Антикиллер-2

Данил Корецкий

Аннотация

   В криминальном мире Тиходонска вспыхивает жестокая война за передел сфер влияния; все активней проявляет себя самостоятельная, глубоко законспирированная банда; группа чеченских террористов прибывает в город для уничтожения офицеров СОБРа; уголовный розыск ищет преступника, совершившего дерзкое двойное убийство; спецгруппа для исполнения смертных приговоров получает неправомерный приказ... В центре всех этих событий оказывается подполковник милиции Коренев по прозвищу Лис. Хитроумие, блестящие способности к оперативной работе, личная смелость и несвязанность нормами закона позволяют ему разрубить криминальный гордиев узел.




ДАНИЛ КОРЕЦКИЙ
АНТИКИЛЛЕР-2

   Внуку Даниилу посвящается.

   «Нетерпимое и позорное положение, сложившееся с финансированием федеральной судебной системы, вынуждает нас констатировать невозможность судебной защиты ваших прав и интересов».

Из обращения Совета судей к гражданам России. «Российская газета» от 25.10.96 года

   

Глава первая.
ПЕТЛИ КРИМИНАЛА

   В кинобоевиках люди красиво живут, красиво одеваются, красиво проводят время, среди сказочно яркой жизни совершаются эффектно-изощренные преступления, которые главный герой, нарядный и элегантный, раскрывает легко и непринужденно.

   В повседневной же реальности замордованные убогим бытием серые человечки лепят примитивные, хотя и жуткие преступления, над которыми замордованный жизнью опер бьется долго и тягомотно, преодолевая невиданные для киноколлег трудности.

Наблюдение автора.

   Применять табельное оружие легко и весело только в кино. Бум! Бум! И готово. Злодейство наказано, добродетель торжествует. Мудрый всепонимающий начальник похвалит за решительность и смелость, дружный коллектив поддержит морально, добрый психолог снимет последствия стресса, прокурор вообще остается за кадром, но подразумевается, что он хотя и строг, но справедлив... А о злодее вообще речи нет: собаке – собачья смерть! И о родственниках, друзьях – приятелях, корешах, дружбанах, кентах – тоже не вспоминают сценарист с режиссером: куда им выступать против милиции, напьются на поминках, поскрипят зубами в бессильной злобе и сделают выводы: супротив власти ни-ни...

   Но подобные представления имеют столь же малое сходство с реальностью, как любая милицейская физиономия с добродетелью. Сержанты Трофимов и Бабочкин не составляли исключения, за что в отличие от тысяч других в конечном счете и поплатились. Впрочем, если быть предельно точным, поплатились они, конечно, не за отсутствие лубочной святости, характерное не только для российских ментов, но и для всех их зарубежных коллег: и французских ажанов, и английских бобби, не говоря уже о заокеанских копах, – а за вполне конкретные действия, связанные с нарушением сухих и малохудожественных, но точных милицейских инструкций.

   Сержант Бабочкин и старший сержант Трофимов были командированы в Архангельск, где тамошние сыщики задержали по всероссийскому розыску некоего Титкова, за которым числились двенадцать разбоев как в родном Кисловодске, так и в соседних курортных городах. Теперь негодяя следовало доставить для ответа на родную землю, эту миссию и поручили сержантам. Официально они именовались спецконвоем, хотя ничего «специального» ни в их простецких физиономиях, ни в неподходящем для бобби, ажана или копа росте – сто шестьдесят восемь и сто семьдесят сантиметров, ни в потрепанной гражданской одежонке, ни в чем-либо другом не наблюдалось. Просто в отличие от плановых вэвэшных конвоев, сопровождающих арестованных в решетчатых безоконных вагонзаках, сержанты должны были провезти закованного в наручники Титкова через всю страну в отдельном купе самого обычного вагона, сдавая его при пересадках и внеплановых остановках в линейный отдел милиции соответствующей станции.

   Весьма сложная, ответственная задача и предопределяла специальность задания, требовала специального инструктажа, специальной подготовки и специальной экипировки. Потом, когда случится то, что случилось, строгие, не знающие снисхождения комиссии насчитают в процедуре командирования сержантов пятнадцать отступлений от приказов и инструкций, за что поплатятся безупречностью послужных списков и должностями двадцать три офицера – от лейтенанта до подполковника, которые имели хоть какое-либо касательство к отправке злополучного спецконвоя.

   Ветераны органов знают, что, хотя подобные отступления встречаются повсеместно и столь же повсеместно на них до поры до времени закрывают глаза, когда случается ЧП – шутки в сторону, тут уж любое лыко идет в строку. Таковы правила игры, и они не обсуждаются. Хотя в случае с сержантами действительно роковую роль сыграли лишь три допущенных нарушения из пятнадцати: гражданская одежда вместо форменной, отсутствие вагонных ключей и карманного электрического фонарика. Но и они не сами по себе послужили толчком к развитию событий, а лишь усугубили неправильные действия спецконвоя, от которых комиссары, замполиты и замы по работе с личным составом безуспешно предостерегают этот самый личный состав на протяжении последних восьми десятилетий.

   Бабочкин и Трофимов рассматривали командировку спецконвоем не как ответственное и важное задание, а как нежданно-негаданно свалившуюся неделю отдыха от тяжелой, грязной и неблагодарной работы, придирчивого начальства, тягот неустроенного нищенского быта. И полная самостоятельность, и смена впечатлений, и длительное путешествие с пересадкой в самой Москве, где ни один ни другой отродясь не бывали, да и вряд ли имели шансы побывать по собственной инициативе в силу вечного безденежья, отсутствия твердых жизненных перспектив и врожденной сельской опаски перед большими городами, – все это поднимало настроение, будоражило и веселило. Но недостаточно, ибо у закрепощенных людей въевшиеся в кровь, плоть, кости и мозг ограничения и запреты окончательно растворяются только сорокаградусной жидкостью. И такой жидкости они захватили две бутылки.

   – Давай, за хорошую дорогу! – Трофимов как старший спецконвоя первым поднял стакан, и спецконвоир Бабочкин последовал его примеру. Звякнуло стекло, плеснулась и отправилась по назначению прозрачная «заводская» водка.

   Сержанты, как им казалось, проявили предусмотрительность: выждали время и начали «обмывку» пути только тогда, когда поезд миновал маленькие, некогда уютные и приветливые, а теперь небезопасные городки Кавказских Минеральных Вод, прошел узловую станцию и вышел наконец на долгий перегон, где опасность встретить знакомых и сослуживцев стремительно снижалась. По вагону прошли их коллеги из транспортного отдела – такие же сержанты, только более рослые, в форме, с открыто висящими атрибутами власти: резиновыми палками, наручниками и оружием в потертых, исцарапанных кобурах.

   Пистолеты спецконвоя лежали в дешевой полупустой сумке Трофимова, которую тот бережливо засунул в ящик для чемоданов. При оружии пить запрещено – это аксиома, известная даже рядовому, прошедшему только курсы первоначальной подготовки. В дороге, незнакомых местах, в окружении посторонних людей лучше сохранять ясный ум и трезвую голову – это знает любой здравомыслящий человек.

   – Давай за ребят! – теперь проявил инициативу Бабочкин, кивнув вслед патрулю сопровождения, и, согретые чувством корпоративности к незнакомым людям в знакомой форме, милиционеры опрокинули по второй. Водку меланхолично заедали варенными вкрутую яйцами и дешевой вареной колбасой. Обручи запретов и ограничений постепенно разжимались, приходило редкое и потому непривычное ощущение свободы, ради которого, собственно, все неудачники мира и льют в себя любую опьяняющую жидкость.

   В купе, кроме них, ехала ничем не примечательная женщина средних лет, ей тоже из вежливости предлагали, но она компанию не поддержала, напротив – под каким-то предлогом вышла в коридор. Четвертая полка вообще пустовала. Но им и вдвоем было хорошо.

   – Открывай! – Бабочкин кивнул на запечатанную бутылку.

   – Может, на завтра оставим?

   – Завтра другую купим! – залихватски подмигнул сержант, и старший сержант с ним согласился, хотя на гроши командированных и скудные заначки в дальней дороге дай Бог просто свести концы с концами, а уж пить по две бутылки водки в день совершенно нереально. Впрочем, сейчас они не оценивали реальностей окружающей обстановки. События катились по традиционным для таких ситуаций рельсам, прямиком к трагической развязке.

   Как ни банально это звучит, но факт: водка, разгильдяйство и неосмотрительность дали толчок последующим событиям, искалечили судьбы сержантов, испортили карьеры их многочисленного начальства, привели к смерти одного и инвалидности другого работника вагона-ресторана, породили трехтомное уголовное дело и противоречивые судебные решения.

   Но в силу причудливого стечения обстоятельств последовавшее за «распитием» ЧП помогло раскрыть опасную банду и спасти жизни десятка офицеров милицейского спецназа. Вряд ли это можно поставить в заслугу сержантам, скорей капризу судьбы, наугад выбрасывающей свои непредсказуемые кости.

   – Схожу за пивом, – поднялся Бабочкин. Мелкого телосложения, с мелкими чертами лица, он допускал очередную ошибку, отправляясь нетрезвым на поиски приключений в ночном поезде.

   В грохочущем тамбуре курил сутулый, с резким профилем человек. Бабочкин остановился. Незнакомец казался на кого-то похожим.

   – Гражданин! – сержанту казалось, что голос звучит уверенно и властно. На самом деле это было не так. Но официальный тон и казенное обращение подействовали. Человек мгновенно развернулся, в прищуренных жгуче-черных глазах полыхнула такая злоба, что Бабочкин чуть не попятился. «Титков, – промелькнуло в затуманенном мозгу. – Сбежал, гад!»

   Титков был очень опасен, и, хотя, даже сбежав, он никак не мог оказаться в этом поезде, у сержанта все сжалось внутри.

   – Милиция, сержант Бабочкин! – магическая формула представления всегда служила спасательным кругом в любой ситуации, но в последние годы эффект ее здорово уменьшился, также, как и красного удостоверения, которое сержант автоматически извлек из нагрудного кармана видавшего виды пиджачка.

   – Попрошу предъявить документы!

   Брызнув искрами, сигарета врезалась в железный пол. Если перед ним стоял и не Титков, то не менее опасный зверь – милиционер почувствовал, что сейчас его разорвут на куски вместе с некогда грозным удостоверением. Но ничего подобного не произошло.

   – Что я такого сделал, почему документы? – обиженно произнес человек.

   – Смотрите, пожалуйста, если надо!

   Смиренность тона не соответствовала исходящей от незнакомца волне тяжелой смертельной ненависти, которую листающий паспорт Бабочкин ощущал каждым сантиметром своего тела. Паспорт был в порядке.

   – Откуда и куда едете? – привычно спросил он, хотя уже и не был рад тому, что ввязался в эту проверку.

   – Из Кисловодска. В санатории был. Могу путевку показать, – спокойно ответил проверяемый. – Теперь домой, в Тиходонск.

   Все правильно, вот штамп прописки... Бабочкин вернул документ.

   – Счастливо доехать!

   – Спасибо, – человек улыбнулся одними губами. Волна ненависти пошла на убыль.

   «Боятся власти-то», – с удовлетворением подумал сержант, хотя глубоко внутри шевелилось понимание того, что никакого страха проверяемый не выказал и что покорность его была притворной.

   В следующем вагоне навстречу попался коллега из патруля сопровождения. Форменная куртка расстегнута, галстук болтается на заколке, в ладони – добрая жменя семечек. Он придирчиво осмотрел невзрачную фигуру спецконвоира, принюхался.

   – Чего шляешься пьяным? Иди ложись спать!

   Минуту назад Бабочкин хотел отрекомендоваться, спросить про обстановку в поезде, сообщить, что тоже поддерживает порядок и проверяет подозрительных типов, но грубый тон и явное недружелюбие патрульного задели за живое, поэтому он, стиснув зубы, обиженно протиснулся между любителем семечек и твердой стенкой купе.

   В вагоне-ресторане посетителей уже не было, сухая, как вобла, официантка собирала грязную посуду, за буфетной стойкой считал выручку здоровенный молодой парень в тельняшке, как потом выяснилось – шеф-повар. От него исходил явственный запах спиртного.

   – Чего надо? – буркнул он, смазав сержанта презрительным, сверху вниз, взглядом.

   – Пива. Пару бутылок, – Бабочкин пожалел, что он не в форменной одежде – тогда бы этот наглец разговаривал более почтительно.

   – Нету пива. Такие же алкаши, как ты, все выжрали...

   Парень перехватил пачку купюр резинкой, небрежно бросил деньги в ящик и ухмыльнулся.

   – Сам ты алкаш! – раздраженно бросил Бабочкин, совершив свою последнюю, роковую, ошибку.

   Полосатая рука резко распрямилась, мосластый кулак смачно впечатался в лицо сержанта. Из носа брызнула кровь. От боли и обиды потемнело в глазах. Следующий удар пришелся по шее, ноги подкосились, но какая-то сила придержала оседающее тело за лацканы пиджака, взметнула вверх и уже с ускорением шмякнула об пол.

   – Я тебе покажу, рвань сучья! – лениво и без особой злости процедил шеф-повар. Он любил и умел драться, буйный нрав и бычья сила, дополняя друг друга, помогали выходить победителем из каждой потасовки, которые почти всегда он же и затевал, ибо в кулачном бою чувствовал себя увереннее, чем в словесной перепалке или любом другом виде состязаний. Но на этот раз он тоже допустил ошибку, еще не последнюю, но не менее роковую, чем ошибка сержанта. С учетом финала последующих событий, пожалуй, даже более.

   Бабочкин с трудом поднялся, по лицу текли кровь и слезы, в горячке он не ощущал серьезности увечий, хотя потом выяснится, что у него сломаны ребра и треснули два шейных позвонка. Последняя травма относилась к категории тяжких телесных повреждений. Сейчас он чувствовал только стращную слабость, онемение в левой части груди и одеревенелость шеи. Все его маленькое существо переполняла острая обида от явной незаслуженности столь жестокой расправы. На подламывающихся ногах он доковылял до ближайшего стула, тяжело повалился на него и заплакал.

   – Сволочи, сволочи, сволочи... Тощая официантка протянула мокрое полотенце:

   – На, оботрись.

   Но Бабочкин оттолкнул ее руку.

   – Сволочи! Вот вам!

   Он смахнул со стола несколько тарелок, раздался звон разбитого стекла. Этот жалкий жест прорвавшейся обиды при последующем расследовании будет квалифицирован как злостное хулиганство, отличающееся особой дерзостью. Сейчас на шум выглянули посудомойка Маша и кухонный рабочий – такой же здоровый парень, как шеф-повар.

   – Что случилось, Николай?

   – Все нормально, Игорек. Алкаш хулиганит, посуду бьет. Вера его обтереть хотела, а он...

   – Совсем обнаглели! – громко заверещала официантка. – К нему с добром, а он с говном! Надо его в милицию сдать! Где Васятка?

   Бабочкин вскочил.

   – Ах так! Да я сам милиция! Смотрите сюда... Видите? Видите, на кого напали? – Он бестолково размахивал красной книжечкой, потом раскрыл ее и ткнул официантке в лицо, так что она рассмотрела и голубоватую, с водяными знаками бумагу, и печать, и фотографию в форме.

   – Я еще вернусь! Вам всем будет плохо, вы все пожалеете!

   Когда Бабочкин ушел, официантка встревожено повернулась к шеф-повару.

   – Слышь, Коля, он и вправду милиционер...

   – Ну и хер с ним, – отреагировал тот.

   – Ты же ему всю морду расквасил...

   – Подумаешь... Он сам поддатый...

   – А мы ничего не видели, – сказала Маша.

   – Запирайте двери, мы свое отработали, – подвел итог дискуссии Коля.

   – Надо теперь и отдохнуть по-человечески.

   Поплескавшись полчаса в туалете и не смыв ни боли, ни обиды, ни позора, Бабочкин вернулся в купе.

   – Вот что со мной сделали! – патетически объявил он, откатив прикрытую дверь. Жующая за столиком соседка охнула.

   Трофимов уставился в распухшее лицо напарника.

   – Кто?

   Губы его сжались в плотную линию, в глазах вспыхнул недобрый огонек.

   – Там, в ресторане...

   Когда Бабочкин закончил рассказ, старший спецконвоя поразмышлял несколько минут.

   – К патрулю не обращался?

   – Нет... Они на меня, как на вошь, посмотрели. Пьяный, говорят... Трофимов еще подумал и тяжело вздохнул, как человек, которому предс– тоит выполнять крайне нежелательную, но вместе с тем необходимую работу.

   – Такое прощать нельзя. Надо идти разбираться...

   – Успокойтесь, ребята, ложитесь сейчас лучше спать, утром оно видней будет, – принялась увещевать испуганная женщина.

   Трофимов вздохнул еще раз.

   – Нет. Если мы, милиционеры, от хулиганов прятаться будем, то что вообще получится?

   – Какие милиционеры? – не поняла соседка. Попутчики явно не были похожи на стражей порядка.

   Не отвечая, старший сержант поднял полку, отгородившись от женщины спиной, повозился в сумке и выпрямился.

   – Пошли.

   В пустом коридоре от передал напарнику его пистолет.

   – Только в крайнем случае, понял? Если меня будут убивать.

   Дверь в вагон-ресторан оказалась закрытой. Трофимов постучал кулаком, ладонью, наконец рукояткой пистолета. В шуме колес стук безнадежно растворялся. Он ударил сильнее, дверное стекло разлетелось, и звон долетел до служебного купе.

   Здесь «по-человечески» отдыхала от дневных трудов смена вагона-ресторана. Возможности отдыха на колесах сводятся к двум вещам: выпивке и совокуплению. Первая часть была завершена, и вся четверка готовилась переходить ко второй. Они не первый раз ездили вместе и достигли полного взаимопонимания: трахались на глазах друг друга, менялись партнерами и другими доступными способами разнообразили дорожный секс. У всех была полная уверенность, что это один из элементов их разъездной работы, причем элемент совершенно безопасный, потому что работники общепита регулярно получают справки о всестороннем здоровье. И хотя все четверо прекрасно знали, чего стоят эти неряшливые листки с фиолетовыми штампами, но уверенность чудесным образом все равно сохранялась.

   Атмосферу возбуждения и сладостного ожидания разрушил звон разбитого стекла.

   – Это тот сучонок! – Шеф-повар вскочил, схватил попавший под руку железный совок и бросился к двери.

   – Подожди, Колян, я тебе помогу! – Игорь побежал следом, размахивая увесистой кочергой.

   В тамбуре было темно, удары совка и взмахи кочерги вымели милиционеров в соседний вагон, Бабочкин извлек пистолет, но Игорь выбил его, и оружие отлетело на середину ковровой дорожки.

   – Не подходи, стреляю! – Трофимов тоже обнажил свой ПМ, но на «заведенного» Коляна это не произвело впечатления.

   – Убью, сука! – Он действовал так, как в десятках больших и малых драк, украшавших не слишком длинную и не имеющую других украшений биографию. – По стенкам размажу!

   Массивный совок со свистом рассекал воздух.

   Старший сержант задрал ствол вверх и нажал спуск. Грохнул выстрел, пуля пробила декоративный потолок, железную крышу и унеслась в ночное звездное небо.

   – Я позову наряд! – крикнул из-за спины Бабочкин, раздался топот, хлопнула дверь.

   Оставшийся один против двоих Трофимов направил пистолет на наступающего Коляна, тот отмахнулся своим импровизированным оружием и попал по кончику затвора. Раздался металлический лязг и непроизвольный выстрел, пуля пробила тонкую стенку купе и ударила в плечо лежащего на нижней полке человека.

   Уклоняясь от летающего вниз-вверх совка, старший сержант отступал, но первые выстрелы как бы сняли подсознательный запрет, он был готов стрелять еще, теперь любой повод мог выбросить навстречу Коляну уже не предупреждающую, а останавливающую пулю. Но тот об этом не знал, в его скудном опыте подобных ситуаций не случалось, а на ошибках других он, как и положено по пословице, не учился.

   Поводом стал пистолет Бабочкина, валяющийся на затоптанной ковровой дорожке: когда Трофимов в очередной раз шагнул назад, оружие оказалось между ним и шеф-поваром, через секунду неукротимый Колян мог сменить совок на более эффективный инструмент убийства. Понятно, что за эту черту его мог пустить только полный кретин.

   – Стоять! – страшным голосом крикнул милиционер, но нападающий не послушался, и он выстрелил ему в ногу, чтобы, как и положено, причинить минимальный вред. Тупой удар в бедро не остановил Коляна, он шагнул еще, не чувствуя боли, только нога стала деревянная, словно протез. Еще шаг, еще... Сейчас он достанет этого гада... Трофимов выстрелил второй раз. Шестиграммовая полусферическая пуля пробила тельняшку, грудную клетку, сердце и застряла в позвоночнике. Выронив совок, Колян прижал ладонь к ране и на миг замер, в глазах промелькнуло понимание... Если бы отмотать ленту назад, он бы никогда не ввязывался в драки, не затрагивал незнакомых людей, не пер на пистолет. Но в жизни нет сослагательных наклонений. Обмякшее стокилограммовое тело тяжело повалилось на твердый железный пол.

   Теперь перед Трофимовым оказался размахивающий кочергой Игорь. Он действовал по инерции, в горячке, в его распоряжении оставалось лишь несколько секунд, и он не мог затормозить. Но и Трофимов со своим пистолетом были на взводе.

   – Стоять! – прежним ужасным голосом выкрикнул старший сержант и почти сразу выстрелил. Кочерга отлетела в сторону, а сраженный кухонный рабочий опрокинулся навзничь.

   В коридоре остро пахло порохом и смертью. Застыли на своих койках парализованные ужасом пассажиры. Сознание старшего сержанта оцепенело, он плохо понимал, что происходит, и будто со стороны наблюдал, как перевязывает разорванной майкой кухонного рабочего. Здоровенному парню в тельняшке первая помощь была уже не нужна.

   Тяжело бухая ботинками, вбежали сержанты наряда сопровождения, разоружили Трофимова и надели на него наручники. На ближайшей станции в поезд подсела оперативная группа. Трофимова и Бабочкина задержали и поместили в местный ИВС, затем поезд покатил дальше, в пути проводился осмотр места происшествия и допросы свидетелей. Следователя очень удивила пропавшая пуля. Пробив стенку купе, она неизбежно должна была поразить одного из пассажиров, но раненых там не оказалось. Угрюмый бледный мужик, лежавший на опасном месте, вообще заявил, что он спал и ничего не слышал.


* * *

   Группа из десяти человек просочилась в Тиходонск для того, чтобы совершить убийство. Точнее, убийства. Пять, восемь, двенадцать – сколько получится. Чем больше, тем лучше, но не меньше пяти. В целях конспирации все были гладко выбриты, хотя адаты требуют не осквернять бритвой лица, пока не свершился святой обычай мести. Но когда складывались адаты, патрули транспортной милиции не шерстили идущие с юга поезда, а на трассах не дежурили усиленные ОМОНом наряды ГАИ, перерывающие салоны и багажники транзитных автомобилей.

   Чтобы свести риск к минимуму, десятка ехала поездом Кисловодск – Москва, в разных вагонах и на разных местах, растворившись среди не слишком многочисленных пассажиров. Они не везли ничего запрещенного, вели себя смирно, невзначай показывали попутчикам талоны использованных санаторных путевок и имели российские паспорта с тиходонской пропиской и не вызывающей подозрений национальностью. Пятеро числились армянами, четверо – осетинами, а рыжий Ужах Исмаилов и вовсе русским – Иваном Петровым. Он был командиром хорошо подготовленной диверсионно-террористической группы, раскрыть которую валуховатые сержанты милицейского сопровождения или подвыпивший Бабочкин не имели ни малейших шансов. Для этого требовались заслоны из изощренно-бдительных «волкодавов» контрразведки СМЕРШ, действующих по законам военного времени и правилам прифронтовой полосы. Но те заслоны остались в далеких сороковых, а военное время и прифронтовые зоны хотя и возродились в наши дни, но официально не признавались. Поэтому расколоть диверсантов было некому.

   Вспыхнувшая в одном из вагонов стрельба встревожила группу, а узколицый Али по прозвищу Кинжал поймал даже случайную пулю. Но все обошлось. Ранение оказалось сквозным, и в туалете соседнего вагона Исмаилов привычно обработал и перевязал рану, напоил пострадавшего нужными лекарствами и уложил на свое место. Самому командиру поспать не пришлось, он толкался среди взбудораженных пассажиров, слушал разговоры и окончательно убедился, что происшедшее группе ничем не угрожает.

   Через два часа после прихода поезда, тщательно проверившись, боевая десятка прибыла на конспиративную квартиру. Внешне это выглядело вполне обыденно: к богатому особняку с небольшим интервалом подъехали три такси, и демонстративно оживленные молодые люди с цветами и пакетами вошли в охраняемую молчаливыми кавказцами калитку. Обычно так приезжают гости на семейное торжество. В данном случае так завершилась переброска бандгруппы, ставящей своей целью уничтожение офицеров Тиходонского СОБРа.

   – Нам нужно железо, самое простое, пусть будет «макар», или «ТТ», или «наган» – все равно, – говорил Ужах, и его тонкие, жирно лоснящиеся губы дергались, как туловище раздавленной машиной змеи. Гостям приготовили тушеную баранину, и это был выраженный знак уважения в краю, где не разбирают чистых и нечистых животных, жест понимания, подчеркивающий общие корни приезжих и хозяина. Али Кинжал сидел за столом и ел вместе со всеми, демонстрируя полное презрение к полученной ране. Это тоже был жест – демонстрация силы и несокрушимой воли, характерной для настоящего горского мужчины.

   – Три-четыре «акаэма», пару «лимонок», – гость жадно выпил стакан минералки. Спиртного на столе не было вообще. – И желательно познакомиться с кем-нибудь из милиции. Чтобы был своим и...

   В наступившей тишине слышалась только работа мощных челюстей, но хозяину стало ясно, к чему клонит командир группы.

   – И не очень полезным, – довел свою мысль до конца Ужах.

   Над столом снова сгустилась тишина. По кавказским обычаям к деловым разговорам приступают после еды, потому Гуссейн Гуссейнов молчал, подчеркивая недопустимость проявленной рыжим чеченцем поспешности. Они не были ни родственниками, ни даже соплеменниками, их объединял ислам да общие интересы в торговле оружием, что позволяло называть друг друга братьями, однако каждый из них понимал, что это не больше, чем красочная кавказская метафора.

   Криминальная азербайджанская группировка переживала не лучшие времена. Несколько месяцев назад убили их вожака – Эльхана Тахирова, потом последовали обычные в таких случаях разборки, в которых погибло еще несколько человек, но власть в конце концов перешла к Гуссейну. Он занял дом Эльхана, оставил его прислугу, охрану и жену, тем более что свою семью пришлось отослать на родину – там безопасней. Очень влиятельным конкурентом был Кондрат, но того застрелили менты, когда они всей кодлой нарвались на засаду в чебуречной. Правда, опера не пользуются «ТТ» и не делают контрольный выстрел в голову, но братва в подобные тонкости вдаваться не стала. Только сам Гуссейн помнит ту морозную ночь и выхваченное желтой вспышкой из тьмы изумленное лицо Кондрата. Он все равно был чужаком. По крови, вере, обычаям. Жалеть о нем не стали – как вышло, так и лучше. В группировке все улеглось. Теперь следовало добиться прежней стабильности в городе, но приезд группы Ужаха сулил новую волну кровавых разборок. Пистолеты и автоматы нужны не для азартных игр и не для охоты на оленей...

   Гуссейном владели противоречивые чувства. С одной стороны, он должен был по-братски принять единоверцев и оказать им максимальную помощь. С другой – ничего, кроме вреда, это ему не принесет. Лучше всего, если бы беспокойные и кровожадные «братья» не приезжали вообще. Но они здесь, они заканчивают трапезу, и через несколько минут он должен будет сказать свое слово. Не обязательно то, которое хочет сказать. Его связывали тысячи условностей и совершенно реальные опасения: за отказ вполне можно заплатить жизнью. От братской дружбы до смертной вражды расстояние бывает короче пистолетного ствола...

   Ужах отодвинул тарелку и вытер ладонью губы. Кто привык к войне, тот отвык от правил приличия. Он был голоден и имел дело к Гуссейну. Он поел и изложил суть вопроса. Теперь он хотел получить ответ. Узко посаженные черные глаза напоминали дуло двустволки. Его спутники, как по команде, тоже подняли головы. Казалось, от них пахнет землей, потом и пороховой гарью.

   – Железки найдем, – кивнул Гуссейн. – А человека... Был один подходящий, но его убили вместе с Тахиром. Слышали про это?

   Ужах отрицательно цыкнул.

   – Совсем не слышали? – удивился хозяин. – Такая бойня была... Одних наших четверых убили...

   – А наших знаешь, сколько поубивали? – недобро прищурился рыжий. – Вот мы, сидящие за столом, пять близких родственников похоронили!

   Дуло двустволки пальнуло таким зарядом злобы и ненависти, что в душе Гуссейна сдетонировали аналогичные чувства.

   – Разве я в этом виноват?! Или мои люди? – привстал он. В конце концов, это его дом, это его территория, он здесь хозяин, и одного кивка, головы достаточно, чтобы дерзкие пришельцы навсегда исчезли с лица земли. – Тот, кто помнит только о своем горе и забывает о беде друга, может потерять дружбу навсегда!

   – Извини, брат. – Ужах прикрыл глаза и сложил ладони перед грудью. – Твоя беда – наша беда. Просто мы слишком ожесточили сердца...

   Показное смирение не могло обмануть никого в этой комнате. На Кавказе знают: смиренный жест, примиряющая улыбка, кивок согласия – это тоже оружие. Такое же, как кинжал в спрятанной за спину руке.

   – Ничего, брат, – кивнул Гуссейн в ответ и через силу улыбнулся. Он лучше многих знал лукавые обычаи гор.

   Когда все отправились отдыхать, а руководители за чаем продолжали обсуждать свои дела, в комнату зашел один из помощников хозяина и что-то пошептал в привычно подставленное ухо.

   – Пусть зайдет, – скомандовал Гуссейн и многозначительно взглянул на Исмаилова.

   – Присмотрись, может, тебе подойдет... Тот покосился на высоченную резную дверь.

   – Здорово, Гуссейн, – в комнату зашел человек в форме капитана милиции, с одутловатым лицом прохиндея и пьяницы. Мундир и лицо в принципе не сочетались, но на подобные мелочи в этой стране уже давно не обращали внимания.

   – Слушай, друг, выручи, завтра у братана свадьба, одолжи свой «мере», чтоб красиво все было...

   Подобная фамильярность всегда коробила Гуссейна: он был на короткой ноге с большим городским и милицейским начальством, а этот жалкий участковый вел себя так, будто они с ним ровня. Но для пользы дела эмоции нужно скрывать.

   – Возьми, друг, какой разговор.

   Капитан приободрился, видно, в глубине души он опасался отказа: отказ сразу бы обозначил разницу в их положении, которую он прекрасно понимал, хотя незаурядным нахальством скрывал это понимание.

   Не спрашивая разрешения, он присел к столу, достал из раздутого кармана сигареты, закурил.

   – Слышишь, Гуссейн, там наши ребята обижаются на Эльяса. Патрульным машинам недоплачивает, за новый киоск ничего не выставил. Ты бы ему сказал...

   Участковый вел себя так, будто они были компаньонами, ведущими одно дело, и разговаривали наедине. Присутствие незнакомца его совершенно не смущало. Очевидно, потому, что он понимал: здесь все свои. И себя он считал своим для собравшихся в этой комнате.

   – Скажу, – хозяин посмотрел на Ужаха. Тот прикрыл глаза.

   – Познакомьтесь, друзья, – это наш участковый Петр Владимирович, а это мой друг...

   – Иван, – дружески улыбнулся Исмаилов.

   – Петр Владимирович – человек со связями, почти всех в городе знает,

   – продолжил Гуссейн и незаметно подмигнул.

   – Я выйду во двор по делам, а вы тут посидите. Петя, тебе водочки прислать?

   – Стаканчик. Да закусить чего, а то я не позавтракал.

   Когда Гуссейн вышел. Ужах придвинулся поближе:

   – Слушай, друг, чего ты машину одалживаешь, не можешь свою купить?

   – У меня есть девяносто девятая, – самодовольно ответил участковый. – Я же сказал – красивая нужна, на свадьбу.

   – Так купи себе красивую!

   Петр Владимирович обиделся.

   – Купи, купи... На какие шиши?

   – А я тебе денег дам.

   На плутовской физиономии проявилось выражение живейшего интереса.

   – Сколько?

   Он даже не спросил "за что? ", и это окончательно решило его судьбу.

   – Да сколько надо будет! Или знаешь как – я позвоню в Москву, и тебе пригонят хорошую тачку!

   – Это еще лучше... Только чтоб не числилась в угоне...

   – Обижаешь, друг! Как можно! Ты из СОБРа кого-нибудь знаешь?

   – Из СОБРа?

   Принесли водку и закуску. Петр Владимирович со вкусом выпил и теперь с удовольствием закусывал.

   – Они с нами не дружат... И бабки не берут. Злые, как собаки. Вам чего надо-то? Может, без них порешаем?

   – Адреса надо. С десяток адресов, лучше офицеров.

   Выражение лица капитана не изменилось.

   – Адреса... Надо подумать.

   Не выказывая презрения. Ужах смотрел на утоляющего голод человека в форме. Если бы эту свинью подстрелили несколько часов назад, она бы визжала и плакала. А если бы Али угрожали неминуемой смертью, он бы никогда не предал никого из своих. Не говоря уже о предательстве за деньги. В этом и состоит разница между настоящим мужчиной и вонючим свиным салом.

   – Есть у меня один ход. Сделаем, – пробурчал Петр Владимирович, пережевывая бесплатное угощение.


* * *

   Криминальный Тиходонск готовился к большой сходке. Он уже не был столь однородным, как в прошлые годы, когда единая воровская община делилась на «малины» или «кодланы», и собрать сходняк можно было за два часа, потому что каждый вор, жулик, козырный или честный фраер, сявка и даже пацан из пристяжи строго соблюдал «закон» и воровскую дисциплину. Главным для любого из них были дела общины и «воровское благо» – общая касса, своевременный взнос в которую считался святым делом. Даже доходящий от туберкулеза некогда знаменитый щипач Жора Шлеп-нога в конце каждого месяца нес Хранителю четвертачок из шестидесятирублевой пенсии электрика, которым он был в своей официальной жизни. Его пытались освободить от оброка, но он обижался и в следующий раз вновь приходил с зажатой в кулаке купюрой.

   Теперь все не так. Наряду с традиционными уголовниками преступным ремеслом занялись вроде бы благополучные молодые люди, которые не имеют опыта совершения разбоев и краж, не топтали зону, не завоевали авторитета у паханов и бывалых арестантов, не знают «законов», «фени», не разбираются в «росписи». Единственное, что у них есть – физическая сила, наглость и желание получить все и сразу. Они обзавелись оружием и первыми начали использовать взрывчатку, потому что среди воров нет специалистов

   – взрывников и бывших спецназовцев. Они придумали свой набор обязательных правил, который назвали «понятиями», они практикуют широкий подкуп нужных людей во властных структурах, они без всяких приговоров сходок расстреливают тех, кто встал поперек дороги. В отличие от воров, их стали называть «спортсменами» или предельно откровенно – бандитами.

   «Спортсмены» расчистили себе место под солнцем и несколько потеснили воров, потому что были здоровей, многочисленней, имели чистые биографии и лучше умели обращаться с оружием, а главное – не останавливались ни перед чем...

   Теперь в Тиходонске сосуществовали изрядно изменившаяся под влиянием времени воровская община и многочисленные организованные преступные группировки, проходящие в милицейских" документах под сокращенным наименованием ОПГ. Сосуществование в отличие от многих других регионов проистекало мирно, но довольно прохладно: обе стороны соблюдали дистанцию. И все же в серьезных делах обойтись друг без друга стороны не могли: так ненавидящие друг друга и годами не разговаривающие между собой жильцы ветхой коммуналки собираются на опостылевшей общей кухне и решают, как заменить прогнивший канализационный стояк.

   Поэтому старый лагерник и авторитетный «законник» по прозвищу Крест послал гонцов не только к воровским авторитетам, но и к руководителям ОПГ.

   – Сейчас много смуты и много непоняток, – гулко вещал он, восседая во главе длинного полированного стола в офисе акционерного общества закрытого типа с динамичным названием «Движение».

   Уместнее было бы назвать его «Стоянка», потому что основным занятием фирмы являлось взимание платы за парковку автомобилей в местах массового посещения населением: у кинотеатров, ресторанов, рынков, стадионов, торговых центров. За день через все эти места проходили тысячи машин, шустрые мальчишки сноровисто, без всяких кассовых аппаратов, квитанций и тому подобных бюрократических извращений собирали деньги... В переводе на твердую валюту в среднем выходило пятьдесятшестьдесят тысяч долларов в месяц, контролеры получали по пятьсот тысяч рублей, никаких капитальных вложений и дополнительных затрат не требовалось.

   Работа строилась на полном доверии: мальчикам и в голову не приходило присвоить хоть один рубль, потому что они отлично знали: и за копейку оторвут яйца. Налоговая инспекция не требовала корешков квитанций и кассовых лент, ибо была убеждена в кристальной репутации учредителей «Движения» – граждан Калашникова Олега Васильевича и Старова Ивана Ивановича, в параллельной жизни – Креста и Севера. И отделы борьбы с экономическими преступлениями всех уровней не докучали своим вниманием, и участковые, и районные администрации...

   Пятнадцать тысяч ежемесячно забирал на «оперативные расходы» Север, который придумал и организовал этот бизнес, остальное оставалось чистой прибылью. За свою пятидесятивосьмилетнюю, включающую двадцать лет отсидки криминальную жизнь Крест никогда не занимался столь прибыльным и безопасным делом. Его партнер постоянно расширял территорию платных парковок, для этого приходилось контактировать с руководством районных администраций, принимавшим окончательное решение, несколько раз Север брал с собой Креста.

   Тому вначале приходилось преодолевать некоторую робость перед властью. За последние несколько лет под влиянием Севера Крест здорово изменился: свел татуировки на видимых частях тела, заменил стальные «фиксы» на тщательно подобранную по цвету металлокерамику, стал носить дорогие костюмы с крахмальными сорочками и галстуками, элитную обувь, подаренные партнером швейцарские часы и паркеровскую ручку с золотым пером, но все это были внешние изменения, глубоко внутри жил гонимый всю жизнь властями уголовник, опасающийся, что дорогую маскировочную шелуху в любой момент обдерут и поставят голого для шмона в положение раком, чтобы обысчик мог засунуть палец в задницу и найти свернутые трубочкой общаковые деньги, «палочку» – опий в целлофановом пакете, «малевку» или «постановочное письмо».

   Внутреннее изменение произошло, когда хозяйка очередного солидного кабинета, выслушав предложение Севера, моментально превратилась из ответственного должностного лица в обычную, слегка напуганную бабу, и, спрятав глаза, пробормотала:

   – Я-то не против, я вас поддержу... Только знаете, как такие дела делаются... Вы вначале с Калашниковым переговорите, он эту территорию держит... Если договоритесь – приходите, решение в три дня оформим...

   Крест решил, что Калашников – это однофамилец из какого-то более высокого учреждения, но Север добродушно рассмеялся и показал на своего партнера.

   – Так вон он, Калашников Олег Васильевич, собственной персоной. Мы с ним вместе работаем!

   – Да... Вот как... Ну тогда все в порядке... Женщина стала суетливо перекладывать на столе бумаги.

   – Тогда мы все быстро проведем... Позвоните в конце недели или подошлите кого-нибудь...

   Привыкший за свою жизнь безошибочно различать запах страха, Крест почувствовал, что она боится его куда больше, чем он опасается властей. Внутри что-то щелкнуло, и гонимый уголовник исчез. Респектабельный предприниматель дружески попрощался с хозяйкой кабинета и вместе с партнером вышел на улицу. С этого момента он ощущал себя совсем другим человеком и не раз похвалил себя за то, что пересмотрел свои прошлые взгляды, заскорузлые, как портянка камерного «чушка». К этому его подтолкнуло неудавшееся покушение и слова Севера, сказанные наедине и вполне искренне:

   – «Законы» наши да-а-авно составлялись, а времена-то теперь другие. Жить так, как двадцать лет назад, никто не хочет, и воры тоже не хотят. Если их заставлять – плохо получится. Дремучего пахана терпеть никто не станет, даже на сходку не позовут и предъяву не сделают – замочат, и дело с концом...

   Хранитель старых воровских традиций понял, что так оно и будет. Сначала он переехал в новый дом, потом вывел электротоком рисунок восходящего солнца на правой кисти, потом согласился переодеться в пристойный костюм...

   Сейчас он сидел в кожаном вертящемся кресле, как будто провел в нем всю жизнь.

   – Очень много смуты, – повторил Крест и обвел тяжелым взглядом тех, кто его слушал.

   Справа сидел Север – правая рука пахана, ему исполнилось тридцать пять, но он давно был в авторитете, имел две «ходки» – за разбой и грабеж, отмотал шестерик. Недавно его короновали вором в законе. Сходку собрал Крест, он же выступал основным поручителем. Нечасто бывает, чтобы «законник» готовил под себя другого, так сказать, растил смену... Обычно в городе один вор, он и является полновластным хозяином общины. А если есть достойные кандидаты на смену – пусть ждут, пока пахан уйдет в мир иной... Но чаще терпения не хватает и кандидат пытается поторопить засидевшегося в своем кресле старика. Иногда это удается, иногда нет – тогда идет оборотка: гремят выстрелы, сверкают ножи, льется кровь... Так что Крест поступил мудро, и они с Севером живут душа в душу...

   Чуть дальше откинулся на спинку кресла Лакировщик – круглолицый, с редкими бесцветными волосами, белесыми веками и ресницами. Человек без возраста, броских признаков, особых примет. На самом деле ему было сорок два года и всего две судимости за кражи с общим сроком пять лет. Невыразительное лицо, непрезентабельная одежда... Он руководил угонами автомобилей. В его империи перекрашивали машину, перебивали номера на агрегатах и выписывали новые документы за полдня. Отдельная группа работала под заказ: марка, год выпуска, цвет... Две бригады гоняли «тачки» из Германии и Польши, причем, угнаны они или куплены на распродажах, не мог сказать никто. Сам Лакировщик получил прозвище еще в молодые годы за то, что мастерски подбирал краску и умел наводить «заводской» блеск. И сейчас, став «королем угонов», не гнушался надевать комбинезон и лезть в покрасочную камеру, со стороны казалось, что это доставляло ему удовольствие. Так оно и было.

