Обеты любви

Инга Берристер

Аннотация

   Полюбить легче, чем разлюбить, уверена Констанс и потому тщательно оберегает свое одиночество, надеясь, впрочем, когда-нибудь создать семью с мужчиной, с которым ее будет связывать больше дружба, чем любовь. Ведь так гораздо спокойнее и, в случае расставания, не будет очень больно. Однако, встретив Мэтта, девушка убеждается, что невозможно застраховаться от всего на свете, ведь жизнь не таблица умножения, где дважды два – всегда четыре.




Инга Берристер
Обеты любви

1

   – Но, Хейзл, это же ты частный детектив, а не я, – твердо сказала Констанс, обращаясь к своей сводной сестре. – Это не моя работа. Я бухгалтер, специалист по налогам…

   – Да, ты бухгалтер, но ты же на целую неделю собираешься в отпуск. И тебе в отличие от меня не нужно ехать на конференцию, которая может оказаться жизненно важной для твоего бизнеса, – быстро перебила Хейзл.

   Хотя Хейзл была старше Констанс на целых шесть лет, именно Констанс всегда вела себя сдержаннее и разумнее. А импульсивная и горячая Хейзл, сама того не желая, часто создавала своим близким проблемы.

   – Конни, дорогая, ты же знаешь, как много значит для меня мое агентство и мое дело, – попыталась разжалобить сестру Хейзл. – После того как Пол бросил меня, после нашего развода, я решила, что жизнь моя кончена. А теперь, когда мы с Джен открыли собственное детективное агентство, я чувствую, что у меня снова есть цель, есть, к чему стремиться. Я ни за что не стала бы просить у тебя помощи, если бы задание предполагало какие-то сложности или опасности. Тебе и нужно-то всего-навсего провести несколько дней в пустом доме и записывать, кто приходит к соседу и когда уходит. Ну и сделать несколько снимков. Это же проще простого! К тому же человек, за которым ты будешь следить, его фамилия Керби, даже не догадается о твоем присутствии. Нам удалось убедить старушку, хозяйку дома, где ты будешь жить, уехать на несколько дней к сестре и разрешить нам воспользоваться ее жилищем. Обещаю, тебе не придется делать ничего, кроме…

   – … Кроме того, чтобы нести двадцатичетырехчасовую вахту и без устали следить за каким-то неверным мужем, – буркнула Констанс. – Послушай, Хейзл, я, как и ты, не одобряю супружеские измены, но…

   – Этот случай не супружеская неверность, – возразила Хейзл, помрачнев. – Керби пытается соблазнить семнадцатилетнюю девочку… Хочет, чтобы она ушла из дома и жила с ним. Конни, этому типу тридцать четыре года, и, судя по тому, что мне удалось узнать, он не пропускает ни одной юбки. А теперь он воспылал страстью к наивным молоденьким девочкам. – Губы Хейзл дрогнули от отвращения. – Последняя его пассия, Джинни Тауэре, умненькая и старательная. Она могла бы поступить в университет. Конни, у нее все впереди! А этот негодяй развратит ее, испортит ей жизнь, как испортил уже не одной девушке!

   Констанс вздохнула. Она чувствовала, что понемногу начинает сдаваться.

   В конце концов, разве то, о чем просит Хейзл, так уж невыполнимо? Констанс хорошо помнила, как тяжело пришлось сестре после того, как ее брак распался. Муж бросил Хейзл с двумя маленькими детьми, которых нужно содержать. Тогда Хейзл за одну ночь из жизнерадостной, брызжущей весельем женщины превратилась в затравленную издерганную мученицу, в которой Констанс лишь с большим трудом могла узнать сестру.

   Но позже Хейзл на пару с подругой открыла детективное агентство, которое специализировалось, в основном, на слежке за неверными мужьями. Помогая другим женщинам, Хейзл снова обрела вкус к жизни. Однако ее агентство, хотя дела и пошли довольно успешно, все еще находилось в сложной стадии становления и постоянно балансировало на грани выживания. Партнерша Хейзл недавно уехала в долгожданный отпуск, а тут агентству неожиданно представилась возможность значительно расширить клиентуру. Констанс прекрасно понимала, почему для ее сестры так важно присутствовать на конференции.

   И, разумеется, она также понимала, почему Хейзл именно к ней обратилась с просьбой на несколько дней поселиться по соседству с Керби и следить за ним.

   – Тебе вовсе не нужно делать это двадцать четыре часа в сутки, – продолжала уламывать сестру Хейзл. – Я договорилась с Джеффом, с полуночи до семи утра слежку будет вести он. Из машины, припаркованной на улице.

   Джефф, серьезный сдержанный мужчина, работал учителем в школе и был на пятнадцать лет старше Хейзл. Констанс, которой он очень нравился, считала его идеальным спутником для своей несколько неуравновешенной сводной сестры.

   – Я не стала бы обращаться к тебе с просьбой, если бы могла по-другому выйти из положения! Родители согласились присмотреть за девочками, пока я буду в отъезде. И ты единственная, кого я могу попросить…

   – И единственная, кого можно легко уговорить, – проворчала Констанс. – Ладно, – смилостивилась она, – надеюсь, мне не придется сожалеть о своей уступчивости.

   – Ни в коем случае не придется! – с жаром заверила Хейзл. – Послушай, нам нужно съездить к миссис Джонсон, чтобы вы с ней познакомились. Ты якобы ее крестница, которая будет присматривать за домом в отсутствие хозяйки. Миссис Джонсон славная старушка, но, кажется, не одобряет женщин, выбравших работу детектива. – Хейзл криво улыбнулась. – Миссис Джонсон пока еще не вполне освоилась на новом месте. Она всего пару месяцев назад переехала туда и поэтому, к сожалению, почти ничего не смогла рассказать о своем соседе. Она видела только, что он часто уходит.

   – А она видела, чтобы к нему приезжала Джинни?

   Хейзл вздохнула.

   – Слава Богу, пока нет. Я постоянно спрашиваю себя, что было бы, будь на месте Джинни одна из моих дочек. И что мне делать, когда они подрастут и…

   – Это будет еще очень не скоро, – заметила Констанс. – Ведь Салли всего восемь, а Брайани – десять.

   – Да-да, конечно, ты права. На эти выходные их должен был забрать Пол, но в последний момент у него, видите ли, изменились планы. Знаешь, Конни, иногда я прямо убила бы его… и не за то, как он поступил со мной, а из-за детей. Разумеется, Брайани старалась делать вид, что вовсе не обижена, сказала, что у папы, наверное, просто много работы. Работа! Как же! Ха-ха-ха! Скорее он все свое время посвящает очередной безмозглой блондинке.

   К счастью, у меня есть Джефф. Он, я и девочки поехали в Честер, гуляли по берегу реки… Знаешь, дорогая, Джефф привязался к девочкам. Правда-правда! Когда он играет с ними, по его глазам видно, как он хотел бы иметь своих детей. Наверное, мужчине очень тяжело сознавать, что он не может быть отцом. Ведь жена Джеффа именно из-за этого развелась с ним. Когда врачи выяснили, что от него нельзя зачать, она сразу же заявила, что не может более оставаться его женой. Она и замуж-то вышла только потому, что хотела иметь детей.

   – Джефф хороший человек.

   – Очень хороший, – согласилась Хейзл, удачно спародировав героиню одной из часто мелькающих телевизионных реклам, и сестры дружно рассмеялись.

   При всей разности характеров чувство юмора было у них одинаковое.

   Когда отец Хейзл и мать Констанс поженились, старшей из сводных сестер было десять, а младшей – четыре. Хейзл была просто копия отца: высокая, жизнерадостная, крепкого сложения, с густыми кудрявыми каштановыми волосами. А Констанс, внешне походившая на мать, была среднего роста, хрупкая. Ее густые волосы цвета меда летом выгорали почти до белизны.

   Повзрослев и став бухгалтером, Констанс часто думала, что имиджу деловой женщины больше соответствует короткая стрижка, но все же продолжала носить волосы до плеч. Ей нравилось, что их можно укладывать в самые разные прически. К тому же полудлинные волосы никогда не выглядят старомодно, это стиль на все времена.

   Родители по-прежнему жили неподалеку от Честера, в Тарфорде, в том же самом доме. Хейзл после развода поселилась в маленьком коттедже по соседству, чтобы девочки были поближе к дедушке с бабушкой.

   А Констанс очень гордилась тем, что смогла купить себе в Честере небольшой дом, построенный в георгианском стиле. На работу она могла ходить пешком.

   В свои двадцать шесть лет Констанс не торопилась вступать в брак. Короткий роман, который она пережила в ранней юности, когда училась в Лондоне, помог ей понять, что страсть и глубокие нежные чувства, которые она жаждала разделить с любимым, – не всегда то, чего хотят мужчины.

   И Констанс решила, что ей для совместной жизни нужен человек, у которого были бы такие же жизненные ценности, который, как и она, стремился бы к надежности и покою, так же относился бы к семье. Когда-нибудь она выйдет замуж, но не теперь. Хейзл как-то упрекнула сестру, что та боится страстных чувств. Констанс, разумеется, запротестовала… но не слишком искренне.

   – Собирайся, я отвезу тебя к миссис Джонсон, – сказала Хейзл.

   – А ехать так рано удобно? Ведь сегодня воскресенье, – напомнила Констанс, но Хейзл решительно покачала головой и задорно улыбнулась.

   – Я уже предупредила ее, что мы приедем.

   Констанс пришлось признать, что сестре всегда удается уговорить ее сделать то, чего она не хочет.

   Элси Джонсон жила в пригороде. Ее дом стоял предпоследним в ряду внушительных коттеджей, построенных в викторианском стиле.

   Хейзл припарковала машину с таким чудовищным скрежетом тормозов, что Констанс невольно поморщилась.

   Перед всеми домами на этой улице располагались хорошо ухоженные палисадники, огороженные одним общим забором. В таких районах обычно селились неплохо обеспеченные, уважаемые люди. Здешняя респектабельная атмосфера никак не вязалась с историей, которую рассказала Хейзл. Хотя, с другой стороны, если этот Керби действительно такой расчетливый и хладнокровный соблазнитель, каким описала его Хейзл, то ему для поддержания имиджа как раз и нужно респектабельное место жительства.

   – Сейчас его нет, – сообщила Хейзл, увидев, что Констанс смотрит на соседний дом. – Они с Джинни куда-то отправились. А родители девочки боятся запретить ей встречаться с ним, ведь, если она уйдет из дома, они уже никак не смогут помочь ей разобраться, что это за человек. Понимаешь, ей всего семнадцать, она почти ребенок… по крайней мере, по сравнению с Керби, ему-то ведь уже за тридцать. Ненавижу таких типов!

   – Да! – горячо согласилась Констанс. – Я тоже!

   Она пошла вслед за Хейэл к входной двери.

   Элси Джонсон, вероятно, увидела, как подъехала машина, так как открыла дверь, прежде чем сестры успели постучать. Маленькая сухонькая и очень живая старушка определенно волновалась, но полчаса спустя, когда Хейзл и Констанс уезжали, миссис Джонсон, кажется, совершенно успокоилась, решив, что вполне может оставить свое жилище на попечение Констанс.

   – Кажется, старушка решила, что ты более надежный человек, чем я, – заметила Хейзл, садясь в машину. – Тебе от рождения дан талант внушать людям доверие.

   – Это, наверное, потому, что они понимают: в отличие от тебя я не совершаю отчаянных поступков, – улыбнулась Констанс.

   Хейзл рассмеялась.

   – Я купила фотопленку, аппаратура уже готова, получишь все необходимое завтра. Не хмурься, это же всего на пару дней! Я вернусь из Лондона в среду. Я очень благодарна тебе, Конни, правда. Если я смогу на этой конференции показать себя с лучшей стороны и заполучить контракт на проверку кандидатов в сотрудники компании Дрилберга, для моего бизнеса это будет иметь огромное значение.

   Констанс пожала плечами.

   – Не уверена, что мне нравится, когда крупные компании обращаются к частным детективам с целью разузнать подноготную того, кто хочет устроиться к ним на работу.

   – Понимаю твои чувства, – кивнула Хейзл, – но таковы нравы современного бизнеса. К тому же, если на этом не заработает мое агентство, значит, заработает чье-то другое. А мне нужно растить двух дочерей. Но разве твои клиенты никогда не просили тебя найти лазейку, чтобы не платить налоги?

   – Наша фирма такими вещами не занимается, – твердо заявила Констанс. – Все советы, которые мы даем клиентам, не выходят за рамки закона.

   По крайней мере, до сих пор было так, подумала Констанс, прощаясь с сестрой.

   Да, до сих пор старинная фирма, где она работала уже целых три года, действительно действовала строго в рамках закона. Но теперь фирма Констанс стала отделением крупной международной корпорации. Останутся ли принципы работы прежними?

   Из Лондона в Честер приехал представитель этой корпорации. Никто из сотрудников его пока не видел, но уже ходили слухи, что он весьма энергичный и деловой человек, который решил сделать все, чтобы отделение работало эффективно и приносило прибыль. Пока никто не слышал о том, чтобы планировались сокращения, но тем не менее сотрудники пребывали в неуверенности и волнении. Поэтому Констанс очень радовалась предстоящему недолгому отпуску, а еще и потому, что в последние несколько месяцев ей пришлось изрядно потрудиться – взять на себя участок коллеги, которая неожиданно уволилась.

   На отпуск Констанс не строила никаких особенных планов, просто хотела отдохнуть, повозиться в саду, кое-что подремонтировать. Конечно, она не могла отказаться помочь Хейзл, которая была ей не только сестрой, но и лучшей подругой. Констанс знала, что, попади она в безвыходную ситуацию, Хейзл немедленно предложила бы свою помощь.

   С миссис Джонсон они договорились, что Констанс приедет в понедельник утром и будет жить в ее доме до среды, то есть до тех пор, пока Хейзл не вернется из Лондона.

   Собирая вещи, Констанс думала, что, если сестра получит вожделенный контракт, то детективному агентству понадобятся еще сотрудники. И Хейзл, и ее партнерша Джен твердо решили нанимать только женщин. Как-то Хейзл обмолвилась, что не хочет, чтобы ее агентство стало одной из тех фирм, где работают самоуверенные ребята. Констанс тогда заметила, что рано или поздно Хейзл могут обвинить в половой дискриминации при приеме на работу. Но, с другой стороны, подобная кадровая политика себя оправдывала, поскольку поток клиенток, пусть и небогатых, в агентстве не иссякал. Весьма возможно, именно потому, что хозяйками агентства являлись женщины, которые очень хорошо понимали, что чувствует обманутая жена.

   – Но ведь Джефф тоже мужчина, а помогает тебе, – выдвинула тогда Констанс убийственный, как ей казалось, аргумент.

   – Это совсем другое дело, – уверенно возразила Хейзл, добавив, что помощь Джеффа не более чем личная услуга. Он же не сотрудник агентства.

   В понедельник утром Констанс приехала к миссис Джонсон точно в назначенное время. Она не любила опаздывать и, как, наверное, все бухгалтеры, была до болезненности пунктуальна.

   Как Констанс и предвидела, старушка уже уложила пожитки и поджидала ее. Видимо, миссис Джонсон просто помешалась на безопасности жилища, пряча усмешку, подумала девушка, слушая наставления, как обращаться с замками. На входной двери их было два, да еще засов и цепочка. Ставни каждого из окон тоже запирались.

   Прежде чем сесть в такси, миссис Джонсон еще раз напомнила Констанс, чтобы та звонила ей каждый вечер и сообщала, все ли в порядке.

   Кажется, в этот раз у Хейзл состоятельный клиент или клиентка, подумала Констанс некоторое время спустя, когда, оставшись в одиночестве, устроилась на безукоризненно чистой кухоньке с чашкой кофе. Ведь именно клиент заплатил миссис Джонсон за возможность воспользоваться ее домом. И щедро заплатил.

   Выпив кофе, Констанс положила в холодильник привезенные с собой продукты и отправилась распаковывать чемодан.

   Из окон второго этажа соседний дом и примыкающий к нему сзади сад просматривались как на ладони. А если к тому же оставить окно открытым, то можно услышать, как подъедет машина.

   Поручение Хейзл действительно оказалось не слишком обременительным, облегченно подумала Констанс. Мне нужно лишь следить за соседним домом и подробно записывать, кто и когда приходит к соседу. Да, и фотографировать.

   – Может, нам повезет и он приведет сюда какую-нибудь женщину, – сказала Хейзл, вручая сестре фотоаппарат.

   В другой ситуации Констанс осудила бы вторжение в чужую личную жизнь. Но сейчас она была полностью согласна с Хейзл в том, что по уши влюбленная в донжуана и оттого легко им управляемая семнадцатилетняя девочка действительно находится в опасности. Родителей Джинни Тауэре легко понять.

   Прежде чем уехать, миссис Джонсон, понизив голос, сообщила Констанс, что накануне вечером в соседнем коттедже царило подозрительное оживление – разговоры на повышенных тонах, хлопанье дверей и все в таком роде. Однако сегодня там очень тихо.

   Чтобы скоротать время, Констанс захватила с собой работу, которая, правда, не имела никакого отношения к ее прямым обязанностям, выполняемым на фирме. Прошлым летом Констанс вступила в наполовину самостоятельную, наполовину подчиненную городским властям группу, которая состояла из добровольцев, поставивших своей целью в свободное время помогать трудным подросткам.

   О существовании этой группы Констанс узнала от приятеля своей подруги и довольно скоро стала одним из самых активных ее членов. Она посвящала благородному делу каждый второй выходной и несколько вечеров в месяц.

   Суть работы состояла в том, чтобы трудные подростки, как правило, воспитанники приютов, имели возможность установить личный контакт и доверительные отношения с кем-то из взрослых. Констанс предстояло найти общий язык с Карен, совершенно отчаявшейся и глубоко несчастной девочкой, которую поместили в приют после того, как ее изнасиловал отчим. У Констанс от жалости переворачивалось сердце, когда она смотрела в полные отчаяния и грусти глаза девочки.

   Констанс твердо пообещала себе сделать все возможное, чтобы сблизиться с Карен и постепенно вернуть ей чувство собственного достоинства. И вот, коротая время в доме миссис Джонсон, Констанс составляла список препон, мешающих найти общий язык с Карен. Разделив лист вертикальной линией пополам, она стала записывать на одной половине свои трудности, а вторую отвела плану, как с ними справиться.

   Работенка оказалась не из легких. Констанс уже знала, что иметь дело с подростками весьма утомительно. Но все же общение с коллегами-добровольцами и специальные курсы помогли Констанс лучше понять проблемы подростков и научиться находить нужные решения.

   До семи часов вечера в соседнем доме стояла тишина – никто не приходил и не уходил. Констанс так глубоко погрузилась в свои мысли, что едва не проворонила подъехавший автомобиль. Ее спасло лишь открытое окно, через которое прекрасно были слышны все уличные звуки.

   Автомобиль оказался маленьким компактным «остином», а Констанс ожидала увидеть нечто вычурное. Тюлевые занавески на окне мешали обзору, пришлось чуть-чуть сдвинуть их. Девушка включила диктофон, которым ее снабдила Хейзл, строго-настрого наказав постоянно держать под рукой.

   Из машины вышел высокий темноволосый мужчина. Перед тем как открыть калитку, он остановился и обернулся, тем самым предоставляя Констанс возможность рассмотреть его лицо.

   Она даже поразилась, какое впечатление произвел на нее этот человек. Почувствовав прилив страстного желания, Констанс смутилась и приложила ладони к пылающим щекам.

   Мужчина чуть нахмурился, отчего стал выглядеть еще более сдержанным и неприступным. Кажется, он был из тех, кто постоянно держит в руках и самого себя, и других. Констанс с беспокойством рассматривала его. С беспокойством – потому что ожидала увидеть совсем другого человека – менее властного, менее энергичного. Ей представлялось, что соблазнителя молоденьких девушек непременно должна окружать аура самодовольства. А в этом мужчине, определенно, ничего подобного не было.

   Сделав несколько шагов к двери, он снова остановился и посмотрел на дом миссис Джонсон. Констанс отпрянула от окна, гадая, заметил мужчина или нет, что за ним наблюдают. Ее сердце вдруг забилось еще быстрее, мышцы сводило от напряжения. Девушка боялась даже выглянуть на улицу – вдруг человек, за которым она следит, еще смотрит на дом миссис Джонсон?

   Попраздновав несколько минут труса, Констанс сердито одернула себя: так нервничать просто глупо! Что мешает мне спокойно пройти мимо окна, чего мне бояться?

   Она сделала глубокий вдох и заставила себя сдвинуться в места. У окна она чуть замешкалась и бросила взгляд на соседний коттедж. К тому времени мужчина уже открыл своим ключом дверь и исчез за ней, и Констанс окончательно убедилась, что это и есть Керби.

   Весь вечер Констанс неподвижно просидела на своем посту у окна, но добилась только того, что у нее затекли все члены. В соседнем доме царила тишина, никто больше не приезжал, никто не уезжал.

   Перед тем как лечь спать, она поставила будильник на шесть тридцать, чтобы в семь, когда Джефф уедет, снова быть на посту.

   Но будильник Констанс не понадобился, ночью она почти не спала. И не потому, что пришлось довольствоваться чужой кроватью. Уже утром, одеваясь, Констанс поняла, что именно не давало ей уснуть: мысли о мужчине из соседнего дома.

   В семь часов Констанс уже снова сидела у окна в гостиной и завтракала, то и дело поглядывая на припаркованный у соседнего коттеджа «остин». Ближе к девяти она слегка запаниковала – объект слежки не подавал никаких признаков жизни.

   А вдруг он ушел через заднюю дверь? Неужели догадался, что за ним следят? Но, может, Джефф ночью видел, как наш подопечный уходил? – гадала Констанс.

   В одиннадцать часов рядом с «остином» остановилось такси. Из него вышла высокая женщина, одетая элегантно и дорого. Когда она протянула водителю деньги, Констанс, которая никогда не жаловалась на зрение, успела заметить на руке незнакомки обручальное кольцо. Девушка поздравила себя с удачей.

   Но, кто бы ни была эта леди, она определенно не Джинни Тауэре, удовлетворенно подумала Констанс и с досадой хлопнула себя по лбу, вспомнив наказ сестры делать фотографии.

   Еще минута – и было бы поздно. Но Констанс все же успела схватить фотоаппарат и сделать довольно четкий снимок незнакомки, для чего ей, правда, пришлось, презрев осторожность, высунуться из окна.

   Уже спрятавшись за занавеской, она увидела, что Керби стоит в открытых дверях и встречает гостью. Констанс рассматривала его, не решаясь рискнуть высунуться из окна еще раз и сфотографировать этих людей вдвоем. Успеет ли она сделать снимок, прежде чем ее заметят? Но момент был упущен, Керби провел гостью в дом.

   Однако когда парочка спустя пару минут появилась в саду, Констанс не моща поверить в свою удачу. Стараясь унять дрожь в руках, она схватила фотоаппарат и несколько раз щелкнула затвором, надеясь, что снимки получатся хорошие.

   Примерно в три часа у соседнего коттеджа снова появилось такси, на котором незнакомка и отбыла восвояси, о чем Констанс не преминула надиктовать на пленку соответствующее сообщение. Она скрупулезно отметила, что объект наблюдения проводил свою гостью до такси, но не коснулся ее даже пальцем.

   Хейзл говорила, что этот тип предпочитает совсем юных девушек, но сегодняшней визитерше на вид было примерно столько же, сколько человеку, к которому она приехала, – за тридцать. Зато мне все-таки удалось сфотографировать их вместе, торжествовала Констанс. Она решила, что следует отметить успех, и отправилась на кухню.

   Она почти достигла цели, когда раздался звонок в дверь. Констанс, мысли которой были целиком заняты поручением сестры, пошла открывать. Забыв о бдительности и даже не поинтересовавшись, кто пожаловал, девушка распахнула дверь.

   Она тут же пожалела о своей беспечности, но было уже поздно. В прихожую быстро шагнул обитатель соседнего коттеджа и со злостью захлопнул за собой дверь.

   – Не будете ли вы столь любезны объяснить мне, что все это значит? – с нескрываемым раздражением бросил он. Констанс молчала, не сводя с него глаз. Высокий, с сильным и мускулистым телом атлета, этот человек, несомненно, старался держать себя в форме, видимо, чтобы легче было соблазнить очередную девочку-подростка. Зря старается, неприязненно подумала Констанс, мужчина тридцати пяти лет все равно не может обладать телом юноши. Но тут поймала себя на том, что не вполне искренна, поскольку пытается просто не верить своим глазам, которые в данный момент говорили ей, что такому великолепному самцу, как этот, нет необходимости опасаться соперничества молодых собратьев.

   – Простите, – запинаясь, пробормотала Констанс, и по ее лицу разлилась краска. – Я не… не понимаю…

   – Чего вы не понимаете?! Не понимаете, о чем я говорю?! – резко перебил он. – Черта с два! Если одинокая старушка подглядывает за соседями – это вполне простительная слабость. Но вы… в ваши-то годы! Скажем так, у вас явно что-то не в порядке с психикой.

   Констанс уловила в голосе Керби нескрываемое презрение, и оцепенение оставило ее. Она разозлилась. Сильно разозлилась.

   – Это у вас что-то не в порядке! – выпалила Констанс. – Разве может нормальный мужчина пойти на то, чтобы соблазнять почти ребенка? Джинни ведь только семнадцать, еще год назад ваши действия квалифицировались бы как совращение малолетних! Такие, как вы, мне просто отвратительны! Вы хладнокровно обманываете и лжете. Вам все равно, кому причинять боль… Все равно, что вы калечите чужую жизнь. Для вас все это просто игра, верно? А девочки вроде Джинни… Они еще слишком наивны и не понимают, что вы на самом деле за фрукт!

   – Минутку… – озадаченно начал Керби, но Констанс уже закусила удила и не могла остановиться.

   Да как он смеет врываться сюда и орать на меня?! Чтобы меня обвинял какой-то… Констанс пылала праведным гневом, привычная осторожность и выдержка покинули ее.

