – Раскрыл.

   – Ах ты, бедняжка! – воскликнула она.