   За Лакировщиком, отставив стул, чтобы можно было вытянуть покалеченную ногу, сидел Хромой. Он оттянул за колючей проволокой четырнадцать лет за кражи, грабежи и разбои и выглядел гораздо старше своих сорока семи. У него был нездоровый вид усталого и больного человека. Все присутствующие знали, что он сильно маялся легкими и постоянно пил какую-нибудь гадость: то собачий, то барсучий жир, однажды кореша с Севера прислали даже жир тюленя. «Ну и вещь! – рассказывал потом Хромой. – Примешь столовую ложку, аж в жар бросает, как от ханки». Выношенный костюм мешком обвисал на высохших плечах, нервные пальцы карманника постоянно находились в движении: то барабанили по столу, то терли друг друга, то складывали какие-то фигуры. Сам-то он уже давно не работал, но все тиходонские щипачи и фармазоны находились под его командованием.

   По левую сторону стола располагались Серый, Крот и Зевака. Эти были молодыми, из другого поколения – Серому и Кроту по двадцать четыре, Зеваке – двадцать шесть. И выглядели они иначе – спортивные костюмы, кроссовки, короткие стрижки, цепи и печатки, жвачка в постоянно движущихся мощных челюстях. «Бакланы!» – сплевывал Лакировщик. Да и Хромой осуждающе цыкал:

   – Вы что, в натуре, со «спортсменов» пример берете? Вор скромным должен быть!

   Заслуг у молодых было немного: по одной судимости с короткими сроками. Крот и вовсе отделался условным приговором. А Зевака отбывал по позорной для вора хулиганской статье... Шансов подняться по ступеням воровской иерархии все трое почти не имели, но принцип поощрения «не за заслуги, а за услуги» не обошел и криминальный мир.

   Несколько лет назад, во время противостояния Креста и бывшего пахана Тиходонска Черномора, Хромой первым открыто перешел на его сторону, Серый руководил охраной и распознал поджидающего пахана киллера. Крот и Зевака были личными «гладиаторами»... Крест не забывал добра.

   – Кто обменный пункт на Садовой взял, людей пострелял средь бела дня? Кто машины на трассе молотит? Кто Ваську и Земелю завалил? – сурово вопрошал он, как будто подозревал в этих грехах своих ближайших сподвижников. Те виновато пожимали плечами или просто отводили глаза в сторону.

   – Это какие-то дикие, – сказал Север. – Слышал я краем уха, что завелись несколько отмороженных бригад... Их никто не знает, и они ни с кем не кентуются.

   Зевака громко сглотнул:

   – Какие-то парни оружие искали, вроде из местных. Но темные вглухую: застремились ни с каких дел и свалили с концами.

   Лакировщик пригладил ладонями редкие белесые волосы:

   – Мне пригоняли новенькую «шестерку», похоже, с трассы. Какой-то лох, видать, подставной. Я ему сказал: кого не знаю, с тем дел не делаю. Пусть хозяин приходит, с ним говорить буду. Он развернулся и уехал...

   – Я ничего не слыхал, – покачал головой Крот, и Серый повторил его Жест.

   – Я тоже ничего.

   Не высказался один Хромой, он будто вспоминал что-то под ожидающими взглядами сотоварищей.

   – Объявилась какая-то крутая группа... – медленно, будто подбирая слова, проговорил наконец он. – Некоторые пацаны про нее слышали, но никто ничего толком не знает. Вроде у главаря кликуха Колдун, больше ничего не известно... Только то, что очень отвязанные, замочить могут запросто. Как эти, помните... Амбал со своими бритоголовыми...

   У присутствующих мгновенно испортилось настроение. Несколько лет назад молодой «отморозок» собрал кодлу беспредельщиков и «наехал» на воровскую общину, да так, что у всех мороз пошел по коже. Первым расстреляли авторитетного вора по прозвищу Король с двумя телохранителями и шофером. Крест послал на разбор «гладиаторов», чьи прозвища наводили ужас на любого блатаря в городе и его окрестностях: Гангрену, Черта и Фому. Но через несколько часов ему под дом подбросили мешок с головами всех троих!

   А вскоре Амбал сам заявился к пахану на разборку: обставил дом тачками с бритоголовыми уродами – рыл пятьдесят с собой привез, сам зашел в дом, стал рядышком и сорвал кольцо с гранаты:

   – Хочешь жить – живи, не хочешь – умирай!

   Крест дал слабину и выбрал жизнь, потому это воспоминание было ему особенно неприятно. Если следовать старым правилам и традициям, следовало сказать наглецу так:

   – Ты мне, форшмак козлиный, загадки не загадывай! Если гром достал, дуру не гони! Делай, что можешь! А я посмотрю...

   И посмотреть, что будет. Хватит у того характера, разожмет пальцы – и оба поднимутся на воздух. Не хватит – подожмет хвост, потеряет лицо, тут ему и конец... Но Крест дал слабину, и Амбал ушел победителем...

   – Что же выходит? – зловеще сказал Крест. – Ничейная мокрушная группа появилась, вы ничего не знаете и ждете, пока нас опять мочить начнут? Как Короля и Гангрену?

   – Такого уже не будет, – высказался Серый. – Все помнят, чем этот Амбал закончил!

   Конец «отморозка» действительно оказался ужасным: его и его ближайших приятелей порезали в куски, остальные разбежались, загремели в зону или не без помощи воров бесследно исчезли. Но это не было торжеством воровского «закона». Все знали, хотя и не говорили об этом вслух: Амбалу отомстили за убитого милиционера, друга Лиса, у которого в криминальном мире была пугающая репутация.

   – Надеешься, что и этих Лис уберет? – холодно спросил Крест. – Он у тебя не в обязаловке! У него свои расклады, у тебя – свои! После Джафара надо нам этими хренами заняться!

   – Давай вначале с Джафаром разберемся, – напомнил Север.

   Крест, соглашаясь, кивнул:

   – Хромой пойдет, лично позовет Валета, он обидчивый, надо уважение показать. Серый Битку передаст... Подготовка предстоящей сходки продолжалась.


* * *

   У каждого времени – свои кумиры и свои ценности. Канули в Лету замшелые идеологические догмы – главные святыни коммунистической эры, вытеснившие за десятилетия промывания мозгов «так называемые общечеловеческие ценности»: совестливость, честь и достоинство, порядочность, честность. Теперь на пьедестале открыто царил золотой телец, «его величество чистоган», словно перенесенный с бездуховного прогнившего Запада в самом беззастенчивом и ненасытном варианте.

   Эпоха массового разграбления всего и вся обходилась без драпировки, маскировки и гримировки. Должностным лицам любого уровня уже не требовалось совмещать безудержное личное обогащение с имитацией служебной добросовестности, идейной выдержанности или радения за интересы дела. Единственным требованием являлась безусловная лояльность к вышестоящим чинам, включающая в себя обязанность регулярно отстегивать часть дохода и безоговорочно выполнять все распоряжения, указания, пожелания и даже невысказанные мысли. Тот, кто соответствовал этому требованию, продвигался по ступеням служебной лестницы, все остальные выдавливались из Системы. Происходил естественный отбор наоборот: преимущество получали примитивные, жадные и нахальные особи.

   Бездарность и бесцветность постепенно стали привычными признаками «своего», которого надо поддерживать, тянуть за уши, рассчитывая на рабскую покорность в дальнейшем. Полноценная, яркая и творческая личность никогда не станет лакействовать и угадывать желания патрона, поэтому такие люди считались «чужими» и не заслуживали доверия. Перерождение номенклатуры произошло быстро: пестрящие «тройками» аттестаты, косноязычная речь, неправильные ударения и ошибки при письме стали непременной принадлежностью руководителей любого ранга.

   И хотя объективности ради следует отметить, что и прежние начальники не сплошь были отличниками и знатоками орфографии, сито отбора все же существовало. Тогда генеральные директора предприятий не дрались в ресторанах, не палили друг в друга из легально хранимых пистолетов, не сажали контрагентов в подвалы и не взрывали конкурентов. И, конечно, никак не мог просочиться в органы власти уголовник с судимостью за спиной. Другие времена, другие нравы...

   Но некомпетентность, трусость и непрофессионализм, хотя и заретушированные выигрышными ракурсами, заказными интервью и хором славословия щедро оплачиваемых подхалимов, требуют постоянной дани и собирают ее – проигранными войнами, авиакатастрофами, постоянными уступками во внутренней и международной политике, падением авторитета страны, безудержным ростом преступности, экономическим хаосом, массовым обнищанием населения, кризисом морали... Как ни парадоксально, самих руководителей это не касается: расплачиваются другие – неимущие и никому не известные «простые люди», гибнущие сотнями и тысячами при полном отсутствии виновных и ответственных за это. Главная задача – набивание собственных карманов – продолжает выполняться при любых, самых неблагоприятных для страны условиях. Хотя нахапывание денег всегда сопряжено с немалым риском, и здесь заинтересованные лица проявляют несвойственные им обычно мудрость, осторожность и предусмотрительность.

   – А не получится ли так, как с «Тихпромбанком»? – выслушав докладчика, спросил Пастряков и провел ладошкой по сильно лысеющей голове. – Тогда Тахиров тоже уверял нас, что все будет нормально. Ну и где он теперь?

   Докладчиком выступал Балабанов, он внимательно посмотрел на заместителя губернатора и едва заметно пожал плечами.

   – Павел Сергеевич, я говорю только о модели... «Тихпромбанк» имел «комитетскую» крышу, а Тахир переоценил свои возможности. У Хондачева солидного прикрытия нет... Но, повторяю, это только модель... На стадии практического исполнения могут случиться любые неожиданности и осложнения, от них никто не застрахован. Но мы не должны вникать в частности, для этого есть другой исполнительский уровень, другое люди...

   Олег Степанович Балабанов руководил всеми автозаправками в Тиходонске и прилегающих районах, и он знал, что говорит. Раньше в этом бизнесе было много хозяев, он смоделировал схему перехода отрасли в одни руки, а год спустя стал единоличным и полновластным владельцем. Здесь немаловажную роль сыграли льготы по налогообложению и щедрые кредиты, предоставляемые областной администрацией, налаженные связи с поставщиками, умение Балабанова вести дела и его авторитет еще с тех времен, когда он возглавлял Управление нефтепродуктов в областном исполкоме.

   Имели место и всевозможные эксцессы криминального характера: где-то сожгли заправку особо упрямого конкурента, где-то слили прямо в поле содержимое «дикого» бензовоза, а связанного водителя положили рядом с зажженной сигаретой в зубах, оптовик, поставлявший в область бензин в обход фирмы Балабанова, взорвался в своем «Мерседесе», несколько человек застрелили... Но Олег Степанович, естественно, в подобные вещи не вникал – это был не его уровень, хотя и был осведомлен, что за «острые» акции отвечает Акоп Чебанян, с которым он ни в какие отношения не вступал и которого даже ни разу в глаза не видел.

   – Эти ваши «частности» приводят к очень неприятным результатам... – недовольно сказал Пастряков, обводя взглядом сидящих за овальным ореховым столом солидных, номенклатурного вида мужчин.

   Холеные лица, с, казалось бы, навсегда отпечатавшимся выражением самодовольства и высокомерия, презрительно опущенные уголки губ, полуприкрытые веками глаза, под которыми темнели алкогольные мешки более или менее выраженных размеров, двойные подбородки – чисто российская примета достатка, связываемого с неумеренным потреблением пищи, костюмы, сорочки и галстуки, далеко не всегда безукоризненно подобранные, – все пятеро будто выращены в одном инкубаторе.

   Так оно и было, собравшиеся вышли из партийно-комсомольской конюшни, где питомцы были обязаны соответствовать заданным, раз и навсегда устоявшимся стандартам, отклонения от которых не поощрялись.

   Строгий взгляд белесых глаз переходил с одного сподвижника на другого, как бы просвечивая каждого, хотя их прошлое и настоящее было Пастрякову хорошо известно.

   Низкорослый, с тщательно расчесанным пробором Жарков в былые времена заведовал отделом пропаганды обкома ВЛКСМ, а в новейшей истории возглавлял кредитно-финансовое Управление областной администрации, бойкий толстячок Возгонов (с ударением на последнем слоге, обязательно подчеркивал он) некогда служил инструктором в одном из райкомов партии, потом руководил автобазой и теперь обрел себя в лице генерального директора треста «Урожай», осуществляющего закупки сельхозпродуктов у населения.

   Крепенький, как гриб-боровик, коротко стриженный, с гладко выбритыми розовыми щеками, Каргаполов имел вид повзрослевшего комсомольского вожака. В застойные годы он служил в КГБ и покинул службу при вуалируемых им самим обстоятельствах с официальной формулировкой «по состоянию здоровья». Сейчас он работал в областной администрации куратором правоохранительных органов. Самый молодой, Андрей Хорошилов, возник ниоткуда, из дикого бизнеса. Став зятем областного губернатора Лыкова, он сделал головокружительную карьеру и теперь занимал кресло главы администрации одного из прилегающих к городу богатых районов.

   Завершая осмотр, Пастряков остановил взор на Балабанове, простоватое лицо которого изображало живейшее внимание и неподдельный интерес. Он умел нравиться начальству, как, впрочем, и все остальные.

   Люди, собравшиеся в каминном зале бывшей обкомовской гостиницы малых форм – небольшом комфортабельном дворце, в живописном месте города, который в новейшие времена перешел под эгиду областной администрации, кроме официальных должностей и депутатских мандатов, обладали целой сетью приносящих доход предприятий, торговых точек, крупными паями в уставном капитале приватизированных гигантов местной промышленности, огромными личными состояниями, укрытыми в оффшорных фирмах на Кипре и Каймановых островах, а также в солидных европейских банках. Это отличало их от правящей элиты прошлых времен, которая обладала только властью и ничем более: дачи, машины, мебель, авиалайнеры и все остальное оставались государственными и передавались в пользование на время занимания соответствующих должностей.

   Они были тесно связаны семейными и иными узами: родниться в последнее время стало хорошим тоном, и члены команды старались переженить сыновей и дочерей, сдружить жен, обзавестись влиятельным крестным или посаженым отцом. Они вместе охотились, парились в банях, нередко совместно отмечали праздники и юбилеи.

   Но главное, они вместе и каждый по отдельности делали деньги. Собственно, с позиций обычного человека деньги им были вроде бы и не нужны, потому что и имеющиеся было очень трудно потратить, даже если специально поставить такую цель. Но в этих кругах другие мерки, деньги здесь выступают мерилом возможностей человека, его авторитета, к тому же деньги приносят деньги, и кто попробовал вкус этой азартной игры, тот никогда из нее не выйдет.

   Они были далеки от криминала и никогда не говорили о столь неприятных вещах, как поджоги, грабежи и убийства, считая, что грязная уголовщина не имеет к ним никакого отношения. Но все прекрасно поняли, о каких «неприятных результатах» упомянул Павел Сергеевич.

   Сейчас им нужен был свой банк. «Прокрутка» денег и получение из воздуха баснословных процентов, перегонка средств за рубеж, манипуляции с кредитами... Они могли пользоваться любым и делали это, но рано или поздно отношения с банкиром должны были стать полностью доверительными, он превращался в своего человека и неизбежно мог претендовать на равную долю.

   Дело не только в доле – посторонний человек не должен входить в свой круг. Поэтому нужен был собственный банк. Создавать его заново – очень долгая и сложная история. Кредитные отношения налаживаются годами. Нужен готовый банк. Но готовые банки на дороге не валяются, его надо у когото отбирать. Тахир попытался это сделать и был убит вместе со своими друзьями. Кровавая бойня в «Маленьком Париже» взбудоражила весь город.

   – Нам неприятности такого рода не нужны, – подчеркнул Пастряков, – поэтому сделать все мы должны исключительно по закону. И я не соглашусь с Олегом Степановичем в том, что у Хондачева нет надежного прикрытия... Белесые глаза остановились на Балабанове.

   – Вы знаете, что наш уважаемый коллега и депутат Воронцов пытался взять «Золотой круг» под себя. Он очень серьезный человек, он умеет добиваться поставленных целей, но у него ничего не вышло. Больше того, он вдруг скоропостижно скончался!

   Пастряков печально покачал головой:

   – А ведь это очень неприятный факт. И очень жаль, что на него никто не обратил внимания...

   – Я все проверю, – встрепенулся Каргаполов. – Проверю и доложу.

   Сказанное не произвело на присутствующих особого впечатления. Мало ли кто и где умирает... Это происходит на другом уровне.


* * *

   Телефонный звонок разбудил Алекса в шесть утра.

   – Еще дрыхнешь? – грубо спросил Николай Иванович. – Выгляни во двор! С трубкой в руках Алекс подошел к окну и отдернул занавеску. Внизу

   стоял пятитонный грузовик, водитель выглядывал через опущенное стекло, махал рукой и скалился неизвестно с какой радости во весь рот. Кузов был до краев наполнен черно-коричневой картошкой. Алекс застонал.

   – Увидел? – снова ожила трубка. Голос шефа звучал строго и требовательно. – Надевай штаны и пристраивай товар. Послезавтра передашь пятнадцать «лимонов».

   – Какие пятнадцать «лимонов»? – чуть не плача спросил Алекс. – На рынке отборная по три штуки за кило. А эта вся в земле, как прошлый раз... Я тогда еле по две сдал...

   – По сколько хочешь сдавай. А передашь пятнадцать «лимонов». Или свои доплачивай, или не связывайся с оптовиками – сам становись торговать!

   У Алекса было три палатки и два места в овощном ряду. Но рынок завален картошкой, и за два дня продать пять тонн второсортного товара было совершенно нереально. Николай Иванович это прекрасно знал.

   – Давай, давай, шевелись! Выгони эту блядь и дуй на рынок! Только не мочись пока...

   – Почему не мочиться? – клюнул он.

   Шеф довольно захохотал:

   – Потому что потом пойдешь в вендиспансер на анализы! Чтобы диагноз точно поставили!

   Николай Иванович положил трубку.

   – Что там случилось? – спросила Светка. Шеф обозвал блядью не персонально ее, а любую бабу, которая должна была находиться у Алекса. Но пришлось на Светку. А она не попадала под это определение. Или попадала? Черт его знает – все границы постирались, представления перемешались... Раньше как считалось? Проститутка ложится за деньги, блядь – за веселое времяпрепровождение, выпивку, шумные компании, рестораны... Алекс-то сам не помнил, как оно раньше было, все Кривуля рассказывал. А сейчас, поди, и он не разберется...

   – Чего застыл? – Светка скорчила гримасу: наморщила лоб и выпучила глаза, явно копируя его физиономию. – Опять кто-то наезжает?

   Она сидела на не очень свежей простыне, поджав ноги и упираясь тугими сиськами в крепкие бедра. Девятнадцать лет, еще не успела истаскаться. Хотя трахается с четырнадцати. Рыжие волосы растрепаны, вечерняя тушь размазана. В рестораны он ее не водил, денег не давал, так, подбрасывал иногда мелочь на колготки... Все развлечения – видешник, пара стаканов сладкого вина с мороженым да постель или что окажется вместо нее: прилавок, мешки с картошкой, брошенный на пол ватник... Ездили, правда, пару раз в Анталью да в Эмираты, по воскресеньям выбирались к Кривуле в сад, шашлыки жарили, но это уже давно, когда шеф еще не взял за горло.

   – Не твое дело, – нехотя буркнул Алекс, чувствуя, что испорченное настроение требует разрядки. – Идти надо. Вставай, умывайся, а то совсем на ведьму похожа!

   – Вчера совсем другое говорил, – огрызнулась Светка. – Набросился, как голодный солдат, даже в ванную не пустил!

   Она неторопливо поднялась, аптечной резинкой стянула на затылке волосы, так что обнажились некрашеные корни, и зашлепала босыми ногами по щелястому облезлому полу. Бледные ягодицы играли, синяя мушка на правой расправляла крылья, будто собиралась взлететь. Высоченная, со сводчатым потолком, растрескавшаяся комната была почти пуста. Старый диван, телевизор с видиком на обеденном столе – и все. Единственным украшением бывшей коммуналки являлась стройная Светкина фигурка.

   «Честная давалка», – всплыло в памяти определение из Кривулиной классификации, и он двинулся следом. Светка упруго журчала в туалете, Алекс пока стал умываться. Туалет и ванную разделяло нечто среднее между стеной и забором из необработанных почерневших досок, которых хватило только на два метра, дальше объемы служб сливались и вытягивались к пятиметровому потолку гигантским, поставленным на попа пеналом. Ремонт и перепланировка квартиры требовали больших вложений, не говоря о расходах на мебель: при нынешней ситуации такие траты становились нереальными.

   Уныло излился проржавевший бачок, щелкнула задвижка.

   – От кого ты запираешься? – лениво поинтересовался он.

   – Привычка...

   Светкина манера расхаживать голой по квартире возбуждала Алекса, и сейчас он ощутил прилив мужской силы, еще не полный прилив, а так – первый толчок, обещающий, впрочем, быстрое восстановление. Только что он собирался зайти в туалет, но сейчас изменил намерение, тем более что переполненный мочевой пузырь усиливал сексуальные ощущения.

   Раковина была разбита, мыться приходилось над огромной, сильно обшарпанной ванной. Выждав, пока Светка наклонилась чистить зубы, Алекс присел и стал рассматривать место, где упругие бедра соединялись, переходя в ягодицы и еще кое во что. Лицезрение густо заросших волосами складок оправдало порыв первого толчка, он выпрямился и стал пристраиваться сзади, она вертела задом и отбрыкивалась.

   – Хватит, хватит, сам говорил...

   Ухватив белое тело цепкими пальцами, он прекратил верчение и попал, куда хотел. Светка сразу же замерла, привычно уперевшись руками в край ванны. Уже с месяц под ней лежал принесенный Кривулей тяжелый сверток. «Карданные валы», – объяснил тот. Но зачем прятать их у Алекса под ванной? И откуда у массажиста автомобильные запчасти? И почему у него была такая физиономия, будто на башку кирпич падает?

   – Ну ты чего?

   Мысли перешли в другое русло, и порыв пропал.

   – Давай, чего ты? – Светка добросовестно пыталась поправить дело. – Хочешь, в рот возьму...

   – Чего, чего... Сама брыкается... Не хочешь, не надо!

   – Да брось! Пошли в кровать, я тебе все сделаю!

   – Некогда уже, – буркнул Алекс и вышел из ванной. С виноватым видом Светка потащилась следом.

   Через час Алекс бегал по рынку, пытаясь пристроить товар, но выходило даже хуже, чем он ожидал. Торговать надо было себе в убыток и приходилось очень сильно изворачиваться, чтобы снизить уровень потерь.

   – Давай по два с полтиной, – уговаривал он горбоносого Томаза, который держал шесть палаток на рынке и две в городе. – В следующий раз я тебе ходовой товар со скидкой сдам... Клубника пойдет, груши, абрикосы... Слово даю! Сам меньше наварю, но с тобой расквитаюсь!

   – Нэ могу, дарагой, – флегматично отвечал тот, глядя в сторону. – Груш, клубнык, это харашо, у мэна в Гагре много был. Картошка плохой, да. Ее по два рубла торговать нада, а то сгныет весь...

   – Если по два, я треть потеряю, – убито проговорил Алекс.

   – Зачэм так дорога брал? – резонно спросил Томаз. – Цэн нэ знаэш?

   – Меня один гад за горло держит, – пожаловался Алекс.

   – Нэ работай с ным. Ко мнэ иди, два палатка возле вокзала скоро ставыть буду... Томаз замолчал, глядя за спину Алекса. Тот обернулся и похолодел.

   – Гад, говоришь? – высокий импозантный мужик в белой рубашке, желтой замшевой курточке, тщательно отглаженных черных брюках, спадающих складкой на черные, с квадратными носами туфли, иронически улыбался. – С гадами работать нельзя. Придется тебе действительно к Томазу идти...

   Николай Иванович поправил дорогие очки с желтыми стеклами, машинально провел ладонью по подстриженным «ежиком» седым волосам.

   – Только вначале со мной рассчитаешься. Я ведь не люблю, когда мне должны. И длинные языки не люблю.

   – Да я не про вас... Язык плохо слушался Алекса, в голове помутилось.

   – Знаю, про кого! Я все про вас, блядей, знаю... Помнишь, что ты Игорю говорил? Дескать, этот кровосос выжимает нас насухо, все себе в карман гребет!

   – Я не говорил, – уныло произнес Алекс. Он понимал, что произошла катастрофа, не знал только, какими будут ее размеры.

   – Не говорил? – импозантный мужчина удивленно развел руками. – А если я Игорька приведу и тебе в жопу паяльник вставлю?

   Алекс молчал.

   – Заткнулся? То-то... Значит, понял, что дурак. Игорек поумней тебя, потому я ему твои палатки и отдам. Да еще посчитаем все... Сколько я тебе в кредит давал, сколько ты вернул, да сколько процентов набежало. Может, придется у тебя и хату отобрать... Шеф повернулся и пошел вдоль овощного ряда.

   – А за картошку чтоб отчитался, как положено! – бросил он напоследок. На ватных ногах Алекс добрел до «штабной» палатки, где в подсобке

   оборудовал себе что-то вроде кабинета. Опустившись на украденную из молочных рядов скамейку, он привалился к стене и долго сидел, закрыв глаза и дыша влажновато-гниющим духом мокрых овощей.

   Шеф как сказал, так и сделает. Куда пожалуешься? Ни партии, ни профсоюза, ни вышестоящего начальства... Выкинет с работы, отберет все, что есть...

   От волнения и нервотрепки разболелась голова, хотелось выпить пенталгина, а лучше засадить водки и забыться.

   – Чую, хозяин на месте, – услышал он знакомый голос. Вовчик подоспел вовремя, теперь обойдемся без пенталгина...

   – Можно в вашу хату? – дверь распахнулась, и в подсобку ввалился Кривуля в своем обычном наряде: черной водолазке, короткой, не сходящейся на животе курточке того же цвета, широких мятых штанах и разношенных туфлях. На огромной башке криво сидела крохотная кепочка, через плечо висела неизменная сумка.

   – Ну, чего киснешь? Башка болит? – как всегда, безошибочно определил он, входя в подсобку и сразу вытягивая огромные корявые руки. От ладоней исходило успокаивающее тепло, боль постепенно прошла, да и отчаяние отступило, он успокоился.

   – Спасибо, Вовчик, – расслабленно произнес Алекс.

   – Какие проблемы? – снова не ошибся приятель.

   – Хреновые дела, старик. Шеф ко мне докопался, сил нет. Вначале на башли подставлял – то три тонны, то пять своих докладывал... А сейчас вообще решил выгнать, ларьки отобрать...

   – Почему? – стокилограммовый, скособоченный на левую сторону Вовчик сел на лавку. Дерево заскрипело.

   Алекс подумал:

   – Точно не знаю... Ребята болтали, что он педик, ну и я, может, что-то ляпнул... Ему все передают. Потом еще... А сегодня я его гадом назвал, а он услышал. Он и вправду гад! Только теперь мне кранты. Расчет сделает – знаешь, как они считают? Сказал, квартиру отберет... Короче, сожрет с потрохами! Он все время кого-то жрет, чтоб другие боялись. Теперь моя очередь...

   – Не подавится? – Кривуля презрительно прищурился, окончательно оправдывая свое прозвище.

   – А чего ему сделается?

   – Чего, чего... Когда я на зоне чалился, то знаешь, какую вещь понял?

   – Ты там, похоже, вообще все за жизнь понял...

   Старший товарищ любил учить Алекса уму-разуму, и вся его мудрость имела один источник: исправительно-трудовую колонию усиленного режима в Мордовии, где он на заре туманной юности провел почти восемь лет.

   – Верно. А где, ты думаешь, жизни учатся? В институтах? Там ненастоящая жизнь...

   – И чего ты понял?

   Алекс насторожился: по ту сторону прилавка кто-то гортанно закричал. Но Светка молчала, значит, к ним это не имело отношения.

   Кривуля выпучил глаза.

   – Никого обижать нельзя! Раз сойдет, два, три, сорок три, а в один прекрасный день – бац! И ты на заточке Повис, только лапами дрыгаешь, как таракан раздавленный... И неважно, что ты авторитет, а пришил тебя петух проткнутый – за этой чертой все сравнивается...

   – Берите картошку, дама, берите, – пронзительно закричала Светка. – Ну и что, что грязная, зато без радиации!

   Алекс усмехнулся: молодец, девка, не только передком, но и головой хорошо работает!

   – Ну а шефу чего сделается-то? К чему ты это начал?

   Кривуля огляделся и перешел на шепот:

   – Чего? А того! Нельзя человека в угол загонять, лишать всего. Тебе сейчас куда деваться?

   Алекс пожал плечами.

   – То-то и оно, что некуда. Он думает, что разорит тебя, а у него все хорошо будет. А о том, что мы его «заказать» можем, не думает. Если б думал, так бы не сделал. Значит, упорол косяк. Дело-то простое: «закажем» – и дело с концом... Он тебя всю жизнь доить будет, знаю я таких волчар! Лучше один раз деньги заплатить и все навсегда уладить. Ни клят, ни мят, никому не должен, работай на себя. Никто хату не отбирает, никто не душит...

   – Ну ты даешь, – присвистнул Алекс. – Замочить его, что ли, хочешь? Я думал, ты только по массажу спец...

   – Не сами же, не сами, – лихорадочно шептал Кривуля. Глубоко посаженные рачьи глаза сошлись к переносице. – А как ты по-другому от него обмажешься? Да никак!

   Алекс закрыл дверь в подсобку. Гомон рынка сразу стал тише. Теперь Светка ничего не услышит, даже если специально навострит уши. А она, сучонка, любит подслушивать...

   – А где нужных людей найти? – прицельно спросил он. Разговор пошел всерьез.

   – Подумаешь, – зевнул Кривуля. – У меня есть приятель, он многих знает. Можно переговорить.

   Алекс задумался. С большим трудом ему удалось влезть в бизнес, но шеф умышленно не давал развернуться. А теперь вообще – разорит, вышвырнет, как бездомного котенка. И что тогда? А Кривуля предлагает дельный вариант. Дал деньги – и все. Ничего своими руками не делаешь, ничего не видишь. Все очень просто.

   – Давай переговорим. Он кто такой?

   – Из спортсменов. Карате, айкидо. У него и кликуха – Каратист. Я его лечил, так и познакомились. А потом то на массаж ходил, то с травмами обращался. Дела кой-какие делали. С полгода кентуемся.

   – Надежный?

   – А ты посмотришь. Здоровый лось, метра под два, вот такие плечи...

   – Не это главное.

   – Не скажи. Снаружи крепкий, значит, внутри тоже каменный. А что до остального – он сам не мокрушник, но болтнул как-то; – что людей нужных знает. Вроде уже приходилось такие дела устраивать.

   – Так он сам, без нас все сделает?

   – Конечно. Твое дело – деньги заплатить!

   В овощной палатке наступила тишина. Только где-то в углу шебуршились мыши. Другого выхода, пожалуй, не было...

   – Ладно, – решился Алекс. – Давай попробуем.

   – Тогда заходи ко мне на работу вечерком. Я уже в новое помещение перешел, посмотришь... Обмоем новоселье, вмажем, расслабимся... Там я вас и познакомлю. Могу тебе наконец и «спутника» вставить! Не передумал еще?

   Кривуля добродушно захохотал:

   – Тогда тебя в «угадайке» и в «ромашке» тоже сразу узнавать станут!

   Смех внезапно оборвался, и добродушие из Кривулиного облика мгновенно исчезло.

   – Можно устроить, чтобы этого твоего козла притащили, и ты его отпетушишь по полной программе! Чтобы знал, падла!

   – А кто притащит? – поинтересовался Алекс, чтобы что-нибудь сказать. Петушить кого бы то ни было не входило в его планы.

   – Найдутся люди...

   Кривуля туманно рассказывал о причинах своей отсидки, глухие слухи связывали его имя с опасной бандой, действовавшей в Тиходонске в конце семидесятых, Алекс слухам не верил, но бывали минуты, когда неверие уступало место убеждению, что так и было.

   – Жрать охота, – вновь сменил тему Кривуля. – Пойдем к Илье мяса похаваем!

   – Дорого...

   – Ничего, дядя платит, – подмигнул толстяк.

   Время шло к обеду, и настроение у Алекса улучшилось, потому он согласился и скомандовал Светке закрываться. Через несколько минут троица вывалилась на главную аллею Центрального рынка: грузный мужик лет сорока во всем черном, с сумкой через плечо, двадцатишестилетний светловолосый парень в спортивном костюме и симпатичная вертлявая девчонка в джинсах и свитере.

   Они прошли мимо овощных рядов. Кривуля пару раз останавливался, придирчиво рассматривал восково-неживые тепличные помидоры и длинные, словно фаллоимитаторы, только изогнутые, огурцы, пробовал резкую квашеную капусту, злую корейскую морковку, но купил в конце концов тугие, с терпким запахом, моченые яблоки и гордо нес их в прозрачном кульке, наполненном мутноватым рассолом. Пестрая базарная толпа обтекала их со всех сторон, и наметанный взгляд легко отличал обычных покупателей от всех тех, кто кормится с рынка: чиновников дирекции, карманников, контролеров, санитарных инспекторов, проституток, охранников, сдатчиков подвалов под товар и квартир для торгующих.

   Постоянные обитатели рынка из тех, кто помельче, здоровались с Алексом, а он здоровался с ними, крупные акулы не обращали на него внимания и на приветствия не отвечали. Парня это задевало, хотя виду он не подавал и тешил себя мыслью, что через год-два положение изменится. В этом плане Алекс завидовал Кривуле, которого знали многие блатные, – с тем он чалился в следственном изоляторе, с тем ехал по этапу, с тем сидел в пересылке, с тем топтал зону... Да еще их друзья и знакомые... Казалось бы, когда это было, ан нет, не забывается... Впрочем, тюремным университетам старшего товарища Алекс не завидовал и обзаводиться нужными связями таким путем не собирался.

   После овощных начались пахнущие солью, тиной и копчением рыбные ряды, здесь гроздьями висели под навесами и аккуратными кучками лежали на прилавках исходящие янтарным жиром знаменитые донские рыбцы, кинжалообразные чехони, огромные лоснящиеся лещи, известная только знатокам невзрачная с виду шемая, сухая серебристая таранка, ошибочно именуемая воблой, и настоящая вобла, – совсем маленькая, сухая и изогнутая, как пропеллер. За вяленой шли прилавки со свежей рыбой, тут царила майская селедка – непревзойденный донской деликатес, живое серебро, превращаемое на шкворчащей чугунной сковороде, залитой раскаленным растительным маслом, в нежнейшее, хрустящее золотистой корочкой и очень быстро преходящее блюдо: его не отведаешь ни в апреле, ни в июне, ни в каком-либо другом месяце.

   Здесь Кривуля оживился еще больше: подходил, приценивался, принюхивался, подкатывал глаза и цокал языком – так ведут себя в рыбных рядах только коренные тиходонцы. Алекс, например, никакого интереса к товару не проявлял. Выбрав связку крупной твердой тарани, Кривуля с удовлетворением забросил ее в сумку и довольно подмигнул Алексу.

   У выхода из рынка стояла маленькая кафешка, здесь конопатый армянин Илья жарил на решетке отменные стейки из свежайшей свинины. Запивали их, как правило, водкой. Водка тоже была хорошей, что компенсировало высокие цены, из-за которых в заведение не ходил пестрый и вечно голодный рыночный люд – только завсегдатаи, знающие толк в хорошей пище.

   Несколько сгрудившихся за угловым столиком делового вида парней настороженно обернулись к вошедшим, но узнали Кривулю и расслабились. Шустрый подросток привычно принял заказ и вскоре принес тарелку с дымящимися ломтями мяса – каждый размером с ладонь, прожарен чуть сильнее обычного: Илья знал вкус постоянных посетителей. Рядом опустилась причудливой формы бутылка столового вина номер четыре – до революции так называлась чистейшая водка, и местный спиртзавод недавно возобновил выпуск забытого напитка.

   – За добро для друзей и зло для врагов, – многозначительно произнес Кривуля и, подмигнув Алексу, залпом выпил свой стакан. Его лунообразное вогнутое лицо сразу же раскраснелось, сплющенный нос покрылся каплями пота. Обрамленный пухлыми розовыми губами рот раскрылся так, что захватил сразу половину моченого яблока и сразу же – огромный кусман поджаренной свинины. Алекс со Светкой тоже жадно рвали зубами сочное горячее мясо.

   – У нас как раз пошла мода на «спутники»...

   Расслабившись, Кривуля, как обычно, предался воспоминаниям о своей школе жизни, причем под влиянием недавнего разговора с Алексом эти воспоминания приняли своеобразное направление.

   – Дело простое: берешь, например, зубную щетку, режешь на кусочки, каждый отшлифовываешь, чтобы гладкий со всех сторон, – и загоняешь под шкуру...

   – Один? Или сколько? – заинтересовалась Светка.

   – Кто один вставлял, кто два, кто шесть – «виноградная гроздь» называется. Тогда болт вообще как кукурузина становится, смотреть страшно...

   Светка слушала с большим вниманием. Алекс знал, что будет дальше, но все равно болтовня приятеля его забавляла.

   – «Хозяин» сначала ничего не знал, но потом к одному жена приехала на длительную свиданку, а он ее так продрал, что она враскорячку за вахту вылетела и такой шум подняла... Ну и начался шухер: опера землю роют, штаны со всех стаскивают и прессуют, чтобы в медчасть шли выпарываться. Иначе ни свиданок, ни передач, ни УДО...

   Кривуля выпил еще водки, похрустел яблоком, запил рассолом и принялся догладывать обугленное ребрышко. Но говорить ему это не мешало.

   – Кто выпарывался, кто отказывался. Я с одним земелей кентовался, так он говорит: «Чего они мне сделают? Пайка мне ихним ментовским министром положена, ее не отберешь, на свиданки ко мне никто не ездит, не буду выпарывать!» Я подумал-подумал – и тоже отказался...

   – А зачем он вшивал, если к нему никто не ездит? – спросила Светка. – К чему ему тогда такой хер?

   Кривуля задумался, но ненадолго.

   – Из принципа. Почему они должны ему указывать?

   – А ты зачем вшивал?

   – Зачем, зачем... Когда сидишь, по-другому думаешь... Делать-то нечего, занять себя чем-то надо... А тут все увлеклись. И я как все... Сегодня, кстати, и Апексу загоню.

   – Давно пора, – разулыбалась Светка. – Мне нравится!

   – А раз нравится, то сейчас я тебя и сделаю.

   Алекс раздраженно отодвинул стакан. В конце концов, это он держит Светку, а не Кривуля!

   – Ты сколько картошки продала? – грубо спросил он. Правота его была для всех очевидной.

   – Ведра два. Грязная она сильно. И мелковата, – виноватым голосом ответила Светка.

   – Мы тебя сделаем, – поправился Кривуля, признавая допущенную ошибку. Они вернулись в палатку и, не открывая торгового окна, прошли в подсобку.

   – Мне как? – деловито поинтересовалась девушка. – Штаны снимать или так? Лучше так, а то по срокам я сегодня уже залететь могу.

   – На групповухе не залетишь, – уверенно сказал Кривуля. – Когда две спермы мешаются – ничего не будет.

   – Здорово! – обрадовалась она, расстегивая джинсы. – Если бы еще и подхватить ничего нельзя было!

   – Тут уж извини...

   Технология была отработана. Светка спустила брюки до колен, стащила розовые шелковые, «на каждый день», трусы и наклонилась, уперевшись руками в деревянную лавку. Кривуля лихорадочно шарил в ширинке, жадно рассматривая белые девичьи ягодицы. На правой синела татуированная муха.

   Алекс уступил очередь другу, а сам внимательно наблюдал, как Кривуля извлек свою корягу с торчащим вбок вздутием «спутника», как, подсев, с усилием насадил замычавшую Светку, как взял ее в работу, дергая на себя массивный таз, будто тугие весла на короткой дистанции, как девка стала заводиться, стонать, всхлипывать, визжать, дергаться всем телом взад-вперед уже не по обязанности, а по потребности...

   Это называлось «ловить сеанс». «Сеансы» его возбуждали. Настолько, что он не дождался смены, а обошел девчонку спереди и поднес к ее лицу напряженную плоть, которую тут же всосал умелый и жадный рот. Светка мгновенно перестроилась и стала двигать головой в том же ритме, в котором взбрыкивала задом. Она работала так виртуозно, что Алекс и Кривуля пришли к финишу одновременно.

Глава вторая.
ОПЕРА И БАНДИТЫ

   Доброе слово и револьвер в придачу действуют куда более убедительно, чем просто доброе слово.

Альфонс Капоне.

   Лис шел обычным стремительным шагом, целеустремленно глядя перед собой. Рост сто семьдесят семь, поджарый, жилистый, коротко стриженный, он напоминал недавно оставившего большой спорт бегуна – стайера или марафонца. Чуткий нос – длинный, тонкий, хрящеватый – нервно втягивал прохладный утренний воздух, будто отыскивая невидимый след. Город кишел следами больших и маленьких хищников: убийц, мошенников, взяточников, рэкетиров... Запахи крови, наркотиков, краденых денег, меченых карт, оружейной стали, купленных государственных чиновников, беспринципности и предательства перемешивались, составляя привычную атмосферу разложения, вседозволенности и безнаказанности.

   Но в отличие от тысяч других тиходонцев, которые лишь обреченно дышали тошнотворной, постепенно становящейся привычной вонью. Лис знал, откуда и куда ведут криминальные следы, а главное – знал, кто их оставляет. Знал потайные норы, пристрастия и привычки их обитателей, знал, кто, на чем и как делает баснословные состояния, составляющие экономическую основу класса «новых русских». Такое знание очень опасно, особенно сейчас, когда цена человеческой жизни упала до стоимости пистолетного патрона, поэтому его отстраненный вид был обманчив: Лис тщательно контролировал обстановку вокруг, а правая рука в любой момент могла нырнуть под полу пиджака и через секунду вынырнуть обратно с двенадцатизарядным «пээмэмом» – пистолетом Макарова модернизированным, недавно принятым на вооружение, а потому достаточно редким как в низовых звеньях армии и МВД, так и в бандитских структурах.

   Однако стопроцентных гарантий безопасности не дает ни сверхбыстрая реакция, ни самая совершенная модель оружия, поэтому его сопровождали три телохранителя стандартной внешности: с широченными плечами, могучими шеями, маленькими пулевидными головками и холодными невыразительными глазами. Один шел впереди, двое держались сзади – довольно распространенная схема профессиональной физической защиты, известная под названием «клин». Впрочем, любому осведомленному лицу известно: даже многочисленная государственная охрана заокеанских президентов, европейских премьеров, латиноамериканских диктаторов, королевских особ дряхлеющих монархий, свирепых царьков Африканского континента способна предотвратить лишь семь процентов покушений. Печальные российские хроники последнего десятилетия позволили вывести еще более неутешительную закономерность: во всех случаях серьезных покушений телохранители смогли выполнить лишь одну миссию: умереть вместе с хозяином.