   Выросшая в счастливой благополучной семье, она тем не менее прекрасно знала, что не всем так повезло: взять хотя бы Карен, которой в отчимы достался сущий подонок. Да и тип, пришедший к ней сейчас качать права, ничуть не лучше. Эти похотливые самцы охотятся на беззащитных девочек и калечат их жизни и души. Наглости им не занимать: ишь, вторгся в чужой дом и пытается изображать оскорбленную невинность!

   – Почему вы не хотите оставить ее в покое?! – гневно вопрошала Констанс, игнорируя попытки Керби вставить хотя бы слово. – Ведь ей только семнадцать лет! Она же вам в дочери годится!

   Констанс заметила, что ее противник явно удивлен, однако это обстоятельство не охладило ее обличительного пыла.

   – Кажется, такое вам не приходило в голову, не так ли? Естественно, чего еще ждать от такого… как вы! Вы слишком заняты удовлетворением собственных желаний… или извращенных потребностей.

   Услышав, как Керби шумно, со свистом выдохнул, Констанс замолчала, поражаясь собственной горячности. Секундой позже пришел страх, что она находится один на один с мужчиной, от которого можно ожидать чего угодно.

   – Я ничего не понимаю. Что здесь вообще происходит? – спросил он и угрожающим тоном добавил: – Если вы воображаете, будто я буду терпеть, что вы за мной шпионите, фотографируете меня, возводите на меня напраслину… Так вот, даже не надейтесь! Против таких, как вы, существуют законы.

   – Законы скорее нужны против таких, как вы! – дрожащим голосом парировала Констанс.

   Он умен, этого у него не отнять… сумел все перевернуть с ног на голову… и теперь сам же обвиняет меня и пытается запугать. И ведь мне действительно страшно, даже на помощь некого позвать.

   Констанс словно вдруг прозрела, только теперь заметив и тесноту прихожей, и то, что мужчина, от которого волнами исходит злость, стоит почти вплотную к ней.

   «Тебе ничто не угрожает», – вспомнила Констанс уверения сестры. Не угрожает, как же!

   – Отдайте фотопленку, – отрывисто потребовал Керби. – И я хочу знать, зачем вам все это нужно.

   – Мне действительно это нужно! – расхрабрилась Констанс. – Я стараюсь сделать так, чтобы Джинни наконец поняла, что вы представляете собой на самом деле… пока еще не поздно.

   – Да кто такая эта Джинни, черт возьми?!

   Это окончательно взбесило Констанс. Притворяется, что не знает!

   – Та самая!!! – заорала она. – И вы прекрасно знаете, о ком я говорю! Джинни – та самая семнадцатилетняя девочка, которую вы пытаетесь соблазнить. Но, знаете ли, вас уже видели, когда… когда вы приводили сюда других девочек! – Констанс заметила, что выражение лица Керби вдруг неуловимо изменилось, но не поняла почему. – Вам должно быть стыдно, ведь она же почти ребенок. Это… это извращение!

   Керби неожиданно и так резко дернул Констанс на себя, что она не успела увернуться. Чтобы удержаться на ногах, Констанс пришлось ухватиться за лацкан его пиджака.

   Девушка подняла голову и гневно уставилась ему в лицо. Тем не менее сердце ее отчаянно заколотилось, и Констанс с ужасом поняла, что этот мужчина возбуждает ее. При мысли о том, что она испытывает желание к негодяю, её затошнило.

   – Вы повторяете это слово уже второй раз. И зря. Меня можно обвинить во многом, но никак не в том, что я извращенец, – услышала она его хриплый голос. – И я могу это доказать…

   Констанс не ожидала нападения и не успела уклониться от губ абсолютно чужого ей человека. И в самом поцелуе, и в том, как жестко прижимался его рот к ее губам, она почувствовала злость и даже неприязнь. Но не только. Констанс безошибочно поняла, что в глубине его существа просыпается возбуждение.

   Самое ужасное – она испытывала точно такие же чувства. Позже Констанс не находила оправдания своему поведению: мужчине завестись с пол-оборота еще простительно, ведь у него в генах заложено так реагировать, зато я… Ведь я же прекрасно знала, что он развратник!

   Ей было стыдно вспоминать, как все ее тело плавилось от возбуждения, как она прижималась к Керби, вместо того чтобы отстраниться, как-с жаром отвечала на его поцелуи.

   Их обоюдная злость сменилась другими чувствами. Диаметрально противоположными.

   И Керби тоже понял это, потому что его губы стали двигаться с чувственной медлительностью, а язык стал вытворять что-то невообразимое.

   Словно издалека до Констанс донесся какой-то звук, но, до тех пор пока Керби, чертыхнувшись, не выпустил ее из объятий, она не могла понять, что это звонит телефон.

   Разом очнувшись, Констанс от презрения к самой себе покраснела до корней волос.

   – Вы собираетесь взять трубку? – направляясь к двери, светским тоном осведомился незваный гость.

   Он уже не сердился и держался холодно и отчужденно, словно именно Констанс была каким-то образом повинна в том, что произошло.

   Констанс должна была бы радоваться, что телефон зазвонил весьма кстати и что этот человек наконец уходит. И радовалась бы, если бы не ее тело. Оно, увы, находилось во власти совсем других чувств.

   Только когда за Керби наконец закрылась дверь, Констанс поняла, что стоит столбом и смотрит ему вслед во все глаза, вместо того чтобы ответить на звонок.

   Спохватившись, она поспешила на кухню и дрожащими руками схватила трубку.

   – Да-да, все в порядке, – заверила она миссис Джонсон, с трудом подавив дрожь в голосе.

   Констанс настолько поразило собственное поведение, что она не могла говорить спокойно и постаралась побыстрее закончить разговор. Но и положив трубку, девушка продолжала дрожать.

   Закусив губу, она крепко зажмурилась. Как можно было полностью потерять контроль над собой? Как можно было быть такой дурой? Хейзл страшно разозлится на меня и поделом. Господи, что со мной случилось? Неужели я так порочна?

   Ответа на эти вопросы не было.

   Констанс сдавленно застонала от стыда, вспомнив, как упрекала Керби в том, что он извращенец… Что ж, он нашел самый унизительный способ отомстить мне за оскорбление. Дело даже не в том, что в его поцелуе поначалу было больше оскорбительного, чем страстного. Я унизила сама себя, когда, вместо того чтобы держаться с холодным достоинством, вместо того чтобы оттолкнуть его…

   Она с трудом перевела дух при воспоминании о том, как самозабвенно отвечала на поцелуй, как тело томилось по более смелым мужским ласкам…

   Такое с Констанс случилось впервые, она не могла припомнить, когда бы ее охватывало столь сильное желание.

   Остаток дня она честно наблюдала за соседним коттеджем, хотя и понимала, что теперь вряд ли сможет получить необходимые улики. Ведь она была так глупа, что раскрыла Керби все карты.

   Констанс сама не понимала, что на нее нашло. Ведь она не только повела себя странно, гневно набросившись на человека, за которым должна была лишь наблюдать, не только подвела Хейзл, но еще, возможно, лишила родителей Джинни последнего шанса открыть девочке глаза на человека, в которого та влюблена.

   А в том, что Джинни влюблена, Констанс не сомневалась – она и сама хотела близости с этим мужчиной.

   От досады и презрения к себе девушка чуть не плакала.

2

   – Прости, Хейзл. Я очень виновата. Сама не понимаю, что на меня нашло. Я все испортила, – каялась Констанс, пересказав сестре свои приключения.

   – Ничего подобного! – весело остановила Хейзл поток извинений. – Дело в том, что произошла небольшая накладка: видишь ли, Керби больше не живет по соседству с миссис Джонсон. Он несколько месяцев не вносил арендную плату, так что буквально на днях домовладелец сдал коттедж другому жильцу. А мы ничего об этом не знали. Видимо, шум, о котором упоминала миссис Джонсон, объясняется очень просто – нашего «дорогого» мистера Керби насильно выселяли. А ты следила за новым жильцом. Джефф сообщил мне, что рано утром, когда ты еще спала, Керби покинул дом. Джефф ехал за ним до шоссе. Керби направился на юг и был в машине один. А мать Джинни позвонила мне и сказала, что девочка, слава Богу, поссорилась со своим героем. Джинни долго плакала, а потом сказала, что больше не хочет его видеть. Так что все закончилось хорошо. – Хейзл усмехнулась. – Хотела бы я видеть лицо этого нового жильца, когда ты обозвала его извращенцем! Жаль, что тебе не удалось сфотографировать его в тот момент.

   Констанс, чувствуя подступающую дурноту, поражедшо смотрела на сестру.

   – Постой… Ты хочешь сказать, что я следила не за…

   – … Не за Керби? Вот именно! – весело подтвердила Хейзл. – Это понятно уже по тому, каким ты его описала. Тебя послушать, так твой приятель один в один супермен, – добавила она с ехидством.

   Констанс покраснела. Ее терзали противоречивые чувства. С одной стороны, она испытывала облегчение, что не навредила бизнесу сестры, а с другой… До нее только теперь дошло, что она наделала.

   – Но… но ведь он не пойдет жаловаться на меня в полицию? – простонала Констанс.

   – А что он там скажет? – Хейзл пожала плечами. – Что ты фотографировала его, а потом обозвала извращенцем? И что дальше? – Она снова усмехнулась. – Вы больше с ним не встречались?

   Констанс отрицательно помотала головой.

   После того как они расстались, она продолжала прилежно следить за обитателем соседнего коттеджа и записывать на диктофон, когда он ушел, когда пришел. А он каждый раз, выходя из дома и возвращаясь, останавливался и смотрел на ее окна. Констанс нисколько не сомневалась: Керби знает, что она продолжает слежку.

   – Пожалуйста, больше не проси меня ни о чем подобном, ладно? – с чувством сказала Констанс и протянула сестре ключи от дома миссис Джонсон.

   Какое счастье, что я живу на другом конце города и вряд ли еще встречусь с этим мужчиной! – думала она. Если же мы, не дай Бог, столкнемся нос к носу, я просто умру на месте со стыда. Мне ничуть не легче оттого, что я следила вовсе не за тем человеком. Неудивительно, что он так разозлился!

   Интересно, что за женщина приезжала к нему? Какие у них отношения? – размышляла Констанс по дороге домой. Но ведь, кто бы ни была эта женщина и кем бы ему ни доводилась, это не мое дело, старательно убеждала себя девушка.

   Она вошла в свой дом, где все было родным, все дышало покоем. Захлопнув за собой дверь, Констанс словно подвела символическую черту под событиями последних дней. Это самое разумное, что она могла сделать. Хейзл была совершенно права, когда советовала просто выбросить эту историю из головы.

   Однако Констанс рассказала сестре не все. О поцелуе и словом не обмолвилась. Хейзл совершенно незачем знать подробности, ведь это не имеет отношения к слежке.

   Но, если честно, разве поэтому я умолчала о поцелуе? – строго спрашивала себя Констанс. Или все же потому, что сама вспыхнула в одно мгновение ответным желанием?

   Девушка сама себе поражалась. Она отчаянно пыталась забыть обо всем, загнать воспоминания о происшествии в доме миссис Джонсон в самый дальний уголок сознания, но у нее ничего не получалось. Сцена поцелуя назойливо вставала перед глазами.

   Конечно, в этой истории есть и моя вина, размышляла Констанс, но я все-таки не заслужила такого жестокого наказания – вскакивать посреди ночи, обмирать от стыда из-за того, что снова и снова вспоминаю этот поцелуй и… хочу повторения.

   Констанс пришла к выводу, что должна взять себя в руки, может, даже отругать как следует, чтобы не предаваться чувственным мечтам, словно девочка-подросток.

   Весь остаток дня Констанс прилежно работала в саду и по дому. А на следующий день, в четверг, отправилась навестить Карен. По дороге Констанс осенило, что ее взрыв негодования в адрес того, кого она приняла за Керби, был продиктован сочувствием к девочкам вроде Карен, перенесшим серьезную душевную травму. Конечно, тот мужчина, за которым она следила по просьбе Хейзл, даже если бы и оказался тем самым сластолюбивым мистером Керби, не повинен в том же преступлении, что и отчим Карен. Но сам факт, что девочка возраста Джинни совершенно беззащитна перед зрелым и опытным мужчиной, вызывал у Констанс отвращение и бессильный гнев.

   Воспитательница Карен сообщила Констанс, что девочка пребывает в сильнейшей депрессии еще и потому, что винит себя в распаде своей семьи. А мать, вместе того чтобы поддержать Карен, обвиняла девочку в том, что та якобы попыталась вбить клин между ней и мужем.

   Констанс сидела напротив Карен и долго вглядывалась в ее измученное лицо. Затем она начала говорить – дружелюбно и неторопливо, но Карен по-прежнему оставалась безучастной. Констанс не отчаивалась, поскольку понимала, что не следует торопить события. Девочка должна сама выбраться из панциря, в котором скрылась от всего мира.

   Неделя, принесшая столько волнений, прошла. К понедельнику Констанс почти совсем убедила себя, что забыла и того мужчину, и его поцелуи. Я убрала это в папку с грифом «Не открывать никогда», мрачно сказала она себе и отправилась на работу.

   Линда, секретарша отдела, увидев входящую Констанс, улыбнулась и поинтересовалась, как прошел отпуск.

   – Неплохо, – отозвалась Констанс, не вдаваясь в подробности. – А здесь что новенького?

   Она спросила это исключительно из вежливости, поскольку не ожидала услышать ничего интересного. Но, к ее удивлению, Линда с загадочным видом подалась вперед и, понизив голос, затараторила:

   – Приехал! На целых две недели раньше, чем планировалось. Наверное, хотел застать нас врасплох. – Заметив озадаченное выражение на лице Констанс, Линда пояснила: – Я говорю, что приехал тот самый босс из Лондона, которого мы ждали только на следующей неделе, Мэтт Грэхем.

   Констанс наконец поняла, о ком речь, и с улыбкой заметила:

   – Кажется, я пропустила самое интересное.

   Приезд Мэтта Грэхема и возможные кадровые перетряски не слишком ее беспокоили. Констанс полагала, что занимает слишком незначительное место в иерархии фирмы, чтобы новое руководство заинтересовалось. Кроме того, она знала, что является ценным сотрудником, недаром в ее адрес постоянно раздаются похвалы. Ей не было чуждо честолюбие, но не чрезмерное, поэтому пока Констанс старалась как можно лучше трудиться на своей теперешней должности и не собиралась ничего менять еще года два, а затем, возможно, у нее появятся новые интересные перспективы.

   Да, она гордилась тем, что смогла внедрить собственную систему обслуживания клиентов, правда, не выходящую за рамки старомодных методов, прижившихся в фирме. И еще тем, что ей удалось обнаружить несколько серьезных ошибок коллег. Но Констанс не стала раздувать историй, а просто потихоньку исправила их. Да и что хорошего вышло бы, если бы она проинформировала начальство? Какой в этом смысл? Главное – ошибки исправлены.

   – Он теперь сидит в бывшем кабинете мистера Томпсона, – словно сообщая что-то поразительное, сказала Линда.

   Констанс же, напротив, казалось вполне естественным, что новый босс занял кабинет своего предшественника.

   Она пошла к себе, чувствуя, как возвращаются спокойствие и уверенность и тает неприятный осадок, оставшийся на душе после приключений в доме миссис Джонсон. Констанс снова ощутила себя хозяйкой собственной жизни: в стенах фирмы, в сугубо деловой обстановке ей было гораздо проще не вспоминать тот злосчастный поцелуй.

   В одиннадцать часов Констанс позвонила Мэри, бывшая секретарша мистера Томпсона, а теперь секретарша Мэтта Грэхема, и сказала, что босс вызывает ее.

   – Главное, не волнуйся, – весело посоветовала она. – Мистер Грэхем просто хочет познакомиться с каждым сотрудником, а ты ведь была в отпуске, когда он приехал.

   Девушка с трудом сдержалась, чтобы не расспросить Мэри, каков новый босс. Вместо этого она поблагодарила за совет и повесила трубку.

   Констанс пришла на работу в темно-синем костюме и серой шелковой блузке. Синие туфли на средней высоты спокойном каблуке довершали наряд, достойный деловой женщины. Собираясь на работу, Констанс всегда неукоснительно придерживалась избранного стиля, кроме тех дней, когда ездила к клиентам-фермерам. Тогда она надевала юбку подлиннее и посвободнее, а также не забывала положить в багажник машины резиновые сапожки или кроссовки – мало ли что может случиться в сельской местности.

   Сегодня ее гладко зачесанные назад волосы были аккуратно перехвачены синей лентой. Девушка, взглянув в зеркало, убедилась, что помада лежит ровно, и отправилась в кабинет Мэтта Грэхема.

   Завидев ее, Мэри улыбнулась.

   – Входи, он ждет тебя.

   Констанс вошла в кабинет, закрыла за собой дверь и только потом увидела нового босса.

   Именно в это мгновение девушка поняла значение выражения «кровь застыла в жилах». Ее руки и ноги похолодели, голова закружилась.

   Она смотрела на этого человека, отказываясь верить своим глазам. Надежды на то, что он не узнал ее, не было. Девушка заметила, как его зрачки на мгновение сузились, затем снова расширились. Мэтт Грэхем первым пришел в себя и сухо сказал:

   – Как я понимаю, вы и есть Констанс Лэтем?

   Констанс едва сдержалась, чтобы не броситься наутек, и внезапно охрипшим голосом подтвердила:

   – Да.

   – В вашем личном деле сказано, что вы специалист по налогам.

   – Да…

   Девушка неуверенно переминалась с ноги на ногу, а Мэтт насмешливо наблюдал за ее страданиями.

   – Если вы действительно специалист по налогам, то чем же вы занимались на прошлой неделе? Или у вас такое хобби? – В его тоне сквозило презрение. – Шпионите за людьми удовольствия ради.

   Констанс почувствовала, как запылали щеки. Одна часть ее существа хотела заявить Мэтту, что ее свободное время и хобби его не касаются, а другая понимала, что этот человек имеет полное право требовать объяснений. На его месте она поступила бы точно так же.

   Но вот стал бы он что-то объяснять? Да и разве хватило бы у нее смелости держаться так, как теперь держится он?

   Решив, что он все же имеет право знать, в чем дело, Констанс, через слово запинаясь и не смея смотреть Мэтту в глаза, пустилась в объяснения.

   Он выслушал, не перебивая, после чего язвительно заключил:

   – Итак, вы приняли меня за какого-то Керби. Это я понять могу… Хотя, по-моему, ваша сестра должна была снабдить вас его фотографией. Но то, что вы совершенно утратили над собой контроль и обвинили его… Нет, обвинили меня в том, что я извращенец…

   Он замолчал, и Констанс затаила дыхание. Ей хватило уже столкновения лицом к лицу с человеком, которого она надеялась больше никогда не увидеть, но еще стоять и выслушивать его претензии… – А вам случайно не пришло в голову, – сердито продолжил он, выдержав паузу, – что если бы на моем месте оказался действительно тот самый Керби, то вы сильно рисковали, выдвигая подобные обвинения? Вы были в доме совершенно одна, а, судя по тому, что вы мне о нем рассказали, он вряд ли спокойно снес бы оскорбление. Ни он, ни любой другой мужчина, – пристально глядя на нее, добавил Мэтт.

   Говорит со мной, как с ребенком, горько подумала Констанс. Он явно считает меня безответственной особой, не способной мыслить здраво. Господи, вдруг это отразится на моей карьере?! Разве что святой или инопланетянин смог бы после подобного инцидента непредвзято оценивать мои деловые качества! Однако если он ждет, что я буду извиняться, то ждать ему придется еще долго.

   Может, я и виновата в том, что приняла его за другого и незаслуженно оскорбила, но в том, что произошло потом, моей вины нет. Зато я отвечала ему, зато я превратила его своеобразную попытку поквитаться со мной в нечто более интимное…

   Мэтт вывел Констанс из задумчивости, заговорив о работе. Его интересовали некоторые аспекты налогообложения.

   – На следующей неделе я жду от вас подробного отчета, – закончил он и знаком дал понять, что больше не задерживает ее.

   Когда Констанс уже взялась за ручку двери, Мэтт холодно спросил:

   – Что вы сделали с пленками?

   Не оборачиваясь, она сдавленно ответила:

   – Я сожгла их, не проявляя, как только узнала, что вы не мистер Керби.

   Почему его так волнуют эти пленки? – спрашивала себя Констанс, возвращаясь в свой кабинет. Может, он пытается защитить ту замужнюю женщину, которая приезжала к нему?

   Констанс чуть не плакала от досады, что судьба жестоко посмеялась над ней. И так на сердце лежал камень после всей этой некрасивой истории, нет, надо же случиться, что ей теперь работать с человеком, которого она оскорбила! К тому же он будет относиться к ней предвзято!

   И в довершение всего…

   И в довершение всего, Констанс, пока Мэтт ее распекал, поймала себя на том, что ничего не может с собой поделать и смотрит на его губы, вспоминая тот поцелуй и страстно, до дрожи, желая повторения этого волшебного мига.

   Она беспокойно заходила взад-вперед по своему кабинету. Остановившись у окна, девушка стала бессмысленно смотреть на улицу. Господи, только не это! – молилась она про себя. Что угодно, только не это!

   Констанс понимала, какое унижение ей предстоит, если хотя бы один человек догадается, какие чувства вызывает у нее Мэтт Грэхем. И хуже всего, если догадается он сам, мрачно подумала она.

   Нет, я не должна позволить какому-то глупому вожделению взять надо мной верх. Чувства следует держать в узде, а еще лучше просто не обращать на них внимания. Я не должна позволять им процветать и ставить под угрозу мою спокойную и налаженную жизнь.

   Констанс постаралась сосредоточиться на работе, но это ей плохо удалось. Она все время спрашивала себя, ощущала ли бы к Мэтту такое же сильное влечение, как теперь, если бы они познакомились по-другому, если бы он не поцеловал ее, если бы они впервые встретились только сейчас, в его кабинете. Если, если, если…

   К счастью, в этот день она Мэтта больше не видела. В пять тридцать Констанс собралась уходить домой, но тут в ее кабинет вбежала Линда.

   – Извини, Констанс, у меня совершенно вылетело из головы, что звонил Эрик Сметхерст и просил о встрече. Я сказала ему, что ты приедешь завтра утром. Ты сможешь поехать?

   – Конечно, смогу, не волнуйся, – успокоила ее Констанс.

   Коллеги постоянно подтрунивали над Констанс, что этот клиент, высокий, немногословный и немного застенчивый, питает к ней нежные чувства.

   Констанс к подобным шуткам относилась добродушно. Иногда ей казалось, что в них есть доля истины. Эрику было тридцать два года. Ферму он получил в наследство от дяди в ужасном состоянии и теперь трудился в поте лица. Констанс не испытывала к Эрику никаких романтических чувств, ей просто хотелось помочь хорошему человеку избавиться от хаоса, который оставил в бухгалтерских документах его дядя.

   По дороге домой Констанс приняла решение. Чтобы никто – и в первую очередь сам Мэтт Грэхем – не догадался, как беззащитна она перед его обаянием, нужно держаться с ним как можно более холодно и отчужденно. К тому же она подозревала, что возможности вести себя с ним по-другому у нее уже не будет.

   Убедившись, что резиновые сапожки лежат в багажнике, Констанс села за руль и поехала на работу. У фирмы была собственная парковка, и, когда девушка въехала туда, ей на глаза сразу же попался «остин» Мэтта Грэхема.

   Констанс накануне случайно услышала, как секретарши обсуждали нового босса. Он-де считает совершенно неэтичным для сотрудников высшего звена требовать от компании лимузин и рассматривает подобные запросы как проявление пижонства. Видимо, говорил искренне, так как сам ездит на маленьком «остине».

   В душе Констанс была согласна с такой позицией. И то, что Мэтт отдавал предпочтение скромным автомобилям, ни в малейшей степени не влияло на впечатление о нем. Напротив, факт, что он не считает нужным выставлять напоказ свой успех, свидетельствует лишь о сильном и независимом характере, который Констанс угадала в Мэтте сразу же, едва увидела его.

   Девушка вышла из машины, заперла ее и направилась к зданию фирмы.

   – Ты сегодня рано, – увидев ее, заметила Мэри.

   – Мне нужно ехать к Эрику Сметхерсту, – объяснила Констанс. – Я хотела до отъезда просмотреть почту.

   – Эрик Сметхерст? А, тот фермер! Случайно, не он прислал тебе роскошный букет на Рождество?

   Констанс собиралась отшутиться, как делала это всегда, но неожиданно услышала за спиной приближающиеся шаги. Еще не обернувшись, она знала, что это Мэтт. Когда он остановился позади нее, Констанс почувствовала, что ей не хватает воздуха.

   – Ты уверена, что у вас чисто деловая встреча? – веселилась Мэри.

   Констанс криво улыбнулась. Она почти физически ощущала исходившее от Мэтта недовольство. Выхватив из рук слегка озадаченной Мэри почту, она обернулась и, не поднимая глаз, пробормотала:

   – Доброе утро.

   Не дожидаясь ответа, Констанс поспешила уйти.

   В этот визит Констанс держалась с Эриком немного натянуто. Сегодняшняя легкомысленная шутка Мэри навела Констанс на мысль не внушать молодому человеку ложных надежд на то, что их отношения могут выйти за рамки бизнеса. Эрик отличался чувствительностью, и Констанс меньше всего хотела его обидеть, но тем не менее давала понять, что не собирается сокращать установившуюся между ними дистанцию.

   Она покинула ферму почти в час пополудни. Эрик, провожая ее к машине, осторожно осведомился, как он может открыть для себя пенсионный счет. Констанс пообещала, что непременно проконсультируется с коллегами по этому вопросу. Ее специальностью были налоги, но Эрик, как и многие другие не слишком состоятельные клиенты, предпочитал обсуждать свои проблемы с одним человеком, а не обращаться к разным специалистам.

   Констанс уже давно размышляла, как усовершенствовать работу фирмы с клиентами, но пока не нашла ответа. Сейчас же ей пришло в голову, что следует поднять этот вопрос на ближайшем же совещании.

   Подъезжая к Честеру, она взглянула на часы. На ланч времени уже не оставалось – слишком много работы, но, если заехать сейчас домой и оставить машину, можно вернуться на работу пешком и заодно по дороге купить ко дню рождения отчима открытку. Отчим был страстным садоводом, и Констанс решила подарить ему вьющуюся розу, которая дожидалась своего часа на клумбе в ее саду.