   Поэтому Лис не обольщался: туго набитые мускулами малиновые пиджаки вокруг него – обычное пижонство, показатель определенного социального и материального уровня, не больше. Если какой-то «отморозок» начнет лупить из пробивающего рельс «акаэма», пули легко пронижут и высококачественную шерстяную ткань, и кевлар легкого жилета, и твердые тренированные мышцы, и внутренние органы, и опять кевлар и шерсть, и случайно подвернувшегося прохожего, и витринное стекло, и автомашину – одним словом, все, что окажется на пути горячего свинцового потока, нацеленного в его, Лиса, голову, грудь и живот. Если добавить, что охранники скорей всего не кинутся закрывать охраняемую персону, а шарахнутся в стороны либо повалятся наземь, повинуясь самому сильному в мире рефлексу – инстинкту самосохранения, преодолеть который могло лишь существовавшее когда-то давно у отдельных человеческих особей чувство долга, ныне успешно ликвидированное и отнюдь не восполняемое тысячедолларовой зарплатой, – то станет ясно: шансов у него гораздо меньше одного процента, а выражаясь образным языком обслуживаемого контингента – с гулькин хрен.

   На девяносто девять процентов защитить от покушений способна сильная государственная власть, поддерживающая жесткий режим законности и правопорядка, но за неимением и такой власти, и такого режима каждому следовало полагаться лишь на собственный авторитет, умение ладить с одними и внушать страх другим так, чтобы первым не пришло в голову, а вторые не осмелились нанимать того самого «отморозка» и вставлять в заскорузлые немытые лапы наиболее эффективное орудие убийства двадцатого века. Лис имел в Тиходонске немалый авторитет и рассчитывал на него больше, чем на «ПММ», накачанных секьюрити или титановый бронежилет четвертого класса, тем более что в отличие от тяжеленного жилета и охранников авторитет постоянно находился при нем. Другое дело, что в условиях, когда наряду с атрофированном государственных законов дают трещину незыблемые воровские правила и бандитские понятия, защитные свойства авторитета существенно снижаются.

   Дойдя до пересечения Большой Садовой с Богатяновским спуском, Лис свернул направо, к реке. Сторонний наблюдатель вряд ли сумел бы определить, кем по жизни является этот подвижный человек с волевым лицом и обильно покрытыми сединой волосами, напоминающими мех специальной выделки «сноу-топ», украшающий воротники дорогих кожаных пальто. Уверенные манеры, изысканная волна одеколона «Кашарель», небрежно расстегнутый пиджак «соль с перцем», бледно-голубая сорочка с синим галстуком из элитного магазина «Люкс», черные брюки из тонкой шерсти, черные, оленьей кожи туфли – все это выдавало достаток и преуспевание. Бумажник с двумя миллионами старых рублей и пятью сотнями новых долларов в левом нагрудном кармане и последняя модель сотового телефона «NOKIA 9000» в правом подтверждали первое впечатление, хотя сумма наличности у банкира средней руки или крутого бандита могла вызвать только усмешку.

   И сведения о биографии вряд ли прояснили бы сомнения пытливого наблюдателя. Лису приходилось убивать людей – на вполне законных основаниях в порядке самозащиты, да и бессудные противоправные ликвидации нескольких негодяев имелись за спиной, вместе с приговором к шести годам лишения свободы, из которых отбыто в спецколонии ИТК-13 восемь месяцев и шестнадцать дней. Приговор потом отменили, потому что Лис умел мастерски запутывать следы и мог перехитрить кого угодно, полностью оправдывая свое прозвище. Окрестили его тиходонские уголовники двенадцать лет назад, под этим именем знали Филиппа Михайловича Коренева все городские босяки, обитатели следственно-пересыльной тюрьмы на Богатяновском проспекте, сидельцы пятнадцати разбросанных по области «зон», члены старейшей в стране воровской общины, братва из «новой волны» и много других людей: блатных, приблатненных, неорганизованной шпаны – словом, всех представителей пестрого криминального мира. И хотя прозвища, кликухи, погоняла являются непременным атрибутом преступной субкультуры. Лис не был вором в законе или авторитетом, положением или смотрящим, не был звеньевым, бригадиром или даже рядовым быком, солдатом, пехотинцем – напротив, относился к категории, вызывающей ненависть у всей этой публики, – цветным, ментам, мусорам, легавым.

   Подполковник милиции Коренев возглавлял оперативный отдел Тиходонского РУОГГ. Правда, ни одного мента не охраняют высокооплачиваемые частные секьюрити, и только милицейские генералы приобретают (да и то не всегда) лоск, свойственный преуспевающим людям, но и они, выходя утром из дома, вряд ли имеют на кармане больше двух-трех сотен. Так что Коренев по большинству признаков походил на полукриминального бизнесмена и обладание табельным оружием сходства не меняло, потому что эта публика вооружена поголовно и не какими-то «ПММ», новейшими «глоками», «береттами», «хеклер-кохами», отличающимися от модернизированного кургузого уродца так же, как голубой дог отличается от помеси беспородной овчарки с дворняжкой. Тем более что денежное содержание подполковника – должностной оклад, оклад по званию, процентная надбавка за выслугу лет, компенсация продовольственного пайка и надбавка за сложные и опасные условия работы составляло в совокупности один миллион девятьсот тысяч рублей, к тому же выплаты регулярно задерживались на месяц, два, а то и все три. Если бы Коренев жил на одну зарплату, то имел бы вид траченный и жалкий, не обошлось бы и без рваных носков – символа честности новозеландского полицейского Пеле Гереро из давнего, наивного по нынешним меркам кинобоевика. Но Лис работал по совместительству в банке «Золотой круг», где за консультирование по вопросам безопасности ему платили три тысячи долларов ежемесячно, причем очень пунктуально: пятого числа в первой половине дня.

   Это являлось нарушением закона: сотрудникам милиции разрешалось заниматься по совместительству только научной, преподавательской и творческой деятельностью, хотя это правило практически не соблюдалось – среди массы подрабатывающих на стороне тиходонских ментов не было ни одного преподавателя, научного сотрудника или писателя. Лис считал нарушение вынужденным и гораздо меньшим, чем те, на которые толкает государство своих правоохранителей, назначая им мизерные зарплаты да еще не выплачивая их вовремя. Тем не менее в штатном расписании и платежных документах «Золотого круга» его фамилия не фигурировала.

   Стояло начало мая, лето запаздывало, люди шли в куртках и плащах, Коренев пожалел, что выскочил в одном костюме, но тут же подумал, что днем станет теплее. Он мог ехать в машине – служебной «Волге» РУОПа или закрепленном за ним «БМВ-семерке» «Золотого круга», но предпочитал пройтись по просыпающемуся городу, размяться, подышать воздухом, посмотреть по сторонам, ибо иногда простое хождение по улицам приносит гораздо больше информации, чем суточные оперативные сводки.

   В отличие от обычных прохожих, наполняющих постепенно утренние улицы, Лис видел глубинную суть самых обыденных на первый взгляд вещей. Вот плечистый мужик с усталым лицом вышел из построенной тиходонскими купцами в далеком и благополучном тринадцатом году больницы «Скорой помощи», цепко оглядевшись, пересек тротуар и тяжело ввалился в потрепанную серую «Волгу». Значит, минувшей ночью в Центральном районе совершено тяжкое преступление: скорей всего квартирный разбой или покушение на убийство. Иначе начальник криминальной милиции Савушкин не стал бы лично контролировать опрос терпилы. Вот начался дорогостоящий ремонт занюханного полуподвального кабачка «Встреча» – значит, Север забрал точку у Никеля в возмещение карточного долга, а раз дела у должника идут настолько плохо, то и кодлан его в ближайшее время Север возьмет под себя. И уже вполне сможет помериться силами с нахичеванскими, хотя Карпет везде громогласно заявляет, что делить им нечего. Есть, ох есть что делить: территория богатая – вещевой и продовольственный рынок, пять заправок, восемь автостоянок... Без стрельбы не обойдется!

   Вот новый дом Акопа Чебаняна, будто перенесенный в пыльный неухоженный Тиходонск из чистенькой аккуратной Швейцарии: ослепительно белый фасад, ломаная черепичная крыша, большие окна в черных, без переплетов, рамах, вымощенный плиткой двор за ажурной, кованого чугуна оградой. Правда, места для него не было – Акоп срыл склон Лысой горы, вывез тысячи кубов грунта, поставил подпорную стенку из итальянского отделочного кирпича, чтобы не портила общего вида, – словом, это дело обошлось ему раз в пять дороже, чем сам дом, ни один, самый зажиточный гражданин альпийской республики не стал бы затевать столь убыточное строительство. Значит, уровень жизни рядового российского торговца бензином куда выше; и рэкет ему не помеха, потому что, пока ленгородские бились с речпортовскими за раскорячившуюся на границе их территорий заправку, трудяга Акоп собрал из прибывших с Карабахского фронта земляков свою бригаду и послал на хер и Итальянца, и Валета. Момент был выбран тактически правильно, тем уже надоело воевать, и неожиданный оборот устроил обе стороны. Устроил он и самого Акопа, который спокойно жил в европейской вилле, ездил на белом «Линкольне» и ничего не опасался, потому что несколькими кровавыми акциями быстро набрал вес в криминальном мире города.

   Длинный, как теплоход, лимузин дожидался хозяина у ворот; коренастый небритый водитель высунулся из кожаного салона, почтительно поздоровался с Лисом, осмотрел внушительный эскорт и прищелкнул языком – по его меркам это было круто, можно не сомневаться, как он распишет все Акопу и что станут говорить падкие на внешние эффекты кавказцы. Номер у «Линкольна» был самым обычным, рядовым, как на каком-нибудь занюханном «Москвиче» или «Запорожце». Значит, Акоп не нашел подходов к новому начальнику областной ГАИ, который лично выдавал светоотражающие белые прямоугольники серии ТОМ, делающие автомобиль неприкасаемым для многочисленных инспекторов дорожно-патрульной службы. Впрочем, те и сами не очень усердствуют по отношению к крутым иномаркам – транспорту больших начальников и бандитов: вон сколько бегает отечественных тачек, с которых можно поиметь гораздо больше выгод и не в пример меньше неприятностей.

   Островок европейской цивилизации остался позади, теперь справа возвышался крутой склон Лысой горы в своем первозданном виде: черные высохшие деревья, чахлый кустарник, сквозь который проглядывал толстый слой мусора: десятки лет обитатели расположенных наверху домишек избавлялись от бытовых отходов самым простым и естественным, на их взгляд, способом.

   Слева серый обшарпанный парапет, ограждающий шестиметровый обрыв, переходил в кирпичную стену пивного бара «Рак». Совсем как в старой залихватской песенке: «На Богатяновке открылася пивная, там собиралася компания блатная...» И в былые времена здесь проводили время не самые достойные и благонравные члены общества развитого социализма: шпана из прилегающих трущобных кварталов, бродяги, залетные босяки, проститутки самого низшего пошиба, украшенные вместо колец, цепочек и сережек царапинами, ссадинами и кровоподтеками, обмывающие очередную удачу портовые воры. Сейчас «Рак» превратился в штаб-квартиру речпортовской группировки, а поскольку Мишка Квасков – Валет – пива не любил, то перепрофилировал точку в соответствии со своими наклонностями: теперь здесь ужинали, пили водку, виски и джин, играли в карты и смотрели стриптиз-шоу. Впрочем, название и эмблему пивбара Валет сохранил как историческую достопримечательность, и вечерами огромный неоновый рак с пенящейся кружкой в клешне являлся единственным маяком в сплошном мраке этого заброшенного Богом и городской администрацией района.

   Заведение работало с вечера до утра, сейчас у входа было пустынно, но, когда Лис проходил мимо, огромная деревянная дверь открылась, выпуская немолодого человека, на котором просторный свитер и видавшие виды брюки болтались словно на вешалке.

   – Доброго здоровьичка, – по-деревенски поздоровался он. – Давно не встречались...

   Это был Хромой, пахан одного из кодланов воровской общины. Впалые щеки, запавшие глаза, морщинистая шея... Четырнадцать лет в исправительно-трудовых колониях Коми АССР здоровья не прибавляют. Там, за колючей проволокой, он заработал туберкулез, от которого после упорного лечения избавился совсем недавно. А вот перебитая бревном нога так и не стала прямее.

   – Приветствую... – кивнул Лис, останавливаясь. Он забыл имя пахана, а обращаться по кличке сейчас было неуместно. – Какими судьбами здесь?

   – Да вот... Думал пива выпить... Хромой кивнул на замерших с трех сторон телохранителей.

   – Неужто грозит кто? Вы скажите, если что...

   – Кто мне может грозить? – пожал плечами Лис. – Хотели с ребятами тоже пивка попить. Да его здесь уже лет пять не держат.

   Лис двинулся дальше. Хромому нечего было делать в «Раке». Он ходит под Крестом, а у того нет никаких дел с Валетом. Потому недавний туберкулезник и растерялся, попытался «перевести стрелки» и в спешке сморозил глупость. Очевидно, за этим стоит нечто важное. Но что? Лис не любил, когда в криминальном мире происходили события, о которых он ничего не знал.

   «Надо будет дать задание Лешему», – подумал он, снимая проблему.

   Богатяновский спуск вывел на набережную. Слева текла река, давшая название городу. У причальной стенки замерли несколько буксиров, пожарный катер, в отдалении виднелся белый пассажирский теплоход. Они шли еще десять минут – мимо мореходного училища, серых громад дореволюционных пакгаузов, превращенных в коммерческие склады, череды убогих кафушек времен социализма и наконец приблизились к новому трехэтажному зданию, полностью отвечающему стандартам надежности, респектабельности и богатства новейшего времени: строгий фасад из красного кирпича, белью металлопластиковые рамы с золотистыми зеркальными стеклами, высокая двускатная крыша, крытая вечным и вместе с тем легким металлопластиковым листом, имитирующим черепицу необычного коричневого цвета. Телекамеры по углам, камуфлированные фигуры у входа и три огромных черных джипа на стоянке завершали картину.

   От окружающей территории банк «Золотой круг» отделился широкой площадкой из мелкой узорчатой плитки, идеально ровной и всегда чистой, что особенно бросалось в глаза по контрасту с замусоренной, в колдобинах и лужах набережной. Каждому прохожему становилось ясно: в «Золотом круге» все не так уродливо, гнусно и безнадежно, как в остальном мире. За порогом это впечатление усиливалось: остромодные отделочные материалы гармонично сочетались с нестареющим мрамором, традиционными ковровыми дорожками, утепляющим интерьер паркетом.

   Кабинет председателя правления тоже соответствовал самым высоким стандартам: и отделка, и мебель, и оргтехника, и даже вид из окна на величавый тихий Дон с медленно плывущими против течения баржами и зеленью весеннего левобережья. Когда скромный консультант появился в дверях, Хондачев немедленно встал, обогнул огромный стол и с радостной улыбкой поспешил навстречу. Банкир не играл в вежливость и не притворялся, просто у него была хорошая память. Три года назад Шаман собрался отобрать «Золотой круг» и уже заставил четырех из девяти учредителей продать акции. Хондачеву оставалось либо разориться, либо умереть, но он нанял Лиса, и тот решил проблему, казавшуюся неразрешимой. Оказалось, что есть еще и третий выход. Вместо Хондачева неожиданно умер Шаман, после чего «наезжать» на банк по-серьезному никто не решался. А мелкие шероховатости сглаживала собственная служба безопасности, консультант получал свои три штуки баксов за общее руководство, советы да урегулирование особо сложных вопросов. Таких, как возникли сейчас.

   – Рад видеть, Филипп Михайлович. – Хондачев потряс вошедшему руку и, приобняв за плечи, повел к гостевому столику. – Чай, кофе, завтрак?

   – Если пару бутербродов... – подтянув на коленях брюки. Лис сел на черный кожаный диван, глубоко утонув в мягких подушках.

   – Сейчас все будет. – Банкир нагнулся к интерфону, отдал необходимые распоряжения и опустился рядом с гостем. – Вы еще не раскрыли последние «заказухи»? – поинтересовался он, но Лис знал, что хозяина кабинета волнует совсем не этот вопрос.

   – Раскрываем, – вяло ответил подполковник. До начала оперативного совещания в РУОПе оставалось сорок пять минут, и он с трудом выдерживал правила приличия и не торопил собеседника. Однако Хондачев почувствовал его настроение и перешел к делу:

   – У нас есть клиент, некто Семенихин. – Банкир ослабил узел строгого серого галстука. – Довольно аккуратный, проблем с ним никогда не возникало... Хотя в последнее время дела у него пошли скверно, на счете болтались то пять, то десять миллионов... Хондачев принужденно улыбнулся и пояснил:

   – Рублей. Пять-десять миллионов рублей. Причем старых рублей.

   Лис кивнул.

   – И вдруг ему поступает перевод на сумму шесть миллиардов рублей, – продолжил Хондачев. – Плательщик – дагестанская фирма «Восток» через махачкалинский коммерческий банк...

   – Обналичка «воздушных» авизовок? – спросил опытный Лис.

   – Такова первая мысль, – кивнул банкир. – Но сейчас все стали ученые. Наша служба безопасности проверила операцию, Байков сам выезжал в Махачкалу – все чисто. Есть фирма, есть договор о совместной деятельности. Семенихин должен создать в Тиходонске торговый центр, а «Восток» поставлять импортные товары на реализацию...

   – Тогда в чем проблема?

   – Проблема в том, что этот самый Семенихин приходит ко мне и приносит заявку на конвертацию всей суммы в доллары и перевод ее в Турцию фирмепоставщику...

   Секретарша Хондачева вкатила сервировочный столик, и разговор прекратился. На вид ей было не больше двадцати двух – симпатичная брюнетка с короткой стрижкой, в строгом синем костюмчике делового покроя, который не очень-то скрывал высокую грудь, развитые бедра и красивые ноги. Впрочем, если бы девушка появилась в бесформенной хламиде и парандже. Лис мог с уверенностью сказать, что она молода, хороша собой и имеет безукоризненную фигуру: это обязательные требования для подобной работы.

   – Побыстрей, Марина, – с отчетливым раздражением сказал Хондачев. – Ты нас задерживаешь.

   – Хорошо, Иван Петрович, – кротко отозвалась она, расставляя тарелки с бутербродами, кофейник, сахарницу и чашки. У Марины было чистое лицо и скромные манеры, но Лис знал наверняка, что она спит со своим шефом – это тоже обязательное условие контракта.

   – Приятного аппетита, – девушка направилась к двери. У нее была походка манекенщицы – Лису казалось, что она движется по невидимой узкой дорожке.

   – Ты меня не слушаешь? – теперь раздражение относилось к Лису.

   – Он еще принес дополнение к первоначальному договору, узаконившее изменение целей финансирования. Так?

   – Так, – банкир тяжело вздохнул.

   Лис взял бутерброд с тонко нарезанной салями, налил густой кофе, контрастирующий с ослепительно белым фарфором чашки. За последнее время Хондачев сильно сдал и выглядел старше своих пятидесяти двух: сморщилась кожа на властном лице, крупная фигура обмякла, голова стала совсем седой. Немудрено: большие деньги – большие хлопоты. Он постоянно ходил по краю и в любой миг мог все потерять. Включая жизнь.

   Совсем недавно в Тиходонске случился ряд событий, подоплека которых не получила официальной оценки, но была хорошо известна серьезным людям. Крупный бизнесмен и известный общественный деятель Эльхан Тахиров, он же криминальный авторитет Тахир, попытался взять под себя «Тихпромбанк», имеющий «гэбэшную» «крышу». По странному стечению обстоятельств неизвестные киллеры расстреляли в ресторане «Маленький Париж» и Тахира, и его охранников, а заодно и продажного мента, который с ними обедал. По не менее странному совпадению через несколько дней скоропостижно умер Юмашев – председатель правления «Тихпромбанка». Причина смерти оказалась естественной: тромбоз, закупорка артерии. Но вряд ли это обстоятельство могло успокоить Хондачева, который ни в какие совпадения не верил и правильно делал.

   – Словом, все правильно, хотя за километр воняет говном. В наше время бумаги принимают в расчет только дураки, поэтому я ему отказал.

   Острый вкус копченостей смешивался с ароматом кофе. Лис взял еще один бутерброд.

   – А чем ты, собственно, рисковал, раз форма соблюдена?

   Банкир распустил галстук:

   – Если в установленный срок товар или деньги в Россию не вернутся, я должен применить к этому Семенихину штрафные санкции. А в активе у него, как ты помнишь, десять миллионов рублей. Плюс честное слово. Немало, конечно... Но с меня Центробанк сдерет всю потерянную сумму – миллион долларов! Зачем мне такие гешефты?

   – Ясно, – Лис откинулся на спинку дивана и посмотрел в окно. По фарватеру маленький буксир с натугой волок груженную бревнами баржу. Там, должно быть, свежо и прохладно, чистый воздух пахнет речной водой и деревом, все привычно, ясно и понятно...

   – И что дальше? – спросил он, возвращаясь в пропитанный напряжением кабинет Хондачева. Дальше обязательно должно было произойти нечто такое, из-за чего банкир и вызвал его сюда. Когда кому-то мешают украсть миллион долларов, история обязательно имеет продолжение. – Тебе позвонили и дали два дня сроку?

   Хондачев покачал головой:

   – Нет. Хотя я ждал «наездов». Но вместо этого пришли твои коллеги из ОБЭП, арестовали несколько счетов и заявили, что я отмываю криминальные доходы. Потом появилась налоговая полиция и обвинила нас в недоплате Налогов. Эти ребята приводят какие-то свои доводы и вроде бы искренне хотят разобраться... Но у меня застопорились операции, я подвожу клиентов, они выражают недовольство, в коммерческих кругах ползут всякие слухи, под угрозу поставлена репутация банка... Ты понимаешь, к чему это приведет?!

   Лис кивнул. Один вкладчик закроет счет, второй, третий... Подобные процессы развиваются лавинообразно и обычно приводят к краху. Акции падают в цене, некто через сеть подставных лиц целенаправленно их скупает и сосредотачивает в своих руках контрольный пакет. А возможны и другие сценарии... Кто-то просрочит платеж, понесет убытки и предъявит претензии Хондачеву. Разумеется, не в арбитраже, а на улице или в подъезде... За последний год убито столько банкиров, одним больше, одним меньше – для статистики это безразлично. А для самого Хондачева?

   – Кто может стоять за всем этим? У тебя есть какие-нибудь подозрения? Может, Байков что-нибудь раскопал?

   Хондачев покачал головой. Он выглядел совсем подавленным. Лис встал:

   – Я все понял. Сегодня же начну заниматься. А тебе совет: пока никуда не выходи. У тебя же шикарная комната отдыха – поживи несколько дней здесь. И удвой охрану.

   Тяжелая дверь плавно захлопнулась за спиной. Динозавры в малиновых пиджаках толклись вокруг Марины, но мгновенно переключили внимание и изобразили стойку готовности.

   – Остаетесь в банке, – скомандовал Лис. – Один в вестибюле, один в коридоре, один на лестнице. Доложитесь Байкову.

   Маленькие головы синхронно кивнули.

   – До свидания, Марина, – свойски попрощался Коренев и дружески улыбнулся.

   Зеленые глаза удивленно распахнулись – они вовсе не были друзьями, больше того – сегодня видели друг друга впервые.

   – Досвидан... Лис выскользнул в коридор. На груди коротко тренькнул телефон.

   – Ты где? – голос Литвинова звучал невозмутимо, как всегда.

   – Еду к себе.

   – Давай.

   Линия отключилась. Черт. Валек не станет звонить просто так. Что-то произошло... Лис выбежал на улицу. В одном из джипов сидел водитель.

   – Давай в управление, Сашок! – Он запрыгнул в просторный затемненный салон. Не задавая вопросов, парень в короткой кожаной курточке и тесной кепчонке крутанул руль и резко набрал скорость. Мобильник тирликнул еще раз.

   – Ты где? – теперь на связь вышел Нырков.

   Задрав нос, вездеход уверенно пер по крутизне Среднего спуска.

   – Подъезжаю, Василий Михайлович.

   – Через сколько будешь?

   Начальник управления тоже был выдержанным человеком, но не настолько, чтобы сравниться с командиром СОБРа.

   – Через семь минут.

   – Ладно.

   Через шесть минут и пятнадцать секунд подполковник Коренев вошел в кабинет своего начальника. Он был поменьше, чем у Хондачева, куда скромней отделан и обставлен, но стандарты ментов отличаются от стандартов банкиров, и по милицейским меркам кабинет выглядел вполне прилично, куда лучше, чем позволяет бюджетное финансирование. Тому имелось простое объяснение: помещения РУОПа ремонтировались за счет «Золотого круга». По нынешним временам это называлось спонсорской помощью.

   – Присаживайтесь Филипп Михайлович, – озабоченно кивнул Нырков. Плотный, коренастый, с густыми черными волосами и такими же черными аккуратно подстриженными усами, он имел прозвище Колорадский Жук, или просто Жук. Прозвище дали бандиты, но поскольку милицейская и бандитская сферы связаны сотней ниточек и каналов, по которым информация циркулирует в обе стороны, то так называли его все, правда, за глаза.

   Нырков сидел в торце длинного стола для совещаний, полгода назад он стал генералом и с тех пор полюбил форму – обычная «детская» болезнь, которая проходит вместе с ощущением новизны: когда шитая звезда отпечатывается в сердце, отпадает необходимость демонстрировать ее на погоне. Тщательно отутюженный генеральский китель резко контрастировал с видавшей виды курткой и клетчатой рубахой Литвинова, сидевшего первым по левую сторону стола.

   Первый стул справа дожидался Коренева – по традиции каждый из начальников отделов всегда занимал одно и то же место. Коренев опустился на жесткое сиденье, пожал руку Волошину, подмигнул Литвинову и кивнул остальным пяти участникам совещания.

   – Значит, ставим засаду с «живцом» по РД «Обочина», – сказал Нырков.

   – К нам перевелся Попов из областного УР, сегодня выходит на работу. Помните? Восемьдесят девятый, «Трасса»? Очень сходная ситуация, тогда он сработал отлично! Парень честно заслужил свой орден.

   – Да, один против двух бандитов, застрелил обоих, – кивнул Коренев. – Можно ставить его старшим группы.

   Волошин шевельнулся:

   – Я вроде тоже «живцом» ходил...

   Коренев неловко осекся. Алексей работал по «Прыгающим теням», получил два ножевых, но заломал гада. Свою «Красную Звезду» он почти не надевает, а шрамы всегда при нем...

   – Кто спорит, Леха? Но ты постарше, зачем самому лезть?

   Тот пожал плечами:

   – Так, значит, так. Мне все равно.

   Нырков посмотрел с удивлением, да и Коренев запнулся от неожиданности. Открыто выражать безразличие к службе может только предельно уставший от нее человек, настроившийся уйти в любой момент. А выслуга у Алексея есть уже давно...

   – Пусть старшим идет Волошин, – подвел итог Колорадский Жук. – Он знает людей и дело знает лучше Попова...

   – Есть, – Волошин равнодушно кивнул.

   Оперативка шла как обычно: Нырков ставил задачи, задавал вопросы по взятым на контроль делам, но Коренев чувствовал, что о главном генерал пока молчит. И действительно, только в конце совещания Жук внезапно объявил:

   – Поступили оперативные данные по линии ФСБ... Из Грозного в Тиходонск направлена боегруппа для проведения терактов против сотрудников, воевавших в Чечне. Предположительно, против СОБРа. Других данных нет. По получении дополнительной информации ее нам сообщат...

   Наступила гнетущая тишина. В кабинете собрались люди, прослужившие в милиции десятки лет. Они раскрывали преступления, разыскивали и преследовали преступников, стреляли в них и подводили под расстрелы, загоняли в колонии и тюрьмы, делали обыски, изымали ценности и описывали имущество – словом, давали повод обижаться на себя. Случалось, им хотели отомстить, а бывало, и мстили, но лишь в единичных случаях, и каждый из таких случаев вызывал бурный резонанс не только в профессиональной среде, но и во всем обществе. Но чтобы специальная группа выделялась для мести даже не отдельному сотруднику, а целому подразделению, – такого никогда не было!

   – Какие есть мнения? – поинтересовался Нырков. – Оценка вероятности, степень опасности, необходимость в контрмерах?

   Смотрел он при этом на Литвинова, который лично возглавлял своих людей во всех трех шестидесятисуточных спецкомандировках.

   Командир СОБРа ответил на все три вопроса. Медленно, четко и с расстановкой:

   – Вероятность около ста процентов. Степень опасности крайне высокая. Необходимо создание специальной группы и проведение контрразведывательных, оперативно-поисковых и заградительных мероприятий.

   Помолчав, он добавил:

   – Когда мы еще находились там, то постоянно получали угрозы. Дескать, придем к вам домой и зарежем спящих. Избежать этого можно было только одним путем: довести дело до конца. Но наверху решили, что лучше разворошить змеиное гнездо и уйти. Вот результат.

   Нырков поморщился:

   – Это не относится к делу. Не нам решать политические вопросы такого уровня.

   Литвинов кивнул:

   – Я знаю. Нам можно было только умирать. И там, и теперь – здесь. Ведь никаких общегородских мероприятий по защите моих ребят проводиться не будет? И комплексный план мероприятий УВД, ФСБ, воинских частей, таможни, налоговой полиции – такой, как при приезде сюда Президента, тоже составляться не будет?

   – Давайте оставим демагогию, – построжал Нырков. – Поступила непроверенная оперативная информация. Разве в таких случаях проводят широкомасштабные мероприятия? Вначале надо все проверить...

   – Конечно, – согласился командир СОБРа. – Пока не подорвут мои казармы, можно и подождать. Только если бы прошла информация, что заброшена группа для убийства губернатора или кого-то там еще, то все стали бы на уши, без каких-то дополнительных проверок!

   – Если у вас есть конкретные предложения, то напишите рапорт! – оборвал Жук Литвинова. – И попрошу всех держать полученную информацию в тайне. Чтобы не вызывать паники!

   Так на нервной ноте закончилось это оперативное совещание.


* * *

   Несколькими часами позже в маленьком ресторанчике на Тиходонском ипподроме состоялось совещание руководителей преступных группировок города. В соответствии с терминологией новейшего времени оно именовалось не «сходкой», не «стрелкой», не каким-либо другим скомпрометировавшим себя словечком, а нейтральным и вполне благопристойным обозначением «стол». Стол действительно присутствовал – длинный, накрытый хрустящей скатертью и уставленный изысканными закусками. За ним восседали двадцать пять человек, имеющих большее или меньшее влияние в криминальном мире. Это был большой «стол», потому что обычно для решения всех возникающих вопросов собираются восемь-десять авторитетов, представляющих наиболее мощные кланы.

   В отличие от организованной преступности за рубежом: жестко структурированных, с непоколебимой иерархией азиатских триад, строго соблюдающей вековые обычаи и традиции сицилийской мафии, более гибкой, допускающей обход древних окостеневших догм ее американской ветви «Коза Ностры»,

   – российский криминальный мир в силу, наверное, национального разгильдяйства и врожденной дезорганизованности не смог выстроить четкую пирамиду с выраженной управленческой вертикалью.

   Только далекие от жизненных реалий детективисты придумывают главного злодея, сидящего на самом верху и дергающего за ниточки, протянутые во все города, рабочие поселки, деревни и хутора. Это не значит, что такого злодея нет вообще, напротив – их множество, хотя маскировка, достигнутое положение, материальные и иные возможности исключают прямое называние их злодеями, но каждый из них возглавляет какую-то свою пирамиду, а рядом располагается другая, чуть пониже или повыше, а за ней еще одна, и еще, и еще...

   В криминальном мире Тиходонска не было единого хозяина, хотя несколько лет назад Иван Павлович Воронцов, известный в своей теневой жизни под кличкой Шаман, и предпринимал попытки им стать. Но изменить исторически обусловленные закономерности ему не удалось, вместо этого наступила скоропостижная и довольно странная смерть. По мнению компетентных тиходонцев, если бы не такая скоропостижность, то кончина Шамана была бы обычной для слишком прожорливых типов, живот которых лопается то ли от чрезмерного аппетита, то ли от автоматной очереди в упор.

   Сейчас за столом ипподромного ресторана сидели официальный глава воровской общины Крест, руководители подведомственных ему кодланов Север, Хромой, Лакировщик, Серый, Крот, Зевака, Никель, главарь нахичеванских Карпет, авторитеты «новой волны»: Итальянец с протезом вместо оторванной взрывом гранаты ноги, предводитель речпортовской группировки Валет, укрепившийся в последнее время Акоп Чебанян, единственный в интернациональном сообществе азербайджанец – руководитель азербайджанского землячества Гуссейн Гуссейнов, занявший место эффектно расстрелянного недавно Тахира, кореец Костя Ким, имеющий за собой до трехсот «солдат»...

   У каждого из них была своя территория, свой подданные, свой бизнес и свои интересы, а все вместе они делали погоду в теневом, да и в официальном мире Тиходонска. Обычно они сами и собирались на свои «столы», но сейчас здесь присутствовали и непредсказуемый Паша Биток, и представители молодых, злых и голодных: Угол, Питон, Коляша, Шакал, и другие отмороженные и борзые ребята, с которыми в обычных условиях не очень-то и считались.

   Посторонний в ресторан попасть не мог, прилегающие трибуны и служебные помещения были пустыми, только прогуливались «пехотинцы» охраны, которые по традиции еще давних воровских сходок не должны были иметь при себе оружия. Вдали, на той стороне огромного, начинающего зеленеть скакового поля, несколько конюхов выгуливали нервных, застоявшихся за зиму лошадей.

   – Братья бродяги, – произнес традиционное зоновское обращение высокий, костистый, похожий на Мефистофеля Крест. Сейчас он был не в костюме с галстуком, а в черной водолазке и широких зеленых штанах. В этой одежде вор чувствовал себя значительно удобней.

   – Собрались мы здесь потому, что дальше джафаровский беспредел терпеть невозможно...

   Широкий раздвоенный подбородок, развитые надбровные дуги, глубоко сидящие неопределенного цвета глаза, нос, больше напоминающий орлиный клюв, – все это придавало ему демонический вид. А может, такое впечатление создавала репутация – Крест был известен как «зоновский» вор, хранитель старого «закона». Тиходонский криминалитет помнил, как несколько лет назад он отправил на тот свет «вольного» вора в законе Черномора, отошедшего от «правильных» обычаев. Правда, потом Крест и сам отступил от замшелых воровских догм, но Черномору от этого лучше не стало.

   – А значит, люди должны решить сообща, как им надо поступать...

   Почти все положили вилки и ножи, только Биток отправил в рот очередную порцию сухой колбасы, да Шакал жадно глотал осетровую икру.

   – Многие жаловались на него, общество хотело разобраться, его самого послушать, поправить немного, но он нас всех оскорбил, а себя выше поставил...

   Крест говорил так, как привык за свою долгую воровскую жизнь, хотя многим его манеры и не были понятны. Молодая поросль, «новая волна» – все эти спортсмены, рэкетиры, бандиты прошли совсем другую школу. У них не было на руках традиционных для воров козырей – длинных сроков отсидки, признания в арестантском мире, специфических регалий, определяющих положение на иерархической лестнице. Да они и не собирались тратить многие годы на то, чтобы заработать эту лабуду, им нужно было совсем другое – деньги, причем немедленно и очень много. Поэтому своими козырями они избрали физическую силу, наглость и оружие, создали свои правила поведения, свои ритуалы, свой сленг. Воры жили по «закону», «спортсмены» – по «понятиям».

   На первых порах происходили столкновения – у воров никогда не было своих территорий или объектов, вор свободен и может работать везде. Но где бы вор ни был, он обязан платить в общак. Причем первоначальная идея заключалась в том, что в общак отдавался весь доход, а уже потом каждому выплачивалась его доля. У «спортсменов» идея совсем другая: взять под себя как можно больше земли и учреждений, собирать дань со всех, кто делает на них свой бизнес, и ничего никому не отдавать, ни с кем не делиться. Получалось, что воры должны платить «спортсменам» за работу на «их» территории, а те вовсе никому и ничего не должны.

   Начались «стрелки» – разборняки", стрельба и взрывы, «новые» оказались сильнее и, возможно, вытеснили бы воров из этой жизни, но в зонах власть воров оставалась безраздельной, а какой ты не есть грозный на воле, но рано или поздно вполне можешь оказаться за колючей проволокой, и тогда... В Тиходонске хорошо помнили историю бригадира Семена Плотникова по кличке Бык – куда как крут был, а попал в камеру и тут же стал петухом по имени Света, да так и сгинул в петушиных кутках лагерных бараков. Потому в конце концов по всей стране воры и «новые» пришли к компромиссу: «спортсмены» в общак отстегивают, воры на любой территории бесплатно работают, друг друга не трогают, в дела чужие не лезут.

   Так и повелось. Только торговым ларькам «крышу» делать куда доходней и безопасней, чем по карманам шарить, хаты бомбить или на бану углы вертеть. Постепенно различия между ворами и «новыми» стерлись и по роду занятий, и по внешности. Оказалось, что наколки запросто сводятся, железные «фиксы» легко заменяются золотыми или фарфоровыми, потертый клифт без проблем меняется на роскошный костюм... Часто и не поймешь – кто это там в членах правления заседает...

   И все же полного слияния не произошло: воры жили сами по себе, "спортсмены – сами по себе. И Крест, а в миру Олег Васильевич Калашников – респектабельный благообразный старец с резкими чертами лица и угрюмыми глазами, хотя и руководил воровской общиной, но для Итальянца, Кима, Битка или Гуссейнова паханом не являлся. То, что он открыл сходку, было данью почтенному возрасту и опыту в делах, подобных тому, которое рассматривалось – не больше. Но тем не менее слушали его внимательно, на Битка и Шакала несколько человек глянули с осуждением, и те жевать перестали. Потому что, несмотря на полную свою отмороженность, прекрасно понимали: упорешь здесь серьезный косяк – и вывезут тебя за город под горой конского навоза, никакая лихость не поможет. За этим столом нужно вести себя очень правильно и расчетливо.

   – Давайте, братья, друг друга послушаем, кто что думает про Джафара и его кодлу. – Крест замолчал и обвел сидящих за столом тяжелым взглядом.

   – Сколько можно терпеть! – темпераментно заговорил Итальянец – кучерявый черноволосый молодой человек с выпуклыми, блестящими, как маслины, глазами. Внешность определила прозвище, хотя, конечно, был он не итальянцем, а обычным чалтырским армянином.

   – Раз пришел на мою территорию деньги требовать, ему объяснили, кто здесь хозяин, но он ко мне не пошел, поджег два ларька и опять заявился, снова про деньги разговор... Я ему «стрелку» забил – он со всей своей бандой приехал, человек сто пятьдесят... И прет на рожон: уступай часть района, и все тут, иначе сейчас всех угрохаем! Не начинать же такую бойню из-за ничего: все знают, где моя территория, и что у него никакой территории нет – тоже знают!

   – Он всегда так поступает, – вмешался Миша Квасков по прозвищу Валет – высокий худощавый шатен с мощным, как у дятла, носом. – Соберет своих волков и провоцирует... Дело кончится большой кровью. Очень большой.

   – Уже была кровь! – темпераментно вставил слово Карпет – в миру Рубик Карапетян. Всегда небритый, с мешками под глазами и в черной одежде, он выглядел старше своих тридцати двух лет. – Его люди начали у нас в Нахичевани водку делать. Не сто бутылок разливают, не двести – «КамАЗами» спирт завозят, бутылки, этикетки – целые заводы пооткрывали. Мои пришли – они за ножи, палки, такая драка была... Хорошо, никого не убили, но наших троих сильно покалечили!

   Крест едва заметно прикрыл глаза, и Север – широкоплечий симпатичный вор с расплющенным носом и наглыми глазами – решил подвести итог обсуждению:

   – Мы говорим о том, что и так хорошо знаем. Джафар пришел в город незваным, разрешения на работу не спрашивал, мира не искал. Прет наперекор всем, на всех плюет и все время угрожает войной. Своим беспределом навлекает на город недовольство наших братьев с юга. Как он поступил с этим парнем из Абхазии?

   Среди сидящих прошел шумок возмущения. Эту историю знали практически все в криминальном мире города. Из Сухуми приехал гонец с двумя чемоданами ценностей. Старинные книги в драгоценных переплетах, антикварное золото и серебро времен Колхидского царства, изумруды, бриллианты... Гонец никого в Тиходонске не знал, воспользовался чьими-то рекомендациями и к несчастью своему вышел на Джафара.

   – Это богатство моего народа, оно не имеет цены, – объяснил он. – Но свобода дороже богатства. Мы боремся за свободу, и нам нужно оружие. Поэтому я обращаюсь к тебе, как к брату: возьми эти вещи и дай мне деньги. По справедливости. Не ищи выгоду на чужом горе, не грей руки на нашем несчастье. Помоги нам, и, когда мы победим, ты будешь самым почетным и дорогим гостем в моем доме.

   Джафар заглянул в чемоданы и сразу понял, какое сокровище оказалось у него в руках. Он обнял честного и наивного парня, кстати, своего ровесника, поцеловал его и сказал:

   – Будь спокоен, брат, я сделаю все, что смогу. Но мне нужно время. Это очень старые вещи, их нелегко оценить. Надо найти хорошего специалиста, надо подобрать коллекционера, который даст те деньги, которые они стоят. Я займусь этим прямо сейчас. А ты отдыхай и ни о чем не думай.

   После этого Джафар пропал. Гонец ждал его три дня, неделю, десять дней, две недели, искал и не мог найти. Но все-таки отыскал и назначил «стрелку». Бесконечно скрываться нельзя, когда-то надо прийти и дать ответ, каким бы он ни был. И Джафар приехал на трех джипах, с самыми беспощадными своими головорезами, а других в его окружении и не имелось. Парень пришел один, прошел сквозь кольцо бешеных волков и сел в машину к Джафару. Он был бледен, как смерть, но глаза горели ярким и очень опасным огнем.

   – Тебя обманули, брат, – сказал Джафар, отводя взгляд. – То, что ты привез, – дешевые подделки. Из-за этого у меня случились большие неприятности. Но я не сержусь на тебя, ты не виноват. Только лучше тебе уехать. И как можно скорей.

   Гонец вынул руки из карманов, в каждой была граната «Ф-1», которая разбрасывает осколки на двести метров. Зубами парень вырвал кольца предохранителей и выплюнул их под ноги подлецу.

   – Народ доверил мне свои ценности и свою свободу, – дрожащим голосом сказал он. – Ты украл и то и другое. Но ты не подумал, что я никогда не вернусь с пустыми руками, мне лучше умереть, чем навсегда опозорить имя своего рода. И я умру вместе с тобой и прямо сейчас.

   Джафар понял, что свора телохранителей не спасет его жизнь, если гонец разожмет сжатые до белизны в костяшках кулаки. Многие слышали эту историю с благополучным концом: негодяй подозвал своего слугу, дал команду, и через полчаса чемоданы вернули хозяину. Наверное, такую развязку придумали из извечного стремления к справедливости, потому что в жизни все случилось по-другому.

   – Успокойся, брат, – сказал он, честно глядя в замерзшие глаза гонца.

   – Никто не собирается тебя обманывать. Я рассказал, что не смог их продать. Разве за это я заслужил смерть? Сейчас я отдам тебе твои вещи, и делай с ними что хочешь!

   Он подозвал слугу и отдал приказ, да, видно, подмигнул, или у них было все заранее договорено, а может, в подлости великой понимали они друг друга с полуслова. Прошло время, слуга вернулся и сказал, что чемоданы в хранилище, человека с ключом сейчас нет, и забрать их можно будет только утром. Джафар на Коране поклялся, что утром вернет все до последнего камешка, и гонец вставил предохранители обратно. Потом они поехали к Джафару переночевать, а больше гонца никто не видел, зато благополучную концовку слышали многие. Не исключено, что ее запустил сам Джафар.

   – Правильно говорит Север, – зашумели сидящие за столом. – Из-за этого гада на всех нас позор падает!

   – Ни «законов», ни «понятий» не соблюдает, беспредел творит, войной грозит, ведет к большой крови, – подвел итог Север. И замолчал.

   Дело шло к концу. Оставалось принять решение. Никто не сомневался, каким оно будет. Но требовалось ясно сформулировать и проголосовать.

   – Что делать будем, братья? – Крест обвел всех взглядом и нарочно задержался на молодых «отморозках».

   – Мочить его надо! – выкрикнул Шакал.

   – Всех их мочить! И гнать из города! – поддержал Виток.

   – В землю зарыть! – хищно изогнул рот Угол.

   – На куски порвать! – рявкнул Питон.

   – Пострелять псин позорных! – поддержал друзей Коляша.

   Из-за этого и позвали сюда дерзкую малоавторитетную публику. Они-то сами, недоумки, считают, что зауважали их паханы, признали наконец. Будут потом хвастать среди таких же дебилов: «За одним столом с Крестом, Лакировщиком, Севером сидели, дела решали...» А в действительности все и так решено. От них только одно требовалось: сформулировать решение сходки, сказать то, что серьезному человеку вслух и открыто произнести ох как непросто! Потому что после таких слов обратного пути не бывает и ответ за них нужно очень крутой держать!

   – По-другому кто думает? В защиту Джафара есть слово? – старший пахан на сходке обязан задать такой вопрос, больше для проформы, потому что ежели настроения определились, то охотников идти наперекор всем обычно не находится. Потому Крест и спросил, требовательно обводя взглядом тиходонских авторитетов. В принципе это была уже не традиционная сходка: «новые» и «отморозки» ему не подчинялись – что захотят, то и скажут. Если будут несогласные, то форму справедливости трудно соблюсти, а если весь криминалитет города не объединится в желании очиститься от чужаков, то и затевать это большое и кровавое дело не стоит.

   Но Джафар не умел заводить друзей, он только плодил врагов. Вначале Север покачал головой, Итальянец, Валет... Карпет и Гуссейн печально, вроде через силу покрутили головами, и остальные повторили отрицательный жест.

   – Решение наше едино, – подвел итог Крест. – Что оставим Джафару и его пристяжи: Роберту, Султану – жизнь или смерть?

   Он снова посмотрел на Битка.

   – Смерть! – как и ожидалось, закричал тот.

   – Смерть! – эхом отозвался Шакал.

   – Решено! Что с остальными? – теперь Крест посмотрел на Севера.

   – Кровь пустить и выгнать из города, – буркнул вор.

   – Решено! – кивнул Крест. – Наши молодые братья растут и мужают, они принимают тяжелые решения. Думаю, надо поручить им Джафара с подручными.

   – Очень правильно, – кивнул Итальянец. – Пусть покажут свои силы.

   – Да, так и надо, – одобрил Карпет.

   Валет ничего не сказал, только усмехнулся одной половиной рта. Той, которую не видели Биток и Шакал. Он прекрасно понимал, что «отморозков» просто-напросто использовали, «обули». И все серьезные люди это понимали. Кроме самих «отморозков».

   – Нам это раз плюнуть! – хвастливо заявил Шакал. И вся его компания зловеще зареготала.

   – Ну и ладно, – кивнул Крест. – Тогда угощайтесь, гости дорогие, а то мы за разговорами совсем про еду забыли. Только я, извиняйте, оставаться не могу: важный разбор назначен, надо крови не допустить...

   В течение получаса разошлись и другие авторитеты. Только Паша Биток, Шакал, Боксер, Угол, Питон, Коляша и Погонщик допоздна жировали за дармовым столом, строили планы расправы с дагестанцами, пили много водки и пели блатные песни.


* * *

   Засада была поставлена по всем правилам ловли «на живца». Около девяти утра новенькая «девяносто девятая» цвета «металлик» с бумажными транзитными номерами на стеклах съехала с трассы Тиходонск – Москва и приткнулась между двумя начавшими зеленеть березками. Два мужика и баба, все в ярких спортивных костюмах, расставили походный комплект – складной столик и маленькие, будто игрушечные стульчики и, не торопясь, раскладывали богатую закуску рядом с литровой бутылкой «Смирновской». Тем самым они демонстрировали достаток и возможное наличие при себе, кроме автомобиля, крупных денежных сумм.

   Громкая музыка неслась из распахнутого салона, подтверждая беспечность и неосмотрительность людей, столь рискованно ведущих себя на одной из самых криминальных автодорог России. На данном участке за последние шесть месяцев подверглись разбойным нападениям десять точно таких компаний. Очевидно, действовала одна группа, во всяком случае, почерк был схожим. Преступников было трое, в одном случае четверо, действовали в масках, но несколько раз их лица удалось рассмотреть. Они захватывали машины, отбирали деньги и ценности, избивали потерпевших. В двух последних случаях владельцы автомобилей оказали активное сопротивление и были застрелены. Возможно, теперь подобная судьба ожидала и всех будущих жертв.

   Роль будущих жертв играли Гусаров, Попов и Смирнова. Они подготовились к самому жесткому обороту событий. Все трое под спортивными куртками были в легких защитных жилетах, способных остановить пулю из «макара». У бандитов имелись два «макара» и «ТТ», который прошибал любой жилет. Как повезет... Вооружены подставные были основательно: у мужчин двадцатизарядные «стечкины», у Смирновой малогабаритный девятимиллиметровый «малыш». В портфеле под столом дожидался своего часа крохотный пистолет-пулемет «кедр». Гусар скрывал под курткой рацию, настроенную на волну группы прикрытия.

   По шоссе почти непрерывным потоком катили автомобили, из них хорошо видна бесшабашная стоянка. Машина прикрытия замаскирована в ложбинке "в ста метрах к северу, примерно на таком же расстоянии к югу скрыта машина резерва с командиром группы. Преступники действовали дерзко и нагло, но вряд ли без проверки. Но как бы они ни проверялись, осмотреть все в округе они не могли. Другое дело, что очень мало шансов за то, что они появятся именно здесь и именно сейчас. Чтобы повысить эту вероятность, одетые в штатское гаишники сгоняют с обочин машины на всей протяженности тиходонского участка трассы. Проклиная сквозь зубы сволочных ментов, водители гонят дальше. А новенькая «девяносто девятая» с бесшабашными пассажирами стоит себе как ни в чем не бывало, видно, откупились, суки...

   Они пили воду, морщились, как от водки, и закусывали настоящей сухой колбасой, сыром, жареным цыпленком и невкусными парниковыми помидорами. Каждый контролировал свой сектор обзора, головой никто не вертел, на служебные темы не разговаривали, в эфир без надобности не выходили.

   – Хоть поесть без спешки, – с набитым ртом проговорил Гусар. – А то все на бегу да на бегу...

   – Это точно, – согласился Попов. – На последней диспансеризации язву нашли. От сухомятки да от нервов.

   У него было узкое лицо с выраженными носогубными складками и изборожденным морщинами лбом, седые волосы и глаза много повидавшего человека.

   – Я своему мужу не дам всухомятку есть, – сказала Смирнова. – Пусть домой ходит или термос берет...

   – Галка, ты ж вроде не замужем? – удивился Гусар. Про себя он подумал, что шансов завести семью у нее было немного.

   – Это потом, когда выйду! – улыбнулась девушка, обнажив большие неровные зубы.

   – Интересно, почему они по утрам нападают? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросила Смирнова.

   – Утром народ расслаблен, со сна... Гаишники еще на инструктаже. Да и меньше внимания привлекают. К вечеру обычно все машины шерстят: то ГАИ, то ОМОН, то ОНОН... Ладно, расскажите лучше анекдот!

   – Да чего-то и в голову не идут.

   Разговор не клеился. Во-первых, когда волнует тебя одно, а говорить надо совсем о другом, то делать этого совершенно не хочется. Во-вторых, хотя в глубине души каждый из «живцов» думал, что до дела не дойдет, реальная возможность боевого столкновения не поднимала настроения.

   – Погода хорошая, – откинулся на спинку стула Гусар. – Летом пахнет. Чувствуете?

   – Это землей. Пашня...

   Попов заметил, что красная «девятка» замедлила ход и, медленно прокатившись по обочине, вновь влилась в транспортный поток. Или хотели съехать на удобное для стоянки место, или... Если хотели съехать, то почему не съехали? Ведь то, что место занято, видно издалека – к чему тогда примеряться, сбавлять скорость?

   Он задумался: сказать товарищам или нет? Первое задание, как бы не прослыть паникером... Но Попов был достаточно опытен, чтобы не бояться за свою репутацию.

   – Красная «девятка», – сказал он, и Гусар с Галиной мгновенно насторожились. – Проехала медленно, будто присматриваясь...

   – Ну-ну, подождем... – неопределенно сказал Гусар, а девушка перестала жевать. Видно, от волнения кусок не шел в горло.

   Через десять минут «девятка» проехала обратно. Теперь ее заметил и Гусар: она шла из его сектора.

   – Та же? – отрывисто спросил он.

   Попов замешкался с ответом. Мало ли похожих машин... Но интуиция подсказывала, что это та же самая.

   – Она... Кажется, она.

   Молчание сгустилось. «Живцы» прекрасно понимали, что если щука, присматриваясь, дважды проплыла рядом, то на третий раз она попробует заглотнуть наживку. Все вокруг враз изменилось. Запахи расцветающей природы отошли на второй план, сквозь них все явственней пробивался зловещий дух смазанной оружейной стали. И все ощутили, что день довольно прохладный.

   – Идет, – ровным, но замороженным голосом произнес Попов.

   Небрежно развернувшись вполоборота. Гусар поднес ко рту стакан и тоже увидел, как красная «девятка» медленно, будто крадучись, съезжает с трассы в их сторону. Забыв сделать вид, что пьет, он поставил стакан обратно на стол и нажал клавишу передачи.

   – Красная «девятка», госномер не видим, идет на нас, – произнес он. До предполагаемого хищника оставалось около десяти метров, но стекло отсвечивало, и определить, кто находится внутри, было нельзя.

   – Назад, это менты, – истерический крик рванулся из рации, как только Гусар отпустил клавишу. – Назад, опалимся!

   Машина затормозила и на форсаже рванула обратно по своей колее. Попов выдернул тяжелый, отлично сбалансированный «стечкин» и сразу же поймал цель: нижний срез лобового стекла слева, напротив водителя.

   – Второй, они уходят, они слушают нашу волну, задерживайте, красная «девятка», номер в грязи! – поднеся рацию к лицу, возбужденно орал Гусар.

   «Девятка» нащупала задними колесами асфальт, со скрежетом развернулась. Автомобильный поток резко смялся, послышался скрип стираемых о шершавое полотно протекторов, где-то лязгнули бамперы.

   – В машину! – крикнул Попов и прыгнул за руль.

   – Галка, оставайся, собери здесь все! – Гусар подхватил сумку с «кедром» и упал на соседнее сиденье.

   – Чего ж не стрелял? – по инерции бросил он и тут же понял, что сморозил глупость. По действующим правилам никаких оснований для применения оружия не имелось.

   Попов развернулся на месте и дал газ, но тут же нажал на тормоз: выезд на трассу закрывали сгрудившиеся машины. Коренастый крепыш с короткой стрижкой, выскочив из «Волги», напирал на растерянного простоватого мужичка, сидящего в «Москвиче».

   – Надо дистанцию держать! Раз в зад ударил – значит, и виноват!

   – Да кто ж так тормозит! Откуда я знал, что ты встанешь?

   Попов вдавил клаксон. Но рев сигнала не мог перекрыть голосов спорящих.

   – А видел этого козла? Он прямо под меня выскочил!

   – Вот и надо было его бить!

   – Сейчас я тебя бить буду!

   Гусар с автоматом в руках выскочил из машины.

   – Дорогу, падлы, перестреляю всех!

   Спорщики шарахнулись в стороны и мигом освободили выезд. Машина оперативников понеслась по шоссе. Красного пятна впереди видно не было.

   – Мы их не видим, – сказал Гусар в рацию. – Идем на север.

   – Так и идите, мы свернули направо, на проселок.

   – Осторожно, они нас слышат!

   – Хер с ними! Все равно никуда не денутся. Пусть слышат: «Вы, суки, в кольце, сдавайтесь, если жить хотите!»

   – Отсосешь, мусор! – противным гугнивым голосом отозвалась рация.

   – Что?!

   Прикрытием командовал Рывков – командир группы захвата СОБРа, который по крутости занимал второе место после Литвинова, ненамного отставая от него.

   – Я тебя на куски порву!!! Всех вас!!! Кто не поднимет лапы сразу – трупы!!!

   – Не нервничай. Рома! – послышался спокойный голос Волошина. – Пусть поговорят. Вертолету легче пеленговать. Но если не Сдадутся, я тебя за руки держать не буду, отойду в сторону.

   Всем участникам преследования было ясно: никакого вертолета с пеленгатором нет – не в ЛосАнджелесе живем и даже не в Коламбусе. А если бы вдруг он откуда-то и взялся, то Волошин никогда бы про него не сказал. Это психологический прием, давление на психику. У преследуемых должно создаться впечатление, что деваться им некуда и единственный выход – сдаться. Сдаться, может, и не сдадутся, а нервничать будут сильно, ошибок наделают, что уже хорошо для тех, кто их ищет.

   – ГАИ перекрыть трассу и прилегающие проселки, – тем же спокойным голосом говорил Волошин. – Участковым инспекторам обеспечить контроль в поселках и других населенных пунктах. Дивизии внутренних войск приступить к прочесыванию местности. Двумя полукольцами – с севера и с юга...

   Все это было чистой воды туфтой. Волошин командовал конкретной операцией и руководил только ее участниками. Он не мог отдавать приказы ни ГАИ, ни участковым, ни тем более внутренним войскам, которые подчинялись напрямую Москве. К тому же подобные указания не дают по рации для оперативной связи, у нее и радиус действия-то до двух километров... Но в кино все показывают именно так, и бандиты решат, что обложены со всех сторон. Это деморализует. Судя по тому, что ублюдок в рации заткнулся, Волошин достиг своей цели.

   Они гнали по трассе около сорока километров, до рубежного контрольно-пропускного поста ГАИ, на котором по команде УВД уже действовал оперативный план «Фильтрация». Из узкой щели в асфальте торчали зловещие шипы системы принудительной остановки «Еж», и выходящий на север транспорт объезжал их и медленно двигался по узкому, огороженному желтыми стальными трубами коридору под бдительным взглядом двух автоматчиков в тяжелых бронежилетах и обтянутых камуфляжной тканью касках.

   Гусар переговорил с ними и обескураженный вернулся в машину.

   – Не было, – ответил он на немой вопрос напарника. – Не проходила.

   Попов развернулся. Похоже, что первый раунд бандиты выиграли. Или ушли по грунтовке, или просто свернули в любом подходящем месте и спрятались в придорожной лесополосе. А может, у них логово неподалеку, и красная «девятка» уже стоит в гараже или сарае... Нет.

   – Они ее бросили.

   – Что? – повернулся Гусар. – Ты о чем?

   – Они бросили машину, – повторил Попов.

   – Откуда ты знаешь?

   Валера пожал плечами:

   – Просто вдруг подумал...

   – Ах, подумал...

   Гусар иронически улыбнулся и принялся насвистывать веселый мотивчик. Попов поморщился.

   – Кончай свистеть. Примета плохая.

   – Ты веришь в приметы?

   – Слишком часто они у меня сбывались.

   Тон у напарника был такой, что Гусару расхотелось шутить.

   – А ведь ты работал по схожему делу?

   Валера кивнул.

   – В девяностом. РД «Трасса». И дороги контролировали, и засады ставили, и на «живца» взяли. С другом – Сашком Сергеевым.

   – А правда, что ты тогда двоих застрелил? И мента, своего бывшего напарника?

   – Какой он «свой»?! Шкура бандитская!

   Разговор был явно неприятен Попову, но Гусар этого не замечал. Неожиданно ожила рация. Сквозь шумы и шорохи эфира пробился голос Волошина:

   – Нашли машину. На шестнадцатом километре, в кустах, за пригорком. Третий, Второй, поиски прекращайте, возвращаемся на базу. Как поняли?

   – Второй понял, – сразу же ответил Рывков.

   – Третий понял, – произнес Гусар и тут же вновь обратился к напарнику: – Как же ты это почувствовал?

   – Не знаю.

   – Интересно... Слушай, а может, это оттого... – Гусар осекся, но не удержался и довел вопрос до конца:

   – Ты вообще сколько людей убил? Говорят, много...

   Попов нажал на тормоз. Ставшие намертво колеса оставили на асфальте черные полосы. Гусара бросило вперед, и он чуть не расшиб голову о лобовое стекло. Мощным захватом Попов ухватил его за ворот и подтащил к себе. Дикое выражение лица и вытаращенные безумные глаза напарника испугали Гусара больше, чем неожиданное торможение.

   – Ты что? Валера, что с тобой?!

   – Кто говорит?! Кого я убил?! Сколько «много»?!

   – Успокойся, ты что... Ив многотиражке писали на День милиции... Один, что из окна стрелял, и этих двое...

   Захват разжался. Гусар кулем обмяк на сиденье. Так же обмяк рядом и Валера Попов.

   «Он трекнутый! – подумал Гусар, но произносить что-либо вслух поопасался. – Вот пришел новичок на нашу голову».

   – Садись за руль, я не могу вести. – Попов вытянул перед собой трясущиеся руки. Он тяжело дышал, глаза налились кровью.

   Они поменялись местами. Гусар тоже был на взводе и потому не набирал скорости, прижимаясь к кромке шоссе. Но полотно было узким, и сзади раздраженно сигналили. Параллельно дороге тянулся широкий проселок, и он свернул на него.

   – Ну ты даешь! – наконец произнес Гусар. – С чего ты так взвился?

   – Извини, браток, нервы... У меня много всякого было, одно время чуть крыша совсем не съехала... Стрельба так просто не проходит... Ты лучше эту тему не задевай. Лады?

   Гусар кивнул. Он знал, что каждый случай применения оружия вызывает у сотрудника стресс, но не понимал, почему столь острую реакцию новый напарник дал спустя много лет после происшедших событий. Если бы он знал, что Валера Попов входит в сверхсекретную спецгруппу «Финал», исполняющую смертные приговоры, и что на его счету, кроме официальных трех убитых преступников, и несколько десятков «исполненных» осужденных, он бы его поведение понял.

   Проселок отдалился от шоссе, нырнул за неширокую лесополосу.

   – Смотри, заедем в Тмутаракань, назад не выберемся, – примирительным тоном сказал Попов. Ему было неловко за свою вспышку, хотелось снять отчетливо чувствующуюся в машине напряженность.

   – Не боись, – нейтрально ответил Гусаров. – Дядя Юра если завезет, то и обратно вывезет...

   Он явно не хотел поддерживать разговор, и Попов тоже замолчал. В его второй, тайной, жизни было много забот, и, хотя с годами он научился отключаться, полностью это не удавалось никогда. Ночные отлучки, стрессы и вызванное ими странное поведение серьезно осложнили семейную жизнь: Валентина постоянно скандалила, упрекала в изменах и пьянстве, кричала, что у него «протекает крыша»...

   Упреки имели реальные основания: после исполнения члены спецгруппы выпивали по двести пятьдесят, чтобы расслабиться, и домой он приходил с запахом. И насчет «крыши» – начались видения: то расстрелянный зек, то галоши Ивана Алексеевича Ромова – первого номера «Финала», исполнителя, непосредственно нажимавшего на курок, то просто распахнутый на земле или асфальте люк...

   Валентина уезжала в деревню к родителям, потом возвращалась, потом снова уезжала... Бросить это дело было нельзя – не детские игрушки, тут действует принцип: вход – руль, выход – два. Постепенно он притерпелся, а когда при задержании «трассовиков» погиб Сергеев, пришла злость на всех этих мерзопакостных тварей, и исполнения пошли гораздо легче, а видения исчезли без следа. К тому же их становилось все меньше и меньше: безудержному росту насилия и убийств сопутствовал необъяснимый процесс гуманизации, большинство нелюдей получали помилование, и «Финал» практически остался без работы.

   В прошлом году исполнили только двоих: прогремевшего на весь мир тиходонского маньяка, изнасиловавшего и убившего пятьдесят женщин, девочек и мальчиков, да главаря банды, терроризировавшей несколько лет весь юг России и оставившей за собой восемнадцать трупов. Теперь и вовсе на СК объявили мораторий, в особом блоке Степнянской тюрьмы заново родились два десятка самых отвратительных и кровавых негодяев последнего времени, которым даже гуманнейший в мире суд не счел возможным сохранить жизнь. Кому выйдет польза от такого рождения, Попов не понимал.

   – Гля, какой чудик! – усмехнулся Гусар, и Попов вынырнул из мрачного мира спецгруппы «Финал». – Жарко ему стало!

   Чуть в стороне, за редкой полоской деревьев, шел человек в майке.

   – Видно, самогона обкушался, – веселился Гусар и приглашал к веселью напарника. Очевидно, он тоже дозрел до примирения.

   Но Попов не развеселился. Напротив, человек ему не понравился. Очень не понравился. На улице около пятнадцати градусов, ветерок – очень неподходящая погода, чтобы раздеваться. И зачем идти в стороне от дороги, по рыхлой земле, прячась за двумя рядами лесополосок? Обычные странности, на которые имеет право любой гражданин нашего причудливого государства? Но если что-то странное встречается в зоне поисков особо опасных преступников, оно подлежит обязательной проверке.

   Валера еще не успел ничего сказать, как человек в майке повернулся и побежал через поле, глубоко увязая в пахоте.

   – Я здесь выскочу, а ты попробуй объехать с той стороны, – скомандовал Попов и через секунду огромными прыжками несся по распаханной земле, фиксируя все внимание на том, чтобы не попасть в нору или какую-нибудь ямку – это верный шанс сломать ногу.

   До человека в майке было метров двести, но он постепенно терял темп, а взвинченный Попов, наоборот, прибавлял ходу, и если бы у этой гонки нашлись зрители, то они, несомненно, сделали бы ставку на оперативника. А тут еще вмешался случай. Преследуемый, очевидно, не знал, как надо бегать по пашне, и вдруг, взмахнув руками, грохнулся во весь рост.

   Пока он поднимался, Попов сумел изрядно сократить расстояние, во избежание неприятных сюрпризов он обнажил ствол и выстрелил вверх, справедливо рассудив, что с учетом важности операции списать патрон не составит большого труда.

   К его удивлению, человек в майке сразу же остановился и поднял руки. Обычно обильно насыщающий кровь адреналин гонит преследуемого дальше, он не обращает внимания на стрельбу до тех пор, пока пули не начинают свистеть вокруг головы, а иногда в горячке продолжает бежать и тогда, когда получит ранение. А тут сразу стал! Странно...

   Перейдя на шаг и успокаивая дыхание, Валера приблизился почти вплотную. Перед ним стоял парень лет двадцати трех, с круглой крестьянской физиономией, растрепанными светлыми волосами и маленькими беспокойными глазками. Он тяжело дышал, по бурачного цвета лицу стекали крупные капли, мощная грудь раздувалась, как кузнечные мехи. Кроме майки, на нем были тренировочные штаны, будто подобранные на свалке. Остро пахло землей, потом и страхом.

   – Кто такой? Почему бежал? – Попов предусмотрительно остановился в двух метрах, направив «стечкин» в живот задержанному.

   – А ты кто такой? Чуть не застрелил! Я у тебя-то денег не брал!

   – Каких денег? – недоуменно переспросил опер. У него появилось неприятное ощущение, что произошла ошибка.

   – Никаких не брал! Это наши с Мишкой дела! Он и так мне рубаху порвал да по шее настукал... Я ж ему сказал: завтра отдам! А он тебя подослал...

   Парень был как парень, с налетом наглецы и приблатненности, но таких сейчас – каждый пятый. И все же Попову что-то в нем не нравилось.

   – Откуда идешь?

   Тот ткнул большим пальцем за спину.

   – Из Яблоневки. Хотел в автобус сесть – и в город.

   – Документы есть?

   Парень усмехнулся.

   – Какие документы? Я к брату зашел по-домашнему. А обратно вообще голым иду. Да меня тут и без документов все знают. Кузины мы. Я младший – Борис, а Мишка на три года старше...

   На другом конце поля появился Гусар. Выйдя из машины, он делал какие-то знаки.

   Попов шевельнул пистолетом.

   – Вперед! Руки не опускать!

   И сам двинулся за прихрамывающим «Борисом Кузиным», сохраняя двухметровую дистанцию и держа оружие наготове.

   Парень ему определенно не нравился, хотя рассказанная история была довольно правдоподобной, к тому же легко проверялась.

   Гусар широко улыбался.

   – Попался, дружок? Что ж ты мундирчик сбросил и автомат обронил?

   – Ты чо туфту гонишь! – агрессивно окрысился задержанный. – Какой автомат?

   И тут Попов понял, что ему не понравилось. Голос. Именно эти гугнивые нотки он слышал из рации.

   – Ах ты, сука! – правая рука была занята пистолетом, и он ударил левой. «Кузин» опрокинулся на землю.

   – Ты кому отсосать предлагал?

   Удар ногой пришелся в бок.

   – Колись, падла, а то прямо здесь шлепну, как тебе и обещали!

   Попов прицелился в наглую харю, прямо между мутноватыми от бессильной злобы глазами. «Кузин» испуганно закрылся ладонью.

   – Стой, кончай... Хер с вами, поколюсь! – выдавил он из себя. – Только в машину сажайте, идти не могу, нога болит...

   – Проверь его, – сказал Попов.

   Хотя под легкой одеждой оружия не скроешь, срабатывал основной ментовской инстинкт: убедиться, что задержанный не представляет опасности. Те, кто забывал об этом важном правиле, расширяли кругозор оставшихся в живых: оказывается, второй нож может быть спрятан в носке, или заточенный электрод вшит в нарукавный шов, или пластит закатан в нижнюю часть майки... Вид зарезанного, заколотого или взорванного милиционера повышает бдительность его коллег в сто раз эффективней, чем регулярные занятия по служебной подготовке. А у Попова за спиной была особая практика: приговоренные к смертной казни прибегают к таким ухищрениям, которые не придут в голову самого опасного преступника. И специальные информационные обзоры практики работы «Финалов» по всей стране подняли его бдительность на недосягаемую высоту.

   – Руки, ноги в стороны! – «стечкин» больно клюнул «Кузина» в затылок.

   – Ноги шире, а то яйца отшибу!

   Гусар провел ладонями по телу, от шеи до щиколоток, осмотрел карманы. В правом оказался пейджер.

   – «Новый русский»? – зло спросил Попов. – Бизнесмен херов! Посмотрим, что тут у тебя записано...

   Он нажал кнопку памяти. Все сообщения были стерты, кроме одного, последнего: «В восемь на Северной трассе».

   – Это тебе вроде команду дали? Или с дружками сговаривался?

   Ответа не последовало.

   На задержанного надели наручники и засунули в машину. Потом Гусар шепотом ввел напарника в курс дела.

   – Волошин передал: нашли милицейский мундир и неподалеку автомат. Я сразу понял, почему этот пидер в майке ходит. Сейчас привезем его и примерим...

   Через десять минут они были на месте. Красная «девятка» с распахнутыми настежь дверцами оказалась спрятанной за заросшим кустарником бугорком вдали от дороги. Ждали приезда следователя и экспертов, но вокруг уже кипела работа: гаишники в форме охраняли территорию, группа Волошина почти в полном составе обшаривала кустарник и лесополосу.

   Форма сержанта милиции оказалась задержанному впору.

   – Прямо красавчик! – удовлетворенно сказал Волошин, поигрывая широким ремнем – Как он назвался?

   – Кузиным, – пояснил Попов. – Сказал – в раскол идет!

   – Она на сто человек налезет! – огрызнулся тот. – Когда бьют да пушкой пугают, во всем признаешься... Я знать ничего не знаю!

   – Ах ты, сволочь! – Попов дал «Кузину» затрещину, круглая голова мотнулась, как волейбольный мяч после хорошей подачи.

   – Знакомьтесь: Миша Печенков! – торжественно произнес Волошин. – Служил во втором взводе моторизированного батальона внутренних войск. Вот, сам же и записал на ремне. А когда пошел «на дело», забыл стереть... Развернув ремень, Волошин показал неровную синюю надпись.

   – Ничего я не записывал! – враждебно отрезал задержанный. – Вы все сами написали... Волошин улыбнулся.

   – Разберемся, Миша. Во всем разберемся...


* * *

   Успешно проведенная операция давала повод отдохнуть, обычно отдых выливался в пьянку в одном из служебных кабинетов либо в шашлычной на Левом берегу, но сегодня Лис нарушил традицию и уклонился от предложения товарищей. Заехав в банк, он пересел из служебной серой «Волги» в изумрудно-зеленый «БМВ» и не торопясь покатил в старый центр, на улицу Сенную, известную тем, что до революции на ней располагались все дома терпимости Тиходонска.

   В те времена городской голова считал, что пороки должны быть сосредоточены в одном месте: тогда их легче контролировать и держать в узде. К тому же порок признавался официально и получал правовые и санитарные ограничения: возрастной ценз, обязательная регистрация в полиции, регулярно продлеваемый «желтый билет», еженедельные строгие медосмотры, инструкция, детально регламентирующая «обустройство дома терпимости и порядок проведения осуществляемых в нем сношений».

   Но при всей официальности промысел считался постыдным, и эта постыдность, распространялась не только на самих девок, но и на всех к нему причастных, включая мадам Соловьеву – главную хозяйку Сенной. Обладательница большого состояния, она пыталась проводить благотворительные лотереи и жертвовать на борьбу с чахоткой, но тиходонское общество ее не принимало, и невозможно представить, чтобы табачный фабрикант Асмолов, зерновой король Парамонов или кто-то еще из солидных заводчиков или купцов удостоил бандершу своим вниманием и хотя бы поздоровался с ней, не говоря уж о том, чтобы дружить домами или вести совместные дела.

   Даже когда она захотела купить особняк в приличном районе, то потерпела фиаско: только узнав о личности покупателя, продавцы немедленно снимали недвижимость с торгов. В конце концов Соловьева переселила одно свое «заведение», отреставрировала старинный трехэтажный дом в стиле ампир и поселилась там же, на Сенной, что общество посчитало весьма символичным.

   Она устраивала приемы с икрой и шампанским, к кованым воротам особняка съезжались на шикарных экипажах респектабельные на вид господа во фраках, с орхидеями в петлицах, при цилиндрах и дорого инкрустированных тростях, их сопровождали нарядно разодетые спутницы, но в те времена мишура не могла заслонить сути: это было псевдообщество – спекулянты, картежники, ипподромные жучки, маклеры, биржевые мошенники и прочий темный, сомнительно разбогатевший люд.

   Они могли хвастать друг перед другом золотыми портсигарами, но не визитными карточками городского прокурора или губернатора. Их не принимали в приличных домах, и порог дома Соловьевой не переступала нога ни члена городской Думы, ни профессора местного университета, ни даже рядового городового или агента уголовно-сыскного отделения. Разве что в служебных целях, потому что если бы полицейский позарился на халявную икру содержательницы борделей, то уже на другой день с треском вылетел бы со службы.

   «БМВ», мягко катил по Липовой аллее. За тонированными стеклами проплывали трех-четырехэтажные виллы под ломаными, крытыми черепицей крышами. Раньше проститутки жили на Сенной, налетчики на Бргатяновке и Нахаловке, купцы и дворяне – на Садовой. Сословные условности канули в Лету, так же, как гипертрофированные представления о чести и излишняя щепетильность. Наступила демократия, и все перемешалось.

   На Липовой аллее селились и прокуроры, и криминальные коммерсанты, и откровенные бандиты, и городские руководители, и милицейское начальство. Участок к участку, с общими заборами. Официальных чиновников сомнительное соседство не смущало, они делали вид, что вообще не видят тут никакой сомнительности, а криминалу близость к гражданскому и правоохранительному руководству только льстила и позволяла укреплять добрососедские отношения, переводя их нередко в дружескиделовые. У задерживаемых бандитов изымали целые пачки визитных карточек самых ответственных должностных лиц, и это тоже никого уже не смущало.

   Хотя руоповская «Волга» содержалась в отличном состоянии и благодаря форсированному; движку могла развивать на трассе до ста восьмидесяти, пересев в «БМВ», Лис чувствовал, что оказался в другом веке. Но разъезжать на нем постоянно он считал неприличным, так же, как дружить с бандитами. Поэтому пользовался шикарной «тачкой» только изредка – когда надо было показать «крутизну» или произвести впечатление. И то и другое случалось редко: крутизна Лиса и так была широко известна, а уж заинтересованным лицам – на сто процентов, а производить впечатление было не на кого...

   Выехав наконец на Сенную, он свернул под «кирпич» и по трамвайным рельсам проехал полквартала. Здесь, у обветшалого четырехэтажного здания, стояли на булыжной мостовой и асфальтовом тротуаре с полтора десятка машин, среди которых имелись и «девяносто девятые», и несильно подержанные иномарки, и даже новый «Опель». Богато живут нынешние студенты!

   Лис взглянул на встроенные в панель приборов часы. До звонка оставалось десять минут. Слегка откинув кожаную спинку сиденья, он развалился поудобней и закрыл глаза, вспоминая, как познакомился с Ребенком...

   Две недели назад подполковник Коренев зашел в Дом моды. Интересовали его не новейшие образцы одежды и даже не манекенщицы, а каналы, по которым ОПГ Саймона отбирала красивых девушек для продажи в Турцию, Азию и Европу. Группировка была разгромлена, главарь и его ближайшие приспешники находились под стражей, несколько человек бросились в бега, а следствие шло полным ходом.

   В отличие от банальных торговцев живым товаром, которые вербуют рядовых заурядных дурех якобы для работы официантками и танцовщицами, Саймон отбирал элитный материал: фотомоделей, манекенщиц, победительниц конкурсов красоты, слушательниц Академии хороших манер – современного варианта института благородных девиц. Никаким благородством уготованное им занятие и не пахло, но обставлялось все так, что заподозрить неладное не могли ни молодью девушки, ни их близкие. Наживкой служили известные журналы с глянцевыми фотографиями тиходонских девушек, судьбой которых, и все это знали, занимался именно Саймон. Кандидаткам предлагалась блистательная карьера топ-моделей, звезд рекламы всемирно известных фирм и даже контракты на киносъемки...

   – Пока, конечно, не Голливуд, – извинялся Саймон. – Для начала Италия, Испания, ну а потом, как себя покажешь...

   Девчонки оценивали откровенность Саймона и были преисполнены решимости показать себя с наилучшей стороны и покорить кинематографический Олимп. Для закрепления эффекта Саймон как будто невзначай демонстрировал фотографии, на которых он был запечатлен с известными режиссерами и актерами мирового уровня. Фотографии были настоящими и делались на кинофестивалях. Осведомленные лица знают, что попасть в компанию со знаменитостями на снимке гораздо легче, чем познакомиться с ними, не говоря уже о том, чтобы вести с ними какие-то дела, но неискушенные провинциалки об этом, естественно, не подозревали.

   Так же, как не подозревали, что роскошные глянцевые фотографии их землячек в знаменитых журналах были поддельными. То есть сами фотографии, конечно, были настоящими, но к «Плейбою», «Космополитену», «Вог» или «Эль» никакого отношения не имели. Просто-напросто люди Саймона печатали несколько разворотов в высококачественной финской типографии, а потом вшивали в подходящий журнал...

   Короче, солидность предлагаемого мероприятия никаких сомнений не вызывала, перед отправкой каждая счастливица получала по пятьсот долларов, что подтверждало высочайший уровень сервиса саймоновской фирмы и искреннюю заботу о питомицах. А потом все шло как обычно, с некоторыми вариациями: вместо третьесортных борделей девушки вначале попадали к богатому турку, немцу или итальянцу, заказавшему русскую красавицу по тому же поддельному журналу и платившему не только за красоту, но и за несуществующую «знаменитость», которая, как известно, обходится дороже всего остального.

   Перед передачей заказчику с девушкой работали психологи, убеждающие, что «покровительство» влиятельного иностранца необходимо для дальнейшей карьеры. Привычные к такому подходу красавицы соглашались, жизнь у них действительно складывалась красивая и безбедная, а взамен требовалось только то, что у каждой женщины от природы имеется в избытке, что не растрачивается и не иссякает и использование чего доставляет удовольствие и ей самой.

   К тому моменту, когда девушка начинала задавать вопросы об устройстве будущей карьеры (а некоторые забывали о карьере и проявляли больший интерес к устройству личной жизни), срок контракта заканчивался. Случалось, что он перерастал в брачный контракт: Маша Косарева вышла замуж за турецкого нефтяного магната, Сима Федоскина – за греческого судовладельца... Валерию Архипову оставил в своем гареме султан Брунея, что в глазах общественного мнения приравнивалось к замужеству, хотя таких «жен» у султана было триста пятьдесят, но, в конце концов, у каждого народа свои обычаи; на эту странность можно закрыть глаза и опускать ее при рассказе знакомым. Например: «Моя-то Валерочка прекрасно вышла замуж! За самого султана Брунея, это вроде как король! Да, да, а она вроде королева...»

   Фирма Саймона максимальным образом использовала такие положительные примеры: статьи в газетах, видеоприветы, письма счастливо устроившихся тиходонских красавиц – все это лило воду на мельницу ОПГ.

   Некоторых девчонок после незавершившегося свадьбой медового месяца все-таки удавалось пристроить в какое-нибудь рекламное агентство: объективные данные у них были, а Саймон с лихвой покрывал свои затраты уже первым контрактом. Это тоже относилось к положительным примерам и так же широко освещалось в местных газетах.

   А остальные оставались неустроенными, и их-то ОПГ Саймона отжимала насухо: вначале работа по вызовам, потом в дорогих гостиницах, потом в отелях среднего класса и так далее – неудачницы проделывали путь наверх по лестнице, ведущей вниз. Здесь использовались совсем другие стимулы: кулак, ремень, раскаленный утюг, наркотики... И заканчивался путь несостоявшейся кинозвезды в низкопробных турецких или итальянских борделях.

   Для последней категории тиходонских красавиц нередки были убийства, самоубийства, смерть от передозировки героина, и хотя эти факты саймоновской организацией не афишировались, но Интерпол собрал необходимый материал, который и послужил основанием к возбуждению уголовного дела.

   Поскольку все связанные с красавицами мероприятия проводились на базе Тиходонского Дома моделей, то Лис хотел установить, каким образом и через кого саймоновская ОПГ поддерживала с ним связь, кто из администрации помогал вести отбор девушек, а самое главное – делалось это бескорыстно и по незнанию или имело место обычное соучастие.

   Поплутав по безлюдным коридорам, он пошел на тихую музыку и оказался в пустом и темном демонстрационном зале. Шла репетиция, и на освещенном подиуме стояла девочка, как ему показалось, лет четырнадцати. Грубые, казенного вида туфли, толстые коричневые чулки «в резинку», темно-синие юбка и жакет с золотыми пуговицами, белая блузка, пионерский галстук, короткие косички с синими бантиками. Двумя руками перед собой она держала ранец-портфель. Вид у девочки был печальный.

   – Опять двойка? – спросил Лис.

   – Ага, – безучастно кивнула она.

   Вокруг ходил фотограф, примеряясь кодаковской камерой с разных ракурсов. Вспыхнула вспышка, еще одна.

   – Надень ранец на спину.

   Девочка выполнила команду. Снова блиц.

   – Пройдись.

   – Нет, так не годится! – раздался громкий женский голос. – Галстук себя не оправдывает – это атрибутика ушедшего времени. Надо заменить маленькой бабочкой с висящими уголками в цвет костюма. А для оживления модели банты сделать красными. И пуговицы выглядят аляповато...

   – Но такие пуговицы всегда были принадлежностью школьной формы...

   – Тогда было другое время! В основе школьного стиля лежали единообразие и строгость военного обмундирования. Сейчас поддерживать милитаристские подходы просто глупо. Надо искать новые формы!

   По другую сторону подиума сидели несколько женщин. Две из них спорили, если робкие возражения на безапелляционные указания можно назвать спором.

   – Где можно найти директора? – спросил Лис.

   – До конца коридора и на второй этаж, – сказала обладательница громкого голоса.

   Он пошел в указанном направлении и нашел директорский кабинет, но дверь оказалась запертой. Прождав двадцать минут и безуспешно попытавшись разыскать хотя бы заместителя, Лис решил уходить. Теперь из демонстрационного зала неслась бодрая мелодия, и он, сам не зная зачем, вновь зашел туда.

   Картинка переменилась, и явно в лучшую сторону: по длинному помосту прогуливалась девушка в красном закрытом купальнике и туфлях на шпильке. Уходящие за верхнюю линию бедер вырезы купальника и высоченные каблуки удлиняли ноги модели до невероятности. Как завороженный. Лис подошел вплотную. С трудом оторвавшись от стройных ножек, он переводил взгляд все выше и выше...