   Констанс была совсем маленькой, когда умер ее отец, и она его почти не помнила. Зато с Доном, отчимом, у нее сложились замечательные отношения.

   Улыбаясь, Констанс выбрала для него открытку с тисненой золотом надписью: «Моему самому любимому мужчине». Оплатив покупку, она аккуратно положила открытку в свою сумку между двумя папками, чтобы ненароком не помять.

   В офисе Констанс просмотрела свои записи и составила план действий. Затем позвонила в кабинет Марго Ливси, которая занималась вопросами пенсионного обеспечения и страховкой, и попросила разрешения зайти и обсудить один вопрос.

   – Хорошо, приходи прямо сейчас, – предложила Марго, – но у меня всего полчаса, потом меня ждет Мэтт.

   Двадцать минут спустя Констанс уже закончила объяснять, в чем состоит проблема Эрика Сметхерста.

   – Кажется, это будет несложно, – внимательно выслушав, сказала Марго. – Мы подберем ему подходящую программу.

   – О да, пожалуйста! – обрадовалась Констанс. – Эрик унаследовал эту ферму от дяди, она была практически на грани разорения. Ему предстоит еще много проблем с налогами, нужно уплатить то, что задолжал дядя. Но он человек целеустремленный и твердо решил попытаться добиться успеха. Надеюсь, у него все получится…

   В дверь кабинета постучали.

   – Наверное, это Мэтт, – шепнула Марго и встала.

   Констанс тоже встала и вслед за Марго пошла к двери. Марго открыла дверь, улыбнулась Мэтту и сказала Констанс на прощание:

   – Не переживай из-за своего фермера, мы подберем ему хорошую программу. Ты так о нем заботишься, что даже странно, – не удержавшись, шутливо поддела она.

   Поблагодарив Марго, Констанс хотела пройти мимо Мэтта, но он сделал неуловимое движение, и она буквально налетела на него. В ту же секунду Констанс вспомнила тысячи подробностей поцелуя в доме миссис Джонсон и ужаснулась себе.

   В ее распоряжении была всего секунда, чтобы придать лицу невозмутимое выражение и опустить глаза. Констанс ушла к себе. Полчаса спустя ее все еще трясло, она не могла сосредоточиться на работе, снова и снова переживая потрясение, которое испытала, когда их тела соприкоснулись, и поражаясь своей реакции на это. В дверь постучали, и она едва смогла выдавить севшим голосом:

   – Войдите.

   Когда в кабинет вошел Мэтт, сердце Констанс отчаянно заколотилось. Что ему еще нужно?! Зачем он пришел?

   – На прошлой неделе, когда я объяснял сотрудникам свою концепцию работы нашей фирмы, вы были в отпуске, – заговорил Мэтт.

   Поскольку он остался стоять, возвышаясь над ней, сидящей за столом, Констанс догадалась, что Мэтт намеренно выстроил эту мизансцену так, чтобы подчеркнуть свое начальственное положение. Констанс хотела было встать, но подавила это желание. Она старалась не обращать внимания на возбуждение, которое охватывало ее в присутствии Мэтта, и твердила – себе, что должна воспринимать его не как мужчину, а исключительно как босса.

   – Я очень ценю профессионализм, – продолжал Мэтт, – и одним из показателей профессионализма сотрудников для меня является то, что в рабочее время они не занимаются личными делами. Я вообще считаю, что мои подчиненные поступают крайне неразумно, если их отношения с клиентами обретают характер личных. Но если подобное все же случается, то я настаиваю, чтобы такой сотрудник передал дела клиента кому-нибудь из коллег. Я удивлен, что мне вообще приходится говорить вам об этом, ведь у вас хороший, если не замечательный, послужной список и прекрасные отзывы. «Ценный и добросовестный сотрудник» – это о вас.

   На мгновение Констанс потеряла дар речи. Да как он смеет?! Подозревает меня в том, что я…

   Констанс почувствовала, что в ней закипает неудержимый гнев, хотя вспыльчивость была не в ее характере. Но обвинения в непрофессионализме она стерпеть не могла.

   Она встала, с раздражением оттолкнув стул, и вперила взгляд в Мэтта. Ее пылающие щеки и горящие глаза свидетельствовали о едва сдерживаемом гневе.

   – Я никогда не устраивала личную жизнь на работе! – возмущенно выпалила Констанс. – Как и вы, я считаю это проявлением непрофессионализма, причем совершенно недопустимым!

   – Вот как? – издевательски улыбнулся Мэтт. – Тогда скажите, пожалуйста, почему во время очередного отпуска вы считаете возможным шпионить?

   Констанс не ожидала этого вопроса – ей даже нечего было сказать в свое оправдание. Разве только напомнить, что в свое свободное время она вольна поступать, как угодно? Именно это она и сделала.

   – Разумеется, если это никак не вредит репутации фирмы, – язвительно согласился Мэтт. – Представьте, что было бы, окажись жертвой вашей ошибки клиент фирмы или потенциальный клиент?

   Констанс опустила глаза. Она уже тысячу раз задавала себе этот вопрос после того, как узнала, что следила не за тем, за кем нужно.

   – Я же уже объясняла вам, как это произошло, – дрожащим голосом сказала она. – Это было просто недоразумение… или недопонимание…

   – И, разумеется, кое-кто из сотрудников нашей фирмы тоже чего-то недопонимает, если намекает, что ваша чрезмерная забота об Эрике Сметхерсте объясняется скорее взаимным влечением, чем желанием разобраться с его налогами?

   – Вы говорите глупости!

   – Вот как? А почему же? Вы уверены, что ваш клиент не испытывает к вам никакого влечения? Абсолютно уверены? Он что, сам вам сказал об этом?

   Констанс чувствовала, что краснеет, но ничего не могла с этим поделать.

   – Конечно, ничего он мне не говорил. Такие вещи я с клиентом никогда не стала бы обсуждать, – с трудом выдавила девушка.

   – Надеюсь, что так, – неожиданно мягко согласился Мэтт. – Но, с другой стороны, зачем тогда мистер Сметхерст прислал вам на Рождество дюжину красных роз?

   – Он сам их выращивает. Наверное, хотел показать результаты своей работы…

   – Тогда, раз у вас с ним чисто деловые отношения, вы не будете возражать, если этот клиент перейдет ко мне? – осведомился Мэтт.

   Констанс оставалось только кивнуть. Так же молча она проводила глазами Мэтта, когда тот выходил из кабинета.

   Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести дела Эрика в порядок, возмущенно думала она, а теперь, когда наметился прогресс, я должна передать свое детище в чужие руки! У Мэтта Грэхема нет никаких оснований подозревать меня в использовании служебного положения, чтобы завести роман с клиентом! Решительно никаких.

   Теперь, когда Мэтт ушел, Констанс сожалела, что не сказала ему это прямо в глаза, не дала решительного отпора его гнусным инсинуациям. Оправдывала себя лишь тем, что ее застигли врасплох.

   Увидев входящего в ее кабинет Мэтта, Констанс испугалась. Она решила, будто он догадался о ее чувствах и пришел предупредить, что она нисколько не интересует его как женщина и не стоит предавать значения какому-то там поцелую.

   А на самом деле его не волнуют мои чувства, его волнуют только дела фирмы! Иначе с чего бы ему обвинять меня в романе с клиентом?! И зачем он велел отдать ему дела Эрика, разве это действительно необходимо?.. Конечно, необходимости в этом никакой нет, твердо сказала себе Констанс.

   Однако совесть все же не позволила ей забыть о том, как она была смущена и взволнована, когда получила от Эрика розы и как неловко ей было разговаривать с ним на следующий день. Она ведь прекрасно понимала, что хватило бы самого легкого поощрениях ее стороны – и отношения с Эриком перешли бы в категорию личных.

   И все же… Если бы Мэтт поговорил со мной в другом тоне, если бы сказал, что передать клиента другому сотруднику необходимо для репутации фирмы, возможно, я не так бы расстроилась. Конечно, неприятно, что приходится отказываться от Эрика как раз тогда, когда почти все удалось привести в порядок, но ведь я и сама уже начинала немного беспокоиться, что Эрик явно испытывает ко мне не только благодарность.

   Но Мэтт не повел себя как рассудительный и чуткий руководитель. Он унизил Констанс беспочвенными подозрениями и держался с таким высокомерием, что она даже спрашивала себя, а не приснился ли ей этот разговор.

3

   Констанс взглянула на часы. Если она не хочет опоздать на собрание сегодня вечером, нужно поторопиться. У нее оставалось всего полчаса на то, чтобы собраться и доехать до дома Патрика Хьюза, который находился на другом конце Честера.

   Патрик Хьюз был координатором работы той самой группы добровольцев, посвятивших свободное время трудным подросткам. Раз в месяц вся группа собиралась у Патрика дома, чтобы поделиться успехами и обсудить проблемы.

   Констанс многого ждала от сегодняшнего собрания. Она никак не могла установить доверительные отношения с Карен и опасалась, что своими разговорами, возможно, скорее нервирует девочку, чем помогает ей.

   Констанс переоделась в джинсы и футболку и постаралась выбросить из головы все, что случилось сегодня на работе. Было бы нечестно по отношению к товарищам по группе позволять, чтобы личные проблемы отвлекали ее тогда, когда она должна целиком сосредоточиться на помощи Карен.

   Констанс еще не оправилась от возмущения, вызванного беседой с Мэттом. Она с беспокойством призналась себе, что к гневу, на который имеет полное право в подобной ситуации, примешиваются боль и обида: во-первых, Мэтт недооценил ее, а во-вторых, она оказалась уязвимой для несправедливой критики.

   Сев за руль, Констанс решила больше не терзать себя. Занятие бесплодное и… слишком опасное.

   Она успела на собрание, правда, приехала последней, вернее, Констанс так казалось, пока Патрик, поздоровавшись с ней, не прибавил:

   – Сегодня в наш коллектив вступит еще один человек. Он раньше работал в такой же группе в Лондоне. Думаю, его опыт будет нам полезен, так как их группа работала с самыми агрессивно настроенными подростками.

   На этот раз девушка уже не удивилась.

   Зато удивился Мэтт, когда десять минут спустя вошел в комнату и увидел Констанс. Патрик представил новичка собравшимся.

   Констанс успела заметить его изумление, которое тут же сменилось безразличием. На этот раз она преподнесла ему сюрприз. Но затем он все-таки удивил ее, сказав Патрику:

   – А с Констанс мы уже знакомы. Мы работаем в одной компании.

   Кто-то подвинулся, освободив Мэтту место на диване рядом с Констанс. А Констанс надеялась только, что Мэтт не заметил, как она непроизвольно отодвинулась: это далось непросто, так как ей хотелось в это мгновение всем телом прижаться к нему.

   Констанс, как ни старалась держаться подальше, все же чувствовала у своей ноги мускулистое бедро Мэтта. Его близость так волновала девушку, что она почти не слышала, о чем говорят собравшиеся. Она едва не пропустила слова Патрика:

   – Констанс, а как у тебя дела с Карен?

   Прежде чем Констанс открыла рот, Патрик повернулся к Мэтту и пояснил:

   – Карен жертва сексуальных домогательств отчима. Мать обвинила девочку в случившемся и отказалась от нее. Карен сейчас проходит курс лечения у психолога. Мы считаем, что Констанс умеет ладить с людьми и сумеет найти с бедняжкой общий язык.

   Мэтт повернул голову, и встретился взглядом с Констанс. Девушка замерла, заметив, что глаза его на мгновение потемнели, а зрачки сузились, и почему-то вспомнила, как всем телом прижималась к Мэтту, а он целовал ее. Тогда ее охватило сильнейшее желание…

   Констанс вспыхнула, во рту у нее вдруг пересохло, а все мышцы заныли от напряжения. И все же ей каким-то чудом удалось отвести глаза.

   – Я… кажется… кажется, у меня ничего не получается, – севшим голосом сказала она, глядя на Патрика и изо всех сил стараясь полностью сосредоточиться на разговоре о Карен. – Мне кажется, она будто отгораживается от меня. И оценивает. Я хочу ей помочь, но иногда Карен смотрит на меня так, словно это я ребенок, а она взрослый человек. Когда я думаю, через что ей пришлось пройти, я чувствую себя совершенно беспомощной. Мне начинает казаться, что наши встречи едва ли не оскорбительны для нее… Что она видит в моей настойчивости мерзкое, нездоровое любопытство…

   – А мне кажется, что девочка, похоже, просто проверяет вас. – Голос Мэтта звучал задумчиво и ровно.

   Резко повернувшись, Констанс увидела, что Мэтт смотрит прямо на нее, и, к собственному удивлению, в его глазах прочла, что он очень хорошо понимает ее сомнения. А она-то в глубине души боялась, что не является тем человеком, который действительно может помочь Карен.

   Ее сердце забилось быстрее, и она с трудом заставила себя дышать ровно.

   – Думаю, вы должны продолжать начатое, – заговорил Мэтт, теперь уже обращаясь не только к Констанс, но и ко всем присутствующим. – В нашей лондонской группе были похожие случаи, когда нам казалось, что мы бессильны помочь. И только потом мы поняли: иногда молчание подростков и упорное нежелание идти на контакт просто способ проверить нас… удостовериться, что они нам действительно не безразличны.

   Комната погрузилась в молчание – собравшиеся обдумывали его слова. Затем I Патрик задумчиво произнес:

   – Возможно, Мэтт прав, Констанс. Один и членов группы, Гарри Эванс, стал рассказывать о своих проблемах с воспитанником того же приюта, где жила и Карен: Констанс пару раз видела этого мальчика, когда приезжала к подопечной.

   – Он терроризирует окружающих. И вообще склонен к насилию и агрессии. Но, с другой стороны, мы не должны забывать, что отец постоянно и жестоко избивал этого ребенка. Насилие – единственное, что он успел узнать в жизни.

   – А вы не пробовали отправить его на специальные курсы, где подростков обучают общаться с окружающими? Иногда таким способом мы добивались неплохих результатов, – сказал Мэтт.

   Собрание продлилось несколько дольше, чем обычно, и закончилось уже после одиннадцати. Когда стали расходиться, обнаружилось, что машины Констанс и Мэтта припаркованы чуть дальше остальных, видимо, потому, что они приехали последними.

   Констанс так и не смогла подыскать предлога, чтобы не идти с Мэттом. От волнения она выпалила какое-то банальное замечание – дескать, ее очень удивила столь неожиданная встреча.

   Мэтт остановился, Констанс пришлось сделать то же самое. Они были уже довольно далеко от остальных, поэтому никто не мог их услышать, но Мэтт все равно говорил тихо:

   – Думаю, я должен извиниться перед вами за сегодняшнее.

   Сердце Констанс, к ее неудовольствию, бешено заколотилось.

   – Я сказала вам правду: с Эриком Сметхерстом у меня чисто деловые отношения, – хрипло выдавила она.

   – Я верю вам и жалею о своей несдержанности. У нас в лондонском отделении была неприятная история… Жена одного из наших клиентов однажды ворвалась в офис и начала обвинять одну из сотрудниц в том, что та пытается отбить у нее мужа, и даже грозилась подать на нас в суд. Эта история дошла до какого-то репортера из желтой газетенки, и, хотя в ней не было ни капли правды, грязную статейку напечатали. Фирма оказалась в сложном положении. Услышав подтрунивания по поводу ваших отношений с мистером Сметхерстом, я вспомнил этот случай и именно поэтому повел себя несдержанно. Я только потом понял, что: шутка действительно была шуткой. Марго даже сказала мне, что вы последняя из всех сотрудников фирмы, кому придет в голову влюбиться в клиента.

   Так он обсуждал меня с Марго. Видимо, возмущение отразилось во взгляде Констанс, потому что Мэтт поспешил добавить:

   – Я только сказал ей, что впредь буду сам заниматься этим клиентом. Она спросила, почему. Когда я объяснил, Марго тут же заверила, что мои подозрения беспочвенны.

   – Но ведь я говорила вам, что совершенно равнодушна к Эрику. Разве этого недостаточно?! – не сдержала упрека Констанс.

   – Сказали, – подтвердил он, – но не сказали, что он так же равнодушен к вам. На мой взгляд, мужчина не дарит женщине розы только потому, что выращивает их.

   – Мне иногда казалось, что он, возможно, считает, будто… Однако я уже ясно дала ему понять, что не могла бы… что мне…

   – Что вам он не нужен?

   Констанс молчала. С каждой минутой пауза становилась все напряженнее. Девушка ощутила поразительное по силе желание сделать всего один шаг вперед и вплотную приблизиться к Мэтту. Краем глаза она увидела, что он поднял руку, и по ее телу словно пробежала электрическая искра: Констанс вспомнила, как он гладил ее лицо, как она чувствовала на своей щеке его ладонь, как его пальцы перебирали ее волосы и как она ощутила на своих губах его теплое дыхание, перед тем как Мэтт прильнул к ним в поцелуе…

   Вздрогнув, Констанс шагнула назад. Она была рада, что уже стемнело и Мэтт не может заметить написанного на ее покрасневшем лице откровенного желания. Слава Богу, на ней плотная футболка, через которую не видно, как напряглись соски.

   Констанс повернулась и быстро пошла к своей машине, стараясь оказаться подальше от Мэтта и от опасности, которую он для нее представляет. Она слышала, как он тоже сдвинулся с места, словно решил идти за ней, но вдруг остановился. Стоя каждый у своего автомобиля, они коротко пожелали друг другу доброй ночи.

   Когда Констанс села в машину, у нее тряслись руки. Это был чрезвычайно странный вечер, и самым странным было то, что Мэтт извинился перед ней. Этого девушка никак не ожидала.

   Интересно, а стал бы он извиняться, если бы Марго не подтвердила тот факт, что у меня с Эриком Сметхерстом ничего не было?

   – Ты, конечно, не забыла, что в воскресенье у Дона день рождения?

   – Нет, мама, разумеется, помню, – заверила Констанс и, попрощавшись, повесила трубку.

   Она с утра положила открытку на видное место, чтобы не забыть написать поздравление и отправить по почте.

   Сегодня вечером Констанс намеревалась встретиться с Карен. Пока она не могла похвастаться успехом – девочка по-прежнему держалась отчужденно. Может, Мэтт прав? Может, Карен действительно испытывает ее? Мэтт!

   С тех пор как он извинился перед Констанс, прошло два дня. И его отношение к ней резко изменилось – теперь он держался более открыто, более дружелюбно. Нет, я не должна питать пустые иллюзии и придумывать нежные чувства, которых нет, настоятельно уговаривала себя Констанс. Из слухов, циркулирующих по фирме, она узнала, что у Мэтта нет подруги и что последний серьезный роман он пережил, когда работал в Штатах.

   Ну нет у человека постоянной подруги. Но это же не значит, что…

   Что в его жизни есть место для меня? Чушь собачья! Кроме того, просто глупо предаваться мечтам только потому, что он извинился передо мной и стал держаться дружелюбно. За этим вряд ли стоит что-то большее, нежели хорошие отношения между коллегами. Но если и так…

   Словно ребенок, который, дрожа от страха, тайком лезет в буфет за вареньем, Констанс закрыла глаза и стала вспоминать, как Мэтт целовал ее. Она наслаждалась каждым мгновением своих воспоминаний, от которых у нее по всему телу бежали мурашки.

   То, что первопричиной поцелуя стал гнев, она предпочла забыть и сосредоточилась на том, каким этот поцелуй стал позже. Не открывая глаз, Констанс откинулась на спинку стула и, воскресив в памяти то, как Мэтт прижался к ней всем телом, чувственно застонала.

   – Констанс, что с вами? Девушка рывком подалась вперед, одновременно открыв глаза, и густо покраснела: у стола стоял Мэтт Грэхем собственной персоной и задумчиво смотрел на нее. Но ведь он не может угадать мои мысли! – убеждала себя Констанс. Совершенно растерявшись, она неуклюже солгала, что размышляла над одним сложным вопросом.

   Мэтт нахмурился, и Констанс проследила за его взглядом, направленным на открытку, купленную для Дона.

   – Это для моего отчима, – поспешила объяснить она, – у него в воскресенье день рождения. Я положила ее сюда, чтобы не забыть отправить.

   – Для вашего отчима? – Мэтт ни с того ни с сего улыбнулся.

   – Да. У нас с ним есть такая старая шутка, что он навсегда останется моим самым любимым мужчиной.

   – Навсегда? – Мэтт задал вопрос непринужденным тоном, но Констанс почему-то покраснела. – Неужели вы еще не встречали никого, кто заставил бы вас изменить точку зрения?

   Девушка опешила. Будь на месте Мэтта любой другой, она сочла бы подобное заявление проявлением личного интереса. Но Констанс решительно выкинула эту мысль из головы и, откашлявшись, небрежно ответила:

   – Пока что нет.

   – Ваши родители живут здесь, в Честере?

   В этом вопросе не было интимного подтекста, и Констанс чуть-чуть расслабилась.

   – Нет, в Тарфорде. Это примерно в двадцати милях от Честера. Хейзл, моя сводная сестра, тоже живет там – переехала поближе к родителям после развода. Она хотела, чтобы ее дочки чаще виделись с дедушкой и с бабушкой.

   – Хейзл? А, та, у которой свое детективное агентство, – догадался Мэтт. – Странное все же занятие для женщины.

   – Хейзл и ее подруга решили, что существует спрос на… В общем, женщине-детективу легче понять чувства клиентки, – словно защищая сестру, ответила Констанс.

   – Да я не спорю, – мягко сказал Мэтт. – Просто мне показалось это необычным. Вы помогали сестре, когда мы впервые?..

   – Да, – перебила Констанс, которая все еще испытывала неловкость за случившееся во время слежки.

   – Представляю, что вы подумали, когда Линн приехала с бумагами и мы с ней… – Мэтт замялся, а потом серьезно продолжил: – Линн привозила мне документы, она сотрудница лондонского офиса.

   – Простите, – с несчастным видом пробормотала Констанс и, повинуясь порыву, добавила: – Мне бы так хотелось, чтобы ничего этого не случилось!

   – Вы уверены?

   Его тон заставил Констанс поднять глаза. Мэтт смотрел прямо на нее, точнее, на ее губы.

   Сердце Констанс тут же понеслось вскачь, а в кровь точно впрыснули изрядную долю адреналина. Девушку охватило странное возбуждение – смесь радости и недоверия, не замедлившее сказаться на ее лице.

   Она беспомощно посмотрела на Мэтта, зная, что ее состояние не укрылось от его внимания. Но Констанс не могла или не хотела взять себя в руки.

   – Я, например, ни о чем не жалею, – мягко сказал Мэтт. – Послушайте, мне хотелось бы обсудить с вами кое-что касательно Эрика Сметхерста. Может, сходим после работы в бар и поговорим? На обед пригласить вас не могу, у меня назначена встреча с клиентом.

   Едва справившись с разочарованием, Констанс покачала головой.

   – Простите, сегодня я никак не могу.

   Затаив дыхание, она стала молиться, чтобы Мэтт предложил перенести встречу на завтра, но он лишь сказал:

   – Ну что ж, ничего страшного. Прошло несколько минут после его ухода, а Констанс все сидела неподвижно и смотрела на дверь.

   Неужели я все поняла превратно? Может ли быть, чтобы он пытался за мной ухаживать? Или я просто все это выдумала? Имел ли он в виду тот поцелуй, когда говорил, что ни о чем не жалеет? Или просто таким образом хотел помочь мне справиться со смущением?

   А его предложение сходить в бар? Он действительно намеревался поговорить о делах Эрика Сметхерста или просто хотел провести со мной время? Но, если его приглашение все же было личным, хочу ли я, чтобы мои отношения с Мэттом выходили за рамки служебных?

   Физически ее тянуло к этому человеку, она желала его… но не могла объяснить причину этого. Как не могла понять, хочет ли, чтобы Мэтт догадался о ее чувствах и, возможно, разделил их.

   Констанс беспокойно заерзала на стуле. Она всегда мечтала, что в один прекрасный день встретит мужчину, к которому у нее возникнет глубокое зрелое чувство; мужчину, с которым можно построить те отношения, о которых она мечтала. А мечтала Констанс, как и все девушки, о взаимном уважении и привязанности, об общности интересов и жизненных ценностей. Она никогда не хотела для себя бурных отношений и страстного сексуального влечения. Не хотела и тех физических ощущений, которые сами собой возникали у нее в присутствии Мэтта.

   Отношения, основанные на одном лишь влечении, весьма рискованны и совсем не то, что ей нужно. Констанс на многочисленных примерах убедилась, как калечат жизнь такие отношения, видела, каким всепоглощающим чувством может быть страсть. И как потом она оставляет свои жертвы опустошенными, несчастными, полностью выжженными изнутри.

   Такие отношения были между Хейзл и ее мужем Полом. Хейзл Никогда не пыталась скрыть, что основой ее брака был секс. Однажды сестра даже призналась, что еще очень долго желала Пола после того, как развелась с ним.

   – Я уже не люблю его, – сказала тогда Хейзл, – но, спаси меня Господи, по-прежнему хочу близости с ним.

   Констанс уловила в голосе сестры страстные, самозабвенные нотки и дала себе слово, что никогда не попадет в такую же ловушку.

   И держала его. До сих пор.

   Если я позволю желанию руководить мною, если буду поощрять Мэтта и он ответит взаимностью, что будет тогда?

   Констанс вздрогнула. Возможно, мы станем любовниками, но будем ли любить друг друга по-настоящему? А если да, то долго ли проживет такая любовь?

   И хочу ли я, чтобы эта любовь длилась? Не будет ли спокойнее и мудрее придерживаться того пути, который я избрала, – уверенно строить карьеру, а уже потом подумать о браке? Причем подойти к вопросу о семье осторожно и взвешенно, найти такого спутника, который разделял бы мои взгляды и принципы… Того, кто в первую очередь был бы для меня верным другом, того, кто мог бы, как и я сама, поставить интересы семьи выше собственный желаний.

   Обычно чувственные и сексуально привлекательные мужчины оказываются довольно слабыми, когда нужно противостоять искушению. Как однажды Хейзл с горечью сказала о Поле: «Хорош на одну ночь, но и только».