   Не очень развитые бедра, узкая талия, слегка впалый живот, проступающие сквозь ткань реберные дуги, небольшая грудь, тонкие, но с крепкими запястьями руки, покатые плечи с чуть выступающими ключицами, длинная, горделиво изогнутая шея, гордо посаженная маленькая головка, узкий подбородок, безупречный овал лица, ярко накрашенные небольшие губы, аккуратный нос с тонкой спинкой и чувственными крыльями, большие миндалевидные голубые глаза, удивленно вскинутые полукружья бровей, высокий лоб, гладко зачесанные и собранные на затылке блестящие волосы.

   Красивая шатенка с голубыми глазами, чуть больше двадцати, особых примет нет... Лис мог с первого захода составить подробный и фотографически точный словесный портрет. Ему даже показалось, что он смог бы ее нарисовать, хотя склонностей к изобразительному искусству за подполковником Кореневым никогда не водилось.

   Девушка шла весело и упруго, под тонкой атласной кожей перекатывались тугие, явно тренированные мышцы. «Значит, занималась спортом, скорей всего художественной гимнастикой. Может быть, бальными танцами», – дополнил словесный портрет Лис. Очевидно, его взгляд был слишком пристальным и настойчивым. Девушка приостановилась и пластично развернулась прямо перед ним.

   – А теперь пятерка! – она улыбнулась.

   Лиса словно жаром обдало. Четырнадцатилетняя школьница в грубых чулках и дурацкой школьной форме и эта очаровательная молодая женщина оказались одним и тем же лицом! Как можно так измениться за полчаса? Невероятно...

   Тертый, битый и стреляный опер, один из лучших сыщиков Тиходонска, столбом стоял перед опустевшим подиумом и не знал, что делать. Вид у него был растерянный и глупый. Но изощренный мозг, привыкший находить хитроумные выходы из самых запутанных и нестандартных ситуаций, подсказал, как вести себя дальше. Лобовой опрос администрации малоэффективен, его можно поручить кому-то из подчиненных. Более перспективно агентурное проникновение, и этой сложнейшей линией должен заниматься, конечно, начальник оперативного отдела лично. А в качестве информатора надо привлечь кого-то из сотрудников, знающих здешнюю жизнь изнутри. Например, эту красивую манекенщицу. То, что общение с ней будет приятным, окажет благоприятное воздействие на оперативный контакт и будет способствовать достижению нужного результата.

   Компромисс с самим собой был достигнут, и в сквере у выхода из Дома моды сидел не пораженный стрелой Амура старый идиот, поджидающий девочку, которая годится ему в дочери, а опытный оперативный сотрудник, настроенный на целевую вербовку.

   Лис ждал ее около часа и чуть не пропустил, потому что на улицу вышла не неуклюжая школьница, и не стройная красавица, а обычная девчонка с распущенными по плечам волосами, в светлом плаще, джинсах и видавших виды кроссовках. "С такой способностью к перевоплощению хорошо работать в «наружке», – пришла дурацкая мысль, которую он тут же отогнал. Грубая и рискованная работа совсем не подходит для этой девушки...

   Лис поднялся со скамейки, когда модель проходила мимо, они встретились взглядами.

   – Извините, – неловко сказал он. Девушка не остановилась, Пришлось пойти следом, приноравливаясь к быстрому размеренному шагу.

   – Можно угостить вас мороженым? – в голову пришла фраза, которую он не произносил лет двадцать.

   – Еще не время. Через месяц – другое дело, – не поворачивая головы, ответила она. Но тон не был ни враждебным, ни холодным, каким обычно отшивают неприятного человека. Впрочем, наверняка Лис этого не знал, ибо никогда не заводил знакомств на улице, и его никогда не отшивали.

   – Тогда кофе...

   Девушка посмотрела на него, словно оценивая. Сейчас глаза у нее казались серо-зелеными.

   – Кофе можно.

   Они зашли в небольшой бар. Маленькие круглые столики покрывали кремовые скатерти, такими же были салфетки и драпировка стен. Заведение имело хорошую репутацию, и Лиса здесь знали.

   – Чего желаете, Филипп Михайлович? – Официант в черном костюме, белой сорочке и черной «бабочке» мгновенно возник у столика.

   – Два кофе, Олег. И что-нибудь легкое. Бутерброды?

   – Есть хорошие пельмени с телятиной, – ненавязчиво предложил официант.

   Лис посмотрел на свою спутницу. Возражений не последовало. Он кивнул.

   – Давайте. И пару овощных салатов.

   – Одну минуту. – Олег мгновенно исчез.

   Лис подумал, что раньше он никогда не называл официанта на «вы». Да и вообще никогда не был таким вежливым и церемонным.

   Девушка бросила на него короткий взгляд и принялась теребить салфетку.

   – Теперь я знаю, что вас зовут Филипп Михайлович.

   – А вас?

   – Ира.

   Лису показалось, что это имя девушке не подходит. Он сразу окрестил ее Ребенком. Впоследствии, когда он навел справки, выяснилось, что интуиция и на этот раз его не подвела. Ее звали Катей. Ребенок просто-напросто соврала незнакомому дяде.

   Олег быстро принес заказ. Лис почувствовал, что проголодался, Ребенок тоже ела с аппетитом. Пельмени требовали хотя бы ста граммов водки, но он постеснялся заказывать спиртное. Однако уютная обстановка и вкусная еда делали свое дело – атмосфера и без выпивки стала дружески-непринужденной. Они постепенно разговорились. Точнее, следуя укоренившейся за многие годы привычке. Лис на фоне отвлекающей, не несущей полезной информации болтовни незаметно ставил замаскированные вопросы, позволяющие как можно больше узнать о собеседнике.

   Ребенок рассказала, что в прошлом году закончила школу и поступила в университет, на филологический. Живет с мамой и папой. С восьмого класса посещала Общественный колледж хороших манер при Доме моды, сейчас продолжает обучение в Академии, подрабатывает демонстрацией одежды.

   «Сколько ей лет?» – пытался понять Лис. Даже сейчас он не мог определить этого наверняка. В зависимости от ракурса и освещения можно было с одинаковым успехом дать и пятнадцать, и восемнадцать. И глаза снова изменили цвет – сейчас они были светло-серыми.

   – Что необычного вы во мне увидели? – прокомментировала Ребенок его пристальный взгляд. Очевидно, такие взгляды не вписываются в хорошие манеры.

   – У вас все время разная внешность. То и дело меняется лицо, глаза, возраст – все!

   – Как у марсианина?

   – У кого? – изумился Лис.

   Лицо Ребенка осталось бесстрастным. На нем почти не отражались эмоции.

   – Есть такой фантастический рассказ. Про марсианина. Он принимал внешность того, кого в нем хотели видеть. В толпе землян он бесконечно изменялся и в конце концов умер. Жалко.

   Ребенок развела руками:

   – А вообще-то я изучаю детектив. Не законы жанра, а отражение в нем окружающей жизни. Меняется жизнь, меняются и книги. Как тот марсианин.

   Лис почувствовал себя неловко. Он мало читал и не привык разговаривать на умные темы. И сейчас по сравнению с этой девочкой он казался себе неразвитым и неуклюжим.

   Денег с него Олег не взял и с почетом проводил до двери. Ребенок никаких вопросов не задавала, как будто такое было в порядке вещей. На служебной «Волге» Лис отвез ее домой и попрощался, записав на клочке бумаги все свои телефоны, включая мобильный. В ответ он ничего не получил.

   В глубине четырехэтажки прокатился звонок, и Лис открыл глаза. Почти сразу из двустворчатой стеклянной двери шумно повалили будущие филологи, психологи и юристы. Внешне они ничем не отличались от сверстников – ни одеждой, ни прическами, ни манерой поведения. Пожалуй только, среди юношей больше очкариков...

   Лис нажал клавишу на подлокотнике, тонированное стекло мягко поехало вниз. Внимательный взгляд фильтровал толпу, и это оказалось непростой работой, потому что все девушки были одного возраста, в похожей одежде, со сходными прическами – все диктовалось модой, от них и пахнуть должно одинаковыми духами, но запаха на таком расстоянии Лис, естественно, не ощущал. К тому же поиск затрудняло то обстоятельство, что он видел Ребенка всего один раз и мог упустить в толчее сверстников и сверстниц.

   Но такого не произошло. Лис редко кого-нибудь упускал. Она шла с двумя подругами: высокая, тоненькая, на высокой платформе и толстых каблуках, такие туфли молодежь называет «копытами»... Короткая черная юбка, свободная синяя блузка, черная сумка через плечо, синий бант в волосах. «БМВ» стоял прямо напротив двери и привлекал всеобщее внимание, однако Ребенок безразлично скользнула взглядом и отвернулась. Лис посигналил. С десяток симпатичных мордашек повернулись на заливистую мелодию, но Ребенок и ухом не повела. Зато эффектная блондинка замедлила шаг и поощрительно улыбнулась.

   «БМВ» тронулся с места, обогнал трех оживленно беседующих подружек и остановился. Лис вышел и, не запирая машину, двинулся им навстречу.

   – Здравствуйте.

   Теперь он стоял прямо перед Ребенком, и не заметить его было невозможно. Даже вид такой было сделать нельзя. Впрочем, она и не пыталась.

   – Ах, это вы... Здравствуйте.

   Ни удивления, ни радости, ни каких-либо других эмоций. Именно так и должна вести себя воспитанная девушка при встрече с едва знакомым человеком.

   – А не поехать ли нам покататься? Или поужинать? Или просто поесть мороженого?

   – Не знаю... – растягивая слова, ответила Ребенок. – Вы как, девчонки?

   В принципе Лис обращался только к ней, но она очень изящно распространила приглашение и на подруг. Те переглянулись.

   – Можно, – сказала стройная брюнетка с короткой стрижкой и улыбнулась. Третья девушка – пухленькая и в отличие от спутниц явно не модельных пропорций – молча кивнула, но чувствовалось, что ее мнение особой роли не играет.

   Девчонки направились к автомобилю. Лис представил, как это выглядит со стороны. Несколько лет назад, когда работали по РД «Лесополоса», все патрули, участковые и оперсостав имели приказ задерживать мужчин, заводящих знакомства с молодыми девушками, а особенно пытающихся их куда-то увезти. Да и сейчас, если бы он стал свидетелем такой сцены, то обязательно проверил бы документы у взрослого ловеласа и записал номер шикарной иномарки.

   Для Ребенка Лис открыл переднюю дверцу, но она этого как бы не заметила, и все трое уселись назад. Он повернул ключ зажигания, сработал центральный замок, все клавиши блокировки дверей со щелчком опустились. Если бы у него были дурные намерения, глупые девчонки оказались бы в западне. Надо будет объяснить Ребенку основы безопасного поведения...

   Ему часто приходилось это делать. Иногда случались курьезы: во время той же «Лесополосы» он подсадил по дороге миловидную девчушку, та сразу же рассказала, что приехала из деревни, никого в Тиходонске не знает, а потом стала расспрашивать, где можно отдохнуть и развеяться и что это за базы отдыха на Левом берегу, о которых она слышала от подруг.

   – Ты что, с ума сошла?! – искренне возмутился Лис. – Весь город на ушах стоит, сексуальный маньяк одну бабу за другой режет, по радио, в газетах – везде одно и то же твердят: соблюдайте осторожность, проявляйте бдительность, не садитесь в машины к незнакомым людям! А ты будто нарочно на жопу приключений ищешь!

   Девчушка как-то сразу потеряла к нему интерес, поскучнела и через несколько кварталов вышла. А на другой день позвонил приятель из областного УР:

   – Ты прямо наставник молодежи! Профилактические беседы даже в своей машине ведешь!

   Тогда-то Лис и понял, что попал на «приманку», но сделал вид, что знал это с самого начала.

   – Я ее сразу выкупил: не успела сесть, уже в койку просится! Хоть бы инструктировали! Так ее любой мужик на базу повезет, а вы ему потом будете почки отбивать да на сорок трупов колоть! И потом, вы что, мою машину не знаете?

   Приятель рассмеялся:

   – Перестаралась... Девчат из районов собрали, им отличиться охота! Когда она тебя тормознула, ребята из прикрытия обхохотались. Но делать-то нечего, шли следом и спорили: клюнешь? Не клюнешь? Но тебя бы колоть не стали...

   Как знать... По одной из версий маньяк носил милицейские погоны. Так что вначале могли быть проблемы...

   Сзади раздавался оживленный шепот. На девчонок щелчок центрального замка никакого впечатления не произвел. Очевидно, они выпытывают у Ребенка, кто он такой.

   – А музыка есть? – освоившись в уютном салоне, спросила одна из девушек. Кто именно, Лис по голосу не понял, но не Ребенок – ее он бы сразу узнал.

   – Есть, – он включил магнитолу.

   – Бум, бум, бум, бум! – ритмичные удары низких басов наполнили салон. На заднем сиденье послышались смешки. Похоже, девчонок не интересовало, куда их везут.

   – Жареную форель любите? – спросил Лис, приглушая звук.

   – Лю-у-у-бим! – раздался тот же голос.

   – Отлично! – Он вдавил акселератор и вновь вывел звук на среднюю мощность.

   – Бум, бум, бум, бум! – басы давили на барабанные перепонки, вытесняя засоряющие мозг заботы, отодвигая на задний план проблемы, повышая настроение. Хотя дело, конечно, было не в музыке. А в одной из трех девочек, сидящих на заднем сиденье.

   Выскользнув на Большой проспект, «БМВ» свернул направо и понесся на юг. Через несколько минут он пересек мост через Дон, крутнулся на развязке и пошел на восток, по шоссейке, на которую нанизывались все злачные места левобережья. Самой близкой к городу была «Таверна», именно здесь отдыхали всегда РУОП и СОБР. И сейчас Лис заметил две знакомые машины с распахнутыми, чтобы слышать рацию, дверцами.

   Так, кто там есть... Он сбавил скорость. Волошин, Попов и Смирнова стоят кружком и беседуют, Котов с Панкратовым отставляют стол подальше от остальных посетителей и поближе к машинам. Гусар и Рывков объясняют что-то официанту. Все участники сегодняшней операции, наверняка подъедет Литвинов и еще кто-то из ребят. В такие моменты он всегда находился с товарищами, и, если бы сейчас с ним была только Ребенок, он бы притормозил здесь. Но сильно разбавлять компанию посторонними не стоило: когда ребята выпьют, пойдут профессиональные разговоры, а они не предназначены для чужих ушей.

   Лис вдавил в пол педаль газа: Приглушенно взревел мотор, машина рванулась вперед, ускорение прижало пассажиров к упругим креслам. Девчонки завизжали. Справа и слева проносились сотни ресторанчиков, кафе, закусочных, шашлычных – точки располагались почти вплотную друг к другу, курились дымки мангалов, кое-где над кострами висели закопченные котелки для ухи. В прежние времена ничего этого не было, только затапливаемая; в весенние разливы придонская лесостепь, где шмыгали зайцы, мелкие лисы, еноты и бегали в войсках добычи стай одичавших собак.

   Через пяток километров Лис свернул на узкую гравийку и подъехал почти к самой реке. Здесь стояла стекляшка, напоминающая аквариум, именно так она и называлась. Народу было немного, во всяком случае, веранда была совершенно свободной, а на стоянке стояли только две машины – потрепанная «шестерка» и новая «девятка».

   Они заняли столик на улице, с видом на тяжело плывущие самоходные баржи, летящие на подводных крыльях «ракеты», буксиры и рейсовые катера. Обслуживал их высокий, мрачного вида малый. При виде Лиса он стал приветливей и вместо дежурной форели: предложил жареную селедку, из чего опер заключил, что они Когда-то встречались, эта встреча произвела на официанта большее впечатление, чем на него. Заминка вышла со спиртным: Лис опять начал было колебаться, но, потом плюнул и заказал две бутылки белого сухого для девушек и двести водки – для себя.

   – Давайте знакомиться! – брюнетка с короткой стрижкой оказалась самой бойкой.

   – Я – Оксана, это Вика, – она указала на пухленькую. – А это Катя. Хотя ее-то вы, конечно, знаете.

   «Мостовая Екатерина Викторовна», – ко второй встрече Лис, естественно, был во всеоружии. Но изобразил крайнее удивление.

   – Катя?!

   – Я должна извиниться, – невозмутимо сказала Ребенок. – Тогда все произошло так быстро и неожиданно... Когда пристает неизвестно кто, я называюсь другим именем.

   Лис успокоено кивнул:

   – Раз теперь мне позволено узнать настоящее имя, значит, я реабилитирован. Обещаю оправдать доверие.

   Ребенок посмотрела с интересом. Взгляд у нее был острым и умным.

   – А о вас мы ничего не знаем, – с намеком сказала Оксана.

   – Филипп Михайлович, – отрекомендовался Лис и наклонил голову.

   – А чем вы занимаетесь?

   Он на миг задумался, но Ребенок пришла на помощь.

   – Инспектирует торговые точки. Интересно, с нас и здесь не возьмут денег?

   – Увидим, – Лис и сам этого точно не знал.

   – Интересно, где здесь можно домыть руки? – сказала Вика в пространство.

   – Пойдем, покажу. – Ребенок повела подружек в стекляшку.

   Значит, она бывала здесь раньше... Лису почемуто стало неприятно.

   Когда девушки вернулись, официант расставлял тарелки с закусками: пикантный маринованный чеснок, плоские дольки остро пахнущего суджука, черные кружочки сырокопченой колбасы с белыми вкраплениями нежного сала, скользкие упругие сегменты сулугуни, слезящееся на срезе свежее масло, ароматный хлеб, красивые, словно на натюрморте, овощи: крупные, в каплях воды помидоры, пупырчатые огурцы, красная с белыми хвостиками редиска, эстрагон, петрушка, кинза... Вскоре появилось и блюдо с румяной, пропитанной нежным жиром селедкой, запотевший графинчик с водкой и две бутылки французского вина.

   – Вы хоть совершеннолетние? – для очистки совести спросил Лис, разливая вино по высоким бокалам.

   – Конечно, – кивнула Ребенок. И соврала. Насчет нее Лис знал точно: семнадцать с половиной, потому что в школу она пошла с шести лет.

   – Ну тогда ладно. – Он плеснул себе водки. – За успехи молодого поколения!

   Оксана и Вика жадно набросились на еду. Ребенок ела аккуратно, не спеша, наглядно демонстрируя хорошие манеры. Истекая жиром, селедка хрустела и таяла во рту.

   – По второй? – Лис снова разлил вино.

   При этом он, с одной стороны, чувствовал себя неуютно, ибо исполнял состав преступления: «вовлечение несовершеннолетних в пьянство», а с другой – ругал себя за ханжество, так как каждому ясно, что девчонкам уже неоднократно приходилось приобщаться к спиртному. Может быть, и не только к спиртному... Он внимательно посмотрел в чистое лицо Ребенка: Да нет, вряд ли... Может, другие. Но неона.

   – За что будем пить? – кокетливо спросила Оксана.

   – За исполнение ваших желаний!

   Девушки осушили бокалы без замешательства и отвращения, скорее, наоборот-с явным удовольствием. Лис замешкался, накалывая кусочек суджука.

   – Скоро будем в кино сниматься, – сказала Оксана. – Вот и исполнятся наши желания:

   – Не болтай! – строго одернула ее Ребенок.

   – Вам хорошо, – позавидовала Вика. – А меня не зовут. Ни в кино, ни в журналы. А чего – я бы тоже могла...

   – В каком кино? – насторожился Лис. – Не в Голливуде?

   – Нет, вначале в Италии, – беззаботно сообщила Оксана. – А дальше – как себя покажешь:

   Лис поставил невыпитую стопку на стол.

   – И кто же это вас приглашает?

   Оксана только открыла рот, как Ребенок перебила:

   – Меньше ее слушайте. Еще ничего не известно. Зачем зря языком болтать!

   – Просто я знаю одну фирму, которая дурила девчонкам головы киносъемками. Оказались отпетыми мошенниками, – очень мягко сказал Лис, решив обойтись без подробностей, чтобы не выдавать. тайны следствия.

   – Нет, это солидные люди, – продолжали Оксана; – Мне часики подарили, Катюше – золотой кулон.

   – А мне ничего не подарили, – обиженно произнесла Вика.

   – А за что? За что такие подарки? – спросил Лис.

   – Да ни за что. Просто так. Спонсоры.

   – Ах, спонсоры! – Лис с трудом сдержал ругательство. Чтобы успокоиться, он допил свою водку и закусил долькой консервированного чеснока.

   – За «просто так», милые девочки, вам могут только улыбнуться. Все эти «спонсоры» вовсе не такие добряки, как выставляются. У нас есть два дома инвалидов, дом престарелых, дом малютки, интернаты для больных детей, туберкулезный диспансер, куча больниц... Все в нищете и убожестве. Ни лекарств, ни персонала, зимой холод, летом зной, воды нет, туалеты забиты... И ни один спонсор не спешит проявить там свое бескорыстие и великодушие! Ни один! Зато в конкурс красоты недавно вложили триста миллионов, не считая подарков участницам и заграничного турне. Вполне хватило бы отремонтировать тубдиспансер! Красивым девушкам и так неплохо, а чахоточники ноги протягивают. Почему же такое избирательное милосердие?

   Он обвел недобрым взглядом лица примолкнувших девчат. И тут же смягчился: они ведь ни в чем не виноваты!

   – Да потому, что с туберкулезников ничего не поимеешь! И с немощных стариков, и с младенцев, и с инвалидов. Им надо действительно за просто так помогать! А не хочется. Другое дело красавицы... Здесь много сладенького урвать можно...

   Лис снова разлил вино и долил в стопку остатки водки. Что-то он взвинтился. Наверное, потому, что девчонки по молодости и глупости не понимают очевидных вещей.

   – Давайте за то, чтобы разбираться в людях! И различать – от кого можно принимать подарки, а от кого – нет.

   – Давайте! – охотно поддержала тост Вика. Ребенок и Оксана выпили без особого энтузиазма.

   – Чего над этим задумываться... Я не прошу, а они дарят. Ну и пусть, это их проблемы, – Катя намазала маслом редиску и аппетитно хрустела ею.

   – Нет, милая, – снова завелся Лис. – Для женщины самое главное определиться – от кого брать, а от кого – никогда. Потому что, принимая, например, золотой кулон, ты даешь повод ожидать ответной благодарности. Сама понимаешь, в какой форме.

   – Прям-таки, – презрительно скривилась Ребенок.

   – Да, да! И если вдруг отказываешься, то вызываешь дикую злость «спонсора»: ах тварь, я на нее деньги затратил, а она выделывается! И тогда хорошие манеры – в сторону, в ход идут кулаки, ножи, бритвы... Поверьте, девчонки, я это хорошо знаю!

   – А откуда? – спросила Оксана. Она пила больше подруг. – Вы, наверное, сами были спонсором? И сейчас мы задолжали вам за этот вкусный обед?

   – Нет. Я из другой породы. Это я вам должен: вы помогли отвлечься от тяжелых дум и неприятных забот. Поэтому я сейчас накормлю вас мороженым с фруктами!

   – Мне нравится такое благородство, – многозначительно улыбнулась Оксана. – Если можно, то я бы выпила кофе с рюмочкой хорошего коньяка.

   – Можно. Кто еще?

   Ребенок отрицательно покачала головой.

   – Мне хватит.

   Вика повторила ее жест.

   – Мама будет ругаться.

   За десертом Лис рассказывал анекдоты, девчонки слушали с интересом и от души смеялись. Даже Ребенок утратила обычную невозмутимость и тоже веселилась. При этом она сразу становилась на пару лет моложе.

   Когда Лис попросил счет, официант отрицательно покачал головой.

   – За счет заведения. Приходите еще. А если хотите – у нас прекрасная сауна. Можете отдохнуть.

   – Я люблю париться! – заявила Оксана. Она раскраснелась и выглядела весьма привлекательно. – Если там, конечно, чисто.

   – Можете пойти посмотреть, – сказал официант. – Сейчас я принесу ключ.

   – А где она, эта сауна? – завертелась Оксана.

   – Вон там, – Ребенок показала в сторону кирпичной пристройки. – Вход за углом.

   И вновь Лиса покоробила ее осведомленность. Изрядно потерявший свою угрюмость малый принес ключи.

   – Пойдем посмотрим? – спросил Лис, обращаясь к Ребенку.

   – Не хочу.

   Вика с увлечением доедала десерт.

   – Мы вам верим. Сами разберитесь.

   Лис и Оксана обошли пристройку, он отпер крепкую деревянную дверь. Холл, справа двери в душевую и туалет, прямо выход в отделанный кафелем зал с квадратным бассейном, оттуда дверь ведет в пышущую жаром и пахнущую раскаленным деревом парилку.

   – Вполне прилично, – одобрила Оксана.

   Слева в холле была еще одна дверь. За ней оказалась спальня с широкой тахтой, ковром на стене, телевизором и видеомагнитофоном. На полированной тумбочке лежало несколько кассет.

   – А здесь мне вообще нравится! – Девушка повалилась на тахту. – Включи видешник, там стопроцентная порнуха!

   – Времени нет.

   – Куда спешить? Мы же отдыхаем...

   Юбка у нее задралась почти до бедер. Неплотно сдвинутые ноги притягивали взгляд Лиса. Он отвернулся.

   – Ну, папик...

   Оксана несколько раз качнулась, будто проверяя упругость пружин. Выражение лица у нее не допускало двояких толкований.

   – Пойду приведу девчонок...

   – Потом пойдешь! Они групповуху не любят. – Оксана вскочила, подошла вплотную, обняла за плечи, прижалась тазом и стала медленно тереться о самое чувствительное место Лиса. Горячий язычок коснулся шеи. По телу пробежал электрический разряд. Когда что-то само идет в руки, не надо отказываться. Но он избегал контактов с первой встречной. К тому же на улице сидела Ребенок.

   Он отстранился:

   – Мы же не вдвоем сюда приехали. И, честно говоря, я больше настроен на Катерину.

   – Ну ты зануда! – Оксана разочарованно махнула рукой. – А что у тебя на поясе?

   Лис перехватил горячую, чуть влажноватую кисть.

   – Пейджер. Пошли вернемся.

   – Интересный у тебя пейджер... Ладно, пошли. Может, еще созреешь!

   Когда Лис запирал дверь, ему послышался шум и невнятные крики. Интуитивно почувствовав, что это имеет к нему отношение, он обежал пристройку, привычно фиксируя изменения Обстановки. На стоянке стоял бежевый «мерс-320» с немецкими номерами, который ему сразу не понравился. Девять против одного, что он краденый.

   Еще больше ему не понравилось то, что происходило на веранде. Кряжистый, квадратного телосложения, бритоголовый «бык» тащил за руки Ребенка и Вику. Из «мерса» его подбадривал еще один такой же ублюдок. Девчонки возмущались и пытались освободиться, но это было все равно что вырываться из-под танка.

   – Чего хипешуетесь, мочалки! Поедем, прокатимся, все будет ништяк!

   У Лиса неприятно захолодело в груди. Это конченые "отморозки – Если они его знают, может, обойдется без крови. Если нет... Он вспомнил, как убили Крылова. Самое верное дело – мочить первым! Разворотить «мерс», прострелить жирные ляжки... Но... Применять оружие не хотелось. Привыкший просчитывать свои и ответные действия на много ходов вперед, он сразу же спрогнозировал ситуацию: злачное место, двести граммов водки в крови, несовершеннолетние девчонки... Скандал! Даже при самом благоприятном настрое начальства погасить его непросто. А когда его намерены затравить, то это просто подарок, для УСБ и тех, кто отдал им соответствующую команду.

   – Отпусти сейчас же! – Оксана не заглядывала вперед и действовала импульсивно. Подскочив к бритоголовому, она вцепилась ему в рубашку. Ткань треснула.

   – Ах, сука! – выпустив Вику, он тыльной стороной ладони шлепнул защитницу по лицу, та упала на колени.

   – А она получше, ее возьмем! – как бы посоветовался «бык» с напарником, и тот одобрительно заржал.

   Самым поразительным было то, что, нагло напав на девушек среди бела дня и не где-то в поле или в лесу, а в оживленном и людном месте, они совершенно ничего не боялись. Как будто входили в состав армии, захватившей Тиходонск и поработившей всех его жителей. А завоеватели имеют право на все...

   – Отпусти их, придурок! Быстро!

   Ржание сменилось зловещей тишиной, бритоголовый быстро обернулся. Наплевав на последствия, Лис обнажил ствол и сейчас переводил его с одного на второго и обратно. Хер кто-то застрелит его исподтишка! Скорей он положит в яму обоих! А потом будет отписываться и оправдываться...

   – Лапы вверх, чтоб я видел! Быстро, животные!

   «Бык» понял, что это не рядовой гражданин вмешался в развитие событий. Те забились в «Аквариум» и носа не кажут, только маячат белые лица за толстым мутноватым стеклом. Да и нет у рядовых граждан оружия, не говорят они таким тоном и такими словами не бросаются. И взгляды у них совсем другие. Ясно, что это мент! Но и ментам непозволительно вмешиваться в дела братвы, и ментов валят почем зря...

   Оставив девушек и не обращая внимания на пистолет, бритоголовый направился к оперу. Он явно был залетным и Лиса не знал, а потому хотел проверить крутизну борзого мента, чтобы решить: послушаться его или съесть без соли.

   – Стой – где стоишь! Еще – шаг и стреляю!

   Действительно, сейчас закон позволяет стрелять при сокращении дистанции, да только те, кто этот закон толкуют и исполняют, по-прежнему пьют кровь, если тебе глаз не выбили или даже челюсть не своротили, а ты из пистолета палить начал.

   – Стоять, сука! – подскочив к «мерсу». Лис каблуком ударил в задний фонарь, так что брызнули в стороны красно-желтые осколки. Тут уже стало ясно, что мент крутой и шутить не будет.

   – Ты кто? – остановившись, спросил бритоголовый.

   – Про РУОП слышал? – чуть понизив голос, сказал Лис.

   – Ну и хер тебе навстречу, – бандит не торопясь подошел к машине и открыл дверь. – Еще встретимся...

   Задерживать их было не за что. Ну звали девушек покататься, ну обошлись с ними не совсем любезно – что с того? Оштрафуют на стольник – и все дела. А вот разбитый фонарь долларов на пятьсот потянет, тут и превышение власти, и причинение крупного материального ущерба. Наверняка крупного – мальчики скорей всего не работают, а для безработного пятьсот «зеленых» очень значительный ущерб... Так что по результатам этой стычки Лис куда больше виноват. Но отпускать ублюдков просто так ему не хотелось.

   – Перед девушками извиниться надо!

   – Ты, ментяра, совсем стебанулся!

   Бритоголовый прекрасно оценивал обстановку. Мент один, их двое, стрелять за оскорбления ему нельзя, а без пушки ничего он им не сделает. Проглотит оскорбления, утрется да в глазах своих девок опозорится.

   – Блядей понабрал на автовокзале и в красивую жизнь играешь! Фуфло ты позорное! Козел сраный!

   «Бык» говорил громко, почти кричал, чтобы слышали и оставшиеся в отдалении девчонки.

   – А вам, соски, надо в вендиспансер, на проверку! У вас мандавошки ползают в бошках!

   Бритоголовый захохотал, плюнул в сторону Лиса и сел в машину. Он рассчитал все точно. Кроме одного – «Мерс» резво удалялся в сторону моста.

   Коренев отпер «БМВ» и сел в салон. Плачущая Вика, вытирающая разбитые губы Оксана и бледная Ребенок решили, что он хочет пуститься в погоню. Но Лис не собирался этого делать. Из перчаточного ящика, именуемого в просторечии «бардачком», он достал аккуратный аппаратик транковой связи «VX-10», напоминающий сотовый телефон, только немного потолще и потяжелей. Зато и функций у него было побольше. Перейдя в радиодиапазон, он настроился на нужную волну.

   – Двенадцатый, ответьте Третьему, прием.

   Вызов пришлось повторять несколько раз, и он не мог осуждать ребят за то, что они снизили бдительность за праздничным столом.

   – Третий, я Двенадцатый, слушаю вас, – наконец отозвался эфир, и Лис узнал голос Рывкова.

   – От «Аквариума» в вашу сторону идет бежевый триста двадцатый «мерс» с немецкими номерами. Кажется, угнанный. Там двое «отморозков», оборзевших вконец. Меня они послали на хер. Возможно, вооружены. Примите меры к задержанию и проверке. Хорошо бы, чтобы они извинились. Как поняли?

   – Вас понял. Вы в «Аквариуме»?

   – Да. Я жду.

   – Вас понял, – повторил Рывков. Лис отключился.

   Потом он успокаивал девчонок, с немалым трудом это удалось. Они отправились умываться и приводить себя в порядок. Лис хотел заказать еще кофе, но вместо угрюмого вышел совершенно другой парень и положил на тарелку счет.

   – С вас семьсот сорок тысяч.

   Сумма показалась Лису завышенной, но он не прикоснулся к бумажке с цифрами.

   – Три кофе.

   Новый официант ушел. Лис прикинул время. Пять километров туда, пять обратно. Они гнали под сотню, и обратно ребята пойдут так же. Шесть минут. Плюс три резервных – итого девять. Остановка и задержание – пять минут. Профилактическое воздействие – еще семь. Резерв – три. Через двадцать пять минут отмороженные ублюдки приедут извиняться. Пять минут уже прошло.

   Вскоре вернулись девочки. Настроение у них было испорчено.

   – Я хочу домой, – мрачно сказала Ребенок.

   Больше всех пострадавшая Оксана держалась оптимистичней:

   – Чего теперь домой? Плакаться да самим себя растравливать? Лучше давайте еще кофею с коньяком попьем. Да и попариться можно, музыку послушать...

   – А вдруг они вернутся? – испуганно спросила Вика.

   – Кофе я уже заказал, – пояснил Лис. – А эти милые ребята вернутся... Он посмотрел на часы.

   – Ровно через пятнадцать минут. Они хотят извиниться.

   – Эти бандиты?!

   – Ну почему сразу бандиты, – казалось, что Лис настроен вполне либерально. – Просто невоспитанные люди. Отягощенная алкоголизмом родителей наследственность, отсутствие нормального воспитания, небольшие дефекты психики, половые извращения, наркотики, черепно-мозговые травмы... Но сейчас они осознали неправильность своего поведения и постараются загладить вину.

   – А откуда у вас пистолет? – спросила Вика.

   – Он говорил, что это пейджер, – выдала его Оксана.

   Только Ребенок не задавала вопросов. Возможно, потому, что была умнее подруг и понимала: рассчитывать на правдивый ответ не приходится.

   Лис пожал плечами:

   – Это газовый. Если бы я их не припугнул этой штукой, дело могло осложниться.

   Бежевый «Мерседес» появился на три минуты раньше ожидаемого срока. Очевидно, ребята не использовали резервное время. Теперь за рулем сидел Литвинов, рядом с ним Попов, а сзади Рывков и провинившиеся «отморозки».

   Ребята вышли из машины и вытащили бывших «хозяев жизни». Сейчас они напоминали солдат вдребезги разгромленной армии. У бритоголового была разбита голова, и кровь обильно залила адидасовскую куртку, губы напоминали пончики в вишневом сиропе, а пониже уха вздулся огромный желвак – верный признак сломанной челюсти. Он еле переставлял ноги, держался за печень и все время клонился вправо. Его приятель имел примерно такой же вид, только вместо желвака под ухом имел наливающиеся чернотой круги под глазами – симптом сотрясения мозга средней тяжести. Оба «отморозка» утратили лихость и веселость и уже не пытались ни ржать, ни говорить кому бы то ни было неприятные вещи.

   – Ну что, братишки, дать вам девочек покататься? – доброжелательно спросил Лис. – Или вас самих девочками сделать? Дело-то нехитрое!

   – Исфинисе, – с трудом разжимая губы, прошепелявил бритоголовый.

   – Вот видите, извиняется! А вы не верили! Так ты и вправду все понял?

   «Бык» кивнул.

   – А ты?

   – Я тоже все понял. Извините. Ошибка вышла.

   Второй шатался как пьяный, с трудом удерживаясь на ногах.

   – Ну ладно, – смилостивился Лис. – Тогда жечь заживо их не надо. Утопите по-быстрому – и все!

   «Отморозков» увезли. Первый официант принес кофе и забрал лежащий на тарелке счет.

   – Ничего не пойму! – удивился Лис. – То не платить, то платить, теперь опять не платить...

   – За счет заведения, – повторил угрюмый парень.

   – Спасибо, – поблагодарил Лис.

   Когда они уезжали, Лис снова открыл переднюю дверь. И на этот раз Ребенок села рядом с ним.


* * *

   В камере находились только два человека да еще тени тех, кто перебывал в Тиходонском изоляторе временного содержания за сорок лет его существования. Петруччо заруливал сюда много раз, то как Клоп, то как Леший, он даже и не помнил, сколько именно – может, двадцать, может, сорок. Соответственно тени его толклись по несколько штук на каждом из десяти квадратных метров темной комнатенки с закрытым сетками, решетками да еще глухим «намордником» окном и грубо оштукатуренными «под шубу» (чтобы не оставляли надписей) стенами. Тени помогали ему и поддерживали, давали ощущение уверенности и силы.

   Миша Печенков оказался здесь впервые, ничто не давало ему поддержки, а только сулило угрозу. Угроз он наслушался достаточно еще от оперов, в первой серии допроса. К нему применяли и «вешалку», и «подводную лодку», и «слоника», когда становилось невмоготу, он соглашался пойти в раскол и нес всякую чушь, которой нельзя было пришпилить к уголовному делу ни его самого, ни кого-то из подельников. В конце концов его бросили в камеру, и он знал, что сейчас начнется вторая серия: начнут прессовать, подсадят «наседку», могут и отпетушить. Для себя он решил держаться до конца и корешей не сдавать, потому что тогда все равно не избежать ни прессовки, ни петушения, только уже не от ментов, а от своих.

   Соседом оказался тощий, но жилистый мужик, по Мишиным меркам, уже старый – лет под пятьдесят. Весь уголовный Тиходонск знал его под кликухой Клоп. Под псевдонимом Леший его знал только один человек. Тот, который дружески-шутливо коверкал его имя на итальянский манер – Петруччо. На самом деле Лешему, а именно в таком качестве он находился в ИВС на этот раз, исполнилось сорок два. Он был хорошим артистом и всегда умело выбирал нужную роль. Мог играть смиренного сидельца, доброго советчика для неопытного арестанта, или прожженного, опасного уголовника, с которым лучше не шутить шуток, или вялого, безразличного к чужим делам, но много знающего обитателя зарешеченного мира.

   С учетом всех обстоятельств этой разработки он выбрал второй вариант. Поэтому заброшенный в камеру мощным пинком, Миша оказался лицом к лицу с голым по пояс, чтобы были видны покрывающие весь торс татуировки, завсегдатаем тюрьмы и зоны, который неспешно курил «беломорину» и в упор рассматривал его пустыми и холодными, как у удава, глазами. Короткая стрижка, жесткие с изрядной проседью волосы, большие залысины, огромные, как настоящие украинские вареники, уши. Справа нижнюю челюсть пересекал короткий, но широкий шрам.

   – Здрасьте, – напряженно произнес Миша.

   – Здорово, «наседка» – буднично ответил мужик. И добавил: – Будешь свои вопросики задавать – язык отрежу.

   Последняя фраза прозвучала тоже буднично, а оттого особенно страшно. На воле Печенков был крутым парнем, принадлежал к категории «братвы» и не давал спуску обидчикам. Но сейчас он попал в совершенно неизвестный и, по слухам, чрезвычайно опасный мир, в котором к его собратьям относились, мягко говоря, не очень приветливо. Поэтому показывать свою крутость он не рискнул.

   – Почему «наседка»? Что за дела, брат?

   Мужик скривился и пожевал губами, блеснула тусклая фикса. Густая черная щетина контрастировала с нездоровой, жестяного цвета кожей.

   – Да потому! Меня уже двое суток «колят», ничего не выходит, значит, думаю, стукача подкинут. А ты вон он, тут как тут! Так что никакой ты мне не брат. А когда на тюрьму нас отвезут, там мы с тобой живо разберемся.

   Татуированный зек докурил папироску, аккуратно загасил ее и протянул новичку.

   – На, лучше выбрось в парашу.

   Ошарашенный таким оборотом дела, Миша выполнил просьбу соседа. Когда он спустил воду, тот зловеще захохотал.

   – Вот теперь ясно, кто ты по жизни такой: чушкарь, «шестерка», король параши!

   Мужик в восторге хлопал себя длинными руками по коленкам.

   – Ты ж сам меня попросил! – Печенков чувствовал, что его затягивает трясина неизвестной и пугающей жизни. Он слышал, как живется в зонах чушкарям да «шестеркам».

   – Ну и что? Я тебя и очко попрошу подставить. Давай, становись!

   – Ты что!!! – Миша бросился на обидчика, но тот ткнул его пальцем в глаз, и Печенков, отчаянно взвыв, отлетел в угол, зажимая лицо крепко сжатыми ладонями. Леший подскочил, схватил за волосы и ударил головой об стену. Шершавая штукатурка содрала кожу со лба, кровь залила глаза.

   – Сейчас я тебе глотку перережу! – бритвенное лезвие хищно натянуло кожу на шее, одно движение – и угроза будет исполнена.

   – Все, кончили, все, – устало прохрипел Печенков.

   – Знай свое место, чушкарь!

   Леший вернулся на нары. Миша промыл ссадины, прижал ко лбу платок и тоже подошел к нарам, но тут же раздался окрик:

   – Чушкарь на полу должен спать, у параши! Пошел туда!

   В это время в коридоре зазвенели ключи, лязгнул замок, и в камеру втолкнули еще одного человека. Замухрышистый парень лет двадцати семи с бегающими глазками осмотрелся по сторонам, ухмыльнулся и поздоровался, как с хорошими знакомыми:

   – Привет, братва! Чего не поделили?

   Печенков понял, что этот гад и есть «наседка», а он, попав в камеру в неудачный момент, принял его позорный титул на себя. Но как объяснить это матерому уголовнику?

   Впрочем, того, похоже, ничего больше не интересовало. Он лег на голые отполированные доски, умело завернувшись в видавшую виды куртку так, что она выполняла роль и матраца и одеяла, а подложенные под голову рукава служили подушкой. Чувствовалось, что сосед имеет большой опыт ночлега на нарах. Да и о тюремной жизни он мог бы рассказать много полезных вещей. Надо только убедить его, что Миша Печенков никакой не чушкарь и не «наседка»!

   – За что тебя замели, земеля? – развязно спросил третий обитатель камеры и протянул сигарету. Печенкову очень хотелось курить, но он отрицательно покачал головой и отвернулся.