   Пока Констанс не имела оснований подозревать Мэтта в неразборчивых связях – скорее, наоборот, – но он, разумеется, не тот надежный, кроткий, не слишком страстный человек, с каким она планировала связать свою судьбу. Если она все же вступит с ним в какие-то отношения, то рано или поздно Мэтт причинит ей боль. Или скорее она сама причинит себе боль, поскольку уже убедилась, что в его присутствии полностью утрачивает контроль над собой.

   Констанс вспомнилось, как однажды, когда она была еще маленькой, мать со вздохом сказала:

   – Бедная Хейзл. Она слишком страстная, поэтому всегда страдает.

   Подростком Хейзл великое множество раз без памяти влюблялась, и, глядя на нее, Констанс поклялась, что никогда не будет так страдать, как Хейзл.

   И теперь она не желала примириться с влечением к Мэтту, хотя не могла удержаться, чтобы лишний раз на вспомнить, как Мэтт целовал ее и что она г при этом чувствовала. Собственная готовность очертя голову кинуться в омут чувств пугала Констанс, и тем не менее, если бы не встреча, с Карен сегодня вечером, она приняла бы приглашение Мэтта.

   Констанс радовалась, что впереди выходные, будет время спокойно во всем разобраться и отделить мечты от реальности.

   – Привет, Карен. Как у тебя дела?

   Констанс тепло улыбнулась, стараясь не обращать внимания на замкнутость девочки и на ее напряженную позу.

   – Мы можем куда-нибудь пойти?

   Констанс удивилась, но довольно быстро овладела собой. Еще ни разу Карен не задала ей ни одного вопроса и ни разу не обратилась с какой-либо просьбой.

   Поняв, что должна соблюдать осторожность и не слишком обольщаться, она кивнула и сказала как можно более непринужденно:

   – Думаю, что можем. Куда бы ты хотела?

   Карен пожала худенькими плечами.

   – Все равно… Лишь бы убраться отсюда.

   Девушка от всей души пожалела несчастного ребенка. Сегодня Карен показалась ей еще более худой, чем раньше. У девочки были красивые кудрявые волосы, обычно безукоризненно чистые, но сегодня они были немыты и напоминали паклю.

   Констанс знала, что раньше у Карен были длинные волосы, но затем девочка собственными руками остригла их, и это послужило для ее учительницы первым сигналом, что с девочкой не все благополучно.

   – Как насчет «Макдонаддса»? – улыбнулась Констанс. – Я на машине, мы можем поехать в Честер.

   Она затаила дыхание и сдерживала его до тех пор, пока Карен не кивнула.

   Конечно, требовалось разрешение увезти Карен, но получить его не составило труда. Карен в отличие от некоторых других детей никогда не пыталась сбежать. Констанс вела машину, Карен молча сидела рядом, глядя прямо перед собой. Стоял приятный ранний вечер, солнце еще не село, и на улицах было полно людей. Констанс припарковала машину у «Макдоналдса».

   На Карен были слишком большие для нее джинсы и мешковатый свитер. Обычно девочки-подростки так не одеваются, но Констанс понимала, что у Карен есть более чем серьезные основания прятать свое тело, скрывать, если не полностью подавлять, свою сексуальность. Констанс заметила неодобрительный и горький взгляд, который Карен бросила на стайку весело щебечущих девчонок в мини-юбках.

   – Потаскушки, – презрительно бросила она вполголоса, проходя мимо.

   Констанс понимала, что не должна спорить и что-то доказывать Карен. Не удивительно, что девочке неприятны сверстницы, которые радуются своему взрослению, своей проявляющейся женственности… Всему тому, на что у Карен безжалостно отобрали право.

   Посетителей в «Макдоналдсе» было немного, как всегда в часы между обедом и ужином. Сделав заказ, Констанс едва удержалась от недоуменного восклицания: Карен попросила к гамбургеру сладкий молочный коктейль.

   Констанс никогда не понимала, почему детям нравится подаваемая в этих заведениях еда. Ее племянницы тоже любили бывать в «Макдоналдсе», несмотря на протесты Хейзл.

   Карен, севшая лицом к окну, ела молча, но вдруг на глазах съежилась, кровь отхлынула от ее щек.

   – Это он! – в ужасе выдохнула девочка. – Он следит за мной. Он идет сюда!

   Констанс удивленно обернулась, решив, что Карен говорит о своем отчиме, но в дверях увидела лишь мальчишку-подростка и успокаивающе улыбнулась.

   – Все в порядке, Карен.

   – Нет, не в порядке!

   В глазах девочки застыл ужас. Карен вскочила, отчего стол качнулся и стаканчик с молочным коктейлем упал на пол.

   Констанс тоже встала. Она испугалась, что ее подопечная убежит, поскольку Карен бросилась к дверям. А мальчишка, как заметила девушка, смотрел на них и гнусно ухмылялся.

   Пробегала мимо него, Констанс, торопившаяся догнать Карен, услышала нахальное замечание:

   – Классные сиськи!

   Констанс поразили не столько сами слова, сколько самоуверенность сопляка. На вид ему не дашь больше четырнадцати-пятнадцати лет, но тем не менее было в нем что-то, позволившее Констанс понять: он не просто бессмысленно повторяет слова кого-то из взрослых.

   Ей удалось догнать Карен, когда та собиралась броситься через дорогу прямо наперерез машинам. Схватив девочку за плечо, Констанс дернула ее назад, По лицу Карен катились слезы, она конвульсивно содрогалась всем телом.

   Девушка обняла ее и прижала к себе так крепко, как только могла. Она пыталась без слов успокоить Карен, хотя и не понимала, что, собственно, произошло. Констанс чувствовала только, что Карен нужна помощь.

   Когда девочка успокоилась и смогла дойти до машины, Констанс усадила ее на переднее сиденье и повезла к себе домой. Расположив Карен в гостиной, она налила ей стакан молока, а себе кофе.

   – В чем дело, Карен? Что случилось? – мягко спросила Констанс.

   Слова полились изо рта девочки мощным потоком, словно под давлением страха и отчаяния открылся какой-то внутренний шлюз. Оказывается, встреченный в «Макдоналдсе» парень уже несколько дней преследует Карен. Говорит ей всякие гадости, обзывает шлюхой и проституткой. А однажды ворвался к ней в комнату с ножом и пригрозил, что зарежет ее, если Карен не будет делать все, что он скажет.

   – К счастью, в комнату вошла воспитательница. Он убежал, но мне до сих пор страшно, – закончила свой печальный рассказ Карен.

   Констанс ни на секунду не поставила услышанное под сомнение. Даже если бы в голосе девочки не сквозил ужас, а взгляд не был затравленным, Констанс все рано поверила бы ей: она ведь видела маленького подонка собственными глазами.

   – Ты понимаешь, что я должна рассказать об этом директору приюта? – мягко спросила она Карен. – Дело ведь не только в тебе… Возможно, он угрожает другим девочкам тоже.

   – Если он узнает, что я вам рассказала…

   – Он ни о чем не узнает, – твердо пообещала Констанс.

   Директор, который сразу же согласился поговорить с Констанс без посторонних, молча выслушал ее рассказ.

   – Я сам боялся, что случится что-то в этом роде. Мы давно знаем, что он терроризирует других воспитанников, а в последнее время совсем распоясался. Вообще-то, тут ему не место… Вернее, тут не место таким, как Карен. Но что поделаешь? Мы должны заботиться обо всех. Однако не волнуйтесь, я сделаю все от меня зависящее для безопасности девочки.

   – А что будет с этим парнем?

   – С ним пытался работать один член вашей группы, но успеха не добился. Теперь им займется некто Мэтт Грэхем. Кажется, у него есть опыт общения с такими подростками. Он предложил найти для этого мальчика социально приемлемый способ выплескивать свою агрессивность. Хотя мое мнение – парень так запущен, что уже поздно что-либо предпринимать. Но хорошо уже то, что Карен начала вам доверять.

   Позже Констанс призналась себе, что не одна Карен боится этого парня. Ей самой стало не по себе, когда он взглядом раздел ее и отпустил сальность.

   Но ему же всего четырнадцать лет! Констанс хотелось надеяться, что Мэтт сможет ему помочь. Иначе кто тогда из парня вырастет?

4

   Следующий день должен был начаться с совещания. Это было нововведение Мэтта, который хотел, чтобы сотрудники имели возможность регулярно собираться вместе и обсуждать текущие проблемы.

   В другое время Констанс с энтузиазмом приняла бы участие в обсуждении, но теперь все ее мысли были заняты Карен. Прежде чем отправиться на работу, она позвонила в приют. С Карен все в порядке, заверил ее директор, волноваться совершенно не о чем. Но Констанс все равно беспокоилась и ничего не могла с собой поделать.

   Когда совещание закончилось, Констанс встала и собралась уходить вместе с остальными, но Мэтт остановил ее:

   – Констанс, можно вас на минутку?

   Девушка с волнением ждала, пока за последним из ее коллег закроется дверь. Она чувствовала, что всем интересно, зачем босс попросил ее остаться. Констанс гадала, не сделала ли что-то не так, но не могла припомнить за собой никаких прегрешений.

   Она заметила, что Мэтт держит в руках папку с бумагами Эрика Сметхерста. Неужели обнаружил какую-то ошибку? Или я что-то пропустила или не доделала?

   Мэтт открыл дверь, ведущую из конференц-зала в кабинет, и Констанс, дрожа от волнения, последовала за ним.

   – Присаживайтесь, Констанс, – предложил Мэтт. – Хотите кофе?

   Она отрицательно покачала головой, мышцы живота свело спазмом.

   – Сегодня у вас очень озабоченный вид, – опускаясь напротив нее на стул, заметил Мэтт.

   Друг от друга их отделял массивный стол, однако Констанс, как всегда остро, чувствовала близость Мэтта и поэтому немного подалась назад. Она уже дала себе слово не поддаваться опасным желаниям и четко следовать жизненным планам, выработанным гораздо раньше, чем на ее пути появился этот мужчина. Констанс понимала, что боится желания, которое Мэтт неизменно пробуждал в ней, но не осуждала себя за трусость. Страх не позволит ей ступить на опасную дорожку.

   – Я знаю, всегда нелегко, когда на работе происходят какие-то перемены, – продолжал Мэтт. – И чем эмоциональнее человек, тем ему тяжелее. Знаете, я долго сомневался, принимать ли мне предложение работать здесь. Слияние двух фирм – всегда непростой процесс. Начинается неизбежная путаница, люди всегда поначалу относятся к новшествам неодобрительно. И из-за этого новое руководство подчас действительно поступает бестактно и несправедливо.

   Констанс нахмурилась. Что он имеет в виду? Что был несправедлив ко мне?

   – Я ведь тоже только человек и могу ошибаться, – развел руками Мэтт. – Но я меньше всего хотел бы, чтобы мои сотрудники считали, будто я руководствуюсь личными симпатиями и антипатиями… – Он замолчал, затем встал из-за стола и подошел к окну. – Или какими-то другими личными чувствами, когда оцениваю работу того или иного сотрудника. Констанс, вы прекрасно справлялись с делами Эрика Сметхерста, я забрал у вас этого клиента не потому, что не доволен вашей работой. Может, это перестраховка, но все же…

   Так он решил, что моя подавленность связана с тем, что у меня забрали клиента! – догадалась Констанс. И теперь еще раз пытается объяснить, почему он это сделал.

   – Я хорошо понимаю, почему вы решили, что делами Эрика должен заниматься кто-то другой. Я расстроилась не… не из-за работы, – неловко призналась Констанс. Ее не удивило, что Мэтт тут же обернулся и непонимающе посмотрел на нее. – Простите. Я знаю, что не должна позволять личным проблемам мешать работе, но вчера я встречалась с Карен… Она была очень подавлена. Один из подростков в приюте запугивает ее. – Констанс непроизвольно вздрогнула, в ее глазах вдруг промелькнул страх. – Я видела этого парня, когда мы с Карен сидели в «Макдонаддсе». Он действительно опасен. Я уже говорила с директором приюта, и он пообещал, что найдет способ защитить Карен.

   – А этот парень, – резко спросил Мэтт, – угрожал лично вам?

   Констанс поразилась его проницательности.

   – Нет, не угрожал. Но в том, как он посмотрел на меня… по-взрослому… Не могу объяснить как, но я поняла, что у Карен есть самые серьезные основания бояться его. – Она вздохнула. – Не стоило мне говорить вам об этом.

   – Нет, стоило. Я ведь здесь как раз для того, чтобы решать проблемы.

   – Рабочие, – Констанс слабо улыбнулась, – а не личные. Но дело даже не в этом. Этот мальчик… – Она сделала глубокий вдох. – О нем мы говорили на прошлом собрании. Это с ним вам предстоит работать.

   Констанс закусила губу и низко наклонила голову. Целью работы их группы было помогать любому подростку невзирая на поступки, которые он совершал. И теперь девушка чувствовала себя виноватой, ведь она рассказала Мэтту то, что может негативно повлиять на его отношение к мальчику. И то, что ее страх перед этим парнем имеет под собой основания, ничего не меняло.

   – Понятно. Значит, это из-за Карен вы отказались встретиться со мной после работы?

   Вопрос застал Констанс врасплох.

   – Да… из-за Карен, – смущенно подтвердила она.

   Вдруг Мэтт непринужденно и тепло улыбнулся.

   Констанс часто заморгала, стараясь не поддаваться охватившей ее пьянящей радости. У нее вдруг закружилась голова, и, несмотря на то, что за окнами стоял серый, дождливый день, ей показалось, будто из-за облаков выглянуло и засияло ослепительное солнце. Сердце девушки забилось быстрее от неподдельной радости и неуемного счастья.

   И все это только потому, что ей улыбнулся мужчина.

   – С самого начала у нас все складывается как-то глупо, – тихо сказал Мэтт, – но теперь будет по-другому. У нас с вами много общего.

   Констанс изо всех сил старалась не поддаваться его обаянию. Может, он просто чувствует себя одиноко, говорила себе она. Ведь как бы там ни было, а он в городе совсем недавно и у него здесь мало знакомых. Зато в Лондоне Мэтт весело проводил время, в этом Констанс не сомневалась.

   – Конечно, мы ведь оба бухгалтеры, – поддакнула она и увидела, как в его глазах запрыгали искорки смеха.

   – Разумеется, но я не об этом. Я скорее имел в виду другое… У нас много общего в личном плане, возможно, поэтому мы и выбрали одну и ту же профессию.

   «Много общего в личном плане»! Мысли Констанс путались, она не верила собственным ушам.

   – В выходные вы поедете к родителям в… в Тарфорд, кажется, да? – спокойно продолжал Мэтт. – Не нужно волноваться за Карен. Я понимаю вашу тревогу, но теперь, когда директор приюта в курсе, он обо всем позаботится, я уверен.

   Констанс кивнула и встала.

   Если бы не неловкость, которую Констанс постоянно испытывала из-за физического влечения к Мэтту, то сейчас, по дороге в свой кабинет, она думала бы о том, что он очень милый и понимающий человек. Но она находилась во власти радости и страха одновременно, и эти чувства были настолько сильны, что девушка никак не могла сосредоточиться и спокойно работать.

   Неужели я правильно его поняла? Неужели он сказал то, что действительно думает? И, если да, что мне теперь делать?

   Констанс пришлось сознаться в собственном малодушии. Она ничего не будет предпринимать вообще, если Мэтт ничего не предпримет. Будет, как страус, прятать голову в песок.

   На это есть много причин. Во-первых, она могла просто неверно его понять. Во-вторых, Мэтт, возможно, хочет просто установить со служащими дружеские отношения. В-третьих, он, вероятно, отнесся к ней как к другу, как к коллеге и как к товарищу по группе работы с подростками. И незачем пытаться решить проблему, которой, возможно, не существует.

   Констанс невесело улыбнулась. Ей за глаза хватает и реально существующих проблем.

   – Дорогая, эта роза просто чудо!

   Констанс счастливо улыбнулась, видя, что отчим действительно в восторге от подарка. Дон наклонился и поцеловал ее в щеку.

   В семье существовала традиция, что подарки на дни рождения не открывают до праздничной чайной церемонии со свечами и тортом. Задуть свечи Дону помогали внучки, дочери Хейзл.

   Теперь, когда подарки были вручены, дети стали спорить, кто задул больше свечек.

   – Думаю, нужно уложить их сегодня пораньше, – сказала Хейзл сестре. – Иначе день закончится ссорой и слезами. Девочки перевозбудились.

   Констанс вызвалась посидеть с детьми, чтобы Хейзл и Джефф могли сходить куда-нибудь.

   После праздничного чая сестры неторопливо шли к дому Хейзл. Девочки, гоняясь друг за другом, следовали за ними.

   – Ты сегодня такая задумчивая. Что-то случилось? – спросила Хейзл.

   Констанс хотела солгать, но, перехватив проницательный взгляд сестры, нехотя призналась:

   – Да так… кое-что.

   Запинаясь, она стала рассказывать сестре о странных отношениях, сложившихся между ней и Мэттом.

   – И что же? – спросила Хейзл, когда Констанс замолчала.

   Девушка озадаченно посмотрела на сестру.

   – Констанс, – с шутливой укоризной заявила Хейзл, – вряд ли найдется много женщин, которые считают проблемой то, что их физически привлекает мужчина, которому они тоже нравятся. Проблема – это когда женщину не хотят, а не наоборот.

   Констанс покраснела от возмущения.

   – Но я не такая, как ты. Мне не нужна… не нужна страсть.

   Хейзл вдруг остановилась. Констанс тоже.

   – Иными словами, ты боишься страсти, верно? Господи, ты же лишаешь себя одной из самых захватывающих радостей жизни!..

   – Это ты так думаешь, – жестко перебила Констанс. – Но я не такая, как ты, мне никакие страсти не нужны. Они… разрушают все.

   Хейзл помрачнела.

   – Ты сейчас говорила обо мне и о Поле, да? О нашем разводе? Но ведь именно в результате нашей с Полом взаимной страсти родились мои девочки. От того, что ты называешь разрушительным…

   К глазам Констанс подступили слезы, а Хейзл проникновенно продолжала:

   – Да, моя любовь к Полу причинила мне много боли, но я ни на секунду не пожалела о том, что любила его. И я скорее согласилась бы пережить в десять раз больше обид и горестей, чем жить без радостей любви, без такого всепоглощающего желания…

   – Но я совсем другая, – упрямо стояла на своем Констанс. – Мне это не нужно.

   – Вот как?! – с вызовом переспросила Хейзл. – Умом ты, может, и не хочешь этого, но твое тело, все твои чувства говорят совсем о другом, не так ли?

   Не зная, что ответить, Констанс отвернулась и поспешила вслед за девочками, которые оказались далеко впереди. Ее грудь пронзила сильная боль. Девушка уже жалела, что стала обсуждать столь щекотливую тему. Заранее было ясно, что сестра не поймет ее.

   Хейзл нагнала ее и мягко сказала:

   – Мы все боимся связать себя, боимся любить, потому что не хотим терять. Поверь, дорогая, эти страхи знакомы каждому.

   Констанс покаянно подумала, что недооценила сестру, и неуверенно отозвалась:

   – Но ведь ты-то никогда этого не боялась.

   – Ты так думаешь? – Хейзл невесело улыбнулась. – Джефф хочет на мне жениться. Я уверена, что люблю его. Девочки от него в восторге… Я не сомневаюсь, что он любит и их, и меня, но пока не могу ответить ему согласием. Знаешь почему? Потому что боюсь. Разговаривая сейчас с тобой, я поняла, насколько мешает нам этот страх и сколько боли причиняет. Ведь Джефф не виноват в том, что Пол разлюбил меня и ушел. Но из того, что Пол обманул мое доверие, вовсе не следует, что я не могу доверять Джеффу. А ты… Ты хочешь застраховаться от всего на свете, – с улыбкой добавила она, отпирая дверь своего дома. – Но ведь жизнь не таблица умножения, где дважды два – всегда четыре.

   В тот вечер Констанс ухитрилась не слишком много думать о Мэтте. Она была занята своими маленькими племянницами, развлекала их и играла с ними. Разумеется, спать девочки легли гораздо позже положенного часа. Когда Хейзл вернулась, Констанс ушла ночевать к родителям.

   Зато Мэтт приснился ей ночью: он обнимал и целовал Констанс, а она льнула к нему, шепотом умоляя прижать ее еще крепче, ласкать еще сильнее. Подсознание выпустило на свободу те чувства и эмоции, которые, бодрствуя, девушка старательно подавляла.

   Проснувшись, Констанс подошла к зеркалу, намереваясь причесаться, и вдруг, увидев свое отражение, едва не выронила из рук щетку. На ее лице были написаны откровенное желание и страсть – она все еще находилась во власти чувственных образов, явившихся ей во сне.

   Такой она еще никогда себя не видела. И не хотела такой быть. Во сне существовала совсем другая Констанс, чье тело в объятиях обнаженного Мэтта извивалось и дрожало от острого желания. Девушка со смущением вспомнила свои протяжные стоны и слова страсти, которые шептала Мэтту во сне, и поразилась, что могла подумать такое, не то что сказать.

   Но это был только сон, покраснев, напомнила себе Констанс. Просто сон. Такого не может быть. И не должно быть.

   – Мы отлично посидели, теперь всем нам необходима прогулка, – твердо заявила на следующий день Хейзл после обеда у родителей. – Посуду пока бросим, мы с Констанс вымоем ее, когда вернемся. Давайте побудем на солнце. Далеко не пойдем – до реки и обратно.

   Они оказались не единственными, кто хотел погулять и порадоваться теплой солнечной погоде. Констанс с улыбкой наблюдала за резвящимися племянницами и не знала, что сама стала объектом наблюдения, пока мужской голос не окликнул ее по имени.

   – Констанс!

   Она узнала голос в ту же секунду и, удивленная, резко обернулась.

   Мэтт стоял чуть поодаль, одетый в простую рубашку и джинсы, на ногах – удобные ботинки, а под мышкой зажата туристическая карта графства Чешир.

   – Мэтт… – пробормотала Констанс. Глупо предполагать, что он приехал в Тарфорд из-за меня. Видимо, решил просто погулять и познакомиться с окрестностями города, в котором теперь будет жить.

   – Мэтт? – заинтересовалась Хейзл. Она, улыбаясь, подошла к нему и протянула руку для пожатия. – Наверное, я должна перед вами извиниться. Это из-за меня сестра перепутала вас с другим.

   – А-а-а, вы та самая леди-сыщик! – догадался Мэтт.

   – Мне действительно жаль, что так вышло, – продолжала Хейзл. – Неудивительно, что вы так разозлились.

   – Да, немного разозлился, – подтвердил он. – Но в этом тоже были… свои плюсы.

   Во рту у Констанс вдруг пересохло, она почувствовала желание провести языком по губам. Мэтт не отрываясь смотрел на нее, и Констанс хотелось отвести глаза, но она почему-то не могла сделать этого.

   До нее донесся голос Хейзл, которая говорила родителям:

   – Идите сюда, познакомьтесь с новым боссом Констанс.

   Девушке захотелось развернуться и убежать, пока не поздно. Но… поздно для чего?

   Мать улыбнулась Мэтту, Хейзл представила всех друг другу. Мэтт поздравил Дона с прошедшим днем рождения, и оба рассмеялись: похоже, мужчины быстро нашли общий язык, какой-то свой, не доступный пониманию женщин.

   – Вы уже закончили прогулку или наоборот? – спросила мать Констанс.

   – Только собираюсь начать, – ответил Мэтт. – Но здесь столько красивых мест, не знаю даже, куда пойти…

   – Тогда почему бы вам не присоединиться к нам? – тут же предложила Хейзл. – Мы направляемся к реке. После маминого воскресного обеда прогулка просто необходима.

   Все, кроме Констанс, рассмеялись. Она была слишком ошарашена, слишком взволнована и могла лишь переводить обеспокоенный взгляд с матери на Мэтта и обратно.

   Ведь он, разумеется, не захочет пойти с нами? Он же настроился на целую экскурсию, а мы просто идем прогуляться. Но Мэтт уже сделал выбор, и компания отправилась в путь. Когда улица стала уже, каким-то образом вышло так, что он оказался рядом с Констанс.

   Кто-то из прохожих толкнул Констанс, и Мэтт поддержал ее под локоть. Девушка постаралась не поддаваться острому удовольствию от этого прикосновения, пытаясь дышать глубоко и ровно и смотреть прямо перед собой. Сухо поблагодарив Мэтта, она тут же отстранилась.

   – А у вас есть семья? – безо всякого смущения спросила Мэтта Хейзл.

   – Есть, но теперь мы редко видимся. Моя сестра вышла замуж за австралийца, у них трое детей. Мои родители несколько лет назад уехали к ним. Думаю, мама уже отчаялась ждать внуков от меня.

   – Вы не хотите детей? – удивилась Хейзл.

   Констанс едва сдержалась, чтобы не одернуть сестру. Что поделаешь, Хейзл в своем репертуаре! Она могла преспокойно задать самый что ни на есть интимный вопрос незнакомому человеку. Просто такой уж у нее характер.

   Констанс задержала дыхание. Она боялась, что Мэтт резко отчитает Хейзл, и одновременно надеялась, что он не сделает этого. Ей самой не хватило бы смелости спросить его о чем-то в этом роде. Констанс посмотрела в лицо Мэтта, ища признаки недовольства, но не нашла. Он улыбался, а глаза его весело блестели.

   – Хочу, но поскольку, несмотря на научный прогресс, мужчины пока еще не могут заводить детей сами по себе, мне придется подождать, пока я не встречу женщину, которая разделит это желание.

   – Можно подумать, это совершенно невыполнимая задача! – рассмеялась Хейзл.

   К счастью, Мэтт и к этому замечанию отнесся добродушно.

   – Почти, – ответил он, и глаза его весело заблестели. – Помните сказку о хрустальной туфельке? Кому ни примеривали, всем мала.

   Потом, когда они спустились к реке, Мэтт стал показывать дочкам Хейзл, как играют в воде на солнце мальки и что-то рассказывать. Девочки слушали раскрыв рты. Хейзл наклонилась к Констанс и прошептала:

   – Ты сумасшедшая, понимаешь?

   Констанс в замешательстве посмотрела на сестру.