   – Меня за карман повязали, – словоохотливо пояснил новичок. – Но хер докажут. Я кошелек сбросил – и все! Терпила ничего не видел. Мало ли что мусора говорят! Им план нужен, они сами спиздят и честному человеку засунут! Буду буром переть: ничего не брал, в карман не лез... Адвоката возьму... Выпустят, суки, никуда не денутся!

   Он глубоко затягивался и с силой выпускал дым, чувствовалось, что нервы напряжены и совесть нечиста.

   – Колеров, на допрос! – выкрикнул выводной, распахивая дверь, и уголовник, неторопливо поднявшись и привычно сложив руки за спиной, вышел из камеры.

   – А ты за что паришься, земеля? – продолжил расспросы новичок. – Небось рэкетировал кого? Или хату бомбанул? Доказы есть? Я тебе одно скажу – в признанку не иди! У меня дядька десять раз сидел, лет двадцать пять намотал... Так вот он говорит: я на глазах у всех кошелек вырежу, а скажу, что ничего не делал. Пусть хоть сто свидетелей будет! Так всегда и шел в отказ!

   – Толку-то что, если его все равно десять раз сажали, – непроизвольно сказал Печенков. Желание общаться с кем-то было так велико, что он опустился до разговора с презренной «наседкой», за что тут же укорил сам себя.

   – Так за что тебя? – в очередной раз спросил сосед.

   – За драку. Дал одному в морду, а у него папаша мент.

   – И сильно дал?

   – Вот так!

   Печенков с размаху саданул в рожу любопытного сокамерника, вымещая всю накопившуюся злобу и долго подавляемое бессилие. Тот упал на пол, из носа брызнула кровь. Сразу же заскрежетала крышка глазка, потом распахнулась «кормушка».

   – Что там у вас? – раздраженно спросил вертухай.

   – Заберите свою «наседку», а то я ее на куски порву! – разряжаясь, заорал Печенков и сразу почувствовал себя прежним крутым «братком».

   – Раскомандовался! – лениво ответил вертухай. – Заткнись лучше, а то я тебе жопу порву!

   «Кормушка» захлопнулась. Но через несколько минут дверь открылась и уже другой вертухай скомандовал:

   – Добриков, на выход!

   Зажимая переносицу, любопытный сосед покинул камеру. Вскоре вернулся Колеров. Он был в хорошем настроении и добродушно спросил у гордого собой Печенкова:

   – Что там с этим хером получилось? Рожа в крови, вокруг все менты вертятся...

   – Он и есть «наседка». Расспрашивал у меня, что да как. За что сижу да что сделал. Вот и дал ему в рог... Леший тяжело вздохнул.

   – Извини, браток, зря я на тебя подумал. Это точно он, гад! Тебя же не стали из хаты вынать, когда кровянка потекла! И плясать вокруг менты не стали. А теперь посмотришь, его точно к нам не вернут! Раз раскусили, делать тут нечего...

   Так и получилось. Добриков в камеру не вернулся. Печенков лежал на жестких нарах рядом с ровно дышащим соседом и не мог заснуть. С формой он, конечно, дал маху. Но, с другой стороны, в форме его никто не видел, раньше он ходил «на дело» в гражданке. Так что формой его к делу не пришьешь. А вот если на автомате остались пальцы... Он лихорадочно вспоминал, хорошо ли протер автомат. И вспомнил, что приклад не протирал.

   – Слышь, друг, на дереве отпечатки пальцев остаются?

   – На каком дереве? На березе? Или осине?

   Сосед ответил сразу, будто обладал способностью слышать во сне.

   – На автоматном прикладе.

   – Чего ж им не оставаться, он-то гладкий.

   Печенков ждал продолжения, но его не последовало. Ровное дыхание свидетельствовало о том, что Колеров не собирается продолжать разговор.

   – Слышь, друг, а вот если...

   – Заткнись, – рявкнул сосед. – Не видишь – сплю я!

   Только утром он согласился выслушать Печенкова и дать совет. Тот рассказал, что дружбаны вовлекли его в «дело», они «опалились», менты взяли только его и прессуют изо всех сил. Если пальцы на автомате найдут, они совсем озвереют. Держаться сил нет и сдавать корешей негоже. Так что делать?

   Леший усмехнулся.

   – Сдашь ты их или не сдашь, роли не играет. Их и так вычислят. Пройдутся по твоим связям: с кем пил, с кем гулял, с кем баб драл... И картина ясная. Дело дней. Им надо из города дергать и на дно ложиться. Да алиби задним числом заготовить. Когда все поутихнет, станут расспрашивать, а они – вот вам отмазка. И все тут.

   Печенков подумал.

   – Алиби, алиби... За ними дел много, на все отмазок не запасешься...

   – Ты меньше болтай, – осуждающе сказал Леший. – Оно мне надо, сколько за ними дел? Мне бы от своих отряхнуться.

   Он отвернулся и больше не проронил ни слова.

   Вскоре Колерова вызвали на допрос. Вернулся он еще более довольный, чем накануне.

   – Все, амба! Вчера, один на очняке отказался, сегодня терпила... А трое суток на исходе, и ни один прокурор санкцию не даст! Значит, сегодня выпустят!

   – А с чего они вдруг поотказывались? – живо заинтересовался Печенков.

   – Кореша-то на воле! – остро глянул Леший. – Я их не сдаю, они мне помогают.

   – Точно! Мои же тоже могут пошустрить! И адвоката хорошего нанять, и залог внести, и на свидетелей наехать, а следака подмазать... Почему я должен за них отдуваться?

   – Если кореша настоящие, то все сделают, – кивнул Леший. – А если фуфлыжники... Забудут про тебя и будут пить-гулять, как обычно.

   – Да вроде не должны... Печенков надолго замолчал. Его явно мучили сомнения.

   – Слушай, друг, а ты, если выйдешь, записку передать сможешь?

   Леший покачал головой:

   – Стремно. Ошманают, найдут...

   – А на словах?

   – На словах можно...

   – Богатяновку знаешь? Соляной спуск, пять. Второй этаж. Сережка Фитиль. Длинный такой, и голова узкая. Скажи, чтоб Мишку Печенкова отмазывали. Скажи, мол, я молчу, но прессуют сильно, могут расколоть. Пусть крутятся – это и их касается. Запомнил?

   – Чего ж не запомнить. Сколько я малевок перетаскал... А если нет твоего Сережки? Вдруг сбежал, в землю зарылся?

   – Тогда в спортзал на «Прогрессе», Вовка-массажист, кличка Кривуля. Полный такой, на один бок заваливается, что-то у него с позвоночником. Он так, сбоку припека, но пусть передаст ребятам...

   – Лады, сделаю.

   На самом деле друзья не забыли про Печенкова и были к нему гораздо ближе, чем он предполагал. Они принадлежали к новой формации, а потому привыкли решать все вопросы радикально, причем так, как никогда не пришло бы в голову традиционным уголовникам. А именно: проложить в камеру прямую «дорогу» через администрацию изолятора.

   Старшина Тимшин прослужил в тюремном ведомстве восемнадцать календарных лет. Дежурства чередовались с отдыхом в соотношении сутки – двое, таким образом он в общей сложности провел за решетками и массивными замками ровно шестерик, как муровый уголовник. Должность у него была невеликая – помощник дежурного, и справлял он ее отстранение от сути тех действий, которые предпринимал. Проводил обыски поступивших и отправляемых на тюрьму, выводил из камер на допросы, санобработку, заполнял журнал наполнения, руководил раздачей пищи. При этом он не вникал, кто и за что сидит, не интересовался степенью доказанности вины, не возмущался совершенными преступлениями.

   Крестьянин по натуре, он был далек от специфики милицейской службы и больше интересовался натуральным хозяйством, которое у него было довольно крепким. Тимшин жил в пригороде, где царил сельский уклад, и сменная работа его вполне устраивала, потому что, приспособившись немного подсыпать в дежурство, он имел двое свободных суток для работы в огороде и ухода за скотиной. Поскольку обитатели ИВС находятся в стрессовом состоянии и не отличаются аппетитом, он приносил с дежурства ведерко объедков, которые явно шли на пользу двум лоснящимся кабанчикам.

   Время шло к пенсии, оставалось дотянуть полгода, и, когда в ста метрах от ИВС его остановили два молодца специфической бандитской внешности, он изрядно струхнул. Тимшин не был героем, и внешность у него была не героическая: мелковатая фигура, морщинистая кожа на рано постаревшем лице, обращенный в себя взгляд.

   – Слушай сюда, – безапелляционно начал коренастый широкоплечий парень с короткой стрижкой и высоко подбритыми висками. – Сейчас я тебе дам сто баксов и записку. Передашь Мише Печенкову. Потом вынесешь ответ – получишь еще столько. Обманешь – я тебя застрелю прямо здесь.

   За восемнадцать лет службы Тимшин хорошо узнал, что значит передавать записки. Еще хуже, чем носить чай или анашу. Сам он никогда с криминалом не связывался, потому что у него были другие интересы и другие источники дохода, к тому же все, кто занимался этим делом, плохо кончали: в лучшем случае увольнением, в худшем – сроком, а в самом худшем – непонятной скоропостижной смертью. Баксов он отродясь в руках не держал и испытывал к ним некоторую опаску еще с тех времен, когда за валюту вполне можно было загреметь на шесть-восемь лет. Всеобщая долларизация его поселок не затронула: здесь во взаиморасчетах по-прежнему применялись прицепы комбикорма, свиные ляжки и сладкий грушевый самогон.

   Поэтому предложение его никоим образом не заинтересовало. Обычно те, кто пытается проложить «дорогу», знают, к кому с этим обращаться. Но коренастый бандит обратился к нему, его сверлил оловянными глазами-буравчиками, именно его заставлял сделать то, чего он не делал всю жизнь, и его собирался застрелить в случае отказа. Делал он все это не в глухом лесу, не темной ночью – напротив, на многолюдной улице, рядом с городским отделом милиции, и форма Тимшина его нимало не смущала. Дружок бандита – высокий, с вытянутой и сплющенной по бокам головой – стоял чуть сбоку и зловеще улыбался.

   Старшине предстояло сделать выбор. Или выхватить пистолет, уложить нападающих мордами на асфальт, как любят проделывать лихие оперативники, вызвать подмогу и сдать их куда положено. Но пистолета у старшины никогда не было, да и на подобные кинематографические подвиги он не был способен. К тому же еще десять лет назад такая акция могла дать результат, а сейчас получится пшик – выпустят этих «быков» через трое суток, а то и через три часа, за недоказанностью состава преступления.

   Или взять записку и сделать вид, что собирается ее передать.

   Или геройски погибнуть на боевом посту.

   Тимшин выбрал второй вариант, как наименее безобидный.

   – Выйдешь с ответом к обеду прямо сюда, – приказал крепыш и засунул старшине в карман две бумажки.

   Словно во сне Тимшин добрел до работы, невнимательно выслушал инструктаж и принялся заполнять журнал перемещения задержанных. Сегодня в тюрьму отправляли двенадцать человек, выпускали троих, оставались сидеть двадцать два.

   О случившемся следовало доложить начальству, но Тимшин чувствовал, что ничего путного из этого не выйдет – сам же окажется виноватым. Зачем брал малевку? Да еще и деньги получил! Вначале согласился, потом испугался и передумал? Вряд ли начальство поспешит его защищать, скорее начнет о себе заботиться, как обычно...

   Конечно, самое простое передать послание по назначению. Пишут там всегда одинаковое: «не колись, мы тебя отмажем», или «бери все на себя, дадут условно», или еще какую-нибудь ерунду. А в ответ тоже гонят одно и то же: «спрячь вещи», «скажи Галке, что я был у нее», «Крыса, сука, всех сдает»...

   Передать письмо, забрать ответ – ничего сложного здесь нет. Но только на этом они не успокоятся. Потребуют что-нибудь еще, потом еще... Коготок увяз – всей птичке пропасть!

   Проведя заскорузлым пальцем со стершимся от сельскохозяйственного труда плоским ногтем по графам журнала, старшина отыскал так стремительно ворвавшуюся в его жизнь фамилию. Печенков находился в восьмой камере. Вместе с ним содержался Колеров...

   Увидев, кто находится в соседях у адресата малевки, Тимшин донял, что передать ее не удастся. Хотя он и не вникал в тонкости милицейской работы, но знал, что Колеров попадает сюда не так, как все. Его привозит подполковник Коренев, и он же освобождает через трое суток. Значит, Колеров не обычный арестант, а человек Коренева. Если отдать Печенкову записку, Коренев узнает об этом очень быстро, и тогда его, Тимшина, постигнет печальная судьба многочисленных предшественников.

   Старшина перевел дух. Это для него даже лучше. Те узнают, в чем дело, и сразу отвяжутся.

   Придумав какой-то предлог, он отпросился у дежурного на полчаса и в назначенное время подошел к условленному месту. Там стоял один узкоголовый.

   – Принес ответ? – хищно ощерился он, обнажая мелкие острые зубы.

   – Не выйдет у вас ничего, братцы, – печально вздохнул Тимшин. – С ним «утка» сидит. Все, что в этой камере делается, опер тут же знает.

   Острые мелкие зубы хищно заблестели. Казалось, что их в два раза больше, чем у нормального человека.

   – Что за «утка»? Как фамилия?

   Тимшин оглянулся по сторонам.

   – Колеров. Сегодня его выводят, может, другую подсадят.

   – Сегодня? – насторожился мелкозубый – Во сколько?

   – Через час. Может, через два.

   – А сколько всего выходить будут?

   – Трое.

   – Значит, так. Чтоб этот первым вышел. Ты понял?

   – Его опер встречает.

   – Не твоя забота.

   Расставшись со старшиной, Сережка Фитиль прошел квартал и нырнул в подворотню. Здесь в неприметном замызганном «Москвиче» его ждал напарник – крепкоплечий Самсон. Фитиль быстро ввел его в курс дела.

   – Точно. Надо этого гада выпотрошить.

   – Старшина сказал, его опер встречает.

   – Не пойдет же он с ним. Сдоит и отпустит. А мы его заманим в машину, отвезем за город и потолкуем.

   На этот раз Лис не встретил Лешего, и он, переполненный информацией, вышел из калитки в зеленых железных воротах в квадратный, изрядно замусоренный и мрачноватый двор. Пройдя двор насквозь, он вышел на широкий проспект, привычно осмотрелся и сразу увидел двоих парней, приметы одного оказались знакомыми: высокий, вытянутая и сплюснутая голова. Второй пониже, но широкий в плечах и очень сильный. Они явно наблюдали за подворотней и, увидев освобожденного, переглянулись. Не фиксируя на них взгляда. Леший с безразличным видом прошел мимо. Словно самонаводящиеся торпеды, парни синхронно двинулись за ним.

   По спине прошел холодок. Как и все опытные люди, особенно те из них, которые балансируют на грани жизни и смерти, он не верил в совпадения и очень остро чувствовал опасность. Связи Печенкова вполне могли сшиваться в районе ИВС, но знать его и интересоваться им при нормальном раскладе никак не могли. Значит...

   Двойная жизнь рано или поздно приводит к тому, что можно потерять основную. Несколько раз Леший уже бывал на грани разоблачения. Однажды на «малине» в Новороссийске он столкнулся с двумя блатарями, которые знали его под разными фамилиями. Еще хуже, что и биографии его не совпадали. С фамилиями как-то можно отмазаться, но правдоподобно объяснить раздвоение жизни очень трудно. Потому что первая мысль, которая приходит в голову битому жизнью урке, – о ментовских штучках: «легендах», с помощью которых стукача внедряют в разрабатываемую среду.

   Тогда он попер нахрапом – забожился самой страшной воровской божбой: «Век свободы не видать, буду я козел и блядь...», а потом схватил пику и пообещал на месте пришить каждого, кто усомнится в его кристальной воровской честности. Играл он очень убедительно, потому что другого выхода не было: если бы кто-то продолжал настаивать на своем – пришлось бы его резать, иначе кранты. Тут прав не тот, кто прав, а кто смелей и наглей...

   Леший не оборачивался, но чувствовал, как враждебные взгляды буравят ему спину. На улице многолюдно, но это ровным счетом ничего не значит: что захотят, то и сделают. Помешать им мог только один человек – он сам. Леший прикинул свои возможности. Он был крученым, жилистым и умелым в драках, но против двух молодых парней вряд ли сможет устоять, тем более – один такой бугай. Если бы еще знать, что они пустые... Но нет, сейчас пустым никто не ходит – либо с пером, либо с «БОЛЬШОЙ»... А у него самого в карманах, кроме пятидесяти тысяч, поломанной расчески и ключа от квартиры, ничего не было.

   Времени в запасе оставалось немного... Если ничего не придумать, через несколько минут наступит развязка... Впереди располагался небольшой универсальный магазин. Леший лихорадочно прокручивал в голове варианты и кое-что придумал. Хоть бы эти «быки» не потащились следом...

   С беззаботным видом Леший нырнул в стеклянную дверь, подошел к первому же прилавку, косанул назад. Преследователи остались на улице. Не торопясь, он обошел торговые залы, в скобяном отделе остановился у прилавка с ножами и внимательно осмотрел представленный ассортимент. Под толстым стеклом лежало не менее трех десятков образцов. Кухонные, разделочные, столовые... Разных форм и размеров. С волнообразным лезвием для резки хлеба, похожие на пилочку – для сыра и лимона, с раздвоенным концом – для потрошения рыбы... По одному и наборами, наши и импортные, от пятнадцати до пятисот тысяч.

   – Вам для рыбы или для мяса? – симпатичная девушка в аккуратном фирменном халатике подошла помочь потенциальному покупателю, несмотря на его затрапезный вид.

   – Вот этот покажи... И этот...

   Перебрав несколько штук, он выбрал универсальный нож подходящей длины, с крепким клинком и отверстием в верхней части массивной пластмассовой ручки. Он удобно сидел в руке, режущую кромку лезвия образовывали сотни проточек с одной стороны клинка.

   – Это лазерная заточка, – пояснила девушка. – Он очень острый и не тупится много лет.

   Леший заплатил двадцать пять тысяч, девушка хотела завернуть покупку, но он отказался и сунул нож в карман.

   – Где у вас второй выход?

   Девушка покачала головой.

   – У нас его нет. Где вход, там и выход. И товар оттуда заносим.

   В другом отделе Леший купил толстые ботиночные шнурки, отойдя в угол, продел один в отверстие рукоятки и сделал петлю. Петлю он надел на запястье, а нож засунул в рукав. Потом купил сигарет и демонстративно прикурил на выходе.

   Почти сразу подошел высокий.

   – Слышь, ты Колеров?

   Этот вопрос расставил все на свои места. Потому что «Колеров» – это псевдоним, под которым он объявлялся только в ИВС. И больше нигде. Значит, его кто-то сдал.

   – С чего ты взял? Обознался, парень! – грубо буркнув в ответ, Леший быстро пошел вперед.

   Но у ближайшей подворотни его догнали.

   – А ну иди сюда, сука! – сильная рука вцепилась в предплечье и рванула его в сторону. Высокий наседал с другой стороны, держа руку под курткой, на уровне пояса.

   В вытянутом, как колодец, дворе никого не было. Железные лестницы опутывали по периметру обшарпанные стены. Воняло помойкой.

   – Что тебе Мишка сказал? – длинноголовый вынул из-под куртки руку с «БОЛЬШОЙ» и приставил ствол к голове Лешего. «ТТ», – определил тот. – Курок не взведен". На все про все у него было меньше минуты. Рывком освободив руку, он писанул коренастого по шее, тот сразу отпустил его, схватился за рану и, страшно хрипя, опрокинулся навзничь. Длинный дернул пальцем, безуспешно пытаясь нажать спуск. Его он ударил в распахнутый вырез куртки. Как он и предполагал, пластмассовая ручка взмокрела, стала скользкой и, если бы не петля, выскользнула бы из рук.

   Нагнувшись, Леший вытер руки и нож о землю и тут же загреб это место ботинком. В подворотне послышались голоса. Он бросил нож в сторону мусорных баков и неторопливым шагом пошел на улицу, разминувшись с двумя толстыми тетками: Одна впилась в него цепким, запоминающим взглядом; Он втянул голову в плечи и отвернулся: Через минуту сзади раздался отчаянный женский Визг.

   Не ускоряя движения, Леший перешел улицу, свернул за угол, сел в автобус и, проехав три остановки, вышел; его била нервная дрожь, и хотя он понимал, что привлекать постороннего внимания нельзя, но непроизвольно оглядывался, отряхивал одежду. Потирал руки; будто пытаясь стереть то, что может на них оказаться. Так не избавишься от улик: надо раздеться, сжечь все вещи, выкупаться, постричь ногти, потереть пальцы щеткой.

   Он впервые заделал «мокруху», да еще двойную, хотя пару раз в молодые годы приходилось резать оборзевших рогометов, но сейчас спрос будет совсем другой... И надо же было вляпаться: баба его срисовала и наверняка даст точные приметы, кто-то мог видеть, в какой он сел автобус, менты прочешут маршрут, окружат прилегающие улицы... Ему некуда идти, и он обязательно попадется в расставленную сеть со всеми невидимыми, но легко выявляемыми пятнышками, брызгами и потеками крови... А если еще остались отпечатки на ноже... Хоть он и потер ручку о землю, но все мог не стереть, да когда бросал, схватился за лезвие...

   Словно запутывая следы, он петлял по Нахичевани, лихорадочно обдумывая, что делать... Идти к своим нельзя – Север сразу расспросит: «А как ты в ИВС оказался? За что попал? Да почему выпустили? Из-за чего с этими двумя схлестнулся?» Ничего не сказать еще опасней: кто-то же «Колерова» сдал! Хер его знает, где бродит информация о нем да где она выплывет! Одно дело, если ты сам про все рассказал, тогда можно отбрехиваться, выворачиваться, любое фуфло гнать. А вот если промолчал – тогда все сходится, значит, ты и есть ментовская «наседка»! Нет, в такой ситуации мог помочь только один человек...

   Из ближайшего автомата Леший набрал номер мобильного телефона Лиса. Тот ответил почти сразу:

   – Слушаю.

   – Это Петруччо, – глухо произнес он в тяжелую, замызганную сотнями рук трубку. – Я врюхался покрупному. Нужно встретиться.

   – Слушаю, – напряженным тоном повторил курирующий офицер, и Леший понял, что вокруг него находится много людей и спрашивать то, что следует спросить в подобных случаях, он не может.

   – Приезжай на Девятую линию, там пустырь перед грузовым портом. Знаешь?

   – Да. Слушаю.

   – Я там буду. Сейчас иду туда и буду ждать. Как увижу тебя – сам выйду.

   – Понял.

   Леший повесил противно исходящую короткими гудками трубку.

   По крутой, вымощенной булыжником улочке он двинулся к реке. Справа и слева теснились, наезжая друг на друга, мелкие саманные, шлакоблочные, реже кирпичные домишки, возведенные по старым, запретительным советским стандартам: жилая площадь не больше шестидесяти метров, высота до конька крыши – не выше шести.

   Район считался непрестижным, землю никто не выкупал, нового строительства не велось. Кое-где выбитые окна и провалившаяся крыша свидетельствовали о смерти или переезде хозяев. Спустившись к пустырю. Леший забрался в один из заброшенных домов и сел на корточки, так что только лоб и глаза возвышались над треснутым кривым подоконником. В этой типичной для бывалого зека позе, экономящей силы на пеших этапах и в часы ожидания вагонзака, он был готов просидеть сколько понадобится.

   Перед глазами расстилалась пустошь с наполовину разворованной горой щебенки, несколькими фундаментными блоками и беспорядочно раскиданными кучами мусора. Через месяц все это скроет бурно растущий бурьян. За пустырем ржаво рыжел забор грузового порта, за ним торчали портальные и башенные краны, виднелись краешки стоящих под загрузкой барж. Заезд в порт осуществлялся с другой улицы, здесь транспорт почти не ходил, и гул мотора сразу вызвал у Лешего настороженность.

   Мимо медленно, раскачиваясь на ухабах мостовой, как кораблик на волнах, прокатилась серая «Волга». За рулем Леший рассмотрел силуэт куратора, прикинув осадку машины, он понял, что больше в ней никого нет. И следом вроде бы никто не ехал, хотя это ни о чем не говорило: если Лис решил его сдать, то менты подберутся незаметно, так и не поймешь – откуда выскочили. Да он и сам прекрасно справится...

   Подождав, пока «Волга» достигнет пустыря. Леший вылез из своего убежища и двинулся следом. Несколько раз он оглянулся, но ничего подозрительного не заметил.

   – Чего головой вертишь? – насмешливо встретил его выглядывавший из машины Лис. – Или ждешь кого?

   Леший безошибочно понял, что тот ничего не знает. Конечно, Лис ушлый опер и умеет блефовать, как никто, но за долгие годы совместной работы агент и куратор входят в столь тесный психологический контакт, что чувствуют не только настроение, но и биоволны друг друга. Сейчас от Лиса исходила обычная волна расположенности и спокойной уверенности, а от Лешего – поток сомнений, растерянности и страха.

   – Думаешь, за тобой следят? – на этот раз в вопросе не было насмешки.

   – Садись в машину...

   Леший рассказал все за пятнадцать минут. От того момента, как Печенков вошел в камеру, и до того, как он сам, слыша за спиной женские крики, вышел из проходного двора. Лис слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. Взгляд его, как всегда, ничего не выражал.

   Когда Леший закончил, он вдруг ощутил, что повис над пропастью. Лис был очень надежным партнером, он никогда не подводил и всегда вытаскивал из любых передряг. Но это было связано с заданиями, которые опер давал своему агенту. А убивать этих двоих Лис ему не поручал. И ни один мент не обязан покрывать двойного убийцу...

   Возникла томительная пауза. Они молча смотрели друг на друга, и каждый знал, о чем думает другой. По идиотским ведомственным инструкциям, Лис обязан был воспитывать агента в духе соблюдения ранее социалистической, а теперь неизвестно какой законности, удерживать его от совершения преступлений, больше того, использовать для разложения уголовно-преступной среды и перевоспитания ее членов.

   Иными словами, активный член воровской общины в ранге жулика Клоп должен был не только уклоняться от всех предлагаемых ему сотоварищами «дел», но и активно пропагандировать честный трудовой образ жизни. Например, Север посылает его с Силком на верную кражу по хорошей наводке, а он в ужасе вытаращивает глаза, отмахивается руками и говорит примерно следующее:

   – Что вы, братья, разве можно воровать? Это нехорошо, не по-христиански... Да и не по закону, опять же! Давайте лучше сдадим общак государству, а сами устроимся грузчиками в речной порт и заживем честной трудовой жизнью!

   Совершенно очевидно, что после такой репризы его бы в лучшем случае посчитали за бельмондо, а в худшем – поставили на ножи, как ссучившегося. Ясно также, что ни в том, ни в другом случае агент не добыл бы ни одного грамма интересующей уголовный розыск информации, да и вообще не принес бы никакой пользы. Оперативники отчаянно матерились в адрес авторов дурацких приказов, в запале называя их нехорошими словами и выражая сомнение в их профессиональной и умственной полноценности. И глубоко ошибались.

   Те, кто составлял такие инструкции, и те, кто их утверждал, вовсе не были настолько дремучими идиотами, чтобы всего этого не понимать. Они, как правило (хотя это правило, как и все другие, знает немало исключений), прошли все ступени оперативной работы и прекрасно знали: чтобы успешно «освещать» уголовную среду, агент должен вращаться в ней. Проводить время с босяками, дружить с ними, пить водку и курить анашу, участвовать в преступлениях... Но одно дело – все это знать, а совсем другое – санкционировать совершение преступлений в интересах оперативной работы! Тут нужна немалая смелость: а вдруг депутатская комиссия по законности заглянет в этот приказ, или куратор из правительства, или прокурор, или журналисты пронюхают да понесут по всему свету...

   Ведь депутаты, члены правительства, прокуроры да журналисты далеки от реалий оперативной работы, они-то как раз и не знают, что провалить воровскую шайку способен именно вор, а не передовик производства, отличный семьянин и хороший спортсмен, на которых долгие десятилетия ориентировалась отечественная идеология. Да и знать этого не хотят, считают ниже своего достоинства вникать в «подлое ремесло». А вот спросить могут!

   – Вы что, товарищи дорогие, с ума сошли? Вы же официально разрешаете преступления совершать! Разве вас для того на должности назначали?! Нет, вас назначали с преступностью бороться, профилактировать ее во всех проявлениях! А раз вы наоборот поступаете, то надо вас с должностей гнать поганой метлой!

   И погонят, ничего хитрого в этом нет, вон сколько нагнали за последние годы, начисто отучив свое мнение отстаивать, интересы дела защищать или объяснять вышестоящим истинное положение дел. Вышестоящие-то этого не любят, они считают, что и так все распрекрасно знают, им надо, чтоб под козырек – и "Есть! ".

   Потому и пишут лукавые, далекие от жизни инструкции, чтобы приличия соблюсти да должности сохранить. А отдуваться кто будет? Ясное дело – опер. Он в случае чего и крайним окажется. Потому что это он нарушает, посылая своего человека на задание и зная, что тому тоже придется замараться... Правда, когда агент влипает на мелких делах, оперу это обычно сходит с рук: непосредственное начальство закрывает глаза на неизбежное прегрешение... Если, конечно, опер с начальством дружит. А то ведь может и не закрыть. Это тоже очень удобно: когда без нарушений работать нельзя, тот, кто работает, всегда виноват, всегда «на крючке»...

   У Лиса пока и с Нырковым, и с другими начальниками отношения вроде неплохие, хотя кое-кто в управлении с удовольствием вспомнит при случае его «темное» прошлое. А случай – вот он! Не какаято кражонка, не полудохлый уличный грабеж, а два трупа сразу! Тут так навалятся, будто это не Леший сделал, а он. Лис, собственноручно обоих завалил!

   Только Лис потому и Лис, что хитрости и предусмотрительности у него на троих хватит. Леший его «карманный» агент, он в официальной картотеке не состоит – это раз! По Печенкову Лис оперативную разработку не вел и в камеру к нему никого не подсаживал – это два! Документы, которые это «два» подтвердят, он изготовит – это три! А из всей этой истории надо еще пользу выжать – это четыре!

   – Слушай, Петруччо, как думаешь, если сейчас Печенкову трупы его дружков показать, он расколется?

   У Лешего даже челюсть отвисла. Он ожидал любого вопроса, но не этого.

   – Небось лопнет, – после некоторой паузы ответил агент. – Очко у него не железное.

   – Ладно... Тогда слушай меня и запоминай...

   Инструктаж занял не больше десяти минут. Закончив его. Лис протянул Лешему несколько крупных купюр.

   – Домой не ходи. К своим тоже пока не суйся. Есть где пересидеть?

   – С бабками найду место, – агент сунул деньги в карман.

   – Давай! – Лис бросил взгляд на часы. В нем включился мощный мотор, мозг прокладывал маршрут к намеченной цели. Он уже был далеко от пустыря у речного порта и от Лешего.

   – Подвезти тебя куда-нибудь? – из вежливости спросил опер. Курирующий офицер должен заботиться о своем агенте.

   – Нет. Сам доберусь.

   Леший открыл дверь.

   – Так спокойней.

   – Тогда звони мне дважды в день. Утром и вечером.

   Дверца захлопнулась, может быть, с большей силой, чем следовало. Взревел форсированный движок – цилиндры растачивали в гараже у Лакировщика. «Волга» развернулась и мощно поперла вверх по крутому склону.

Глава третья.
ФЕНОМЕН УБИЙСТВА

   Как сообщает агентство Рейтер, в селении в окрестностях Дакки во время пожара погиб старейший житель Бангладеш Нилиян Биби. Ему было сто двадцать лет. Полиция полагает, что дом подожгли соседи из-за земельного спора.

«Известия» от 20.12.87

   Убийством в наше время никого не удивишь. Из чрезвычайного события оно как-то незаметно стало обыденным элементом повседневной жизни. Ничего странного, если учесть, что с 1986 года число этих злодеяний выросло вдвое, а их дерзость и цинизм – в неопределенное количество раз.

   Десять лет назад основную массу составляли так называемые «бытовухи». То муж из ревности зарубит жену, то в пьяном умопомрачении сосед зарежет соседа, то, опять-таки в алкогольном бешенстве, собутыльники затопчут утаившего тридцать копеек кореша. Почти все преступления были непредумышленными и, как правило, лишены корыстного мотива. Для того чтобы оборвать непрочную ниточку человеческой жизни, использовались преимущественно подручные предметы: кухонный нож, стамеска, пестик от ступки, мясорубка, железный совок, арматурный прут, отрезок веревки, бутылка... Изредка в ход шло охотничье ружье, еще реже – обрез или примитивный самопал. Черное дело вершилось тайком, в безлюдном месте, без свидетелей, а если вдруг появлялся участковый, то виновный мгновенно трезвел и без боя сдавался представителю власти. Нравы в те времена еще не были испорчены тлетворным влиянием криминального лобби и Совета Европы, поэтому общественное мнение совершенно справедливо требовало воздать душегубу по делам его, а судьи, как и надлежит, прислушивались к гласу народа и отправляли каждого десятого в сырой подвал «точки исполнения».

   Теперь все по-другому. «Бытовики» уже не делают погоду: физическое уничтожение стало способом устранения конкурентов, раздела зон влияния, борьбы за контрольный пакет акций или за кресло – генерального директора комбината, президента фирмы, руководителя преступной группировки, депутата и т.д. и т.п... В силу распространенности явления само слово и его многочисленные синонимы прочно вошли в повседневный речевой оборот. «Пришить», «замочить», «грохнуть» – просочились из уголовного словаря, «ликвидировать», «устранить», «списать», «стереть», «терминировать» – из лексикона специальных служб. Несомненно, вторая группа терминов гораздо приличней. Согласитесь, что нейтральное словосочетание «острая акция» звучит куда пристойней и благозвучней, чем название одного из страшнейших библейских грехов – убийства. И успешно прижившееся на российской земле иноземное словцо «киллер» не в пример благородней, чем «мокрушник» или «профессиональный убийца».

   За нынешними убийствами стоят очень большие деньги, и киллерство стало доходной профессией. На смену монтировкам и кухонным секачам пришли снайперские винтовки, радиоуправляемые мины и пистолеты с глушителями. Киллеры не таятся и плюют на свидетелей, не задумываясь стреляют в преследователей и, как правило, беспрепятственно скрываются с места происшествия. Карающая рука закона до серьезных убийц не дотягивается, захватывая в сети ведомственной отчетности доморощенных «ликвидаторов», нанятых мужем для избавления от опостылевшей жены или наоборот. Вопреки логике и здравому смыслу двуногих зверей перестали расстреливать: косящие глазами государственные мужи лукаво высказывают уверенность, что они переведутся сами собой. Это ложь. Но она определяет поступки тех, кто использует убийство для решения своих проблем.

   И все же заранее подготовленное и тщательно продуманное покушение на сотрудника милиций случается достаточно редко. А массовое посягательство на собровцев – случай и вовсе беспрецедентный. Между тем террористическая группа Ужаха Исмаилова вовсю разворачивала подготовительную работу. С собровцами надо держать ухо востро, тут не получится сесть в машине рядом с отрядом и выслеживать по одному: заметят и возьмут в такой оборот, что мало не покажется! Оставалось надеяться на предательство.


* * *

   Капитан Терентьев уже принес два адреса, но Ужах решил не распыляться, а произвести массированную акцию одновременно: тогда и эффект внезапности будет на его стороне, да и резонанс окажется куда громче. Однако он не знал, что над группой нависла угроза разоблачения, причем исходила она с совершенно неожиданной стороны.

   Следак транспортной прокуратуры прессовал ментов, застреливших в поезде человека. Он работал в другом ведомстве и не ставил себя на место задержанных, поэтому версия следствия была проста, как пистолет Макарова: пьяные милиционеры учинили дебош, подрались с персоналом вагона-ресторана, превышая должностные полномочия, применили оружие, убив шеф-повара и тяжело ранив кухонного рабочего. В пьяном угаре они не представлялись сотрудниками милиции, и пострадавшие не знали, с кем имеют дело, а потому не могли предположить подобного исхода.

   – Я им сразу сказал, кто я такой, и удостоверение предъявил, – доказывал сержант Бабочкин. Чувствовал он себя плохо, рентген уже показал все трещины и переломы, шея была схвачена гипсовым воротником, а грудь – тугой, затрудняющей дыхание повязкой. Врачи не рекомендовали держать его под стражей, но следак пока не принял решения об освобождении.

   – Так что они прекрасно знали, что мы из милиции! И оказывали сопротивление представителям власти, а не просто каким-то Бабочкину и Трофимову!

   – Да? – недоверчиво переспросил следак – молодой рыхловатый парень с красным шелушащимся лицом. – А вот послушай, что говорят сотрудники ресторана... Он пролистал нетолстое пока «дело».

   – Какой-то пьяный устроил скандал, побил посуду, всячески унижал и оскорблял нас... Кто он такой, он нам не говорил, никаких документов не показывал. Николай Ларин пресек хулиганские действия и выставил пьяного из ресторана... Следователь пристально посмотрел на Бабочкина.

   – Это показания гражданки Климовой, официантки. Мария Елагина полностью подтвердила ее слова.

   – Кто такая эта Елагина? – морщась то ли от боли, то ли от слов следователя, спросил сержант.

   – Мойщица посуды, – пояснил следак. – Обе свидетельницы говорят одно и то же: никто не знал, что вы сотрудники милиции.

   – Подождите, – вдруг вскричал Бабочкин, и следователь оторвался от протокола. – Я по дороге в ресторан проверял документы у подозрительного человека! И представлялся ему сотрудником, и удостоверение показывал! Чего ж это я – один раз представился, а второй, когда меня избивали, – нет?

   – Действительно, – заинтересовался следователь. – Но это ж надо того человека допрашивать. А где его найдешь?

   – А чего его искать? – угрюмо сказал сержант. – Я все запомнил. На нерусского чем-то похож, а фамилия наша – Сидоркин Федор. Прописан на Лисогорской, дом двенадцать. Еще заметил, прописка ровно год назад сделана, день в день.

   Следователь куда-то позвонил и назвал эти данные. Через несколько минут, выслушав ответ, положил трубку.

   – Это на Лысой горе. Весь тот район снесен три года назад. Ты что-то путаешь... Но Бабочкин стоял на своем.

   – Ничего я не путаю! Сидоркин, Лисогорская, двенадцать.

   Следователь задумался. По данному делу он столкнулся с целым рядом странностей. Один пассажир явно получил огнестрельное ранение и скрыл этот факт. По словам проводников, группа суровых мужчин маскировала свое знакомство. К тому же упоминалось и то, что, несмотря на русские имена и фамилии, они очень смахивали на кавказцев. А РУОП интересовался любыми странностями, исходящими с южного направления.

   Набрав нужный номер, следователь поделился своими сомнениями. А вскоре приехали Коренев и Литвинов с фотоальбомом наиболее активных чеченских боевиков. Альбом показали сержантам. Внимательно осмотрев его, Бабочкин узнал своего «Сидоркина». Им оказался известный полевой командир Султан Мадроев по прозвищу Беспощадный. Трофимову показался знакомым Али Бекбулатов по кличке Кинжал.

   – Кажется, он болтался в коридоре, – мрачно сказал старший сержант. Он находился в стрессовом состоянии. – И потом, когда меня в наручниках выводили, стоял у стенки и смотрел, будто сожрать хочет. Мне не до того было, но врезалось в память: он белый как мел, щетина черным пробивается... И глаза злые-злые...

   Альбом предъявили проводникам, которые опознали Али Кинжала и Ужаха Исмаилова. Стало ясно, что информация о просочившейся в город террористической группе начинает подтверждаться.

   Фотографии опознанных террористов размножили и раздали личному составу. В ближайшие дни в городе планировалось провести широкомасштабную операцию «Фильтр» для выявления криминального, антиобщественного и беспрописочного элемента. РУОП и СОБР по своим каналам начали поиск непрошеных гостей.

   Капитан Терентьев раздобыл адрес не кого-нибудь, а самого Литвинова. Удалось это ему довольно просто: майор долго жил в милицейской общаге и недавно получил квартиру. Терентьев приехал в общагу вечером, в форме и с торчащей из пакета бутылкой водки. Не застав старого приятеля, огорчился и расспросил соседей, где теперь можно его найти. Засунув бумажку с адресом в карман, он, довольный, поехал на участок к своей зазнобе, с которой и распивал припасенную водку до самого утра.

   Невыспавшийся участковый пришел на работу и сразу увидел фотографию того, чье поручение столь добросовестно выполнял. Дело запахло жареным, и вначале он подумал, что надо каким-то образом выйти из игры. Но тогда могли возникнуть проблемы с его собственным здоровьем, тем более что его адрес у Гуссейна имелся. С другой стороны, хотелось на халяву получить хорошую машину. Так, руководимый страхом и алчностью, Терентьев отправился к своему новому другу «Ивану».

   Исмаилов встретил его хмуро.

   – Ты что му-му водишь? Не хочешь дело делать, так и скажи!

   – Почему не хочу?! Я тебе знаешь, чей адрес принес? Самого Литвинова! Разъяснять тут ничего не требовалось. За голову Литвинова давали большие деньги как на афганской, так и на чеченской войне. «Иван» расплылся в непритворной улыбке.

   – Это другое дело! А то время вдет, а дело стоит...

   – Думаешь, все это легко? – тяжело вздохнул капитан. – На вот, посмотри!

   Он выложил фотографии самого Ужаха и его ближайших соратников.

   – Тут со дня на день такое начнется! Вас с собаками будут искать! Уже ищут!

   На плутоватом лице проходимца и пьяницы отразился животный страх.

   – Знаешь, как я рискую? Эти парни, если узнают, они меня наизнанку вывернут! И кишки сожрать заставят!

   Терентьев таким образом набивал себе цену, во всяком случае, думал, что это делает. На самом деле он пробудил в Ужахе совсем другое мысли. Горский менталитет отличается от среднероссийского. Исмаилову было глубоко плевать на страхи участкового, и он вовсе не собирался в связи с ними увеличивать ему вознаграждение. Напротив, испуганный партнер – ненадежный партнер. Ужах и так мало доверял продажному капитану, а теперь понял, что это опасное сотрудничество пора заканчивать. Раз участковый принес фотографии, значит, пока не сдал его своим коллегам. Но может сдать в любой момент. Особенно если за него возьмутся собровцы...

   – Ладно, успокойся, – «Иван» похлопал предателя по плечу. – Зачем о плохом думать, а? Ты о хорошем думай! Я тебе уже машину приготовил. Отличная машина. Пойдем, покажу!