   – Ты же хочешь его, – тихо продолжала Хейзл, – и, черт побери, я совершенно уверена, что он тоже хочет тебя. Конни, жизнь не настолько часто дает нам такие возможности, чтобы их упускать! Ты права, может случиться и так, что роман с Мэттом закончится болью и обидой. Но вовсе не обязательно! – Хейзл замолчала и оценивающе посмотрела на склонившегося над водой Мэтта. – Мне кажется, он знает, как подарить женщине наслаждение и умеет ценить наслаждение, которое ему подарят в ответ. Знаешь, что меня больше всего раздражало в Поле? Он был великолепным любовником, но лишь до тех пор, пока это нужно было самому. В конце концов мне надоело все время подчиняться, хотя я и не сразу призналась в этом самой себе. Конни, поверь, не нужно отвергать то, что тебе предлагает этот человек!

   – Но он же ничего мне не предлагает вообще!

   Хейзл подняла брови.

   – Не предлагает? Да одно его присутствие здесь говорит о многом.

   – Это просто совпадение, – свистящим шепотом бросила Констанс и встревожено оглянулась, желая убедиться, что Мэтт не слышит, о чем они говорят.

   Хейзл рассмеялась.

   – Никаких совпадений!

   Констанс твердо сказала себе, что сестра ошибается. Однако, когда мать вдруг пригласила Мэтта на чай и тот согласился, девушке пришло в голову, что Хейзл не так уж и не права.

   За столом Мэтт и Дон весьма дружелюбно беседовали. Старшая из дочек Хейзл сообщила Констанс, что Мэтт «очень хороший». Мать хлопотала около него за столом, настаивая, чтобы гость съел еще рогалик, и покраснела от удовольствия, когда Мэтт похвалил домашний джем. Констанс поняла, что ее мать полностью разделяет мнение своей маленькой внучки. Мэтт и вправду с такой легкостью нашел общий язык с ее родными, что, казалось, все они знают друг друга уже целую вечность, а не всего несколько часов.

   Констанс почти не принимала участия в разговоре. Ее даже немного обижало, что Мэтт целиком завладел всеобщим вниманием. Но вот он повернулся, с улыбкой посмотрел на нее… И в ту самую секунду сердце Констанс вдруг открыло ей истину.

   Кажется, я влюбилась в этого человека!

5

   – У нас сегодня вечером собрание группы, помните?

   С этими словами в кабинет Констанс вошел Мэтт, и девушка ощутила волнение.

   После того дня, когда ее семья познакомилась с Мэттом, Констанс намеренно старалась держаться от него на расстоянии. Но, кажется, Мэтт либо не замечал, либо намеренно игнорировал, что Констанс отстранялась, если он подходил близко, и держалась весьма отчужденно.

   – Я поеду на собрание мимо вашего дома. Давайте, захвачу вас, – предложил Мэтт. – Незачем ехать на двух машинах.

   Констанс очень хотелось отказаться. Даже мысль о том, что она будет сидеть рядом с Мэттом в его машине, была серьезным испытанием для ее силы воли.

   Днем ей кое-как удавалось не думать о Мэтте: Констанс строго запретила себе это. Но по ночам…

   Она вконец измучилась. Чтобы противостоять откровенно эротическим снам с участием ее самой и Мэтта, она старалась ложиться как можно позднее, а вставать очень рано, и теперь у нее от недосыпания болела голова и ломило все тело. Констанс, как ни тщилась, все же не могла избавиться от страстного желания, превратившего сон в пытку.

   Однако Констанс пришлось принять предложение Мэтта, поскольку ее машина находилась в ремонте. Когда Мэтт, сказав, что заедет за ней в половине восьмого, закрыл за собой дверь, девушка с отчаянием подумала: ведь он уже должен был понять, что я не хочу иметь с ним ничего общего? Так почему же он никак не оставит меня в покое?

   – Разве ты сама не понимаешь? – удивилась Хейзл, когда Констанс позвонила ей, чтобы пожаловаться на Мэтта. – Мужчинам свойствен инстинкт завоевателя, он у них, бедных, в крови. Так уж они устроены, хотят преодолевать препятствия… Поэтому не вини Мэтта, вини матушку-природу. Кроме того, дорогая, ты абсолютно уверена, что не хочешь быть завоеванной?

   – Конечно, уверена! – с досадой подтвердила Констанс. – Я вообще не люблю и не понимаю такие игры.

   – А кто говорит, что это игры? Ну ладно, ладно. Я верю, ты не хочешь иметь с ним ничего общего. Но тебе не кажется, что уже немного поздно?

   Разумеется, было уже поздно пытаться убедить себя, что можно подавить чувства, которые вызывает у нее Мэтт. Но это вовсе не означает, что Констанс переменила свое мнение: Мэтт не тот мужчина, который ей нужен, а физическое влечение – не то чувство, которое она хочет испытывать к своему будущему спутнику. И в то же время перспектива расстаться с Мэттом навсегда приводила Констанс в ужас.

   Как всегда, она попыталась найти успокоение в работе. Констанс была рада, что дело Элизабет Гроувер, клиентки, с которой она сейчас работала, оказалось очень сложным и запутанным и требовало полной сосредоточенности, не оставляя ни времени, ни сил грезить наяву.

   Элизабет Гроувер развелась с мужем, который бросил ее ради другой женщины. Супруги владели небольшим предприятием, и всеми финансовыми вопросами ведал исключительно мистер Гроувер. Только после развода несчастная женщина узнала, насколько опрометчиво поступила, полностью доверившись бывшему мужу.

   Мистер Гроувер, когда у него начался роман на стороне, не сразу развелся с женой, а предварительно перевел все средства их маленького предприятия на другие счета. Таким образом, после развода миссис Гроувер, вместо того чтобы оказаться владелицей половины преуспевающей фирмы, обнаружила, что получила только непомерные долги, которыми оброс семейный бизнес за последнее время.

   Когда Элизабет Гроувер впервые пришла к Констанс и рассказала свою историю, девушка невольно содрогнулась. Она поняла, что бедная женщина до сих пор любит своего мужа и не верит в его непорядочность по отношению к ней. Потом, пробираясь с помощью Констанс через финансовые джунгли, миссис Гроувер начала постепенно понимать, что бывший муж хладнокровно и целенаправленно старался упрочить свое материальное благополучие за ее счет. Это открытие причинило миссис Гроувер такую боль, что на несчастную было тяжело смотреть. Констанс даже стала побаиваться очередных встреч с этой клиенткой.

   Вот что случается с женщинами, которые любят слишком сильно, слишком страстно, назидательно говорила себе она и тут же возражала: да, такое может произойти, но совсем не обязательно. Женщины тоже иногда поступают с мужчинами жестоко и нечестно.

   Но что же происходит со мной? Почему меня теперь занимают подобные мысли? Да, я чувствую, что Мэтт тоже испытывает ко мне сексуальное влечение. Ну и что из того? Это вовсе не означает, что я обязана разделить его чувства и ответить ему взаимностью.

   Но тогда почему я переживаю? Ведь я так измучилась, что постоянно нахожусь на грани срыва и паникую по пустякам. Неужели только из-за того, что Мэтт ненавязчиво проявил ко мне какой-то интерес? Или из-за того, что прекрасно понимаю, какие чувства испытываю к нему?

   Констанс задержалась на работе немного дольше обычного, пытаясь обнаружить в документах следы самой хитроумной аферы мистера Гроувера. Девушка с головой ушла в цифры и поэтому вздрогнула, когда дверь в ее кабинет распахнулась и вошел Мэтт.

   – Не забудьте, в половине восьмого я за вами заеду, – напомнил он.

   Констанс неожиданно рассердилась на Мэтта и раздраженно ответила:

   – Я не ребенок! Я ничего не забыла и прекрасно знаю, сколько времени.

   Она увидела, что его глаза словно потухли, а улыбка исчезла – будто солнце вдруг спряталось за набежавшую тучу. Констанс даже захотелось поежиться от холода. Она пожалела о своей вспыльчивости, однако извинения сочла неуместными и снова склонилась над бумагами, надеясь, что Мэтт поймет намек и уйдет.

   Когда он так и сделал, Констанс вздохнула с облегчением, но все равно Мэтт стоял перед ее мысленным взором.

   Некоторые мужчины выглядят в строгих костюмах или скованно и неуклюже, или неприступно. Но и в том, и в другом случае они теряют сексуальную привлекательность. Однако существуют и другие, которых значительно меньше, такие, как Мэтт, которые умеют носить любую одежду свободно и непринужденно. Неважно, что на них надето в данный момент, деловой костюм или протертые до дыр любимые джинсы: каким-то ненавязчивым и совершенно необъяснимым способом мужская привлекательность все равно проявляется, и любая женщина тут же ее чувствует.

   Констанс поняла, что сегодня не сможет больше работать. Да и время поджимало – ей еще предстояло привести в порядок рабочий стол, вернуться домой, успеть перекусить, принять душ и переодеться. И все это – до половины восьмого, когда за ней, как обещал, заедет Мэтт.

   Она устало поднялась, разложила бумаги по папкам, часть закрыла на ключ в ящике стола. Затем выключила свет и покинула кабинет.

   Обычно Констанс доставляло удовольствие ходить пешком с работы домой. Зачастую она намеренно выбирала более длинный путь, чтобы полюбоваться рекой, и, стоя на берегу, размышляла о том, что тысячу лет назад на эту самую реку смотрела какая-нибудь девушка. Интересно, что она чувствовала, о чем думала?

   Хейзл всегда посмеивалась над романтическими мыслями и настроениями сестры, но посмеивалась ласково и беззлобно, Констанс была согласна с тем, что подобные мысли, наверное, не характерны для людей, выбравших финансовую стезю. Но, с другой стороны, такие суждения как бы предполагают, что человеческая личность весьма ограничена, а это не так. Человек – создание многогранное, и чаще всего внешность совершенно не отражает внутреннего мира. Люди вообще склонны скрывать ту часть своего существа, которую сами считают наиболее уязвимой, и демонстрируют другие качества – те, что являются признаками сильной воли и жесткого характера.

   Констанс не представляла, что у Мэтта тоже есть какие-то слабости, что он тоже в чем-то уязвим или хотя бы может с чем-то не справиться.

   В отличие от нее самой. Ну почему она не в состоянии справиться с теми опасными чувствами, которые будит в ней Мэтт? Такого с Констанс еще не бывало, и она с ужасом понимала, насколько стала уязвимой.

   Может, поэтому ей теперь так страшно.

   Этим вечером привычная прогулка не помогла: не удалось ни успокоиться, ни отвлечься от своих тревожных мыслей.

   Констанс, пошарив в сумочке, отыскала ключи, открыла дверь и вошла.

   Она буквально влюбилась в этот маленький домик с того момента, как впервые увидела его. Более чем скромные размеры почему-то вызывали у Констанс уютное чувство защищенности. Она с любовью выбирала мебель и украшала свое жилище, потратив кучу времени на беготню по распродажам и магазинам, где тщательно подбирала каждый предмет интерьера.

   Некоторые приобретения она отдала реставратору. Когда с них сняли десятки слоев краски, проступило чудесное старинное дерево. Каждый раз, проходя по холлу, Констанс любовалась маленьким дубовым столиком и висящим над ним старинным зеркалом с двумя светильниками по бокам: эти вещи девушка считала самой удачной покупкой. Вид собственного холла всегда поднимал ей настроение и возвращал бодрость духа.

   Поднявшись в спальню, Констанс наспех приняла душ, отчаянно стараясь не обращать внимания на то, какой чувствительной вдруг показалась ей собственная кожа под струями воды. Только теперь Констанс осознала, что у нее шелковистая кожа, красивое тело с плавными изгибами, что это тело очень чувственное и может чутко реагировать на любое прикосновение.

   Злясь на себя, что поддается глупому побуждению, Констанс решила провести в некотором роде эксперимент. Она стала думать о Мэтте, и в ту же секунду мышцы ее живота напряглись, соски затвердели, все тело наполнилось каким-то странным томлением, от которого по коже побежали мурашки.

   Если бы теперь Мэтт оказался здесь… как бы это было?.. Немедленно прекрати! – тут же одернула себя Констанс и, схватив полотенце, быстро завернулась в него так плотно, что едва могла дышать. Таким способом она хотела привести расшалившиеся чувства в порядок.

   Вернувшись в спальню, Констанс распахнула шкаф, достала свежее белье и торопливо принялась одеваться. Она остановила выбор на джинсах и топе.

   Этот топ она купила случайно, просто он тогда ей очень понравился. Но теперь, взглянув на себя в зеркало, Констанс нахмурилась. Раньше она не замечала, что вырез так глубок и открывает значительную часть груди и плеч. И никогда ей и в голову не приходило, что пуговицы спереди выглядят как-то… провокационно.

   Констанс попыталась убедить себя, что все это просто игра воображения, что такие мысли рождаются исключительно под влиянием физического возбуждения. Воображение тут же услужливо нарисовало опасную для душевного спокойствия картину: пальцы Мэтта скользят по пуговицам, а губы исследуют ложбинку между нежной девичьей шеей и плечом.

   Покраснев от гнева на себя и от смущения, Констанс схватила фен и начала сушить волосы, твердя при этом, что ведет себя по меньшей мере странно, если учесть, что она приняла окончательное решение не впускать Мэтта в свою жизнь.

   Когда в семь тридцать Мэтт приехал, Констанс, полностью готовая, ждала его. Ее сердце отчаянно колотилось, все чувства обострились до предела.

   Девушке казалось, что она словно перенеслась жить на другую планету или что ее душа вдруг вселилась в совершенно незнакомое тело. Из-за нарастающего возбуждения она сама не вполне понимала, что с ней происходит и почему она не может даже просто дойти с этим человеком до машины без того, чтобы не держаться от него подальше.

   В машине неловкость усилилась. Констанс было почти плохо от напряжения, мучило усилившееся сердцебиение, она чувствовала, что еще немного – и нервы не выдержат. Даже казалось, что она уже никогда не обретет покоя.

   – С вами все в порядке? – озабоченно спросил Мэтт, бросив на спутницу короткий взгляд пока они ждали зеленого света на светофоре.

   – Со мной все в порядке, – солгала Констанс, стараясь, чтобы голос звучал отчужденно.

   Мэтт понял, что означает этот холодный тон: чтобы он держался подальше. Его лицо на мгновение окаменело, и за всю дорогу до дома Патрика Мэтт обронил лишь одну ничего не значащую фразу насчет того, что жить в Честере ему очень нравится: это тихий и спокойный по сравнению с Лондоном и Нью-Йорком город.

   – Но ведь рано или поздно вам придется снова переехать в большой город, не так ли? – отозвалась Констанс.

   Она сказала это не потому, что пыталась что-то разузнать о Мэтте и о его жизни, а потому, что хотела еще раз самой себе напомнить: этот человек здесь временно и долго не задержится. Но Мэтт вполне мог истолковать ее слова по-другому. Констанс посмотрела на него и поняла, что ее вопрос почему-то сильно удивил Мэтта.

   – Может быть, я осяду в Честере. Еще не знаю.

   – Но ведь в Лондоне или Нью-Йорке больше возможностей получить интересную работу и сделать карьеру. В этом отношении в больших городах гораздо лучше? – недоверчиво спросила Констанс и с волнением стала ждать ответа.

   – Это зависит от того, как посмотреть, – сдержанно улыбнулся Мэтт. – Знаете, я не разделяю точку зрения, что главное в жизни и мужчин, и женщин непременно работа. Да, мне доставляло удовольствие делать карьеру и преодолевать препятствия, но я вовсе не собираюсь превращаться в одного из тех, у кого в жизни нет ничего, кроме работы.

   Констанс не могла заставить себя спросить, чем тогда он хочет наполнить свою жизнь. Не потому ли, что боялась услышать ответ?

   – А вы? – спросил Мэтт. – Вы считаете, что для вас самое главное карьера?

   – Нет.

   Выпалив это короткое слово, девушка покраснела от досады, так как сказала больше, чем хотела.

   – Значит, мечтаете о семье и детях?

   – Да, мне хотелось бы иметь семью, – осторожно призналась Констанс. – Но только на основе определенных отношений.

   Констанс не понимала, зачем сказала последнюю фразу. Было ли это с ее стороны предупреждением или она просто хотела напомнить себе же о своих принципах?

   – Но, как мне кажется, для создания семьи нужно только одно, – заметил Мэтт. – Любовь.

   Констанс показалось, что разговор становится слишком личным, а потому опасным, и слегка запаниковала.

   – Иногда бывает так, что двое людей… взрослых, серьезных… любят друг друга чересчур страстно, слишком горячо. При таких отношениях они не могут обеспечить своим детям стабильную и надежную семью, – торопливо проговорила она.

   Уголком глаза Констанс увидела, как помрачнел Мэтт, и забеспокоилась, не брякнула ли какой глупости. К ее облегчению, они уже сворачивали на улицу, где жил Патрик. Девушка быстро сказала:

   – Мы уже приехали. Вон дом Патрика.

   В этом замечании не было никакой необходимости. Мэтт прекрасно знал, где живет Патрик.

   На этот раз Констанс предусмотрительно выбрала себе стул, стоявший между двумя уже занятыми, то есть села так, чтобы оказаться подальше от Мэтта. Она слишком хорошо помнила, как оказалось чревато для ее душевного здоровья предыдущее собрание, когда Мэтт сидел на диване рядом с ней и их бедра соприкасались.

   Ринувшись к облюбованному свободному стулу, Констанс успела перехватить проницательный и оценивающий взгляд Мэтта.

   Он очень умен. Может, в машине я сказала слишком много… слишком многое в своей душе открыла ему? Но если даже и так, то он наверняка должен теперь понять, что его попытки сблизиться со мной напрасны. Что я не та женщина, которая с радостью примет то, что он может предложить.

   Констанс поспешила напомнить себе, что пока что он еще не проявлял откровенного интереса к ней как к женщине. Напротив, это она приходит в сильное волнение, когда видит его, а вовсе не наоборот.

   Собрание затянулось, так как у каждого из присутствующих было, что обсудить с коллегами.

   Констанс хотела поговорить о том, какая обстановка сложилась в детском приюте, где один из воспитанников может терроризировать и запугивать других и при этом никто из персонала не знает об этом.

   Мэтт рассказал, что встречался с Кевином Райли, тем самым парнем, который терроризировал Карен.

   – У него, несомненно, есть проблемы. Он не может приспособить свое поведение к нормам, существующим в обществе. В детстве его бессмысленно и жестоко избивал отец. Должен признаться, я совсем не уверен, что нам удастся как-то изменить его поведение, которое он с детства перенял у отца. Кевин склонен проявлять свое «я» только через насилие, причем насилие физическое. Я ненавижу, когда ребенка, любого ребенка, начинают обвинять во всех смертных грехах и навешивают на него ярлык, но…

   – … Но он не ребенок. Ему четырнадцать, а по поведению – все сорок, – подсказал Патрик. – Этот парень просто подонок, ему на роду написано плохо кончить.

   Констанс взглянула на Мэтта и по его глазам поняла, что он в глубине души согласен с мнением Патрика.

   – А никак нельзя убрать его оттуда, может, в какой-нибудь другой приют? – тихо спросила Констанс. – Я боюсь за Карен. Он так запугал ее, что девочка просто в панике. И, должна признаться, я понимаю ее.

   – Боюсь, это невозможно, – покачал головой Патрик. – Мы никуда не сможем его перевести. По крайней мере, сейчас.

   Собрание закончилось около полуночи. Небо было чистое, звезды ослепительно сияли. Прохладный ветерок приятно освежал – в переполненной гостиной Патрика было слишком душно.

   На улице, где жила Констанс, ни в одном из домов, мимо которых они проезжали, не горел свет, включая и ее собственный дом.

   Констанс посмотрела на окна гостиной и похолодела. Там должен гореть свет! Она всегда оставляла лампу включенной, когда вечером уходила куда-нибудь.

   – Что случилось? – встревожился Мэтт.

   – Свет не горит, – хрипло выдавила Констанс. – А я всегда оставляю его включенным.

   – Ждите меня в машине, – распорядился Мэтт.

   Но Констанс и не подумала подчиниться. У него нет никакого права говорить ей, что делать, а что нет. Она выскочила из машины одновременно с Мэттом и поспешила вслед за ним к дому.

   Входная дверь оказалась запертой, и у Констанс отлегло от сердца. Но, войдя в холл, девушка поняла, что волновалась не напрасно.

   При ярком свете люстры она увидела написанные на стенах огромными буквами грязные ругательства и угрозы. Зеркало, которым она так гордилась, было разбито вдребезги, как и светильники, а столешницу с любовью отреставрированного дубового столика кто-то безжалостно искромсал ножом.

   Почувствовав дурноту, Констанс без сил прислонилась к косяку и прижала руку ко рту.

   – Идите в машину! – властно прикрикнул на нее Мэтт.

   Но было поздно. Она увидела достаточно, чтобы понять: тот, кто забрался в ее дом, не собирался что-либо украсть. Злоумышленник действовал под влиянием страшной злобы и ненависти. Констанс показалось, что ее разгромленный дом просто до краев полон какой-то ожесточенной злостью. Мэтт позвонил в полицию и не позволил Констанс осмотреть другие комнаты до тех пор, пока не приехал наряд. Девушка много раз слышала и читала, что испытывают люди, когда обнаруживают, что в их доме побывали грабители, а теперь на собственном опыте узнала, какой это кошмар.

   В гостиной повсюду валялись перья из вспоротых диванных подушек, ковры были залиты краской. В этой комнате стены тоже испещряли надписи, оскорбляющие не лично Констанс, а женщин вообще.

   Констанс была так поражена и ошарашена, ей было так отвратительно видеть все это, что она никак не могла поверить в реальность происходящего, мозг отказывался принять весь этот ужас.

   На кухне все шкафы и полки были выпотрошены, разбросанные продукты и перебитая посуда сплошной массой покрывали пол. Однако особенно злобно вандал изуродовал спальню.

   Вначале полицейский не хотел пускать туда хозяйку, но Констанс, оттолкнув его, вошла, обвела глазами комнату и едва не лишилась чувств.

   Дело было даже не в том, что содержимое каждого ящика комода и шкафа было вывалено на пол; не в том, что вся одежда была порвана и кучей валялась на полу; не в том, что стены пестрели злобными угрозами. Эти угрозы не слишком отличались по содержанию от тех, которые Констанс уже прочла на первом этаже.

   Дело было в фотографии, пришпиленной над кроватью ножом. Видимо, тем же, которым исполосовали обнаженное тело изображенной на порнографическом снимке женщины.

   Это не случайные хулиганы, думала она. Нет, этот акт агрессивности и вандализма направлен именно против меня. Констанс снова посмотрела на фотографию и почувствовала, что ее вот-вот стошнит. От ужаса и отвращения девушку била мелкая дрожь.

   Прошло уже больше часа, как полицейские уехали. Мэтт проводил их до машины и пообещал от своего имени и от имени Констанс ничего здесь не трогать. Полицейские спросили, нет ли подозрений, кто может настолько сильно ненавидеть потерпевшую, и именно тогда Мэтт назвал Кевина Райли.

   Когда Мэтт вернулся, девушка стояла посреди разгромленной кухни и беспомощно озиралась по сторонам, словно не веря, что такое могло произойти на самом деле. Единственное чувство, которое связывало Констанс с реальностью, была уверенность в том, что она никогда, никогда уже не сможет жить в этом доме, никогда не будет чувствовать себя здесь в безопасности, как раньше. Сколько бы ни чистила, сколько бы ни ремонтировала она дом, картина испоганенного жилища навсегда сохранится в памяти.

   – Идемте, – тихо сказал Мэтт, обнял Констанс за плечи и увел с кухни.

   Констанс, не задавая вопросов, покорно подчинилась. Они вышли на улицу, сели в машину и поехали. Девушку охватило полное равнодушие ко всему происходящему. Она не понимала, куда Мэтт везет ее, да и не хотела этого знать. Она сидела, широко раскрыв глаза и сосредоточившись на том, чтобы не закрыть их. Иначе перед ее мысленным взором вставала непристойная фотография из журнала, изрезанная ножом.

   Кевин Райли. Но разве ребенок его возраста способен на такую злобу, разве может придумать эти мерзкие угрозы с сексуальной подоплекой? Констанс вздрогнула. Она вдруг поняла, что такой, как Кевин, вполне способен на это. У нее на глаза навернулись слезы, и она задрожала.

   Мэтт тронул ее за плечо, этот жест был полон понимания и сочувствия.

   У Констанс не осталось сил бояться своего влечения к Мэтту. Она испытывала огромное облегчение, что он рядом и она не оказалась один на один со всем этим ужасом.

6

   Когда Мэтт остановил машину у своего дома, Констанс вопросительно посмотрела на него.

   – Уже половина второго, – спокойно пояснил он. – Не думаю, что вы захотите беспокоить родителей в такой час. У меня есть свободная комната с удобной кроватью, вы сможете там переночевать. Думаю, завтра утром полиция снова захочет с вами побеседовать. Я уже дал им мой адрес и сказал, что пока вы остановитесь у меня.

   Констанс была слишком измучена, чтобы спорить. На нее вдруг непонятно почему навалилась сонливость. Или, возможно, ей просто хотелось уснуть, чтобы спастись от жестокой действительности. Глухая ко всему вокруг, она стояла и тупо ждала, пока Мэтт закроет машину. Затем они, рука об руку пошли по обсаженной кустами роз дорожке к дому.

   И отпирая дверь, Мэтт не выпускал руку Констанс, он словно каким-то шестым чувством понял, как ей сейчас необходимы поддержка и утешение, которые дарило это мужское прикосновение.

   Они вошли в дом. Констанс вспомнила, что у нее нет с собой ни белья, ни зубной щетки – ничего из тех личных вещей, которые нужны каждой женщине. Тем не менее она даже подумать не могла о том, чтобы поехать к себе домой за самым необходимым и рыться в изорванной и перепачканной одежде… При одной мысли об этом ее снова затошнило.

   – Сюда. – Мэтта легонько тронул Констанс за плечо, направляя к лестнице.

   Девушка, спотыкаясь, пошла наверх. Она услышала, как Мэтт вполголоса выругался, и в его короткой фразе ей почудилось проявление мужской агрессии. В памяти сами собой всплыли отвратительные картины: разоренная спальня, испачканная и искромсанная одежда, непристойная фотография.

   Задрожав всем телом, Констанс сдавленно и испуганно вскрикнула. Мэтт тут же оказался рядом и, обняв ее, подхватил на руки и понес наверх.

   Констанс с удивлением подумала, что его близость скорее радует ее, чем пугает. В объятиях Мэтта она почему-то почувствовала себя в безопасности, в полной безопасности…

   Мэтт внес ее в спальню, осторожно поставил на ноги. После чего повернул выключатель, и комнату залил яркий свет.

   Помещение оказалось маленьким и обставленным весьма просто. Кровать и старомодный деревянный гардероб – вот и вся меблировка. На полу лежал ковер тусклого зеленого цвета, такие же тусклые занавески закрывали окна. Но Констанс пришлась по душе эта спартанская комната, которая сильно контрастировала со спальней, обставленной ею с любовью и радостью, а теперь варварски разгромленной.

   Девушка поняла, что уже никогда не сможет войти в свою спальню, не вздрогнув при воспоминании о вандализме, там учиненном.

   – Ванная – первая дверь налево по коридору, – сообщил Мэтт, терпеливо дожидавшийся, пока она осмотрится. – Я пойду вниз и принесу нам обоим что-нибудь выпить. Когда устроитесь на ночь, позовите меня.

   – Я не могу устроиться на ночь, – возразила Констанс. – Мне нечего надеть.

   Она едва узнала собственный голос – тихий, жалобный и дрожащий. Только теперь девушка окончательно поняла, как силен был шок… Ведь она целиком во всем положилась на Мэтта, чтобы он все делал за нее и защищал ее. Констанс словно вновь стала маленькой девочкой, которая не в состоянии сама о себе позаботиться… Это она-то, которая всегда гордилась независимостью!

   – Подождите, я сейчас.

   Когда Мэтт вышел, Констанс вдруг стало страшно и она едва сдержалась, чтобы не броситься за ним, умоляя не оставлять ее одну. Мэтт вскоре вернулся с мужской рубашкой голубого цвета.

   – Извините, у меня нет пижамы, поскольку я их не ношу. Но, возможно, вот это вам подойдет?

   Рубашка была выстирана и выглажена, но все равно, когда Констанс взяла вещь в руки и прижала к себе, ей показалось, что она чувствует едва уловимый запах Мэтта.

   – Не нужно волноваться. Вы здесь в полной безопасности, – сказал Мэтт, пристально глядя на девушку.

   – Вы действительно считаете, что это сделал Кевин Райли?

   Констанс очень хотела, чтобы Мэтт убедил ее в обратном, но он лишь устало кивнул.

   – Да.

   – Значит, он знает, что Карен мне все рассказала.

   – Ничего страшного, – заверил Мэтт. – Полиция уже проверила, с Карен все в порядке, она в полной безопасности. И вы тоже.

   Констанс посмотрела на него широко раскрытыми, потемневшими глазами и недоверчиво спросила:

   – Правда?

   – Правда.

   Голос Мэтта звучал так спокойно, так уверенно, что Констанс поняла: ей уже не очень страшно.

   Ванная оказалась очень старой и довольно холодной. При других обстоятельствах Констанс такой дом показался бы тоскливым, ведь в нем не было тех мелочей, которые превращают жилье в настоящий дом. Но теперь стандартная и безликая обстановка ее даже успокаивала. Констанс медленно вытиралась жестким полотенцем, которое нашла в сушилке. После пережитого ужаса и шока все ее движения стали какими-то вялыми и замедленными.

   Прежде чем облачиться в рубашку Мэтта, она немного поколебались и нерешительно еще раз потрогала ее, затем все же надела. Она шла из ванной в спальню по коридору, когда снизу раздался голос Мэтта:

   – Констанс, с вами все в порядке?

   Она слышала, что Мэтт поднимается по лестнице, но не могла сдвинуться с места. Едва взглянув на свою гостью, он нахмурился, быстро поставил на пол чашку, которую нес, и подошел к девушке.

   Когда он обнял ее и стал укачивать, словно ребенка, Констанс, забыв обо всем на свете, инстинктивно прижалась к нему, ища защиты и утешения.

   – Та фотография… – всхлипнула она, дрожа всем телом. – Он хотел, чтобы на месте этой женщины была я, да? Он хотел сделать это со мной.

   – Не нужно об этом думать. Этого он и добивался.

   – Но если бы я вошла в дом, пока он еще был там…

   Она почувствовала, что Мэтт еще крепче прижал ее к себе.

   – Слава Богу, этого не случилось! – В его голосе сквозило неподдельное облегчение. – Вам нужно отдохнуть. Я налил в шоколад немного бренди, это поможет вам заснуть. Вы дойдете сами или мне вас отнести?

   Отнести?! Констанс охватило сильнейшее желание бежать из этого дома без оглядки. Она представила, как Мэтт несет ее на руках к широкой кровати. Именно к широкой, предназначенной для двоих… Он медленно расстегивает пуговицы надетой на Констанс рубашки, и его взгляду и губам открывается обнаженное тело… Мэтт опускает ее на благоухающие лавандой простыни…

   Пораженная, что эротические видения не оставили ее даже после пережитого шока, Констанс быстро сказала:

   – Нет-нет, спасибо… Я сама.

   Она отстранилась и быстро пошла в свою комнату. Мэтт, подхватив чашку шоколада, последовал за ней.

   – Я оставлю дверь в свою спальню открытой, – сказал он. – И, если я вам понадоблюсь, просто позовите меня – я сплю очень чутко. – И твердо добавил: – Констанс, вы здесь в полной безопасности. Если бы я подозревал, что вам хоть что-то угрожает, вы спали бы не здесь, одна, а рядом со мной.

   От взгляда, который Мэтт бросил на нее, у Констанс почти остановилось сердце. Девушка поняла, что он действительно так думает.

   А если сказать, будто я настолько испугана, что не могу, просто никак не могу остаться ночью одна?

   От стыда ее бросило в жар, Констанс поверить не могла, что подобная нескромная мысль пришла ей в голову. Ока стала ждать, когда Мэтт уйдет. Он поставил чашку с шоколадом на столик и направился к двери, но на пороге остановился.

   – Не забудьте, если вам что-нибудь понадобится или захочется, я к вашим услугам.

   Единственное, чего мне хочется, это забыть картину полного разгрома в моем доме, сказала себе Констанс, откидывая одеяло. Нет, снова я лукавлю. Разве я не хочу Мэтта? Разве не хочу, чтобы он сейчас был рядом со мной, в постели, обнимал меня и… любил?

   Нет-нет, конечно, не хочу, дрожа, убеждала себя Констанс. Этого я совершенно точно не хочу. Просто не могу себе позволить хотеть этого.

   Она поудобнее устроилась на подушках, взяла чашку с шоколадом и сделала глоток. Спиртное обожгло горло, и Констанс поморщилась.

   Сколько же бренди Мэтт туда налил? – минут десять спустя думала она. Кажется, такая доза может свалить с ног даже лошадь.

   Она чувствовала, как постепенно под воздействием алкоголя успокаивается, как тяжелеет голова, а на душе становится немного легче. Констанс незаметно для себя провалилась в глубокий сон.

   Проснувшись, она повернулась к окну. В глаза ударил яркий свет, и Констанс удивленно заморгала. Сколько же сейчас времени? Взглянув на циферблат наручных часов, девушка похолодела. Без десяти десять. Невероятно! Я уже давно должна быть на работе!

   Констанс вскочила, намереваясь бежать в душ, и вдруг вспомнила, что ей нечего надеть, кроме одежды, которая была на ней вчера. При мысли, что придется натягивать несвежее белье, она с отвращением поморщилась.

   Вдруг Констанс заметила на стуле рядом с кроватью зеленый пакет и озадаченно нахмурилась. К пакету была прикреплена записка. Констанс нахмурилась еще больше, когда прочитала ее.

   «Надеюсь, что не ошибся с размером».

   Она взяла пакет и заглянула в него. Там лежала коробка с трусиками и бюстгальтером. Вынув их, девушка убедилась, что Мэтт действительно угадал размер. В пакетике поменьше она обнаружила зубную щетку и расческу.

   Слезы навернулись ей на глаза. Почему-то Констанс была неприятна забота Мэтта.

   Он сходил в магазин, купил все это для меня и принес сюда, пока я спала. Девушка покраснела при мысли, что он видел ее спящей и догадался, почему ей нравится спать, уткнувшись носом в рукав его рубашки. Какая чушь лезет в голову! Очень ему нужно разглядывать, как кто спит. Скорее всего Мэтт едва на меня взглянул, но вот почему не разбудил, чтобы я не опоздала на работу?

   Работа! Констанс решила, что нужно как можно скорее принять душ, одеться и ехать в офис. Схватив новое белье, она быстрым шагом направилась в ванную. Распахнув дверь, Констанс застыла на пороге, услышав, как Мэтт вскрикнул:

   – Подождите минутку!

   Но было уже поздно. Широко раскрытыми глазами девушка созерцала вышедшего из-под душа обнаженного Мэтта.

   Как она и предполагала, у него было поджарое тело с крепкими мускулами, волосы на груди блестели от влаги и казались очень темными. Констанс захотелось протянуть руку и коснуться их, чтобы узнать, мягкие ли они на ощупь.

   Прошло несколько секунд, прежде чем до нее наконец дошло, что она ворвалась в ванную, не постучав, чем смутила Мэтта. Иначе почему он суетливо прикрылся полотенцем?

   Осознав, что скромность Мэтта скорее разочаровала ее, чем обрадовала, Констанс густо покраснела.

   – И вы же еще краснеете! – воскликнул он. – А что тогда остается мне? Я-то всегда считал, что с визгом заворачиваться в полотенце удел женщины, а не мужчины.

   – Я… я думала, вы уже ушли, – пробормотала девушка, не приняв шутливого тона, – так взволновала ее мужественная нагота Мэтта.

   – Но я же обещал не оставлять вас одну, – напомнил он.

   – Однако вы уходили, чтобы купить вот это. – Констанс вытянула вперед руку, в которой держала трусики и бюстгальтер, но тут же убрала ее за спину, решив, что неприлично демонстрировать дамское белье перед мужчиной.

   Мэтт улыбнулся.

   – Я действительно не покидал дом. Просто позвонил Марго и попросил купить все это. И еще предупредил, что ни вы, ни я не придем сегодня на работу.

   – Не придем?! Но…

   – Полицейские непременно пожелают еще раз поговорить с нами обоими, – спокойно объяснил Мэтт. – К тому же я подумал, что вы захотите поехать к родителям. Я могу отвезти вас туда.

   – Нет-нет, не нужно! – запротестовала Констанс.

   Пожав плечами, Мэтт направился к двери и остановился рядом с Констанс.

   – Ты хотя бы представляешь, как сексуально выглядишь в моей рубашке? – тихо спросил он.

   От этих слов, от этого интимного тона кожа Констанс покрылась мурашками. Начисто забыв об осторожности, она погрузилась в пучину удовольствия и с замиранием сердца ждала продолжения.

   – Констанс?

   Девушка поняла, о чем именно он спрашивает, и, закрыв глаза, едва заметно кивнула.

   В следующую секунду Мэтт уже нежно обнимал ее, и Констанс впервые с той минуты, когда увидела свой дом разгромленным, удалось забыть и Кевина Райли, и то, что он сделал.

   Мэтт гладил ее напряженные плечи, не отводя взгляда от губ. Констанс пронзило острое желание.

   – Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя.

   Его рука коснулась ее лица, осторожно откидывая назад волосы, а большой палец ласково погладил щеку, словно наслаждаясь мягкостью кожи.

   – Я хочу поцеловать тебя, Констанс, – хрипло прошептал он. – Хочу обнимать тебя, узнать тебя. Хочу, чтобы ты тоже целовала меня и познала.

   Сердце Констанс забилось так быстро, что она едва могла дышать. Мэтт сумел лишь несколькими словами привести ее в страшное возбуждение. Ее тело до боли желало его, и эта боль сметала все запреты и казалась теперь Констанс единственной панацеей от всего, что ей пришлось пережить.

   Она придвинулась к Мэтту не больше чем на дюйм, но этого оказалось достаточно. Его рот нашел ее губы, мягкие и нежные, и стал чувственно исследовать их, постепенно перемещаясь к шее, потом к уху.

   – Обними меня, Констанс, – прошептал Мэтт. – Обними покрепче.

   Она так и сделала, наслаждаясь при этом гладкостью его кожи. Констанс вздрогнула, ощутив, как всем телом рвется к Мэтту и с какой силой откликается его естество. Ее вдруг удивило, насколько лишней, ненужной и мешающей оказалась теперь надетая на ней рубашка.

   – Ты хочешь снять это?

   Он что, читает мои мысли?

   Констанс чувствовала на себе его взгляд, понимала, что Мэтт ждет ответа, но не могла вымолвить ни слова – от волнения перехватило горло. Констанс осознавала, что жаждет почувствовать прикосновение его обнаженного тела к своему. Разумеется, она достаточно зрелый и взрослый человек, чтобы открыто сказать о том, чего хочет, но почему-то она сильно смутилась.

   Она неловко попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Ей хотелось показать себя вполне взрослой женщиной, которая знает, что делает, и готова нести ответственность за свои поступки. Но ее пальцы так дрожали, что вытащить пуговицу из петли никак не удавалось.

   От досады на себя на глазах Констанс выступили слезы, которые она постаралась скрыть от Мэтта.

   – В чем дело? – спросил он мягко. – Я не так понял тебя, Констанс? Ты не хочешь?..

   Девушка потупилась, и ее взгляд упал на грудь. Через ткань рубашки отчетливо проступали напряженные соски.

   – Ты же понимаешь, что хочу, – севшим голосом призналась она и покраснела.

   Мэтт тоже теперь смотрел на ее грудь. Он протянул руку и кончиком пальца обвел один из сосков. Затем быстро убрал руку и, запинаясь, спросил:

   – Тогда… в чем дело? Я… не вовремя, да?

   Констанс чувствовала, что должна ответить утвердительно, но не смогла, потому что это была бы ложь. Вопреки здравому смыслу теперь она хотела Мэтта еще сильнее, чем раньше. Может, потому, что любовная игра доставляла ей удовольствие, помогающее забыть горький привкус страха?

   – Просто я… мне… Тебе вовсе не обязательно раздевать меня, – прошептала Констанс. – У меня такое чувство, что… тебе не надо угадывать, чего я хочу.

   – А если я скажу, что мне самому хотелось этого, все было бы по-другому? – с улыбкой спросил Мэтт.

   Его пальцы действовали уверенно, и, когда он расстегнул все пуговицы, то вместо того чтобы сбросить рубашку с плеч Констанс, просто скользнул под нее руками и притянул девушку к себе и поцеловал.

   Вначале Мэтт целовал ее неторопливо, словно желая насладиться каждой секундой узнавания, но потом вдруг его губы стали настойчивыми и жадными. Констанс крепче прижалась к Мэтту и ответила на поцелуи: она коснулась его языка своим и ласкала до тех пор, пока ее сердце не понеслось вскачь от нарастающей страсти, а дыхание не перехватило.

   Мэтт сорвал с нее рубашку и, скользя губами по ложбинке между грудей, бормотал, что больше не может ждать, что хочет почувствовать ее всем телом, что хочет гладить и ласкать ее кожу, ощутить на губах ее тепло и вкус.

   Его желания настолько совпадали с желаниями Констанс, что она вздрогнула от неожиданности.

   – Что с тобой? – спросил Мэтт, поднимая голову и заглядывая Констанс в глаза. – Я сказал что-то не то? Шокировал тебя?

   Она отрицательно покачала головой.

   – Тогда в чем же дело?

   Острое желание пронзило Констанс. Она поняла: неважно, что будет потом, неважно, какую цену ей придется заплатить в будущем, но сейчас она просто не в состоянии, да и не хочет отказаться от любви Мэтта.

   Даже если им движет одно лишь физическое влечение, один лишь секс? Констанс тут же выбросила эту мысль из головы, заставила умолкнуть все свои сомнения.

   – Но вначале… я хочу видеть тебя. И ласкать тебя… – Она смущенно запнулась.

   Мэтт, внимательно посмотрев на нее, тихо попросил:

   – Дай мне свою руку.

   Она протянула дрожащую ладонь, которая тут же неловко напряглась, когда Мэтт положил ее на полотенце, опоясывающее его бедра. Осмелев, Констанс сдернула полотенце и залюбовалась обещавшей неземное наслаждение плотью Мэтта.

   – Смотри и ласкай, сколько хочешь, – хрипло сказал он, – только позволь и мне делать то же самое.

   Он обнял ее и стал целовать – торопливо, страстно. Констанс раньше казалось, что такая всепожирающая страсть – выдумка авторов любовных романов, склонных к гиперболам. Но теперь она сама испытала это и с не меньшим пылом отвечала на ласки Мэтта.

7

   – Конни, милая.

   Констанс открыла глаза. Она лежала в объятиях Мэтта, положив голову ему на плечо. Его рука покоилась на ее талии.

   Она прерывисто дышала, все еще находясь во власти столь острого физического наслаждения, что становилось даже немного страшно.

   Раньше Констанс казалось, что она уже все знает о возможностях своего тела, все его порывы и желания. Но Мэтт сумел доказать, насколько далеки от истины ее представления о себе.

   Мэтт отвел со лба Констанс пряди волос и нежно посмотрел на нее.

   – Мне… мне нужно на работу, – пробормотала она.

   Мэтт почему-то развеселился.

   – Если судить по тому, как тяжело ты дышишь, ты уже достаточно поработала, – нежно поддразнил он и вдруг спросил: – Ты хоть представляешь, как я хочу тебя опять?

   – Покажи мне как, – прошептала Констанс.

   Удивительно, но она хотела того же, и, когда Мэтт начал ласкать ее, Констанс окатила теплая волна возбуждения. Любовная игра уже не имела того жадного и нетерпеливого оттенка, как в первый раз, но доставляла обоим не меньшее наслаждение. Констанс, изнемогая от нежности, которую дарил ей Мэтт прикосновениями своих губ и рук, предвкушала момент, когда он проникнет в ее лоно и они снова станут единым целым.

   Подумать только, я собиралась лишить и себя, и Мэтта этой прекрасной близости, этого полного слияния душ и тел, этой любви!

   Ее рука, гладившая спину Мэтта, вдруг застыла.

   Любовь. Так я назвала то, что между нами происходит. А он? В его ласках есть все, что я мечтала получить от мужчины, но Мэтт еще ни разу не сказал, что любит меня. Однако и я не говорила ему этого.

   Губы и язык Мэтта теперь ласкали живот Констанс, волнующе медленно опускаясь все ниже, и растущее желание лишило ее способности рассуждать.

   Потом Констанс уснула в его объятиях, и во сне на ее губах играла удовлетворенная улыбка.

   Мэтт долго смотрел на спящую Констанс, затем нежно поцеловал ее в висок. Он еще не встречал такой женщины. Мэтт дожил до тридцати лет, не желая связывать себя обязательствами, не позволяя себе любить по-настоящему. Многие его друзья рано вступили в брак, и большинство этих супружеских союзов быстро распалось. Мэтт считал, что умные учатся на чужих ошибках, а дураки на своих. Себя он явно относил к категории первых.

   Но теперь… теперь все было по-другому. С этой девушкой, которую его любовь превратила в женщину, он был готов связать себя любым обязательством. Но готова ли она к тому же? Мэтт с самого начала почувствовал, что она испытывает к нему физическое влечение, но боится этого. Однако хотеть кого-то и любить – разные вещи.

   Услышав, как зазвонил установленный в соседней комнате телефон, Мэтт осторожно выпустил Констанс из объятий, встал и пошел к аппарату. Взяв трубку и выслушав полицейского, который вчера приезжал в дом Констанс, он нахмурился.

   Парня по имени Кевин Райли полицейские нашли и доставили в участок. Но Кевин оказался малым изворотливым и сумел бежать. Полицейский просил Мэтта проследить, чтобы Констанс не возвращалась домой одна: там, не исключено, ее поджидает Кевин.

   Мэтт заверил, что Констанс туда не поедет, и, повесив трубку на рычаг, несколько обеспокоенный разговором, вернулся в спальню.

   Констанс еще спала. Мэтту хотелось бы провести весь этот день рядом с ней, в постели. И не только этот день, но и много-много других. Однако ему нужно было сделать несколько звонков.

   Он с улыбкой посмотрел на валяющуюся на полу голубую рубашку и поднял ее. Мэтту показалось, будто тонкая ткань пахнет так же, как кожа Констанс, и его тут же охватило желание.

   Ему было досадно и смешно одновременно. Он же не мальчишка, впервые познавший женщину, а мужчина, которому за тридцать.

   Мэтт на цыпочках, стараясь не разбудить спящую, пересек комнату, взял из шкафа чистую одежду и белье и направился в ванную.

   Приведя себя в порядок, Мэтт спустился вниз и со стоящего в холле телефона сделал все необходимые звонки. Он также счел нужным сообщить родителям Констанс о неприятном инциденте и заверил, что теперь их дочь в полной безопасности. Мэтт взял на себя смелость предположить, что она заедет к ним сегодня во второй половине дня, и сказал, что отвезет ее.

   Затем он отправился на кухню варить кофе и обнаружил, что банка пуста. Придется ехать в магазин. Мэтт раздумывал, будить Констанс или нет, чтобы его отсутствие не стало для нее неожиданностью, затем решил: пусть спит, ведь он очень скоро вернется.

   Констанс проснулась и резко села на кровати.

   Где я?.. Чья это комната?..

   И тут она все вспомнила.

   Констанс посмотрела на соседнюю подушку и дрожащей рукой провела по тому месту, где недавно покоилась голова Мэтта.

   Значит, это было на самом деле. Мы с Мэттом занимались любовью. Сейчас его нет. Означает ли это, что он жалеет о случившемся? Может, хочет таким образом дать мне понять, чтобы я не придавала большого значения нашей близости? Чтобы не рассуждала по-детски и не думала, что заниматься любовью и любить – одно и то же?

   Констанс, поежившись, подумала, что именно этого и боялась. Именно поэтому опасалась собственных чувств. Не хотела любить Мэтта, потому что боялась потерять его.

   До нее донесся какой-то странный звук, Констанс не могла понять, что это. Словно на первом этаже разбили окно, но разбили очень осторожно, так, чтобы никто не услышал.

   Она натянула на себя одеяло и испуганно позвала:

   – Мэтт!

   Констанс слышала, как кто-то поднимается по лестнице, и снова позвала Мэтта, на этот раз уже громче. Дверь спальни распахнулась. Когда человек вошел, она похолодела. Увидев один-единственный раз, в «Макдоналдсе», Констанс уже не могла его забыть.

   В дверях стоял Кевин Райли. Одного взгляда на парня было достаточно, чтобы понять: он знал, что найдет ее здесь, и поэтому пришел. Констанс охватила паника.

   – Сука. – Казалось, ему доставляет удовольствие произносить это слово. Даже не произносить, а скорее выплевывать. – Вы обе суки: и ты, и эта шлюшка Карен. Заложили меня легавым, да? Думаешь, ты самая умная? Черта с два! Ты… ты такая же потаскуха, как вы все. А твой… – он отпустил грязное ругательство, – в этом деле кумекает, да? Что, сумел довести тебя до визга или нет?

   Констанс ощутила странную смесь страха, отвращения и стыда из-за того, что она, взрослый человек, позволяет маленькому подонку унижать и запугивать ее.

   Ему только четырнадцать лет, напомнила себе Констанс, но тут же перед глазами возникла фотография, пришпиленная ножом над кроватью, разгром в ее доме… Констанс заставила себя посмотреть Кевину в глаза. Если она отведет взгляд, он почувствует себя хозяином положения и тогда…

   Констанс чувствовала, как на лбу выступил пот. В ушах нарастал глухой шум, и она со страхом поняла, что близка к обмороку.

   Но я не должна… не должна терять сознание, твердила Констанс, стараясь не слышать мерзостей и оскорблений, поток которых, подобно зловонной лаве из кратера вулкана, лился изо рта Кевина. Особенно унизительным было то, что он в самых гнусных площадных выражениях описывал произошедшее ночью в этой спальне.

   Констанс попыталась убедить себя, что гадкий мальчишка просто несет что приходит в голову, повторяя слова кого-то из взрослых. Однако ее не покидало чувство, что этот парень был свидетелем того, как они с Мэттом занимались любовью, словно в то время он тоже находился в этой комнате.

   Неужели все мужчины мыслят теми же категориями? Неужели и Мэтт такого же мнения обо мне? – с ужасом думала Констанс. Она с трудом подавляла желание заткнуть уши, чтобы хотя бы таким способом остановить обрушившийся на нее поток оскорблений.

   Ни Констанс, ни Кевин не заметили появления Мэтта. Не проронив ни звука, он скрутил парня так быстро, что Констанс не сразу поняла, что кошмар закончился.

   – С тобой все в порядке? – не выпуская Кевина, спросил Мэтт у Констанс.

   Она, пряча глаза, с усилием кивнула. Слова Кевина все еще звучали в ее ушах, разрушая уважение Констанс к себе и вселяя уверенность, что произошедшее между ней и Мэттом не стало для него чудом и волшебством, как для нее. Мэтт просто удовлетворил свою похоть.

   Констанс отрешенно наблюдала, как Мэтт потащил Кевина прочь из комнаты, слышала, как хлопнула входная дверь… Она словно превратилась в каменное изваяние.

   Хотя Кевин даже пальцем ее не тронул, Констанс казалось, что своими словами он истерзал ее, убил ту радость, которая поселилась в ней после близости с Мэттом. И это было гораздо хуже угроз, написанных Кевином на стенах ее дома.

   Может ли женщина вообще быть уверена в том, что мужчина понимает ее чувства и то, насколько она ранима? Что мужчина знает, чего стоит женщине довериться ему настолько, чтобы отбросить впитанную с молоком матери осторожность и позволить себе любить его, даже если потом придется заплатить за это обидой и унижением?

   Или это часть мужской психологии – рассуждать о женщинах в тех же грязных, непристойных выражениях, что употреблял Кевин?

   Думал ли Мэтт так же? Может статься, он про себя посмеивается надо мной и презирает за то, что я, подобно пороху, вспыхнула страстью и сдалась?