   Гуссейн на второй день отселил опасных гостей из своего дома. Теперь они жили в доме недавно убитого Кондрата. За глухим забором стоял огромный, с незаконченной отделкой на втором этаже особняк, основательный флигель и гараж на четыре машины. В него Ужах и повел Терентьева. Несущие сторожевую службу Султан и Али с недоумением посмотрели: куда ведет их командир презренного гяура? Но лицо Ужаха было непроницаемо.

   Тяжелая створка ворот мягко распахнулась.

   – Заходи, – пригласил «Иван».

   При виде перламутровых бортов двух шикарных лимузинов сердце Терентьева учащенно забилось, он шагнул через порог, и ворота закрылись.

   – Где моя? – нетерпеливо спросил капитан.

   – Вот...

   Длинное шило проткнуло сердце предателя, и он бесформенным кулем рухнул прямо под широкие, с затейливым узорчатым протектором колеса «семьсот двадцать пятого» «БМВ».


* * *

   В жизни большую роль играет его величество случай. В финансовой части УВД отчитывающийся за командировку Литвинов встретил своего соседа по общаге лейтенанта Молочкова. Поговорили о том о сем, Молочков расспросил о новой квартире, посетовал, что в общаге, как всегда, плохо с водой и вдруг спросил:

   – Нашел тогда вас ваш приятель?

   – Какой? – переспросил Литвинов.

   – Ну этот капитан, с бутылкой водки?

   Литвинов очень внимательно относился к странностям и непонятным вещам, поэтому он подробно расспросил обо всех подробностях давешнего визита и насторожился.

   – Как фамилия? Ну хоть откуда он, ты знаешь?

   – По-моему, из Западного. Да, точно, я видел его там как-то раз.

   Отложив текущие дела, Литвинов поехал в Западный райотдел и по приметам установил, что речь шла о капитане Терентьеве, который куда-то пропал.

   – У него это бывает, – пояснил старший участковый – То запьет, то загуляет, потом придумывает всякую ерунду, чтобы оправдаться.

   Но на этот раз Терентьеву ничего придумывать не пришлось: его труп нашли в песчаном карьере Юго-Западной промзоны.

   С час Литвинов анализировал и объединял факты. Собрав своих близких друзей, он сообщил, какая из этих фактов получилась картина.

   – Они базируются где-то на Западном поселке. Видно, на его участке обслуживания. Там как раз живет Гуссейнов со своими людьми. А у него были контакты с Чечней – по наркоте и по оружию. Не исключено, что он их и пригрел...

   – Точно! – кивнул Коренев. – У меня была информация, что к нему приезжали гости. Но я думал – его земляки...

   – Так давай разбомбим это гнездо! – выругался Рывков.

   – Как ты сунешься к Гуссейну? – скривился Волошин. – Завтра же погоны поснимают, да еще и дело возбудят!

   – Нет, я этот вопрос хитрей проработаю, – сказал Коренев. – Тут дело в другом. Твой адрес, как я понимаю, он уже передал. И, может быть, не только твой. Вот здесь мы можем сработать на опережение.

   – Правильно, – кивнул Литвинов. – Так и сделаем.

   Через час СОБР перешел на усиленный вариант несения службы. Оружие и так было у всех на постоянном ношении, но теперь Литвинов предупредил личный состав о повышенной бдительности. Специально созданные группы должны были контролировать обстановку по месту жительства бойцов. При возвращении домой и выходе из дома требовалось учитывать возможность засад. «Кто предупрежден – тот вооружен», – гласит древняя пословица. А предупрежденный и вооруженный сотрудник спецназа уже не окажется легкой добычей.

   «Начинать отражать удар по своей территории лучше еще на территории противника». Следуя этой мудрости, несколько патрульных групп должны были нести службу в районе проживания Гуссейнова, задерживая для проверки всех подозрительных лиц. Западный райотдел был также ориентирован на эту работу.

   – Я думаю, сегодня они попробуют шлепнуть Валька, – сказал Коренев. Литвинов угрюмо выпятил нижнюю губу. Такое выражение лица майора обычно не сулило ничего хорошего криминалитету любого уровня.

   – А мы их спрофилактируем! – добавил Лис.

   Литвинов усмехнулся.

   – Хорошее словечко. Что там у тебя по «Обочине»? Я слышал что-то краем уха...

   – По «Обочине»? – переспросил Лис. Не в его манере было повторять вопрос, чтобы выиграть время для ответа. – Печенкова бросили в ИВС, он, гад, так и не раскололся...

   – Это я знаю, – перебил Литвинов. – Сам же об него руки отбивал. Что там за резня?

   – Ах да... Лис потер свой длинный хрящеватый нос.

   – Кто-то завалил двоих во дворе на Большом проспекте. Возле универсама...

   – Рядом с ИВС?

   – Что? Ну да, и с ИВС тоже. Там и Центральный райотдел рядом, и колбасный магазин...

   – Так что «во дворе»?

   – Двоих, ножом, чисто...

   – Ну и...

   – Я не поленился, взял Печенкова и вывел его на место, показал трупы. А это его подельники! Ну он и лопнул...

   – Погоди, погоди, – перебил Литвинов. – Тыто как допер, кто они такие?

   – Как? – снова переспросил Коренев – и потер нос. Если верить психологам, то этот жест сопутствует лжи.

   – Да очень просто. Там были пушки – «макар» и «тэтэшник». Как у фигурантов «Обочины». Плюс приметы... Литвинов с сомнением покрутил головой.

   – Сейчас у всех «макары» и «ТТ». А приметы были довольно слабые. Они же в масках работали...

   – Видно, интуиция подсказала, – туманно ответил Лис. – Важен результат.

   – А четвертого он назвал?

   – Назвал. Только его нет в городе. А может, врет. Потому что понизу другого называл... Внезапно Коренев оборвал сам себя:

   – Что-то мы отошли от дела. Сейчас ведь не об «Обочине» речь. Ты обычно во сколько домой возвращаешься?

   Литвинов пожал плечами.

   – Когда как: Не раньше восьми, а так иногда и под утро...

   – Надо ставить засаду, – вслух подумал Коренев.

   Литвинов жил в блочной девятиэтажке на Северной окраине города. Безликий, как и все здешние новостройки, дом стоял торцом к жилому массиву, и заходить в него надо было со стороны поля. Метрах в тридцати от подъезда стояла кирпичная будочка насосной станции. Рывков без труда открыл замок и запустил внутрь старшего лейтенанта Акимова, прославившегося во время недавней операции «Зет», когда во время снайперской дуэли он завалил матерого стрелка, готовившего покушение на Президента.

   Котов и Панкратов вошли в квартиру Литвинова и стали у двери, просматривая в «глазок» и прослушивая подъезд. Сам Рывков осмотрел все – от чердака до подвала, убедился, что посторонних здесь нет, и занял пост на дороге, ведущей к дому. Сев на скамейку, он машинально посмотрел на часы и зафиксировал время: восемнадцать пятнадцать. Становилось прохладно, как обычно весенними вечерами.

   Жильцы возвращались с работы: от троллейбусной остановки к дому потянулся поток усталых людей. Роман внимательно фильтровал их, но объектов внимания не находил. Около семи за пазухой ожила рация.

   – По-моему, есть, двое черных, зашли в подъезд, осмотрелись и вышли. «Как бы они тоже не слушали нашу волну», – подумал Роман, вспомнив уроки недавнего задержания. Но эти были пришлыми и вряд ли могли провести соответствующую подготовку.

   – Оружие видишь?

   – Нет. Объемные куртки, под ними можно что угодно спрятать.

   – С кем ты разговариваешь, дядя?

   Девочка лет семи с торчащей косичкой удивленно рассматривала Рывкова.

   – Сам с собой, – ответил он и улыбнулся.

   – Нет, я слышала...

   – Беги отсюда! – сказал майор и скорчил страшную рожу. Девочка убежала.

   Поток пешеходов заметно уменьшился. Скоро должен был объявиться Литвинов. С тыльной стороны к дому подъехал микроавтобус с затемненными стеклами, из него никто не выходил. Рывкову это не понравилось. Он встал и направился поближе – разобраться что к чему.

   – Эй, стой! – грубо окрикнули его сзади.

   Рывков обернулся. Его знакомую девочку теперь сопровождал здоровенный «шкаф» с маловыразительными чертами лица.

   – Ты что ребенка пугаешь? В рог захотел?

   – Как обстановка, подъезжаем, – прорезался за пазухой голос Литвинова.

   – Я ее не пугал, – как можно спокойней и миролюбивей сказал Роман.

   – Нет, пугал, нет, пугал! – с видимым удовольствием ябедничала девчонка.

   Если автобус не при делах, то ничего страшного, если это резерв – возможны серьезные осложнения.

   – Хочешь, сейчас я тебя напугаю? – чадолюбивый папаша приближался с совершенно определенными намерениями.

   – Почему молчите? Как обстановка? – повторил Литвинов.

   На этот раз «шкаф» услышал бормотанье рации.

   – Гля, он в натуре чего-то вынюхивает!

   Не вдаваясь в объяснения, Рывков бросился бежать.

   – Есть двое у подъезда, – на ходу передал он. – И автобус – что за автобус – неизвестно.

   – Стой, я сказал! – вид бегущего вызывает охотничий азарт, и «шкаф» побежал следом.

   – Держи автобус, – скомандовал Литвинов.

   Рывков резко остановился, повернулся и расстегнул куртку. На поясе висел внушительного вида «стечкин». «Шкаф» затормозил, будто наткнулся на стену.

   – Шмальнуть тебя, что ли? – лениво спросил Рывков.

   Азарт у преследователя мгновенно пропал. Роман подумал, что, если бы он назвался и предъявил удостоверение, это не оказало бы такого магического действия.

   – Шмальнуть? – повторил он.

   – Не надо. Разошлись, – хрипло произнес «шкаф».

   – А кто в автобусе? Твои дружки?

   – Нет. Я не знаю, что это за автобус.

   – Тогда пойди и загляни. Потом скажешь мне, кто там внутри.

   Роман положил руку на крупную рукоять и щелкнул предохранителем. «Шкаф» послушно потрусил к автобусу. Сейчас он выполнял роль «живца», хотя сам и не подозревал об этом. Если он откроет дверь и в него выстрелят, руки у Рывкова будут развязаны. Но где девчонка? Маленькая ябеда сидела вдали на скамейке. Роману стало неприятно. Не дай Бог этого быка застрелят на глазах ребенка...

   Но «шкаф» заглянул в автобус, и ничего не произошло. Он что-то сказал, захлопнул дверь и вернулся.

   – Там два мужика бухают, – облизывая пересохшие губы, сообщил он. – Один из нашего дома, второго не знаю.

   – Чего сказал им?

   – Закурить попросил. Надо же было что-то ляпнуть...

   – Забирай девочку и иди домой, быстро, а то будут проблемы.

   «Шкаф» кивнул и мгновенно исчез. Мимо проехала «Волга» с Литвиновым и Лисом. Роман нажал рычаг передачи.

   – Витя, где они?

   – Зашли в подъезд, – сразу же отозвался Акимов.

   – Как поняли? – спросил Рывков.

   – Поняли хорошо, – сказал Литвинов. – Давай зажмем их между этажами.

   Киллеры, которые в последние годы сделали подъезды излюбленным местом своей работы, рассчитывают на две вещи: эффект неожиданности и безоружность законопослушных граждан. Именно эти факторы позволяют гарантированно дождаться жертву, отстреляться и спокойно уйти. Если названные преимущества убрать, подъезд превращается в мышеловку. На этот раз убийцы были обречены стать жертвами.

   – Начинаем, – Коренев первым шагнул через порог, товарищи последовали за ним.

   Акимов сунул тонкий ствол малокалиберки в приоткрытую дверь будочки и взял под контроль выход из дома. Литвинов и Коренев задержались внизу, Рывков лифтом поднялся наверх и медленно, стараясь не производить ни звука, начал спускаться, осторожно нащупывая ногой каждую ступеньку. Квартира Литвинова располагалась на шестом, значит, ждать его будут на полэтажа выше или ниже. Переполненный мусоропровод издавал тошнотное зловоние. Роман почти физически ощущал, как гулкий подъезд ожидает резких выстрелов. У него вспотели ладони, и он вытер правую о брюки, зажав на миг пистолет под мышкой.

   Две настороженные фигуры прятались за толстой трубой мусоропровода между шестым и седьмым этажами. Роман заметил их с поворота лестницы и сразу привычно гаркнул:

   – Милиция! Руки вверх!

   Незнакомцы бросились вниз. Дверь литвиновской квартиры резко распахнулась, выпуская засаду, но деваться им было уже некуда – только идти напролом. Одному удалось прорваться: Панкратов отлетел к стене, впечатался в нее затылком и, обхватив руками пострадавшее место, оглушенно замер. Саша Котов ударил второго в лицо, сбив его на холодную бетонную площадку, и упал сверху, прижимая отчаянно бьющееся жилистое тело. С металлическим лязгом отлетел в сторону видавший виды потертый «ТТ». Прыгавший через три ступеньки Роман на миг остановился и кулаком левой ударил задерживаемого по голове. Раздался глухой звук, будто палкой с размаху саданули по тыкве. Тот обмяк.

   Рывков побежал за первым. Синяя куртка, облегающая широкую спину, мелькала в двух пролетах внизу.

   – Осторожно! – крикнул Роман. – Он идет на вас!

   Но изменить ничего было нельзя. Как только преступник увидел поднимающихся Коренева и Литвинова, он с ходу открыл огонь.

   – Ба-бах! Ба-бах!

   Звуки выстрелов пронеслись по подъезду снизу доверху и эхом вернулись обратно. В такие минуты думать некогда, действия зарождаются на уровне рефлексов. Если нет навыков участия в перестрелках, то человек впадает в ступор и не делает ничего. Или делает то, чего делать нельзя. Или то, что надо, но не так...

   Рывков многократно участвовал в военных действиях и имел несколько боевых наград. Нужные рефлексы у него выработались давно. Рука сама направила ствол в обтянутую синей курткой спину, выровняла мушку, палец упруго вдавил спуск, а интуиция еще до выстрела подсказала, что промаха не будет.

   – Ба-бах!

   Раздался короткий вскрик. Полутонный удар девятимиллиметровой пули придал бегущему дополнительное ускорение, так что ноги отстали от туловища и сломанное тело с размаху грохнулось на изгибы лестничного марша. Эхо снова пробежало вверх-вниз, и наступила жуткая тишина. Тяжеленный пистолет оттягивал руку Романа до пола.

   – Все целы? – с трудом вымолвил он, но из горла вырвалось только какое-то хрипенье, он откашлялся, преодолевая спазм, и повторил:

   – Все целы?!

   – Вроде все, – отозвался Литвинов: С пистолетом на изготовку он подошел к лежащему человеку, ногой отбросил его оружие (тоже «ТТ» – обратил внимание Роман), только потом наклонился, потрогал на шее пульс и заметно расслабился.

   – Готов. Сообщи дежурному. А то кто-то позвонит, и примчится наряд с автоматами наперевес...

   – На, сообщай, – Рывков протянул ему рацию и сел на ступеньки. Руки и ноги дрожали, мощное тело тоже сотрясала крупная дрожь. Несмотря на боевой опыт и награды, он не привык убивать людей. Наверное, к этому невозможно привыкнуть.

   В подъезде царила противоестественная тишина. Казалось, после выстрелов двери должны распахнуться, и взбудораженные жильцы вывалят на площадки выяснять, что же случилось у них в доме. Лет десять назад так бы и было. Но не сейчас. Запуганные беспределом, люди затихли в своих квартирах, надеясь, что все обойдется и неизвестная беда их минует. Вполне возможно, что и в милицию никто не позвонит, тем более что телефонов в доме негусто.

   Пока Литвинов по рации связывался с дежурным, Лис волоком стащил по лестнице второго чеченца.

   – Наших убивать приехали? – страшно хрипел он, уперев пистолет преступнику под подбородок. – А самим подыхать нравится? На, посмотри на своего дружка! Смотри, сука! Где остальные? Говори, а то шлепну и рядом положу!

   Задержанный по-звериному зарычал, рванулся и вцепился зубами в ствол пистолета с такой силой, что казалось, перекусит закаленную сталь. Раздался скрежет и хруст. Но сталь оказалась крепче. На пол посыпались обломки зубов.

   – Я вас живьем съем! На куски порву, проглочу без соли! – плюясь кровью, орал бандит. – Стреляй в меня, стреляй! Мне хуже не будет, тебе хуже будет!

   – Заткнись, сука! Хватит пугать! – буднично сказал Литвинов и коротко ударил.

   Ноги задержанного подогнулись, и он повалился на ступеньки.


* * *

   Джафар хорошо пообедал в ресторане на самом берегу и в благодушном настроении шел по набережной навстречу приятному свежему ветерку, любовался донскими пейзажами и наслаждался сигаретой с анашой. Это была не его территория, но он считал своим весь город.

   – Сейчас зайдем в «Рак», коньячку выпьем, – не оборачиваясь, сказал он, но Султан слышал каждое слово вожака. – Пусть Валет позлится...

   Джафар родился двадцать семь лет назад в высокогорном селении Анди, расположенном на границе Дагестана и Чечни. Удаленное от центров цивилизации, это место осталось в средневековье, и даже местная парторганизация жила не столько по Уставу КПСС, сколько по горским адатам. Здесь никогда не прекращались набеги с целью захвата скота, здесь всегда воровали невест и ни на миг не переставала действовать кровная месть. Причем примирительные комиссии в Анди были бессильны, и уголовная статья за уклонение от примирения не могла никого напугать: долг кровника получали только кровью.

   Уже с четырнадцати Джафар, открыто носил на поясе кинжал, а за пазухой прятал харбук – однозарядный переломный пистолет крупного калибра, которые, де очень-то скрываясь, изготовляли местные кустари. Ему было пятнадцать, когда вероломные соседи перешли границу и пытались угнать стадо баранов. Дядя – Али отстреливался из двустволки, а он подобрался к неприятелям сзади и открыл, огонь из харбука. Нападающие бросили баранов и ушли в Чечню, вместо добычи они уносили труп соплеменника и обязательно должны были вернуться, чтобы отомстить за него.

   На семейном совете Джафар получил высокую оценку, но старшие решили отправить его на равнину, к сестре, потому что вступать в междуусобицу ему было рано. Так он оказался в Махачкале, которая по сравнению с родным селом казалась столицей мира. Но Джафару не нравились широкие улицы и многоэтажные дома новых районов, он забивался в кривые переулки старого города и здесь проводил время с чумазыми пацанами, игравшими деревянными кинжалами.

   Оружия тут никто не носил это ему тоже не нравилось, потому что приходилось прятать кинжал и харбук в кладовке под всяким хламом. Муж сестры работал в милиции, иногда он приходил на обед и вешал на стул пояс с тяжелой кобурой. Джафар подкрадывался и гладил толстый кожзаменитель, с трепетом ощущая непреодолимо влекущие его линии настоящего оружия. Так влюбленный ласкает обутую ножку своей любимой, безошибочно различая под грубой кожей ее нежные пальчики.

   Любовь толкает на безумные поступки, и в один прекрасный день Джафар украл пистолет и убежал за сорок километров в Буйнакск, где в первый же вечер поссорился с более старшими парнями и, компенсируя недостаток силы, выстрелил одному в колено. Парень стал инвалидом, мужа сестры выгнали из милиции, а сам виновник получил четыре года, которые отбывал в воспитательной колонии для несовершеннолетних неподалеку от Тиходонска.

   Там он быстро завоевал авторитет и окончательно убедился, что готовность перегрызть горло врагу очень хорошо ощущается всеми даже на расстоянии. А когда люди чувствуют такое, то ведут они себя совсем по-другому: уступают во всем, отдают лучшие куски, стараются не злить и избегают конфликтов.

   С администрацией Джафар ладил, а потому стал рогом зоны, поддерживал порядок и прокантовался на малолетке до двадцати лет без перевода на взросляк. Впоследствии, на воле, такая активность и сотрудничество с ментами сослужили плохую службу: братва не приняла его в свои ряды. Джафар обозлился: очень многие нынешние авторитеты приспосабливались в зоне, и это впоследствии им не мешало. Он решил рассчитывать только на себя, вернулся в Махачкалу, собрал несколько десятков «солдат» и занялся рэкетом на рынке.

   Но в условиях национальной республики эта деятельность была сопряжена с немалым риском: обиженный вполне мог позвать на помощь отца, дядю, братьев, а с толпой вооруженных и разгневанных родственников не могла справиться никакая группировка. После одного такого конфликта Джафара вызвали на разбор местные авторитеты и предписали в три дня покинуть город. Весть об этом решении вмиг облетела республику, значит, оставаться в ней было нельзя. И он отправился в Тиходонск, где внаглую потеснил местные криминальные круги.

   Тиходонск не привык к войнам: с двадцатых годов здесь существовала сильная воровская община, которая мирно разрешала все возникающие конфликты. Да и «новые», хотя и не очень прислушивались к решению сходок, избегали опрометчивых действий и старались в спорных случаях находить компромисс. А Джафар любил при каждом удобном случае рассказывать, как в пятнадцать лет застрелил скотокрада, вызвав кровную месть, тянущуюся до сих пор. И давал понять, что в случае необходимости взрывами и автоматными очередями перевернет патриархальный городок вверх дном.

   Это действовало: в конце концов, криминальный мир состоит из людей, имеющих семьи, дома, машины, налаженное дело. Им тоже ни к чему катаклизмы, особенно направленные против них. Джафара долгое время терпели, он неосмотрительно думал, что так будет всегда.

   – Зачем нам Валета злить? – возразил Султан. – Он и так волком смотрит, мы у него почти весь берег отобрали!

   – Ну тогда не будем злить, просто выпьем коньяк и дальше пойдем. Джафар никогда не менял принятых решений. Он поднял руку, и большой черный джип, лениво катящийся в пятидесяти метрах сзади, вмиг набрал скорость и сократил дистанцию. Дверца предупредительно раскрылась.

   – В «Рак» поедем, – сказал Роберту Джафар и уже поставил ногу на подножку, как вдруг джип сзади протаранил обшарпанный зеленый микроавтобус. От удара вездеход сильно дернулся вперед, и Джафар упал на землю, что его и спасло, потому что неизвестно откуда появившийся парень с вытаращенными круглыми и абсолютно пустыми глазами выпалил из обреза ему в спину.

   Дробь со свистом пролетела над головой и хлестнула по черной дверце, вмиг изъязвив лакированную поверхность десятками продырявленных вмятин. С трудом дотянувшись, Султан толкнул парня и вторично спас Джафару жизнь: второй заряд тоже рассыпался по асфальту. Но самого Султана уже били железными трубами – джип окружила толпа расхристанных молодых парней с палками и арматурой в руках; Джафар понял, что это не случайность, и приготовился к худшему. Он всегда носил при себе пистолет, уже не давний самодельный харбук, а шестнадцатизарядную «беретту», и сейчас она сама прыгнула в руку. Лупоглазый, не сводя с него остановившегося взгляда, перезаряжал обрез – у него была одна цель, и он явно собирался довести дело до конца.

   Джафар выстрелил, лупоглазый отлетел спиной к решетчатой чугунной ограде набережной и затих, Джафар перевел огонь на добивающих Султана, нескольких свалил, остальные разбежались, но друг не подавал признаков жизни. Сбоку кто-то ударил ногой по пистолету, но выбить не сумел: как спасительную соломинку, горец сжимал нагретую сталь. Раздались несколько выстрелов, но кто стрелял – свои или чужие, разобрать было невозможно. Сильные руки вцепились в его запястье, выкручивая кисть, твердое колено до хруста вдавило грудную клетку.

   «Конец», – мелькнуло во всполошенном сознании. Как пойманный капканом волк, он ощерился, изогнув шею, дотянулся до чужой руки и, поймав зубами толстый соленый палец, изо всех сил сжал челюсти. Раздался дикий вопль, чужие руки и колено исчезли...

   Пустив веер пуль во все стороны, Джафар очистил пространство вокруг, вскочил и побежал; за ним гнались, он несколько раз, не оборачиваясь, выстрелил назад, и топот смолк. Горец мчался изо всех сил, но не верил, что сумеет уйти: если каша заварена круто, то его просто не выпустят.

   Лицо попавшегося навстречу человека исказилось, он закричал и отпрыгнул к чугунной решетке. Джафар почувствовал, что в зубах у него что-то зажато, и сплюнул, на асфальт упал откушенный палец с черным от давнего удара ногтем.

   Сзади на форсаже взревел мотор, и он побежал через дорогу, туда, где набережная переходила в крутой обрыв Лысой горы. Прохожие шарахались в стороны, добежав до склона, он обернулся. За ним гнались две вконец убитые иномарки из дешевых трехдверных «бэшек», и он понял, что акцию проводит кто-то из «отморозков», потому она подготовлена столь бездарно и бестолково. Появилась надежда, и он рванул вверх по почти вертикальному склону. Приходилось бежать на четвереньках, хватаясь за торчащие из рыхлой земли камни и сухие корни.

   Внизу заскрипели тормоза, хлопнули дверцы.

   – Вот он, давай!

   – Стой, сука!

   – Гони наверх, там его перехватим!

   Джафар ждал выстрелов, но их не было. Вместо этого с набережной раздались звуки милицейской сирены.

   – Атас!

   Снова захлопали дверцы, и потрепанные «бэшки» со скрежетом развернулись. Из последних сил Джафар вскарабкался на кривую, почти непроезжую улицу с развалинами убогих деревянных домишек. Этот район предназначался под снос, жителей давно отселили, и теперь здесь проживали только бомжи и самый низший слой криминального люда.

   Спрятав пистолет и отряхнувшись, Джафар достал мобильный телефон. В этот момент линии сотовой связи работали с явной перегрузкой: славянские бандиты обменивались информацией. Теперь нагрузка добавилась: Джафар поднял тревогу, и тревога волнами расходилась по рядам дагестанской группировки. Получивший на время мобильник Шакал доложил Северу, что Султан и Роберт готовы, а Джафар ушел, но его по пятам преследуют надежные ребята.

   – Он, паскуда, одному нашему палец откусил! – пожаловался «отморозок». – Как волчара, целиком, даже кость перегрыз... Но мы его достанем!

   «Облажалиоь, суки», – понял Север, но, как и было договорено, передал своим «мочить дагестанцев». Команды пронизывали эфир и, подобно молниям, ударяли с небес в землю. Люди Паши Битка разгромили игровые станки в районе речного порта, Боксер превратил водочные склады Роберта в воняющие техническим спиртом осколки. Погонщик прошерстил рынок, где наряду с дагестанцами пострадали и осетины, и азербайджанцы, и кабардинцы. Все знали, из-за кого началась бойня, а это не добавляло теплых чувств к соседям по Северному Кавказу. Скорей всего им будут предъявлены претензии по возмещению вреда.

   Локальные вспышки насилия в городе подняли по тревоге всю милицию, но патрульные машины успевали только констатировать происшедшее и вызывать «Скорую помощь». По невидимым каналам связи, без радиотелефонов, дагестанцы мгновенно получили нужную информацию и мгновенно «легли на дно». Закрылись коммерческие палатки, снялись с мест наперсточники и лохотронщики, бросили маршруты карманники, спешно расплатившись, ушли из ресторанов гуляющие сыны Кавказа.

   Через пятнадцать минут после сигнала Джафара забрала кавалькада черных, с черными стеклами джипов. По дороге он узнал последние новости.

   – Султан еле дышит, – доложил взволнованный Руслан. – В травматологическую больницу отвезли. А Роберта – в мединститут.

   – Поехали к Султану, – приказал Джафар, заменяя расстрелянную обойму.

   – И пошли кого-нибудь в мединститут.

   К Северу поступила другая информация.

   – Они все живы, отвезли в травматологию... Взбешенный Север набрал номер Шакала.

   – Ты что, мудак, охуел! Мы весь город на уши поставили, а ты их отпустил!

   И, не слушая, что вякал в свое оправдание Шакал, приказал:

   – Достать, их в больнице! Ты понял?! Иначе завтра тебя закопают! Нет, не завтра, сегодня!

   Потом Север позвонил Кресту.

   – От этих «отморозков» никакого толку! – возмущенно сказал он. – Так и не довели дело до конца! Джафар и Султан в травматологии... Я послал их туда...

   – Толк уже есть, – не согласился пахан. – Дагестанцы хвосты поджали. А все думают на молодых. Пусть так и будет. Только вот что... На них надеяться нельзя. Сам поезжай, посмотри... Надо будет, вмешаешься.

   Тиходонский травматологический институт располагался между старым городом и новым микрорайоном. Когда-то он стоял прямо посередине разнотравной, дурманяще пахнущей степи, но постепенно здесь построили теплоэлектростанцию, несколько бензозаправок, склады, возвели остовы трех девятиэтажных зданий, которые так и не достроили, оставив длинные скелеты, довольно зловеще выглядящие в вечерних сумерках. Короче, степное приволье превратилось в обычную промзону, серую и унылую. И пятнадцатиэтажный, вылинялый дождями корпус института выглядел безрадостно и убого, как будто сквозь серый бетон панелей просачивались наружу боли и страдания маявшихся в больнице людей.

   Больничный комплекс окружала ограда, и, несмотря на просторную территорию, в силу извечного совкового запретительного комплекса, въезд внутрь был запрещен; Реализовывался этот идиотский запрет с помощью протянутой поперек открытых ворот цепи, конец которой уходил в высокую, как крепостная башня, бетонную будку. Из-за нехватки средств в больнице не кормили, лекарств, шприцев, капельниц, "перевязочных средств и всего остального тоже не было, поэтому нагруженные передачами родственники плюхали несколько сот метров до главного входа пешком, осознавая полное свое ничтожество и бесправие. Такой же путь должны были проделывать и поступающие больные, если их доставляла не «скорая помощь», а любой другой транспорт.

   Правда, можно было подняться по лесенке к окошку крепостной башни и засунуть внутрь одну или несколько не слишком крупных купюр, либо помахать прямо из машины красным удостоверением, тогда цепь со звоном опускалась на асфальт, и путь открывался. Так преодолеваются все запреты и ограничения, больше того, именно для этого они и устанавливаются.

   Султана привезли в белой машине с красным крестом, у него был в двух местах пробит череп, сломаны руки и несколько ребер. Через двадцать минут к преграждающей въезд цепи подъехали два приобретенных на немецких свалках «БМВ-318» и столь же убогого вида «жигуль-шестерка». На этот раз сидящий у окошка старичок не получил своей законной мзды, вместо этого он увидел несколько высунувшихся из автомобильных окон рож, вид которых действовал убедительнее денег и красных удостоверений. Цепь мгновенно зазвенела, пропуская кавалькаду на охраняемую территорию.

   Вскоре к воротам подкатили три черных джипа Джафара. За непроницаемыми стеклами нельзя было рассмотреть лиц тех, кто сидит внутри, но доблестный страж ворот и не испытывал такого желания, поэтому не мешкая пропустил и этих гостей. А через несколько минут точно так же поступил он и с двумя джипами бригады Севера.

   Когда Шакал и десять его друзей вошли в приемное отделение, ни медперсонал, ни дежуривший в вестибюле милиционер особенно не удивились: братва частенько попадает в передряги, и тогда друзья спешат проведать своих.

   – Где трое черных с набережной? – спросил Шакал, настороженно зыркая быстрыми острыми глазками. – Только сейчас должны были привезти!

   Дежурный по приемнику удивился.

   – Никаких троих не привозили. Был один с черепно-мозговой травмой. А с набережной он или откуда – я не знаю.

   – Ты мне тюльку не гони, – сдерживаясь, сказал Шакал. Он старался вести себя как авторитетный, солидный вор. Но получалось плохо: на виске билась нетерпеливая злая жилка, грудь жгли и просились наружу ругательства и угрозы.

   – Троих привезли. Джафара, Султана и еще одного. Быстро говори, где они!

   Повышенный голос и нервные интонации привлекли внимание милиционера. Младший сержант служил второй год, но уже знал, что лучше избегать неприятностей и не связываться с бандитами. Тем более что оружия на больничный пост не выдавали, и реально он ничего не мог сделать. Только использовать авторитет формы, которая, впрочем, уже давно не имела авторитета. Но все же он подошел поближе и откашлялся. Шакал обернулся и несколько изменил тон.

   – Это наши друзья. Может, им лекарства нужны, может, еще что...

   – Сейчас посмотрим по компьютеру... – Врач нажал клавиши. Он чувствовал исходящую от посетителей угрозу и хотел как можно скорее избавиться от них. Пусть идут куда-нибудь в другое место...

   Исполнив свой долг, милиционер вернулся в угол, за деревянный барьерчик. Он тоже ощутил волну опасности, показалось даже, что у наглых расхристанных молодых парней под одеждой спрятано оружие. В нормально обустроенном государстве типы, вызывающие опасения у других людей, не должны свободно ходить по улицам. Но ответственности за ненормальности в государственном устройстве младший сержант милиции нести не может и не должен. Для того чтобы это понять, не нужны специальное образование и большой опыт службы. Поэтому младший сержант утешал себя тем, что, как бы ни были неприятны ему эти парни, они полноправные граждане своей страны, никаких законов не нарушают, а следовательно, никакого вмешательства с его стороны не требуется. Но ему тоже очень хотелось, чтобы они ушли и унесли свою потенциальную опасность куда-нибудь подальше. Про подъехавшие ко главному входу джипы сержант ничего не знал.

   На мерцающем синем экране монитора появился список госпитализированных сегодня пациентов.

   – Как их фамилии? – хмуро поинтересовался дежурный врач.

   Шакал растерялся.

   – Одного зовут Султан, фамилию не знаю... А второй Джафар... Не знаю, фамилия это или нет...

   – Сейчас узнаешь, козел вонючий! – раздался сзади решительный голос, и быстро обернувшийся Шакал увидел живого и невредимого Джафара, возглавлявшего с десяток затянутых в черные кожаные куртки боевиков. От неожиданности «отморозок» даже потерял дар речи. Он был уверен, что враг при смерти и лежит на больничной койке, где станет легкой добычей. Сейчас он понял, что поверил слухам, верить которым не было никаких оснований: Джафар ушел на его глазах, и никто не успел бы уложить его на койку. Эта задача поручалась ему самому, но он ее не выполнил. И за это сейчас придется расплатиться.

   – Ты что, Джафар, ты же Юрке палец начисто откусил, – заныл он. Джафар внимательно осмотрел всю команду Шакала, отыскивая знакомые лица. «Отморозки» сунули руки кто в карманы, кто за пазуху, чернью куртки проделали то же самое. Врач медленно встал и, стараясь не привлекать к себе внимания, пошел к двери в глубине помещения. Милиционер потянулся к телефону.

   – Я тебе сейчас нос откушу!

   Джафар подскочил, схватил Шакала в охапку и действительно укусил за лицо, нацелившись в нос. В последний миг тому удалось уклониться, и крепкие зубы горца выхватили кусок щеки. «Отморозок» залился кровью, истошно закричал и попытался вырваться, но Джафар не отпускал и явно намеревался довести свой замысел до конца. Ермолай пришел на помощь бригадиру и вытянул Джафара цепью по спине. Тот охнул и выпустил свою жертву. Ермолая тут же трахнули арматурным прутом по плечу, он уронил цепь, но в левой руке у него оказалась опасная бритва, мигом распоровшая и черную куртку, и бок обидчика.

   В следующую секунду в приемном отделении закрутилась жестокая карусель кровавой драки не на жизнь, а на смерть. Один из бойцов Джафара получил ножом в живот, другому отрезком трубы проломили голову. Шипастый кастет изуродовал лицо высокого «отморозка», молоток на длинной ручке раздробил локоть рыжего парня с бритой наголо головой. Цепи свистели в воздухе, хлестко обвивая разгоряченные тела, сдирая с них кожу и ломая кости. С сухим звоном арматурный прут сталкивался с отрезком трубы, звенели о кафель выбитые ножи, с треском пропарывали одежду и мягкую плоть те, которые еще были в деле. Раненые падали на пол, или отбегали в сторону, пытаясь остановить кровь, или продолжали драться.

   Ермолай, как обезьяна, прыгал в опасном водовороте, к правой руке постепенно возвращалась чувствительность, и радиус взмахов отсверкивающей бритвы увеличился: уже несколько черных курток вышли из игры, зажимая узкие и глубокие порезы...

   Милиционер после нескольких безуспешных попыток дозвонился наконец до дежурного.

   – Да, драка... Большая, с ножами, палками...

   Он сел на пол, спрятавшись за барьером, чтобы бандиты не увидели, что он вызывает подмогу. Но и он перестал видеть происходящее.

   – Сколько человек дерется? – будничным тоном спросил дежурный.

   – Много, точно не знаю...

   – Так посчитай!

   – Бах! Бах! Бах! – три выстрела рванули замкнутое пространство, дав понять, что события перешли на другой уровень.

   – Стреляют, здесь стреляют! – кричал в трубку младший сержант.

   – Кто стреляет? Из чего? Ты скажешь наконец, сколько там человек? – расспрашивал дежурный.

   Он не был идиотом или разгильдяем, просто он являлся маленькой деталью громоздкой и неповоротливой машины и действовал в соответствии с теми правилами, по которым эта машина работала. Чтобы принять решение, следовало собрать исчерпывающую информацию, ибо от масштабов драки и характера используемого оружия зависело, кого послать на место происшествия: обычный патрульный автомобиль, усиленную группу или дежурный взвод СОБРа. За ошибочное решение в первую очередь спрашивали с него, поэтому приходилось перестраховываться. Задавая вопросы, дежурный по райотделу думал в первую очередь о себе. О том, чего стоит на них ответить, дежурный не думал, потому что это была проблема того, кто просил подмоги.

   – Бах! Бах!

   Младший сержант, набрав полную грудь воздуха, вынырнул из-за стойки. Стрелял Джафар. Двумя руками он держал большой черный пистолет, целясь в прыгающего под пулями Ермолая. Остальные прекратили драку и оцепенело следили за происходящим.

   – Бах! Бах!

   Ермолай опрокинулся на спину.

   Воздух кончился, и милиционер снова нырнул под стойку.

   – Их человек двадцать, стреляет один, из пистолета, он убил парня – я сам видел!

   – Вас понял! – невозмутимо отозвался дежурный. – Поднимаю СОБР. Ждите подмоги.

   В трубке раздались гудки. Младшего сержанта трусило, словно в лихорадке. По многочисленным фильмам он знал, какой может оказаться его судьба: убийца подойдет к стойке, перегнется через нее и спокойно выпустит несколько пуль ему в голову. Чтобы не оставлять свидетелей.

   – Бах! Бах! Бах! – раздалось от входной двери, и звук этих новых выстрелов был уже другим, милиционер решил, что это прибыл СОБР. Правда, тогда выходило, что спецотряд летел на крыльях, но о лихих спецназовцах ходило столько легенд, что младший сержант готов был в это поверить, тем более что поверить в то, во что хочется верить, очень легко.

   Но это, конечно же, был не СОБР. В вестибюль больницы ворвалась бригада Севера. Пистолеты были у троих – у самого Севера, у Гришки и у Силка. У остальных – ножи и залитые свинцом резиновые шланги. Но когда идет перестрелка, холодному оружию делать нечего. Поэтому Север с порога открыл огонь в Джафара, тот заскочил за выступ стены и ответил, Севера поддержали два друга... При соотношении три ствола против одного преимущество «беретты» перед «макарами» утрачивается, Джафар прекратил стрельбу и бросился в глубину помещения. Север погнался за ним, Гришка и Силок бежали следом. Остальные вместе с ободрившимися «отморозками» принялись добивать джафаровских бойцов. Те, вяло сопротивляясь, бросились наутек: кто прямо сквозь окно выбросился на улицу, кто прорвался к входной двери, кто побежал в глубину больницы.

   Джафар выскочил в длинный коридор, сбив с ног полную медсестру, выбежал к черному ходу и с облегчением вырвался на улицу. Звериное чутье подсказало, что не следует бежать дальше, подставляя спину под выстрелы преследователей. Увидев маленький неработающий фонтан, он спрятался за ним и навел «беретту» на дверь черного хода. На свою беду первым появился обогнавший Севера Силок.

   – Бах!

   Пуля вошла ему в середину груди. Безжизненное тело шмякнулось о каменные ступени. Больше в проеме никто не появлялся.

   Джафар отполз, потом побежал, сильно пригибаясь к земле. Достаточно отдалившись от здания, он выпрямился и перевел дух; Но туг же вой сирены заставил его вновь пригнуться и завертеть головой. К больнице под мигающим синим маячком несся автобус СОБРа. Джафар достал платок, быстро обтер пистолет и сунул в щель между железобетонными плитами, грудой наваленными в ожидании какого-то строительства. Затем быстро, но без паники пошел к забору и перелез через него как раз в тот момент, когда автобус въезжал во двор больницы.

   Через несколько минут одетые в бронежилеты и черные маски собровцы взяли ситуацию под контроль. Убитых и раненых поскладывали у стены, уцелевших положили мордами на асфальт. Тех, кто успел выбежать во двор, преследовали так же неотвратимо и целеустремленно, как гончая травит зайца. Фигура с черным лицом довольно быстро сокращала дистанцию и в прыжке сбивала преследуемого наземь, так что в себя он приходил минут через пятнадцать.

   Кроме Джафара, сумели уйти Север с Гришкой и Шакал. Однако и остальных задержанных освободили: кого через три часа, кого – через трое суток. Оружие все успели выбросить, признательных показаний никто не давал, получалось – преступников среди них нет, одни потерпевшие. Обессилевшая за последние годы Фемида снисходительно поверила в объяснения о беспричинном нападении неизвестных. Вдвойне не повезло шестерым убитым: на них и взвалили ответственность за нападение...

   А Джафар, добравшись до дома, собрал своих ближайших соратников и на Коране поклялся отомстить врагам. Весть об этой клятве быстро распространилась по Тиходонску и всерьез озаботила братву. Все знали Джафара и знали, что такими клятвами не шутят.

Глава четвертая.
НРАВЫ УГОЛОВНОЙ СРЕДЫ

   Я к вам пишу – чего же боле?

   Что я могу еще сказать?

   Теперь, я знаю, в вашей воле

   Меня презреньем наказать.

   Но вы, к моей несчастной доле

   Хоть каплю жалости храня,

   Вы не оставите меня.

Из письма Татьяны к Онегину. А. С. Пушкин

   В любой сфере человеческой жизнедеятельности существует множество достаточно устойчивых нравоучительных сентенций, изначально предполагаемых правильными, но на самом деле таковыми не являющимися. В юриспруденции к ним относятся утверждения типа: «Жестокость наказания не способна предотвратить преступление», «Смертная казнь – нарушение прав человека», «Преступники – такие же люди, как и все остальные»...