   Неужели мужчины, все мужчины, на подсознательном уровне делят женщин на две категории – на шлюх и на святых? Неужели самозабвенно отдаться мужчине означает неизбежно уронить себя в его глазах? Но, если и так, это проблема мужчин, а вовсе не женщин. И их вина. Значит, я ни в чем не виновата. Но тогда почему чувствую себя так, словно Кевин изнасиловал меня?

   Когда Мэтт вернулся в спальню, Констанс постаралась ничем не выдать своих чувств.

   – С тобой действительно все в порядке? – глухо спросил он, приблизившись.

   Констанс сделала над собой усилие, чтобы не отшатнуться – настолько противен стал ей этот человек, которому она позволила… как много позволила!

   – Да, со мной все хорошо, – выдавила она.

   Под проницательным взглядом Мэтта Констанс занервничала. Зачем он так смотрит на меня? И кого видит перед собой? Женщину, которая слишком быстро позволила уложить себя в постель и которую он теперь за это презирает?

   – Где… где он? – пересохшими губами проговорила Констанс.

   – Кевин? Я запер его в машине. Полиция уже едет. Кажется, он подслушал в участке какой-то разговор и узнал, что ты у меня.

   Мэтт, желая успокоить Констанс, положил руки на ее плечи. Она вздрогнула. Боже, неужели еще несколько часов назад я радовалась каждому прикосновению Мэтта, просила об этом… даже умоляла? А теперь это доставляет мне такую муку, что внутри все переворачивается.

   – Прости, я не должен был оставлять тебя в доме одну. Он, наверное, напугал тебя до смерти.

   Констанс по голосу поняла, что Мэтт действительно волнуется и чувствует себя виноватым, но не стала с этим считаться, рассудив, что с нее хватит и собственных страданий, нечего взваливать на себя еще и чьи-то проблемы.

   – Пожалуйста, не трогай меня, – спокойно сказала Констанс с ледяной вежливостью. Таким тоном обычно разговаривают с неприятными, полузнакомыми людьми.

   Мэтт тут же убрал руки, словно обжегся.

   – Констанс, я…

   – Я хочу встать, – бросила Констанс и, невольно посмотрев на подушку, на которой сегодня ночью спал Мэтт, добавила: – Думаю, полиция захочет меня видеть, они могут приехать сюда, и я не…

   – … Ты не хочешь, чтобы они знали, что мы любовники? – тихо подсказал он.

   Констанс показалось, что ей не пережить такое отчаяние и обиду. Она хотела крикнуть, что не сможет вынести унижения, если еще кто-то будет говорить о ней или даже думать, как Кевин. Но гордость удержала ее от признания.

   – Никакие мы не любовники! – с вызовом заявила она. – Мы просто переспали.

   Констанс увидела, как краска схлынула с лица Мэтта. Значит, он тоже не хотел, чтобы нашу близость превращали во что-то низменное и грубое, лишали глубокой нежности и доверительности? Но что бы он делал на моем месте, если бы выслушал все то, что наговорил Кевин Райли?

   – Констанс…

   И тут они услышали, что к дому подъехала машина. Мэтт вполголоса выругался, заметив:

   – Кажется, приехала полиция.

   Констанс подождала, пока Мэтт выйдет, затем быстро побежала в ванную. Ее новое нижнее белье по-прежнему лежало там. Теперь у нее не оставалось времени, чтобы принять ванну, придется довольствоваться душем. Затем она наденет это совершенно чистое, не изорванное белье.

   Разумеется, она уже никогда, никогда не сможет надеть что-нибудь из той одежды, которая валялась теперь грязной кучей на полу спальни в ее доме. Одна лишь мысль об этом уже вызвала у нее приступ тошноты.

   Разговоре полицейскими получился недолгим. Офицер спросил Констанс, подверглась ли она физическому насилию. Констанс показалось, что при этом он отвел глаза. Она севшим голосом ответила, что Кевин оскорблял ее только словами.

   Оскорблял только словами. Но какими! Констанс казалось, что эти ругательства теперь будут эхом отдаваться в ее ушах всю оставшуюся жизнь.

   Перед тем как уехать, полицейские рассказали Констанс и Мэтту свою версию событий. Они нашли Кевина в Честере, в зале игровых автоматов. Его задержали, сославшись на необходимость побеседовать о разгроме в доме Констанс. Видимо, в машине по дороге в полицию или непосредственно в полицейском участке Кевин услышал, что хозяйку разгромленного им дома приютил Мэтт.

   Когда подозреваемого уже привезли в участок, туда с воплями ворвалась группа туристов, требовавших, чтобы полиция незамедлительно приняла меры, так как у одной из дам украли сумочку. Началась суматоха, воспользовавшись которой, Кевин сбежал.

   – Мне не следовало уходить, – с горечью перебил полицейского Мэтт. – Я должен был предвидеть, что этот парень может заявиться сюда.

   – Откуда вам было знать? – пожал плечами офицер. – У нас и мысли не было, что Райли знает, где находится мисс Лэтем. Вы уверены, мисс, что с вами все в порядке? – обратился он к Констанс.

   – Я в полном порядке, – солгала она. Может, этот офицер в повседневной жизни очень милый и приятный человек, но теперь одно его присутствие почему-то внушало Констанс страх.

   Интересно, этот тоже мыслит так же, как Кевин Райли? Может, его забота и уважение показные, а в действительности он оценивает меня, употребляя те же слова и выражения, что и Кевин?

   Она невольно шарахнулась от полицейского и не заметила, как помрачнел Мэтт, увидев это.

   – Констанс, а что именно Кевин Райли сказал тебе? – спросил Мэтт, когда они снова остались вдвоем.

   – Ничего особенного, – быстро солгала Констанс. Слишком быстро, так как по его глазам поняла: Мэтт почувствовал, что она говорит неправду. – Кевин просто угрожал мне, вот и все. Видимо, он все же узнал, что я жаловалась на него директору приюта. И ему было известно, что Карен мне все рассказала.

   Лицо Констанс вдруг побелело… Карен! Я совсем забыла о ней!

   – Что с Карен? – глухо спросила она.

   – С ней все в порядке, – заверил Мэтт. – Наверное, до нее Кевин не добрался, потому что был одержим желанием напакостить тебе.

   Констанс чувствовала, что Кевин устроил погром потому, что это доставляло ему удовольствие… Он наметил ее своей очередной жертвой уже тогда, когда увидел в «Макдоналдсе». Но Констанс не могла поделиться этими мыслями и чувствами с Мэттом. Теперь ей нечего было ему сказать. И теперь, и в будущем.

   – Я хочу домой. К родителям, – быстро добавила Констанс на тот случай, если Мэтт решит, будто она хочет вернуться в свой разгромленный дом. Но для нее это был уже не ее дом и никогда не смог бы стать им снова.

   – Конечно. Я звонил твоим родителям сегодня утром и рассказал о случившемся. Я предупредил их, что, возможно, сегодня привезу тебя к ним.

   Значит, уже утром… уже утром он искал подходящий способ от меня избавиться! Мэтт получил от меня то, что хотел, как и говорил Кевин Райли. А теперь мечтает убрать меня из своей жизни.

   Но я больше не позволю ни одному мужчине использовать меня, чтобы удовлетворить свои сексуальные потребности. Даже тому, кого люблю.

   По дороге до дома родителей Констанс все время молчала. Ее молчание было каким-то враждебным. Мэтгу очень хотелось развернуть машину и отвезти Констанс обратно, к себе, но как он мог?

   Смею ли я осуждать Констанс за то, что она считает меня виновным? Я ведь и сам так думаю. Если бы я хоть немного пораскинул мозгами, прежде чем ехать в магазин за кофе… Это был безответственный поступок. Я должен был догадаться, что Кевин Райли может разузнать, где находится Констанс. Но у меня от радости и счастья пошла кругом голова, вот я и не думал ни о чем, кроме нашей любви.

   В моей голове не осталось никаких других мыслей, кроме как о том, чтобы быть рядом с Констанс, смотреть, как она просыпается, видеть, как ее глаза темнеют от страсти, и снова и снова заниматься с ней любовью. Но теперь все кончено. Я сам все испортил своим легкомыслием.

   Разумеется, Констанс не хочет больше иметь со мной ничего общего и, совершенно естественно, во всем винит меня. Она решительно отдалилась от меня, отдалилась совсем. Конечно, она лгала, когда заявила, что произошедшее между нами, – секс, и ничего более. Просто, таким образом она словно возводила между нами непреодолимую преграду.

   И мне ли винить ее за это? Я подвел ее так, как только может мужчина подвести женщину. Я предал ее. Пообещал, что в моем доме она будет в полной безопасности, и не сдержал слова. Я должен, должен был быть рядом, чтобы защитить ее. Никогда не прощу себе этой оплошности.

   Современные женщины не хотят, чтобы их считали слабыми и беспомощными. В какой-то мере Мэтт разделял это стремление. Он относился к женщинам с уважением, признавал их право самим строить свою жизнь и рассчитывать на серьезное отношение к себе. Но все равно это ничего не меняет. У мужчин с древних времен сохраняется инстинкт защитника. Мужчина, если он настоящий мужчина, должен уметь защитить любимую. И он, Мэтт, обязан был защитить Констанс. Это вовсе не означает, что он рассматривал Констанс как существо слабое и беспомощное. Наоборот. Просто он должен был оберегать любимую женщину. А, когда ей угрожала опасность, его даже не оказалось рядом.

   То, что произошло этим утром, сильно отразилось на самоуважении Мэтта. Не удивительно, что Констанс держалась теперь враждебно и не хотела его видеть.

8

   – Останьтесь ненадолго, выпьем чаю, – настаивала миссис Лэтем, переводя встревоженный взгляд с замкнутого отрешенного лица дочери на напряженное лицо Мэтта.

   Мэтт отрицательно покачал головой, поблагодарив ее. Он повернулся к Констанс, но та резко отступила.

   То, что миссис Лэтем прочла в его глазах, заставило ее сердце сжаться от сочувствия к этому приятному молодому человеку, но дочь все же была ей ближе. Поэтому миссис Лэтем проводила гостя до порога и поблагодарила за заботу. Затем, нежно обняв Констанс, мать повела ее наверх.

   – Я не хочу ни о чем разговаривать, – деревянным голосом сказала Констанс. – Мне лучше забыть о случившемся. Пусть все останется в прошлом.

   Миссис Лэтем мудро промолчала, но вечером поделилась своей тревогой с мужем и старшей дочерью.

   – Хейзл, попробуй уговорить Констанс сходить с тобой в магазин и купить какую-нибудь одежду. Мэтт сказал, что у нее осталось только то, что теперь на ней.

   – Так это из-за Мэтта на ней лица нет?!

   – Дело не в нем, Хейзл, – отрицательно покачала головой миссис Лэтем. – Он был так добр к Констанс, так нежен с ней. А она почему-то не хочет и близко подпускать его к себе.

   – Она пережила сильное потрясение, а после шока люди зачастую ведут себя странно, – авторитетно заметила Хейзл. – Доктор Моррис уже навестил Констанс?

   – Нет. Она говорит, что врачи ей не нужны и что она просто хочет обо всем забыть. Наверное, тебе стоит поговорить с ней.

   – Пока еще рано. Давай дадим ей немного времени прийти в себя, ладно?

   – Мне тот костюм очень понравился. И цвет яркий, для лета вполне подходит.

   – Такой яркий, что может поднять мне настроение и придаст более бодрый вид, ты это имеешь в виду? – хмуро осведомилась Констанс.

   Хейзл задумчиво и проницательно посмотрела сестре в глаза.

   – Значит, ты и сама понимаешь, что тебе надо поднять настроение. Уже хорошо. Послушай, сестренка, я понимаю, тебе очень тяжело и твои чувства вполне естественны. Но, может, будет лучше, если ты все же поговоришь с кем-нибудь, чем держать все в себе?

   Констанс покачала головой.

   – Нет.

   Этим утром сестры пошли покупать Констанс одежду. Вначале Констанс упиралась, ссылаясь на то, что не может позволить себе такие расходы до тех пор, пока не получит выплату по страховке. Вначале родные не протестовали, не мешая ей поступать, как нравится, но, когда нежелание обзавестись новым гардеробом стало походить на душевное расстройство, решили срочно принять меры.

   А Констанс не хотела больше покупать одежду, красивую одежду. Мужчины, которые увидят меня в модных тряпках, рассуждала она, решат, что я таким образом хочу привлечь их внимание, и тем самым я предоставлю им возможность оценивать меня с сексуальной точки зрения.

   Видимо, шок действительно сказался на способностях Констанс рассуждать здраво, ибо ей даже в голову не приходило, что без какой-либо одежды, равно как и в поношенной, она скорее привлечет к себе внимание и мужчины будут думать именно так, как бы ей не хотелось.

   Хейзл бездействовать не могла. Она прямо с утра пришла в дом родителей и объявила, что взяла выходной и что они с Констанс едут за покупками, не дав сестре возможности возразить.

   – Послушай, что-нибудь купить все равно придется, – устало сказала Хейзл, когда они с пустыми руками вышли уже из пятого по счету магазина. – Ты ведь не можешь пойти на работу в этих джинсах.

   Констанс отвернулась. Она вообще не хотела на работу. Если она приедет в офис, то неизбежно встретит Мэтта. К тому же он сам разрешил ей находиться в отпуске столько, сколько захочет.

   А сколько она захочет? Констанс казалось, что она до конца своих дней не сможет забыть сказанного Кевином Райли. Иногда ей снились эти слова, только их произносил не Кевин, а Мэтт, и тогда Констанс просыпалась в холодном поту.

   Констанс никому не могла рассказать об этих снах. Никому.

   Она понимала, что родные беспокоятся за нее, и тоже переживала. Констанс чувствовала, что не сможет всю оставшуюся жизнь прятаться от Мэтта… и от реальности. Но тем не менее она еще не чувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы встретиться с Мэттом и с реальностью лицом к лицу.

   – Послушай, – твердо сказал Хейзл, – или выбери что-нибудь, или я сама все тебе куплю.

   Констанс поняла, что сестра так и сделает, поэтому в следующем магазине приобрела костюм и пару простеньких блузок.

   – Все серое? – недовольно скривилась Хейзл. – Господи, зачем тебе такие вещи? Такие скучные и… безликие.

   Констанс промолчала, ибо именно по этой причине их и выбрала.

   Хейзл остановилась перед одной из витрин, восхищенно разглядывая туфли на высоких каблуках.

   – Господи, шпильки опять входят в моду?! На мне были примерно такие же туфли, когда я познакомилась с Полом. Да, вот такие туфли и юбка, наверное, чересчур короткая. Потом он сказал мне, то, увидев мои ноги, тут же пришел в возбуждение.

   Хейзл рассмеялась, а Констанс – нет. Возбуждение… секс… Неужели это все, что нужно мужчинам от женщин?!.

   Хейзл продолжала рассматривать туфли, ее губы изогнулись в улыбке, словно она вспоминала что-то приятное.

   – Кстати, ты уже разговаривала с Мэттом? – не глядя на сестру, спросила Хейзл. – Я знаю, что он несколько раз звонил… Кажется, он очень беспокоится за тебя.

   Мэтт… беспокоится за меня? Констанс резко развернулась и быстро пошла прочь.

   – Господи, да что с тобой?! – воскликнула Хейзл, нагоняя ее. Увидев на глазах сестры слезы, она участливо спросила: – Что с тобой, дорогая? Что случилось?

   – Ничего, – натянуто улыбнулась Констанс. – Ничего, кроме того, что я оказалась дурой… Я переспала с Мэттом и теперь жалею об этом. Господи, так жалею!.. – Увидев, как недоуменно взметнулись вверх брови Хейзл, Констанс усмехнулась: – Я шокировала тебя своим ханжеством, да? Что ж, я сама от себя такого не ожидала. Я повела себя… как женщина, у которой нет ни капли самоуважения.

   – Но ведь Мэтт… – неуверенно начала Хейзл.

   – Мэтт просто хочет убедиться, что я понимаю: между нами нет ничего серьезного, – перебила Констанс. – Он может не беспокоиться. Я все прекрасно поняла.

   – Нет, я не могу в это поверить! – огорченно запротестовала Хейзл. – Он так волнуется за тебя, так…

   – Это потому, что чувствует себя виноватым… – Констанс пожала плечами. – По крайней мере, он так сказал. Но, знаешь, Хейзл, это его проблема, у меня и своих довольно. К примеру, как мне опять начать уважать себя. Хейзл, сейчас я просто себя презираю. Иногда ненавижу… даже больше, чем его.

   – Его? Ты говоришь о Мэтте?

   – Нет. Я не испытываю ненависти к Мэтту, – тихо призналась Констанс. – Я имею в виду Кевина Райли.

   Она отвела взгляд и поэтому не увидела, как потемнели от тревоги глаза сестры.

   Констанс почти ничего не рассказывала родным о Кевине, но, когда произнесла его имя, в ее голосе прозвучала такая ненависть, что Хейзл поняла: Констанс думает об этом подонке постоянно.

   Хейзл неуверенно тронула сестру за плечо и мягко спросила:

   – Констанс, а… этот Кевин Райли, он?..

   – Я временами сама себя ненавижу, – продолжала Констанс, проигнорировав вопрос сестры.

   – Думаешь, ты одна? – с невеселой улыбкой отозвалась Хейзл. – Помнишь, что было со мной сразу после того, как Пол меня бросил? Я думала, все дело во мне… Что я одна в этом виновата… Если бы я была другой, была бы лучше, красивее, умнее, сексуальнее, то тогда ему никто не понадобился бы… Это наша женская слабость, мы всегда взваливаем вину на себя. Мне понадобилось очень, очень много времени, чтобы понять: Пол бросил меня потому, что хотел так поступить. Потому что собственные желания и радости значили для него больше, чем наш брак. Позволь дать тебе совет: перестань во всем винить себя. Ты злишься, но считаешь, что не имеешь права злиться, не имеешь права выплеснуть свой гнев, поэтому и замкнулась в себе.

   – Я считала тебя детективом, а ты, оказывается, психоаналитик, – с горькой иронией пошутила Констанс.

   Я вовсе не нуждаюсь в объяснениях Хейзл, чтобы понять, что чувствую, сердито говорила себе Констанс, уже вернувшись домой. Но слова Хейзл никак не шли у нее из головы.

   Но, если я все-таки злюсь не на себя, то на кого? На Кевина? Нет, дело не в нем. Это все Мэтт… Мэтт, с которым я делила постель… Мэтт, которому я открыла в своей душе то, чего не открывала еще ни одному человеку.

   Перед ним я не побоялась признаться в своей уязвимости, отдала ему часть своей души, которую уже никогда, никогда не смогу потребовать обратно. Я отдала ему свою любовь… всю себя, а ему было нужно только мое тело. Да, я очень, очень зла на него.

   Но, собственно, почему? Чем он заслужил мою злость? Больше причин сердиться на себя саму. Ведь он не просил меня любить его… ему не это было нужно.

   Может статься, в то время, когда Мэтт ласкал меня, про себя он говорил обо мне теми же мерзкими, отвратительными словами, которые презрительно бросил мне в лицо Кевин?

   Констанс вздрогнула, закрыла лицо руками и стала раскачиваться из стороны в сторону, отчаянно пытаясь избавиться от этих мыслей.

   Будет ли конец этой пытке? Неужели я никогда не смогу простить себе совершенную глупость и снова жить нормальной жизнью, как жила раньше?

   Послышался телефонный звонок, и Констанс вздрогнула. Неужели это Мэтт опять хочет говорить со мной?

   Матери Констанс объяснила, что Мэтт звонит, потому хочет знать, когда она сможет вернуться на работу, но неизменно отказывалась взять трубку.

   Мэтт звонит так часто, словно чего-то боится. Но чего? Что я всему свету расскажу о совместно проведенной ночи?

   Неужели ему не ясно, что я, как и он, стараюсь забыть об этом?

   Разумеется, вернуться на работу я уже не смогу. Лучше подыскать себе со временем другое место. Нет, я даже помыслить не могу о том, чтобы каждый день снова видеть Мэтта… Да и он тоже наверняка не хочет этого.

   Констанс придвинула бювар и написала короткое заявление, в котором указала, что не имеет возможности исполнять дальше свои обязанности и будет признательна, если ее рассчитают и пришлют с посыльным оставшиеся в кабинете личные вещи.

   Констанс твердо решила, что не вернется ни на прежнюю работу, ни в свой прежний дом. Мать вскользь упоминала о том, что страховая компания позаботилась о доме, вычистила его и отремонтировала, но Констанс это не интересовало.

   Она ничего не хотела знать. У нее осталось только одно желание: чтобы каким-то чудом все случившееся испарилось из памяти. Все… включая Мэтта.

   Главное – забыть Мэтта, твердила себе Констанс. Это просто необходимо.

   – Ты можешь присмотреть за моими девчонками завтра вечером?

   Констанс подняла глаза на Хейзл. Она не могла забыть выражение лица сестры, когда та увидела на ней все те же старые джинсы и футболку.

   – Конечно, я же не инвалид.

   – Разве?

   Покраснев, Констанс виновато сказала:

   – Конечно, я присмотрю за ними. А ты куда-то уходишь?

   – У Джеффа день рождения. Да, кстати, я привезла тебе вот это.

   Хейзл поставила на стол большой фирменный пакет универмага «Хэрродз». Лицо Констанс покраснело от гнева.

   – Если бы я хотела себе что-то купить, то вполне могла бы сделать это сама! – сердито заявила она.

   – Да? Послушай, дорогая, я понимаю, что ты чувствуешь. Мы все понимаем, но и ты пойми… Так дальше продолжаться не может. Родители переживают за тебя, пожалей их, они немолодые уже люди…

   – И они сразу перестанут волноваться, если я надену новое платье, да? – съязвила Констанс.

   – Нет, но им станет хотя бы чуточку легче. Конечно, если тебе это безразлично…

   – Как ты можешь говорить такое?! – вспыхнула Констанс.

   – Могу, потому что люблю тебя и мне не все равно, что будет с тобой. Дорогая, ну как ты не понимаешь… Своим теперешним поведением ты даешь Кевину Райли и ему подобным возможность победить тебя. Ты этого хочешь?

   Констанс ничего не ответила, но позже, поразмыслив, поняла, что сестра права.

   Раньше она не догадывалась, насколько сильны могут быть последствия душевной травмы для человека, оказавшегося жертвой преступления. Теперь Констанс убедилась, что перенесенное потрясение убивает уверенность в себе и сильно занижает самооценку.

   Когда Констанс вышла из дома, на ней был купленный Хейзл яркий цветастый хлопковый костюм. Родители, увидев ее в обновке, обменялись довольными взглядами.

   – Девочки спят, – сказала Хейзл, когда Констанс появилась на пороге ее дома. – Не буди их.

   Вскоре приехал Джефф, и Хейзл, поцеловав Констанс на прощание, с чувством прошептала:

   – Я старалась для тебя, дорогая. Я тебя люблю.

   Констанс подумала, что сестра говорит о костюме.

   Не зная, как убить время, Констанс решила посмотреть телевизор. Переключая каналы, она нашла фильм, который заинтересовал ее. Это оказалась любовная история, очень нежная и красивая.

   Любовные сцены подействовали на Констанс особенно угнетающе, но выключить телевизор она почему-то не смогла. Неприязнь боролась в ней с желанием досмотреть, когда она видела полный нежности взгляд актера, обращенный на партнершу.

   Раздался звонок в дверь. От неожиданности и удивления Констанс даже подпрыгнула. Она пошла открывать, предположив, что пришел кто-нибудь из знакомых Хейзл. И меньше всего Констанс ожидала увидеть на пороге Мэтта. Он вошел, прежде чем Констанс успела захлопнуть дверь.

   Хейзл! Только один человек мог сообщить Мэтту, что я здесь. Констанс тут же вспомнила иудин поцелуй, которым наградила ее сестра перед отъездом.

   – Насколько я понимаю, вы с Хейзл вместе режиссировали этот спектакль, не так ли? – с вызовом спросила она.

   – Да, но только потому, что ты вынудила нас так поступить.

   Мэтт рассказал, что вначале Хейзл не хотела помочь ему встретиться с Констанс, но после того как он показал заявление Констанс об уходе, сестра сдалась.

   Он ничего не сказал о своих чувствах к Констанс, как и о испытываемых муках совести, и в каком он отчаянии из-за того, что его не оказалось рядом с ней в нужный момент. Мэтт пришел сюда не за отпущением грехов – груз вины навсегда останется с ним. Он не должен поддаваться искушению просить Констанс о прощении. И о любви тоже?

   Зачем он пришел сюда? – нервничала Констанс. Он должен был уже понять: я теперь полностью отдаю себе отчет в том, что им руководило лишь физическое влечение.

   – Я хотел поговорить с тобой, – взволнованно сказал он и достал из кармана ее заявление об уходе.

   Констанс, широко раскрыв глаза, смотрела на Мэтта и ничего не понимала. Что же здесь обсуждать? В заявлении все написано предельно ясно.

   – О чем тут говорить? – звенящим от напряжения голосом спросила она. – Я хочу уйти с работы. Я…

   – Ты предупреждаешь о своем увольнении за месяц.

   – Ну да, – пожала плечами она. – Но, конечно, я могу, если нужно, уйти и прямо сейчас. Кажется, так будет лучше для всех.

   – То, что кажется тебе, или мне, или нам обоим, не имеет отношения к делу, – отчеканил Мэтт. – Ты внимательно прочитала контракт, который подписывала при приеме на работу?

   – Да, читала, но…

   – Если читала, – перебил Мэтт, – то должна знать, что, согласно контракту, желающий уволиться сотрудник обязан предупредить об этом не менее чем за три месяца.

   Констанс, почувствовав дурноту, пошатнулась и прислонилась спиной к дверному косяку.

   Да-да, конечно… Как я могла об этом забыть?

   – Послушай, давай присядем, – довольно резко предложил Мэтт.

   Констанс молча села, скорее даже рухнула на маленькую софу, стоявшую в гостиной.

   – Ты понимаешь, о чем я говорю, да? Ты обязана предупредить о своем уходе за три месяца, а не за месяц.

   На мгновение волнение Констанс уступило место злости.

   – Разумеется, я все понимаю. Этот пункт можно обойти? Должен быть какой-то способ…

   – Может, и должен, но его нет, – покачал головой Мэтт. – Я говорил об этом с лондонским руководством, и, боюсь, они не намерены в твоем случае делать исключение. Видишь ли, тебя считают ценным сотрудником. Кроме того, ты не сможешь за пару недель передать дела своих клиентов преемнику.

   Мэтт смотрел в сторону, словно хотел, но не решался сказать что-то.

   Сердце Констанс отчаянно забилось.

   Неужели фирма подаст на меня в суд, если я нарушу контракт?

   Когда она, волнуясь, спросила об этом, на лице Мэтта появилось растерянно-удивленное выражение, и это была совершенно искренняя реакция. Но Констанс все равно не могла отделаться от впечатления, будто Мэтт что-то скрывает. Последовала короткая пауза, затем он медленно проговорил:

   – Я не исключаю такой возможности.

   Значит, да, поняла Констанс.

   Но она чувствовала, что просто не может вернуться. Пусть доктор Моррис настаивает, что ей нужно работать, пусть говорит, что у нее слишком много времени на то, чтобы вновь и вновь переживать случившееся, пусть грозит, что она действительно заболеет, если не образумится…

   Констанс только сейчас заметила, как похудел и осунулся Мэтт… Ей вдруг до боли захотелось дотронуться до него, почувствовать его тепло, его силу и… его слабость.

   На этот раз желание, которое она ощутила, было сильнее и глубже, но к нему примешивалась горечь утраты. Теперь Констанс уже знала, какова на ощупь кожа Мэтта, как она подрагивает под ее пальцами, как напрягаются от желания мышцы его сильного тела…

   – Ты не можешь вернуться или не хочешь? – услышала Констанс его слова, произнесенные довольно резким тоном. – Но почему ты не можешь? Из-за того, что произошло, или… из-за меня?

   У Констанс от сильного волнения перехватило дыхание.

   Мэтт и так знает ответ… Конечно, знает, но хочет, чтобы я признала свою глупость и свое бессилие перед ним. Что ж, пожалуйста.

   – Ты и сам знаешь, что из-за тебя, – глядя ему в глаза, сказала Констанс. Она встала, подошла к окну и, не оборачиваясь, попросила: – Уходи.

   – Ты уже ездила к себе?

   Господи, зачем он об этом спрашивает? – поразилась Констанс и яростно выкрикнула:

   – Нет! И никогда не поеду! А теперь, пожалуйста, уходи! – со слезами взмолилась она.

   – У тебя хорошо получается. Ты умеешь бросать… Работу… свой дом… меня.

   Его руки вдруг легли на ее плечи, Мэтт повернул Констанс лицом к себе, обнял и поцеловал. Она начала молотить кулачками по его спине, и молотила до тех пор, пока Мэтт не отпустил ее.

   – Прости меня. Я не хотел. – На его лице были написаны отчаяние и стыд.

   – Убирайся, – хрипло бросила Констанс. – Уходи. Немедленно.

   Она чувствовала, что на ее щеках проступил лихорадочный румянец, но, только после того как Мэтт ушел, поняла, что в его присутствии уже не испытывает страха. Остались только желание, возбуждение, гнев и презрение к самой себе. А страх исчез.

   Более того, когда ей захотелось коснуться Мэтта, она тут же вспомнила, как ласкала его, как хорошо ей было с ним в постели. И на этот раз в воспоминаниях не фигурировал ни Кевин Райли, ни его оскорбления.

   Констанс с огромным облегчением поняла, что свободна, что больше не думает о Кевине… Только о Мэтте, о том, как он ласкал ее, какие слова шептал.

   «У тебя хорошо получается. Ты умеешь бросать», – сказал он сейчас. Так ли? Неужели я, как он намекнул, трусиха, которая боится посмотреть жизни в лицо и только прячется? Взять хотя бы мой дом. Пусть я и не хочу там больше жить, но ведь это мой дом.

   Констанс провела кончиком языка по пересохшим губам. Завтра… да, завтра я поеду туда. Завтра я докажу Мэтту и себе, что вовсе не трусиха.

   Да, завтра я всему миру докажу, что не испытываю больше страха.

   Но это еще не все. Нужно сделать еще одно, не менее важное дело. А именно – объяснить Хейзл, что я сама в состоянии строить свою жизнь и принимать решения.

9

   – Ты должна понять, я же для тебя старалась, – оправдывалась Хейзл. – Он так хотел видеть тебя! Вот я и подумала, что…

   – Что ты подумала?! Что он сразу же заключит меня в объятия и громогласно поклянется в страстной и вечной любви?

   На глазах Констанс сверкали слезы гнева.

   До этого разговора она держалась с сестрой холодно и натянуто, но ни разу не упомянула о Мэтте. Констанс была сильно обижена и сердилась на Хейзл, что та позволила Мэтту застать ее врасплох, и теперь боялась окончательно потерять самообладание и навсегда рассориться с сестрой.

   Но, как бы Констанс ни злилась, как бы ни ругала сестру, она все же понимала, что Хейзл совершила этот поступок исключительно из любви к ней.

   – Значит, ты все-таки любишь его? – тихо спросила Хейзл.

   – Конечно, люблю! – с отчаянием воскликнула Констанс. – Но дело не в этом! Тебе известно, зачем он хотел меня видеть?

   – Мне казалось, что вы с ним поссорились, и Мэтт хочет помириться.

   – Милые бранятся… и так далее. Ты это имеешь в виду? – Констанс горько рассмеялась. – Ничего подобного! Мэтт приезжал сообщить мне, что я должна была, видите ли, предупредить руководство о своем уходе за три месяца. А не за один.

   – Об уходе?! Значит, ты не передумала…

   – Нет, не передумала. Это необходимо. Пойми, я не смогу больше там работать. По крайней мере, пока там работает Мэтт. – Она посмотрела Хейзл в глаза и с отчаянием в голосе призналась: – Я люблю его, а он меня – нет.

   – Но он так волновался за тебя…

   – Волновался, потому что спешил выбросить меня из своей жизни, а не наоборот! – Констанс говорила с непривычной для нее резкостью. Она взглянула на часы. – А теперь мне пора. Нужно успеть в Честер до начала «часа пик».

   – В Честер? – удивилась Хейзл.

   – Поеду посмотрю, как там мой дом, – пояснила Констанс, старательно пряча глаза. – Я… я звонила сегодня в страховую компанию, и они сказали, что ремонт, в основном закончен. Хочу посмотреть, что еще нужно сделать, перед тем как выставить дом на продажу.

   Честно говоря, Констанс немного покривила душой. Она действительно звонила в страховую компанию, но там очень удивились ее звонку и не сразу поняли, чего она хочет. Констанс это показалось странным, но затем она, кажется, нашла ответ. После того как Кевин Райли разгромил ее дом, она отказывалась что-либо предпринимать, чтобы ее дом начали ремонтировать. Страховому агенту она устало сказала, что больше ничего не хочет слышать об этом доме. И вещи оттуда ей не нужны, ничего не нужно.

   Она полностью возложила хлопоты по организации уборки и ремонта на страховую компанию, прибавив, что не имеет ни малейшего желания видеть этот дом.

   Но так было до вчерашнего вечера, когда Мэтт жестоко бросил ей обвинение в трусости.

   – Послушай, если хочешь, я могу поехать с тобой, – неуверенно предложила Хейзл.

   Констанс без раздумий решительно отказалась:

   – Нет, спасибо, я отлично справлюсь сама.

   В доме, разумеется, поменяли все замки, но расторопный страховой агент переслал Констанс комплект новых ключей. Теперь эти ключи лежали в ее сумочке.

   Поцеловав мать и сестру, Констанс вышла через заднюю дверь. От страха по спине ее бегали мурашки, но она твердо решила, что не проявит малодушия и не повернет обратно. Слова Мэтта по-прежнему звучали у нее в ушах.

   Когда она уже садилась в свою машину, в доме зазвонил телефон. Хейзл сняла трубку и обрадовалась, узнав голос Мэтта.

   – Нет, она уехала, – заговорщицки понизив голос, сообщила Хейзл.

   По мере приближения к Честеру Констанс нервничала все сильнее и сильнее. Три раза она проезжала мимо поворота на свою улицу, прежде чем набралась, наконец, мужества, и свернула туда.

   Паркуя машину у своего дома, она так нервничала, что не смогла нормально притормозить. Тормоза завизжали, двигатель заглох. Констанс оглянулась по сторонам, не стал ли кто-нибудь свидетелем ее позора. Но улица была совершенно пустой.

   Констанс подошла к дому и увидела, что входную дверь заново покрасили, а ящик для писем сверкает свежей полировкой.

   В холле пахло воском и цветами. Уловив эти запахи, Констанс чуть нахмурилась и вдруг, поражённая, замерла на месте: на заново отреставрированном любимом ею дубовом столике стояла огромная круглая медная ваза с цветами, которые отражались в новехоньком зеркале.

   Но это же то самое зеркало, которое, разбитое вдребезги, засыпало осколками весь ковер! Констанс не смогла удержаться и провела пальцами по гладкой серебристой поверхности.

   Лампы, которые висели по бокам, тоже были восстановлены. А стены заново оклеены обоями… точно такими, которые когда-то с любовью выбрала для холла Констанс. Оглядевшись, она убедилась, что все выглядит точно так же, как до погрома.

   Кроме цветов. Наверное, о них позаботился страховой агент, чтобы придать дому более уютный и привлекательный вид и заинтересовать потенциальных покупателей. Но ведь дом еще не выставлен на продажу!

   Констанс медленно прошла в гостиную. Там, как и в холле, до мелочей был восстановлен прежний интерьер и тоже стояли цветы – в большом кувшине на каминной полке. Еще один букет, поменьше, красовался на круглом столике рядом с кушеткой.

   Цветы совсем свежие, отметила Констанс, тронув лепестки душистого горошка, собранного в огромный букет. Даже еще влажные.

   Затем она пошла на кухню и чуть не споткнулась, когда проходила мимо ведущей наверх лестницы, и постаралась подавить приступ паники.

   Моя спальня… Неужели у меня достанет сил войти и туда?

   На кухне Констанс задумчиво покрутила провод электрического чайника. Совершенно нового, но точно такого, как у нее был. Выглянув в окно, Констанс увидела, что растения в ее садике по-прежнему тянутся к солнцу, подставляют свои лепестки. Значит, кто-то поливал, заботился о них. Кажется, этому страховому агенту пришлось немало потрудиться. Нужно будет поблагодарить его, подумала Констанс.

   Я так боялась ехать сюда, страшилась этого, потому что была уверена: сколько бы этот дом ни убирали, я все равно увижу ту грязь, которой наполнил его Кевин Райли. Он осквернил мое жилище.

   Но теперь, стоя на своей кухне, вдыхая запах свежей краски, видя за окном мирный пейзаж, Констанс уже начинала думать, что того ужаса и грязи вообще никогда не было.

   Но ей еще предстояло подняться наверх.

   Констанс вернулась в холл, наполненный ароматом цветов. Она остановилась и посмотрела на букет, каждым нервом чувствуя за своей спиной лестницу, ведущую наверх. От страха у Констанс сжалось горло, а сердце бешено заколотилось.

   Наконец она дрожащей рукой взялась за перила, пальцы скользнули по гладкому, свежеотполированному дереву. Медленно, шаг за шагом, она начала подниматься. Одна из ступеней скрипнула, и Констанс вздрогнула.

   На верхней ступеньке она остановилась.

   Все двери были открыты, словно кто-то сделал это нарочно, чтобы показать: здесь нигде не таится опасность.

   Первая дверь справа вела в ее спальню, но Констанс все же вначале зашла в комнату для гостей и удивленно вскрикнула: и это помещение привели в идеальный порядок.

   Как и кухня, ванная тоже была полностью восстановлена, и показалась Констанс точно такой же, какой была раньше. На полке даже стоял ее любимый гель для душа и другие туалетные принадлежности.

   Все. Осталась только спальня. Констанс сделала глубокий вдох, закрыла глаза, снова открыла… Ей было страшно. Вдруг снова оживут те воспоминания?

   Может, пока достаточно? – спросила она себя. Мэтт ведь ничего не говорил насчет того, что я должна зайти в каждую комнату. Разве уже тем, что я все же приехала сюда, я не доказала его неправоту?

   Может, другим и доказала, но не себе самой, с внутренней дрожью призналась Констанс.

   Она, спотыкаясь, прошла в спальню и замерла на пороге, пораженная. Ей показалось, что не хватает воздуха.

   Если внизу во всех комнатах все было в точности как раньше, то в этой ничего прежнего не осталось.

   У стены, где раньше стояла кровать и где Кевин пришпилил ножом ту ужасную фотографию, теперь стояли очаровательные резные шкафчики со стеклянными матовыми дверцами.

   Кровать теперь стояла напротив окна, и на покрытом затейливой вышивкой светло-персиковом одеяле играли солнечные блики.

   Мебель Констанс – чудесный столик и старинный сундук – по-прежнему находилась в спальне, так же как и другие маленькие сокровища – серебряные щетки для волос и хрустальные вазочки с серебряными ободками.

   Вещи сохранились, а сама комната стала совершено иной, удивилась Констанс. Но ведь такой ее мог сделать только человек, который очень близко знал меня, знал по-настоящему и понимал все мои чувства.

   Может, Хейзл? Или мама? Сердце Констанс вдруг сжалось от осознания вины. В последнее время я была не самым легким в общении и приятным для родных человеком. Я совершенно не заслуживаю того внимания, той заботы и сочувствия, с которым они восстанавливали мой дом.

   Констанс подошла к кровати и потрогала освещенную солнцем вышивку на одеяле. На ощупь одеяло было мягкое и теплое…

   Послышался какой-то шорох, и Констанс от ужаса замерла на месте.

   По лестнице кто-то поднимался. Вот предательски скрипнула та ступенька. В доме кто-то есть!

   Констанс открыла рот, чтобы закричать, но голос не слушался ее.

   Увидев на пороге тень, Констанс затряслась от страха.

   – Констанс… Констанс! Не бойся! Это я, Мэтт.

   Мэтт!

   Он обхватил ее своими крепкими руками, его глаза светились любовью. Констанс вдруг потеряла ощущение реальности, она словно покинула собственное тело и наблюдала эту сцену со стороны, с любопытством отмечая, какие чувства теперь испытывает.

   – Все хорошо, все хорошо, – хрипло шептал Мэтт, продолжая обнимать ее. – Прости, я не должен был так врываться, но увидел у дома твою машину и… Тебе не нужно было ехать сюда одной.

   Последняя фраза прозвучала резко, и Констанс вздрогнула.

   – Как… как ты попал сюда?

   Ее голос вдруг сел, в горле пересохло, слова не шли с языка.

   Я ведь заперла за собой дверь. Или… нет?

   – У меня есть ключ, – небрежно сообщил Мэтт. – Я почти каждый день приезжал сюда, чтобы убедиться, что…

   Он вдруг запнулся и слегка покраснел. И тут Констанс все поняла.

   Вовсе не страховой агент с такой заботливой тщательностью восстанавливал ее дом. Это дело рук Мэтта.

   – Это… это сделал ты?

   – Самое малое, что я мог для тебя сделать, – не стал отрицать он.

   – Но зачем? – недоумевала Констанс. – Зачем?

   Мэтт грустно улыбнулся.

   – Потому что я люблю тебя, разумеется.

   – Любишь?!

   По ее глазам Мэтт понял, что Констанс и верит, и не верит ему. Он выпустил ее из объятий и медленно, взвешивая каждое слово, сказал:

   – Для меня это не был «просто секс», Констанс.

   – Но ты никогда не говорил… Ты ничего…

   На ее лице отразилась та же боль, что звучала в ее голосе. Констанс встретилась глазами с Мэттом.

   – Как я мог сказать тебе это, если не смог защитить тебя? Я должен был быть рядом с тобой. Когда он вломился в мой дом, я должен был защитить тебя.

   Мука в его голосе потрясла Констанс, но все же не так, как слезы, блеснувшие в глазах Мэтта. Она вдруг прониклась острым сочувствием к нему.

   – Это не твоя вина.

   – Нет, моя. Ведь именно поэтому ты не захотела меня видеть, верно? Что ж, я понимаю твои чувства, понимаю, почему ты решила порвать со мной.

   – Нет, не потому, что тебя не оказалось рядом! – воскликнула Констанс, ужаснувшись, что он так думает.

   – Не поэтому? Тогда почему?

   На какой-то миг Констанс потеряла дар речи. В ее ушах звучали оскорбительные мерзкие слова и фразы, которые убили в ней радость и чувственность.

   Как объяснить Мэтту, что я чувствую?

   – Я люблю тебя, – сказал он снова, и Констанс поняла, что это правда.

   Она не хотела любить его и не хотела, чтобы он любил ее. Констанс боялась любви, запрещала себе любить. Но вдруг она поняла, что именно любовь к Мэтту для нее важнее всего на свете. Гораздо важнее, чем ее страхи, чем какие-то гнусные слова или поступки Кевина Райли.

   Констанс погладила плечо Мэтта кончиками пальцев, и эта короткая ласка была полна любви и утешения.

   – Это все из-за Кевина Райли, – призналась она. – Из-за того, что он мне сказал. Он говорил так, словно в ту ночь был с нами в комнате, когда ты… когда мы… Он говорил о нас… И я вдруг испугалась, что так же думают все мужчины. Мне показалось, что и ты мыслишь теми же категориями и используешь те же слова, когда говоришь о нашей близости… Что ты точно такого же мнения обо мне. – По лицу Мэтта Констанс поняла, что он хочет что-то сказать, и попросила: – Нет, подожди, позволь мне закончить. Я чувствовала себя униженной, даже… даже грязной, что ли. Я не могла вынести и мысли о том, что ты видишь меня, как Кевин… Как тело… с анатомическими подробностями… Кусок мяса, которым можно попользоваться, а потом с отвращением выбросить. Я сказала себе, что сама виновата, поскольку с самого начала знала: мне нельзя иметь с тобой ничего общего… Нельзя тебя любить.

   – Нельзя любить? Но почему?

   – Понимаешь, я боялась… Я всегда боялась полюбить слишком сильно… Я видела, как сильно любила Хейзл и как ей потом было больно. Я догадывалась, что когда-нибудь, возможно, полюблю так же горячо, как Хейзл, – слишком страстно, слишком самозабвенно. И тогда я сказала себе, что, когда захочу выйти замуж, найду человека, который мне будет приятен и который будет мне больше другом, чем любовником… Я не хотела, чтобы моя семейная жизнь была бы похожа на семейную жизнь сестры. Я же видела, как страдала Хейзл, когда Пол бросил ее… Знаешь, а ты был прав, когда назвал меня трусихой! – неожиданно закончила она.

   – Нет, не прав. Я думал, что все дело во мне. В том, что я тебе не нужен. Собственный эгоизм помешал мне понять тебя до конца. Да я и не пытался. Я любил тебя, хотел тебя… и в глубине души страшно злился на тебя за то, что ты меня не любишь. Констанс, прости меня за эту историю с Кевином Райли. Я очень виноват! Господи, как виноват! Прости меня!

   Мэтт обнимал ее так осторожно, как если бы она была из хрупкого фарфора. Констанс почувствовала: он старается соблюдать дистанцию, потому что боится привнести в их разговор какой-то намек на сексуальность. И этот страх внушила ему она.

   В этой спальне Мэтт в первый раз приснился мне, здесь я представляла, как он занимается со мной любовью. Это было еще тогда, когда я отчаянно пыталась сопротивляться своему влечению к Мэтту. Эту спальню, как и меня саму, Кевин Райли пытался испачкать, уничтожить. Но любовь Мэтта превратила разрушение в райский покой и теплоту.

   Любовь Мэтта. Его любовь ко мне.

   – Люби меня, Мэтт, – дрожащим голосом прошептала Констанс.

   – Понимаешь, это вовсе не обязательно. Я люблю тебя и…

   – Но это нужно мне, – спокойно сказала Констанс и взволнованно добавила: – Я сама хочу этого… хочу тебя!

   Она, отступив на шаг, стала расстегивать пуговицы на блузке, дрожа от возбуждения и предвкушения упоительной близости с любимым мужчиной.

   – Констанс! – попробовал остановить ее Мэтт.

   – Раздень меня!.. – страстно взмолилась она. – Пожалуйста, раздень меня!

   Мэтт все еще медлил, и тогда Констанс взяла его руку и провела ею по своему телу.

   – Пожалуйста, Мэтт…

   Констанс прочитала в глазах Мэтта боль и сожаление, когда он медленно и, кажется, неохотно начал снимать с нее одежду.

   Мне нужно вовсе не это, с досадой подумала Констанс. Все должно быть по-другому. Я же помню, каким был Мэтт, когда мы в первый раз занимались любовью.

   – В чем дело? – резко спросила она. – Ты не хочешь меня?

   – Не хочу тебя?! – Мэтт схватил ее в объятия и прижал к себе. Констанс почувствовала, как он возбужден. – Конечно, хочу! Но… неужели ты думаешь, будто я не понимаю, что ты теперь чувствуешь? Как тебе было страшно…

   – Я чувствую только то, что хочу тебя, – запинаясь, призналась Констанс. – Я хочу ласкать тебя, смотреть на тебя, хочу чувствовать тебя всем телом, хочу быть с тобой, моя грудь ждет твои руки и твои губы… И еще я чувствую, что люблю тебя.

   Мэтт стал жадно целовать ее, и истосковавшаяся по его ласкам Констанс отвечала не менее пылко. Он старался действовать осторожно и терпеливо, но его самообладание слабело под натиском ее страсти, от нежных прикосновений ее рук, ее губ.

   Достигнув пика наслаждения, она вскрикнула и еще крепче прижалась к Мэтту.

   – Я люблю тебя… Я так люблю тебя, – простонал он.

   Констанс поцеловала его и прошептала:

   – Я тоже тебя люблю.

   В объятиях Мэтта, она наконец нашла истину. А истина эта заключалась в том, что она чувствует, видит, знает: Мэтт любит ее.

   Он был прав, я вела себя как трусиха.

   Боялась любить и быть любимой. Но теперь все будет по-другому.

   – Ты уверена, что с тобой все в порядке? – осторожно спросил Мэтт, обнимая ее. – Эта комната… твои воспоминания…

   – Все плохие воспоминания ушли. Теперь, когда я буду думать об этой комнате, я буду вспоминать только то, как мы… как ты любил меня здесь.

   – Тогда, наверное, хорошо бы повторить еще раз, чтобы точно потом не забыть? – шутливо предложил Мэтт.

   Констанс покраснела от удовольствия.

   – Еще раз… А ты уверен, что тебе хватит… сил? – поддразнила она.

   – Да, у меня хватит сил! – рассмеялся Мэтт. – Точно, хватит!

   – Когда я вырасту большая, тоже выйду замуж. За такого, как Мэтт.

   Брайани презрительно посмотрела сверху вниз на младшую сестру.

   – Ты не можешь знать, за кого ты выйдешь замуж, – нравоучительно заметила она добавила: – Может, ты вообще ни за кого не выйдешь.

   – Нет, выйду! – возмутилась Салли. – И у меня будет такое же платье, как у Констанс.

   Обе девочки посмотрели на свою тетушку, которая стояла рядом с женихом.

   Мэтт и Констанс были поглощены друг другом и, казалось, совсем не замечали, что не одни, а в окружении родственников и друзей.

   – Ты счастлива? – тихо спросил Мэтт, целуя Констанс. – Больше никаких мрачных воспоминаний?

   – Только одно, – честно ответила Констанс.

   На лице Мэтта отразилось беспокойство.

   – Констанс, я…

   – Почему та женщина, которая, как ты говорил, работает в лондонском отделении фирмы, так долго оставалась у тебя в коттедже в тот день, когда я следила за тобой? Ведь ей нужно было только передать тебе бумаги? – с наигранной серьезностью осведомилась Констанс.

   Мэтт, поняв, что она, шутит, улыбнулся.

   – Ревнуешь?

   – Нет, разумеется. Если ты помнишь, во время нашей первой встречи я приняла тебя за бабника, который гоняется за каждой юбкой.

   – А я увидел перед собой самую красивую, самую привлекательную женщину, которую когда-либо встречал, – серьезно сказал Мэтт. – Которая моментально сумела вывести меня из равновесия. Я тогда не знал, чего мне больше хочется: отшлепать или поцеловать, поэтому я очень разозлился.

   – Вот как? Интересно, а что было бы, если бы ты тогда отшлепал меня?

   – Поверь, это ничего бы не изменило. Ведь, если бы я не поцеловал тебя тогда, это случилось бы позже, но все равно случилось бы…

   – Эй, вы двое! Идите сюда, я хочу вас сфотографировать! – позвала Хейзл.

   – Не понимаю, зачем взрослые целый день целуются, – недоумевала Салли, обращаясь к сестре. – А ты?

   – Конечно, понимаю, – снисходительно отозвалась Брайани. – Влюбленные все время так делают.

   – А вот как они это делают? – не отставала Салли.

   – Ну… по-моему, нужно сначала сделать глубокий вдох и задержать воздух внутри… Как будто ты ныряешь.

   Джефф, который, как и Хейзл, слышал этот разговор, улыбаясь, тихо спросил:

   – Не хочешь сделать глубокий вдох, а, Хейзл?

   – А зачем? – притворно удивилась она. – Разве мы идем нырять?

   – Вот видишь, ты долго сопротивлялась, говорила, что не хочешь страстной любви, но теперь, кажется, ни о чем не жалеешь, – поддразнила Хейзл Констанс, когда помогала ей сменить свадебное платье на дорожный костюм.

   – Я ошибалась, – честно ответила Констанс. – Я просто боялась. Полагала, что надежность и стабильность гораздо важнее любви, но теперь понимаю, что это не так. – Констанс немного помолчала, подыскивая слова. – Знаешь, это похоже на то… когда человек боится воды. Но, на самом деле, все, что ему нужно, это сделать глубокий вдох и… Почему ты смеешься?! – вознегодовала она на звонко расхохотавшуюся сестру.

   – Просто вспомнила, как Брайани рассказывала Салли, как взрослые целуются. – Посерьезнев, Хейзл обняла Констанс и тихо сказала: – Дорогая, у тебя с Мэттом все будет не так, как у меня с Полом. Мэтт настоящий мужчина. Ты можешь не только любить его, но и доверять ему.

   – Я знаю, – ответила Констанс. – Я знаю.