   В основе перечисленных высказываний лежат прекрасные человеколюбивые чувства и высокоидейные побуждения, они подкрепляются аморфными, расплывчатыми и малоубедительными аргументами и никем не подтвержденными фактами, например, таким, что в средневековом Париже воры-карманники якобы активно опустошали карманы горожан, собравшихся поглазеть на казнь очередного разбойника.

   Но абстрактный гуманизм, как водится, превращается в свою противоположность: российское государство расплодило невиданное числом чрезвычайно жестоких преступников, беспрепятственно расправляющихся с ни в чем не повинными гражданами под благожелательный аккомпанемент разномастных «борцов за права человека», отличительной чертой которых является, с одной стороны, ущербность, страх перед властью и полная личная никчемность, а с другой стороны – завышенный уровень притязаний, разницу между которыми они и компенсируют вроде бы оппозиционной правозащитной деятельностью.

   Между тем многочисленные туристы, побывавшие в последние годы в Саудовской Аравии или Объединенных Арабских Эмиратах, взахлеб рассказывают о полном отсутствии там преступности и связывают это не с чьей-то правозащитной трепотней или «хорошей профилактической работой», а с беспощадным исламским законом и сохранившейся практикой публичных казней.

   Утверждение о том, что все люди одинаковы и преступник ничем не отличается от добропорядочного законопослушного гражданина, относится к одной из вышеупомянутых сомнительных истин. И дело даже не в том, что одни люди с легкостью, не испытывая угрызений совести, совершают такие злодейства, о которых нормальный человек не может даже подумать без содрогания. Дело в том, что наряду с обычным человеческим обществом, параллельно, а часто и пересекаясь с ним, существует огромный и жуткий уголовный мир. В нем правят бал вовсе не «обычные» люди, такие, как мы с вами, а биологически схожие с людьми, но совершенно другие в социальном смысле существа, создающие свою субкультуру, собственную мораль, особые правила и нормы поведения.

   Преступники создали свой сленг, который не понимают нормальные люди. «Блатная феня», или «музыка» – это особый язык, на нем нельзя разговаривать о возвышенном или прекрасном, у него совершенно другие задачи и специфическая смысловая нагрузка, поэтому Татьяна Ларина и превращается в воровку и проститутку, Евгений Онегин – в «идейного шпанюка», а Гамлет – в крутого блатаря.

   Они разработали систему татуировок, несущих немаловажную коммуникативную нагрузку: характер, расположение и содержание картинок отражают криминальную биографию их носителя, его преступный опыт и положение на иерархической лестнице, это своего рода паспорт, удостоверение личности, опознавательный знак, по которому угадывают своего.

   Избыток свободного времени и недостаток свободы делают людей чрезвычайно изобретательными, поэтому зеки придумали тысячи всевозможных ухищрений: «мастырок», «примочек», «подлянок», «заморочек», направленных на то, чтобы увильнуть от работы, попасть в больницу (они ласково называют ее больничкой), уйти в побег, провести время и развлечься, наказать сотоварища за какой-то подлинный или мнимый проступок, поглумиться над администрацией, поддержать посаженных в карцер, просто выделнуться и показать свой характер.

   Несмотря на режимные мероприятия, камеры тюрьмы или следственного изолятора общаются между собой с помощью зековского телефона – приложенной к стене или трубе кружке, выкриков в заплетенное проволокой и закрытое решеткой и «намордником» слепое окно, оставленной в прогулочном дворике малевки, для более материального общения они соединены «дорогами» из ниток, по которым «гоняют коней» – передают записки, чай, деньги, наркоту... Администрация регулярно обрывает нитки, но они появляются вновь, словно паутина, без конца воспроизводимая не знающим усталости пауком.

   Существует связь даже между зонами, расположенными в разных концах страны: очередной этап приносит то «постановочное письмо», то деньги в общак, то устное сообщение для Смотрящего, то решение последней сходки... Если надо передать чтото очень важное или расправиться с укрывшимся за решеткой иудой, с воли направляется «десант» – специально подобранный человек умышленно «берет срок» и выполняет поручение «бродяг».

   Уголовный мир – неважно, в зоне ли, на воле – живет не по законам Госдумы или президентским указам, а по своим «законам», «понятиям», решениям сходок. И эти правила соблюдаются куда строже писаных официальных постановлений. Больше того, в последнее время они вытесняют настоящие – слабые и бездействующие законы. Уже вполне легальные бизнесмены при возникновении материального спора обращаются не в арбитраж с его многомесячной волокитой и зачастую неисполняемыми решениями, а к авторитетам, которые без всякой бумажной карусели и переносов заседаний разрешат спор на месте, с гарантией обязательного исполнения.

   Так бизнес сливается с криминалом, «черные», плохо отмытые деньги направляются на политическую борьбу, в кресла руководителей фирм, мэров, губернаторов, президентов в изобилии плодящихся банановых суверенных республик усаживаются деятели, чьи отпечатки пальцев еще хранятся в дактилоскопических картотеках органов внутренних дел, хотя и имеют тенденцию к постепенному исчезновению из оных.

   «Блатную музыку» все чаще можно услышать не только в бытовой сфере, но и в коридорах Госдумы, аппарате правительства, президентском окружении. Наряду с этим все чаще отклоняются законопроекты о борьбе с преступностью и укреплении правоохранительных органов, все чаще принимаются законы, прямо или косвенно выгодные «братве», «бродягам» или слегка замаскированному «черному бизнесу». Открыто создаются «фонды помощи осужденным», представляющие собой не что иное, как легализованные воровские общаки. Утверждение о том, что преступники такие же люди, как все остальные, – из того же ряда, потому что выгодно криминалитету.


* * *

   Светка и Зойка познакомились на зоне, в детской колонии с неудобоваримым названием «Воспитательно-трудовая колония для несовершеннолетних осужденных женского пола». Слово «трудовая» впоследствии из названия выпало, все остальное осталось. Очевидно, придумать другой вариант было трудно: «колония для девочек» – явно не годилось, потому что девочек в буквальном, физиологическом смысле этого слова здесь не было, а если иногда и попадались, то наличие небольшого клочка плевы превращало их жизнь в кошмар, ибо служило упреком всем остальным обитательницам зоны и подтверждало правоту воспитательниц, что не все начинают трахаться, едва поднявшись с горшка.

   Мириться с такой явной несправедливостью несовершеннолетние осужденные женского пола не могли и расставляли все по местам, объявляя добродетель пороком и строго наказывая за него. Девственница объявлялась «соской», ибо другого способа сохранить невинность, по мнению здешних обитателей, не существовало, и, хотя основной состав вовсе не чурался орального секса, равно как и анального, группового и лесбийского, получившая такой ярлык новенькая становилась существом униженным и презираемым. Ее избивали, ставили на колени, рвали за волосы, заставляли лизать ноги или заднепроходное отверстие, мочились на несчастную, насильно накалывали точку возле рта или над глазом – позорящий знак «вафлистки». Не говоря уже о том, что сам предмет, послуживший основанием к гонениям, уничтожался самым варварским и жестоким способом.

   Зойка, на свою беду, оказалась девственницей. Если бы Светка узнала об этом заблаговременно, она подсказала бы, как надо себя вести. Но вышло по-другому. Вечером, после отбоя, новенькая была поставлена для «проверки на вшивость». Это своего рода «прописка», но в отличие от мальчишеских зон испытуемой не загадывают загадки, не устраивают подлянок с «играми», не выписывают «морковки», «макаронины» или «хлысты». Просто определяют, чем дышит новенькая, и в зависимости от этого определяют ей место в зоновской иерархии.

   Дело в том, что среда осужденных, как, впрочем, и любая другая, неоднородна. Во главе стоят «шишки», потом идет основная масса «правильных» девчонок, или «пацанок», ниже стоят презираемые «шкуры», которые, в свою очередь, делятся на три масти: «машек», «чушек», «задрочек». «Машки» – это слабохарактерные или физически слабые девочки, которые не могут за себя постоять. С ними никто не считается: отталкивают назад в любой очереди, отбирают передачи, могут и в хрюк втереть. Но они стоят выше двух остальных категорий, над «чушками».

   «Чушки» – это те, кого умышленно опустили, «опомоили», «опарафинили». В принципе они ничем не отличаются от своих сверстниц, но либо допустили какую-либо ошибку, именуемую здесь «косяком», либо совершили привычный, но недопустимый в неволе поступок. Например, воровка шепнула что-то у товарок. Она с малолетства знает, что красть плохо, но все равно ворует. Однако, позарившись на добро другой зечки, она узнает, насколько плохо воровать у своих. Мало того, что изобьют до потери пульса, так еще сунут головой в парашу, или вымажут дерьмом, или еще что-либо подобное утворят... И все! Сколько ни сиди – на малолетке ли, на взросляке, никогда тебе не стать равной с остальными, всегда и везде ты презираемое, второсортное существо.

   В отличие от «машек» и «чушек», «задрочек» можно узнать с первого взгляда. Потому что это по жизни лентяйки и грязнули. У них грязные потрепанные пятки, сальные волосы, разрушенные зубы и дурной запах изо рта, порванные чулки, провонявшая потом, неглаженая одежда. Если «задрочка» возьмется за ум и примется следить за собой, у нее есть шанс постепенно поднять свой социальный статус и выйти из числа «шкурок». Но такое случается нечасто. Обычно они смиряются со своим положением и не пытаются изменить его.

   После «проверки на вшивость» новенькая может стать «правильной» девочкой, а может оказаться среди «шкурок». Зойку проверяли, как обычно, после отбоя. В длинном помещении отряда с рядами железных двухъярусных кроватей, именуемых на жаргоне «шконками», как и положено, выключили свет, но яркий свет ртутных фонарей проникал сквозь раздвинутые занавески, разжижая сумрак и позволяя различать очертания фигур несовершеннолетних зечек, толпящихся вокруг места «прописки».

   Кто-то зажег свечу, и в призрачном свете колеблющегося огонька темные фигуры обрели белые и маловыразительные лица, на которых лежала печать жадного любопытства. Ссутулясь и сцепив пальцами руки, Зойка настороженно стояла в углу актива, вокруг уверенно и властно расселись на кроватях и табуретках «шишки» – неформальные лидеры отряда.

   Кряжистой мужеподобной разбойнице Оле Песковой уже исполнилось девятнадцать, но за хорошее поведение ее не стали переводить на взросляк и оставили доматывать оставшийся год на детской зоне, рядом грациозно откинулась на матраце красивая, со стройной фигурой Люда Кислова – Маркиза, по которой сохли больше половины девчонок, а Надя Дугина даже вскрывала из-за нее вены, самая хитрая – Нелька Лупоглазка подобралась к новенькой сбоку и пытливо разглядывала ее, усиливая Зойкину неуверенность и предчувствие чего-то недоброго. Приблатненная Валентина Гусакова по прозвищу Жало широко расставила крепкие кривоватые ноги, оперлась ладонями на колени и тоже буравила прописываемую маленькими наглыми глазками.

   Чуть в стороне толпились не входящие в «верхушку», но приближенные к ней «правильные девчонки», среди которых находилась и Светка, остальные наблюдали за действом издали, со своих шконок. У самой двери, в «шкурном» углу, притаились «чушки» и «задрочки», затаенно ожидающие, чтобы новенькая провалила «проверку» и была брошена в их куток.

   – Как зовут? Откуда родом? – спросила Пескова, которую называли Олегом Ивановичем. Она была коротко острижена, затылок и виски высоко подбриты. Тельняшка без рукавов и обрезанные по колено тренировочные штаны составляли ее наряд. На левом предплечье наколот спасательный круг с лодочкой под парусом внутри, на круге написано «ЯХТА». Зойка подумала, что мускулистая девушка имеет какое-то отношение к морю, и ошиблась – аббревиатура расшифровывалась «Я хочу тебя, ангелочек», а сам знак являлся обозначением кобла.

   – Зоя Муравлева, из Тиходонска, – тихо произнесла Зойка и, предположив, каким будет следующий вопрос, продолжила: – Статья сто сорок четвертая, часть вторая, срок – два года.

   Она снова ошиблась. Все официальные сведения, содержащиеся в личном деле вновь прибывающей, непостижимым образом сразу же становятся известны всей зоне. При «проверке на вшивость» выясняются скрытые факты и обстоятельства.

   – На суде раскололась? – спросила Жало и ударила новенькую по сцепленным впереди ладоням. – Стой ровно, колхоз!

   Зойка опустила руки и затравленно кивнула:

   – Все в сознание были. Пацанов с вещами взяли и у меня два кольца нашли...

   – Ну и дура! – осудила Лупоглазка. – Никогда в сознанку не иди! Нелька гордилась своей хитростью и любила хвастать, как заморочила голову следователю. Правда, ровно никакой выгоды от этого она не поимела.

   Маркиза вытянула вперед красивую ногу, обутую в розовый тапок с помпоном – предмет запрещенный и подчеркивающий исключительность его обладательницы. И бигуди в коротких по правилам внутреннего распорядка волосах практического значения не имели, но демонстрировали, что она красавица и даже в условиях зоны следит за собой.

   – Где жила, с кем кентовалась? – промурлыкала примадонна зоны, задирая розовым помпоном подол форменной юбки новенькой. Зойка сжалась и отшатнулась.

   – Стой на месте, сука! – рявкнула Кислова и больно пнула Зойку в колено. Миловидное лицо исказила гримаса бешенства, будто сквозь благопристойную маску проглянула ее настоящая сущность. Собственно, так оно и было. Маркиза отбывала восьмилетний срок за убийство из корыстных побуждений. Она топором зарубила своего приятеля, чтобы забрать у него десять миллионов рублей.

   На суде, сделав с помощью жженой бумаги и отварного бурака броский макияж, Кислова вела себя не как подсудимая, а как актриса, исполняющая главную роль в художественном фильме. Роль красивой, воспитанной и чистой девушки, случайно оступившейся в жестокой и несправедливой жизни. Публика в зале, естественно, не могла знать, что в перерывах солдаты конвоя в очередь приправляют ей минет, но образ все равно портила непроизвольная мимика, невзначай слетающие с языка вульгарные словечки и прорывающаяся наружу порочность натуры.

   Когда мать убитого с плачем рассказывала, каким хорошим парнем был ее сын, Маркизу разобрал смех, и она низко нагнулась, пряча лицо за ограждающим скамью подсудимых барьером. Очередной свидетель характеризовал Кислову как шалаву, шляющуюся с неграми по барам. Тут Маркиза гневно вскочила. Лицо выражало крайнюю степень возмущения, ноздри гневно раздувались.

   – Я протестую! – громко выкрикнула она. – В то время как правительство и весь советский народ исповедуют принцип пролетарского интернационализма, никто не имеет права упрекать меня в дружбе с гражданами африканских государств!

   Но благоприятного впечатления Кислова на состав суда не произвела и получила восьмерик – почти предел для несовершеннолетних.

   – Отвечай, мандавошка! – Она пнула Зойку еще раз.

   – Жила на Богатяновке... С Галкой Длинной ходила, с Рамой... Попугая знала, Рынду...

   – Скажи, Светик, кто они такие? – промурлыкала прежним тоном Маркиза, обращаясь к землячке проверяемой. Таков был обычный порядок. Напрямую друг друга девчонки могли и не знать, но общие знакомые должны были объявиться обязательно, и, если они окажутся авторитетными, это будет довод в пользу новенькой.

   Светка на минуту задумалась; Ни Галку Длинную, ни Раму она не знала и никогда о них не слышала, только Попугай – тощий придурок с идиотским панковским гребнем – путался пару раз под ногами, по отзывам подруг он был полным ничтожеством и импотентом. Но сказать так, значило здорово осложнить жизнь новенькой. А Зойка ей понравилась. Во-первых, статьей – сама Светка тоже сидела за соучастие в кражах. Во-вторых, внешностью – правильные, хотя и мелковатые черты лица, тоскливые карие глаза... К тому же землячка, а в зоне это много значит, даже если живешь в сотне километров друг от друга – уже «земели», а тут из одного города...

   – Правильные девчонки, – ответила она. – И пацаны деловые.

   – Ну ладно... Маркиза как будто потеряла интерес к происходящему.

   – С ментами по воле гужевалась? – спросила Лупоглазка.

   Зойка испуганно закрутила головой.

   – Предъявы к тебе у кого-нибудь есть? – пробасила «Олег Иванович».

   – Нет...

   – В «хате» тебя не парафинили? – с кривой усмешкой поинтересовалась Лупоглазка.

   – Нет...

   «Проверка на вшивость» обещала благополучный конец. Интерес к действу начал угасать.

   – А целка у тебя есть? – вдруг спросила Маркиза, и «Олег Иванович» насторожилась.

   Зойка покраснела.

   «Нет! Говори – нет!» – заподозрив неладное, мысленно подсказывала Светка. Главное сейчас проскочить, потом проткнешь ее тихонько, никто и не узнает... Но новенькая совета не услышала.

   – Есть, – тихо произнесла она, совершив тем самым главную свою ошибку. Послеотбойная тишина взорвалась яростными криками.

   – Соска!

   – Вафлерша!

   – Помойная пасть!

   Маркиза пнула Зойку в живот. Жало вцепилась в волосы, Лупоглазка изо всех сил молотила по спине.

   – Паскуда! Минетчица! Параша!

   «Олег Иванович» порылась в тумбочке и не торопясь извлекла столовую ложку.

   Новенькую свалили на пол и пинали ногами. Она перекатывалась с боку на бок, поджав ноги к животу и закрыв голову руками. «Олег Иванович» внимательно осмотрела ложку, будто хирург проверял инструмент перед операцией.

   – Разложите ее!

   Новенькую повалили поперек кровати, задрали к голове юбку, сорвали грубые казенные трусы. Парализованная ужасом Зойка не сопротивлялась.

   – Показывай свою поганую минжу!

   «Олег Иванович» расставила белеющие в полумраке Зойкины ноги и подняла их кверху, как будто гинеколог смотрел пациентку на своем кресле. Глаза кобла лихорадочно блестели, на лице выступили капли пота. Маркиза внимательно наблюдала и чуть заметно улыбалась. В отряде наступила тишина, только в «шкурном» кутке оживленно шептались.

   «Олег Иванович» нацелилась черенком ложки, зачем-то пощупала съежившуюся сухую плоть влажной рукой, сделала резкое движение. Зойка закричала, Жало туг же ударила ее по лицу, и крик оборвался. Кобел, сопя и причавкивая, долго возился ложкой во чреве новенькой. Маркиза внезапно громко расхохоталась:

   – Ты чего, Олька, аборт ей делаешь? Здорово похоже...

   Лупоглазка стащила через голову майку, расстегнула лифчик, обнажая дрябловатые груди. Вокруг сосков синели неровные буквы, образующие довольно традиционную надпись: «Только для Тебя». Неторопливо сбросив юбку, она сняла трусы и кокетливо повертела низко посаженным задом. Над лобком у Нельки красовалась еще одна надпись: «Добро пожаловать». Она получила свой трешник за злостное хулиганство, отличающееся особым цинизмом.

   – Давно мне жопу не лизали! – объявила она и выразительно посмотрела на корчащуюся от боли Зойку. – Да и поссать хочется... Маркиза сбросила тапки и выставила ноги.

   – Вначале пусть мне пятки оближет...

   На пути в «чушки» Зойке предстояло выдержать много унизительных процедур, но вмешалось провидение – от двери послышался короткий свист и приглушенный крик:

   – Атас, обход!

   Все мгновенно разбежались, попадав на свои шконки. Свеча будто сама собой потухла, оставив предательский запах тлеющего фитиля. Его и унюхала Бомба – здоровенная, с трудом протиснувшаяся в дверь прапорщица со зверским выражением, навечно оттиснутом на всегда недовольном лице.

   – Кто тут свечки жжет?! – гулко грохотнул гулкий утробный голос. – Куда смотрит актив? Где старшина, где СПП?

   Активистки голоса не подавали. С самого начала «проверки на вшивость» они тщательно делали вид, что спят крепким и глубоким сном.

   – Смотрите! – пригрозила инспектор по надзору. – Еще раз шебурхнетесь, пять очков с отряда сниму!

   – Повезло тебе, мурловка! – зло прошипела Лупоглазка. – Ничего, завтра продолжим!

   Но завтра Светка подошла к Жало и Маркизе, курившим у ветхой, покрашенной поверх ржавчины пожарной бочки.

   – Слышьте, пацанки, я в эту новенькую влюбилась, – сразу заявила она.

   – Хочу взять ее «половинкой». А то год без «семьи» отчалилась, надоело...

   Надо отметить, что атмосфера в женских колониях имеет свою специфику. То, что мужик может отбывать срок, считается в столетиями репрессируемой России делом обычным. Залетел по малолетке, освободился, отслужил в армии, поступил работать, снова залетел, вышел, женился, родил ребенка, возможно, опять залетел... В некоторых социальных группах отсутствие судимости у мужика расценивается как исключение из общего правила. На то он и мужик, чтобы сидеть. Он мотает очередной срок, а жена справно шлет посылки да приезжает на длительные свиданки, привозя домашнюю снедь да собственную волосатку. Пока это ей не осточертевает, но терпение у баб долгое, только к четвертой, а то и пятой отсидке рецидивист становится холостяком.

   К бабам такой терпимости не имеет ни общественное мнение, ни сами мужики. Если женщина попала в зону, это считается позором и для нее, и для семьи, отбывает срок она, как правило, разведенкой. Поэтому компенсирует одиночество здесь же, сходясь с товарками в горькой лесбийской любви. Женские семьи в зонах бывают покрепче, чем те, что на воле, а уж страсти в них кипят на свободе невиданные. Убийства из ревности, самоубийства из-за неразделенной любви, изощренная месть сопернице...

   На зоне для малолеток эти процессы выглядят особенно обостренно. Компенсируя отчужденность от общества, несовершеннолетние зечки придумывают свой мир, в котором они кристально чисты и ни в чем не виноваты. Приговор оказывается или злонамеренной козней врагов, или печальным и запутанным недоразумением, или результатом принятой на себя чужой вины. Лишение невинности в их рассказах происходило на крахмальных простынях в шикарном отеле или спальном купе бешено летящего в ночь курьерского поезда, по безумной любви к ослепительному и благородному красавцу.

   Любовь здесь возводится на пьедестал, одна из распространенных татуировок – иконизированный образ возлюбленного с надписью типа: «Да святится имя твое, Толик». Влюбленную не смущает, что Толик – полудебильный наркоман с двумя судимостями, постоянный клиент венерического диспансера, давно забывший о ее существовании. Влюбленной нужен не столько Толик, сколько она сама, отраженная в Толике. И письма, которые она пишет себе от его имени, поддерживают ее силы и надежду на освобождение. Лесбийская семья на малолетке процветает еще сильнее, чем на взросляке.

   Поэтому просьба Светки имела основания для понимания, хотя и вызвала раздражение у Маркизы:

   – Тебе чего, правильных девчонок мало? Хочешь с офоршмаченной связаться?

   – Ее не форшмачили! – быстро сказала Светка. Это было очень важно, и она оказалась права: приход надзирательницы накануне спас Зойку от перевода в категорию «чушек». Формально она осталась чистой.

   – И верно, – неожиданно поддержала ее Жало, хотя на эту «неожиданность» Светка и рассчитывала: она знала, что Валька Русакова завидует внешности Маркизы, а потому испытывает к ней глухую, тщательно скрываемую неприязнь. – «На вшивость» она проверилась нормально, а что целка, так сама объявилась!

   – Как сама? А кто у нее спросил? – начала заводиться Маркиза.

   – Ты спросила, она ответила! – отрезала Гусакова повышенным тоном. Лицо ее покраснело. Кроме авторитета, здесь многое решала грубая физическая сила. А выстоять против Гусаковой шансов у Людки не было.

   Маркиза выдохнула дым Светке в лицо и расслабилась.

   – Харэ. Не будем «опускать». Пусть живет правильной девчонкой.

   Судьба Зойки была решена. К неудовольствию «шкур», она осталась в чистой части отряда, поселившись над шконкой Светки. По установившейся традиции «правильные пары» не занимались сексом прилюдно: с верхней кровати спускались простыни и заправлялись под матрац нижней, образовывая шатер, с трех сторон закрывающий происходящее. С четвертой стороны находилась стена. Так создавалась иллюзия уединенности. «Влюблешки» обычно не делились на «ковырялок» и «давалок», почти все были «взаимщицами», поочередно выполняя то мужскую, то женскую роль. На жаргоне это называлось «синтетика».

   Шатер из простыней не обладал звукоизоляцией. Горячие девчонки кричали, визжали и плакали за непрочными полотняными стеночками, сотрясая двухъярусную шконку так, что весь отряд мог на слух воспринимать подробности процесса их соития. «Страдалки» отчаянно завидывали и, забравшись под одеяло, занимались мастурбацией. Но правила приличия при этом не нарушались.

   На виду использовали только «шкур». «Олег Иванович» раздевалась догола, обнажая криво вытатуированный внизу живота мужской половой орган, явно преувеличенных размеров, и вразвалку направлялась в «шкурный» куток, держа в руке деревянного двойника своей татуировки. Добычей кобла и отрядных «ковырялок» становились «машки» или «чушки», «задрочками», понятное дело, брезговали. На очередную жертву «Олег Иванович» набрасывалась как зверь: рычала, стонала, кричала, остервенело молотя деревянным пестиком в живой ступе, которая зачастую не выдерживала такого обращения и заливалась кровью.

   Маркиза бесстыдно расставлялась на своей кровати, а одна или сразу две «шкурки» вылизывали ей чувствительные места. Ее это особенно не заводило, она только улыбалась презрительной улыбкой и, казалось, ловила кайф не от ощущений, а от унижения «чушек». Кстати, несмотря на влюбленность многих «правильных» девчонок, постоянной «половинки» у нее не было.

   А Светка и Зойка не отличались особым темпераментом, поэтому никаких африканских страстей в их «семейном» шатре не разыгрывалось. Иногда для порядка лазали пальцами друг в друга, но постепенно перестали делать и это. Имитировать семейную жизнь, впрочем, было необходимо, поэтому они регулярно занавешивались и лежали голыми, вяло раскачивая шконку и перешептываясь «за жизнь».

   Светка отбывала трешник, год она уже разменяла. Зойке предстояло размотать два года. В принципе они могли освободиться одновременно по сроку, если не уходить на УДО. Взысканий у Светки не было, и она подумывала о том, чтобы «откинуться» до срока, хотя у «правильных» девочек это считалось западло: надо отбывать срок «звонком» – сколько написали в приговоре, столько и отсидеть, чтобы не зависеть от ментов и не заискивать перед ними. Обе понимали: если Зойка останется одна, без поддержки, ей придется плохо.

   – Ништяк, продержусь, – бодрилась она. – Возьму вилку и воткну какой-нибудь падле в ливер!

   – И по новой раскрутишься...

   – Ну в руку воткну, пусть в ДИЗО подержат... Пересижу. – Обе подавленно замолчали.

   Снаружи, за полотняными стенами «семейного шатра» громко рассказывала историю своей жизни Маркиза.

   – Я на суду была как картинка... Накрасилась, в камере мне лучшие вещи дали... Как спустят в перерыве в «козлятник», сержант из конвоя чуть на меня не кончает! «Дай, – говорит, – хоть на пол шишки вставлю, я тебе тут же побег устрою!» А я ему отвечаю: «Ты лучше, козел, своим солдатикам повставляй на полную!»

   Все понимали, что Маркиза нагло врет. Поссоришься с конвоем, и дело – труба. Не выведут тебя в туалет, обоссышься, и никакие «лучшие платья» не нужны. Да и другие рычаги у них есть, чтобы небо с овчинку сделать. Поставят, к примеру, автозак на солнце и продержат тебя в нем лишний час... Или на морозе... Или сигареты отберут. А тут наоборот – соснешь пару-тройку раз, пачка в кармане, кури сколько хочешь...

   Солдаты голодные, до мохнатки злые и своего добиваются где угодно: в автозаке, пока в суд везут, и то норовят отросток через решетку просунуть, а уж на этапе в вагонзаке... Зато уж потом, когда в зону попали, про бабью радость можно забыть. Здесь и начальник – женщина, и заместители, и начальники отрядов, и воспитатели – словом, весь персонал. Только коблы с татуировками и деревянными елдаками... Деревяшка – она и есть деревяшка, под нее только «шкуры» попадают. В «семьях» любовно шьют маленькие мешочки, наталкивают их горячей кашей – и пошло дело! Только каша не всякая годится – гречневая или лучше перловая, они форму держат. А пшенка или манка... От них никакой пользы!

   – Я за что его убила? – продолжала распространяться Кислова. – За измену. Он за моей спиной с одной шалашовкой спутался. Я и не выдержала...

   Это тоже была ложь. Она толкнула фуфло, будто знакомые ребята могут задешево пригнать из Германии хорошую машину. Приятель принес деньги, положил пакет на стол, а Маркиза протягивает ему шампунь: вымой голову, волосы грязные... Он и пошел мыть. Думал, наверное, что после этого она ему даст. Намылился, открыл по какому-то наитию глаза, а в зеркале Маркиза с перекошенной харей и занесенным для удара кухонным топориком... Хрясь! И разрубила грудную клетку. Он в горячке оттолкнул ее и выбежал из квартиры, еще пакет успел схватить... А на улице упал и через пару часов умер в больнице. Но дать показания успел... Светка сняла простыни.

   Маркиза сделала приглашающий жест.

   – Идите, девочки, послушайте про мою судьбу...

   – Сейчас, Люда, идем, – ответила Светка.

   На соседней шконке Жало за пару банок консервов делала наколку одной из «машек». Три обычных иголки были связаны белой ниткой, Жало окунала острые концы в банку с тушью и наносила очередную точку. Точки должны были образовать яблоко с черенком и листиком, под ним курчавилась надпись: «Петя, 1 января 1993 г.» – дата, когда неизвестный Петя сломал «машке» целку. На лежащем рядом образце яблоко выглядело красивее и ровнее, чем на девичьем бедре.

   Это дело обычное: чтобы сделать хорошую наколку, нужен большой опыт и крепкая мужская рука. В женских зонах картинки гораздо примитивнее, да и выполнены намного грубее. А у малолеток опыта и вообще с гулькин хрен... Поэтому чаще колют тексты или хитроумные сокращения с двойным смыслом, например «Лебеди». При чем здесь птицы? Да ни при чем. На самом деле это значит: «Любить его буду, если даже изменит». Или на внутренней поверхности бедра банальное: «Только для мужа». И стрелочка, чтобы никто не засомневался, что именно имеется в виду. Противоречивость надписей никого не смущает: на левой ляжке можно пригласить всех: «Добро пожаловать», а на правой предупредить: «Посторонним вход воспрещен».

   Светке еще на воле один мужик наколол на жопе мушку, больше она украшаться не хотела. В зоне оно вроде как престижно и авторитету способствует, только домой вернешься, а там все по-другому: разденешься, и сразу видно, что срок мотала. По-хорошему, с наркозом, сводить их очень дорого, девчонки мешают марганец с серой, мочат водой и прибинтовывают к нужному месту – слой кожи и разъедает... Со второго-третьего раза можешь отделаться от своей красоты, только рубец-то все равно на всю жизнь останется. Потому она и Зойку отговаривала, но та, дуреха, решила на бедре наколоть тюльпан, обвитый колючей проволокой, – это означает, что шестнадцать лет исполнилось в зоне.

   «Семья» у Светки с Зойкой оказалась крепкой, за год ни разу не поссорились. Перед тем как Светке уйти на УДО, они с «половинкой» порезали пальцы, смешали кровь, накапали на бумажку с клятвой верности друг другу, а бумажку сожгли и пепел развеяли по зоне. Теперь они по зоновским понятиям стали как родные. И одна ни при каких обстоятельствах не могла предать другую.


* * *

   Приятель Кривули Каратист оказался действительно здоровенным парнем – под метр девяносто и за сто килограммов веса.

   – Сергей, – представился он, пожимая руку Алексу. Кривуля одобрительно наблюдал за процедурой знакомства. Он знал, что это очень важный момент, много значащий для будущего дела. Да и Алекс вдруг ощутил, что треп кончился, он вплотную подошел к черте, за которой обратного хода не будет. Внезапно делать последний, решающий, шаг расхотелось.

   – По граммулечке? – предложил Кривуля.

   Знакомство состоялось в массажном кабинете спортивного комплекса «Прогресс». Раньше он располагался в небольшом закутке перед входом в сауну, но недавно со стороны парка возвели пристройку, и теперь хозяйство Кривули значительно расширилось: просторный холл, кабинет, приемная, раздевалка... В пристройку можно было войти из парка и из основного здания, но последнюю дверь массажист запирал изнутри и пользовался ею только тогда, когда надо было попасть в сауну. Неизвестно откуда взялась хорошая мебель, дорогие шторы на окнах, необходимое оборудование.

   – Ну ты и устроился, – восхищенно осмотрелся Алекс. – Как сумел?

   – Спонсоры помогли, – пояснил массажист, но в дальнейшие подробности вдаваться не стал.

   На высокий и узкий массажный стол хозяин постелил газету, выставил две поллитровки, упаковку пива, вареную картошку и связку серебристых таранок.

   – Что за водка? – Алекс внимательно осмотрел бутылки.

   – Не боись, настоящая, – успокоил Кривуля. – Я всегда в одном месте беру, у Сашки. Он мне паленую не подсунет.

   – Этикетки вроде нормальные... И пробки тугие...

   Алекс раскрутил содержимое бутылки и резко перевернул. К образовавшейся под донышком воронке лениво всплыли несколько пузырьков воздуха.

   – Вот видишь! – Кривуля выбрал тарашку покрупнее, привычно отломил голову и принялся ловко сдирать серебряную чешую. – Если она самопальная, спирт с водой хорошо не перемешаны и пузырьков в ней как в минералке.

   – Ладно, попробуем... – Алекс откупорил бутылку и разлил по стаканам.

   Сергей усмехнулся:

   – Знаешь, какой был случай? Два мужика, в годах, лет за полета, один отставной подполковник, взяли бутылку, пришли домой, закусочку сладили... А хлеба нет. Подполковник вышел в магазин, а у хозяина трубы горят, не утерпел, налил полстакана – раз! И помер! Тот возвращается, а напарник готов! Повезло, а то бы оба были готовы...

   – Байки это... – недовольно пробурчал Алекс. Он был мнительным и не любил, когда говорят под руку.

   – Нет, Серега никогда не гонит, – заступился Кривуля. – Он фельдшером на «Скорой» работает, раз говорит – значит, точняк!

   – А ты откуда знаешь, где я работаю? – удивился Каратист. – У нас никогда и разговоров об этом не было... Кривуля хохотнул.

   – Видел тебя «при исполнении»! Подкатили к дому, доктор впереди, ты сзади с чемоданчиком, весь из себя деловой...

   – Чего ж не подошел?

   – Да я в машине мимо проезжал. И чего лезть, когда ты на работе... Кривуля очистил таранку и несколько картошек, нетерпеливо потер ладони.

   – Давайте за знакомство!

   Ему нравилось крутиться в центре событий, чтото организовывать, улаживать какие-то дела, когото учить... Алекс считал, что среди сверстников он не пользуется авторитетом, поэтому тянется к молодым, и он, Алекс, дает возможность ощутить себя нужным и значимым.

   Они выпили водку, Кривуля запил пивом, сунул в рот твердый коричневый, прозрачный по краям ломтик рыбы, откусил половину картофелины и, блаженно зажмурившись, принялся жевать.

   Сергей разделывал тарань по-другому: взявшись за раздвоенный хвост, разодрал рыбешку вдоль, содрал с позвоночника длинные пласты спинки, стряхнул чешую. Эта манера выдавала в нем коренного тиходонца. Алекс был уроженцем средней полосы, на Дон приехал недавно, а потому чистить рыбу не умел, да и есть не любил. Сейчас он закусывал водку картошкой и без сопереживания наблюдал, как товарищи пьют пиво и смачно расправляются с таранкой.

   – Слышь, Сергей, есть дело, – быстро жуя, проговорил Кривуля.

   – Вот ты мне лучше скажи, сколько ты баб отодрал на этом столе? – спросил тот.

   – О-о-о... – Кривуля подкатил глаза. – Об этом потом. Бабы и сегодня будут, Светка приведет двух подружек. Но сначала о деле.

   – Нет. Сначала выпьем, – поправил Сергей.

   После второй порции Алексу стало веселей, страх перед последним, решающим, шагом прошел.

   – Так сколько баб ты на нем трахнул? – продолжал допытываться Сергей.

   – Да почти всех, кого массировал, – скромно признался Кривуля. – Но сейчас о другом поговорим. Есть дело...

   – Что за дело? – Атлет съел таранью спинку и теперь аккуратно обгладывал тонкие ребрышки.

   – Хотим сделать заказ на одного типа, – пояснил Кривуля. – Он Алексу жизни не дает, по миру пустить собирается. У тебя нужные люди найдутся?

   Сергей взял следующую таранку и с хрустом разорвал пополам.

   – Люди найдутся. Были бы деньги... А кто он по жизни-то?

   – Расскажи, Алекс, – поощряюще улыбнулся кривобокий Вовчик.

   – Желтый Николай Иванович. Это фамилия такая – Желтый. Курирует лотки у супермаркета да на Центральном рынке держит кое-что. Перекрыл мне, гад, кислород, хоть копыта отбрасывай... Каратист сделал небрежный жест, означающий: это твои дела, я в них не лезу.

   – А сколько платишь-то?

   – А сколько надо? Я цен не знаю... Сергей ненадолго задумался, хотя сильные пальцы продолжали чистить рыбу.

   – По-разному. Зависит от человека. Чем крупнее, тем дороже. Как эта таранка... Может, тысячу баксов, может, сто тысяч. А может, и миллион рублей...

   – Так ты узнай. Три тысячи я дам. А больше у меня сейчас и нет. Когда раскручусь, могу еще доплатить...

   – Нет. Такие дела в кредит не делаются, – серьезно сказал Сергей. – А узнать можно. Прямо завтра спрошу.

   Они допили вторую бутылку. Несколько раз в запертую дверь стучали, но Кривуля не открывал. С загадочным видом он достал из стола две темнокоричневые бусины.

   – Янтарные, – многозначительно подмигнул он Алексу. – Можно обе вогнать. Сергей поможет – он же фельдшер...

   Расслабленный алкоголем Алекс не сразу понял, о чем идет речь. Наконец до него дошло.

   – Не... Две не хочу. Давай вот эту...

   Он указал на овальную бусину размером поменьше. Кривуля приложил к ней металлическую линейку.

   – Одиннадцать на восемь миллиметров, – объявил он. – А у второй диаметр одиннадцать. Засаживай большую – тебе разницы никакой нет, а бабам приятней. После первого раза будут за тобой по следам бегать...

   – Что это вы замышляете? – Сергей разделывался уже с третьей рыбешкой и допивал остатки пива.

   – Сейчас узнаешь...

   Кривуля освободил угол стола, приготовил книгу «Основы массажа», сверху положил целлофановый кулек, потолок в пыль пару таблеток стрептоцида, достал откуда-то маленький пузырек со спиртом и отвертку с заточенным жалом. Деловито, явно любуясь собой, чиркнул спичкой. Желтый огонек неуверенно обнял неровное – покарбованное напильником и битое молотком острие, полизал минуту и съежился, оставив на белом металле потеки копоти.

   – А чего отвертка такая разлохмаченная? Скальпеля нет? Или бритовки?

   – Дурень, это нарочно! Гладкий разрез долго заживает, а неровный за три дня схватывается!

   Кривуля смочил спиртом ватку, протер конец отвертки и обе бусины.

   – Ну что? Какую выбрал?

   – Черт с тобой, давай большую, – криво улыбаясь, проговорил Алекс. – А это больно?

   – Ерунда, – ободрил старший товарищ. – Снимай штаны и выкладывай свой балдометр.

   Вся процедура запуска «спутника» заняла не больше трех минут. Алекс прислонился к столу, страдальчески скривился и отвернулся, уложив свое мужское достоинство на покрытую целлофаном книгу. Кривуля оттянул кожу в сторону от головки, поискав место, где меньше кровеносных сосудов, прижал отверткой и ударил сверху кулаком. Заточенное жало пробило крайнюю плоть и вошло в книгу. На целлофан брызнула кровь. Алекс вскрикнул.

   – Все, уже все...

   В кровоточащую рану Кривуля сосредоточенно и ловко запихал обе бусины, одну за другой. Не поворачивая головы, оперируемый жалобно мычал.

   – Все, уже все...

   Смоченной в спирте ваткой Кривуля протер рану, что вызвало новый вскрик будущего Казановы.

   – Все, уже все...

   Он поднес к прооперированному органу напряженно согнутую ладонь и поводил округлыми, движениями вправо-влево, будто на расстоянии поглаживал грозно взбугрившуюся, но не набравшую еще силы плоть. Кровотечение прекратилось.

   – Ну ты даешь! – восхитился Сергей. – Как ты это делаешь?

   – Все, уже все, – словно в трансе повторял Кривуля, и было похоже, что он не расслышал вопроса. Густо засыпав операционное поле толченым стрептоцидом, он обернул орган бинтом и только после этого пришел в обычное состояние.

   – Готово! – На плоском лице сияла радостная улыбка. – Три дня я в тебя поизлучаю – и все! Через неделю для пробы отдерешь Светку, только осторожно, а то разрез лопнет. Но когда я лечу, хорошо заживает...

   Кривуля был очень доволен и оживлен. Остатки спирта он вылил в стакан, разбавил водой из-под крана и протянул мутную теплую жидкость Алексу.

   – На. Послеоперационный наркоз. В зоне только его и давали. А ты и предварительное обезболивание получил. Цени!

   Алекс залпом выпил противное пойло, жадно закусил картошкой.

   – А говорил «не больно»! – укорил он друга, рассматривая стол и явно не находя того, что искал.

   – Слушай, а где второй шарик?

   – Оба на месте... Лучше одним заходом поставить, – деловито ответил Кривуля.

   – Да ты что! – задохнулся от возмущения Алекс. – Я тебя просил мне кукурузину делать?!

   – Чего ты орешь? Я же как лучше думал, – обиделся Кривуля. – Не хочешь – давай выну, потом сам жалеть будешь...

   – Как ты его вынешь? – плачущим голосом спросил Алекс.

   – Да очень просто. Выдавлю обратно – и все дела!

   – Это тебе так просто... Теперь уже нечего туда лазить...

   – Правильно, – поддержал Кривулиного пациента Сергей. – Только заразу занесете.

   Кривуля принялся убирать операционные принадлежности.

   – Не расстраивайся ты так! Надо будет – бритовкой подрежешь, он и выкатится. Ничего особенного тут нет. Ребята, когда залетают на «мохнатом сейфе», живо выпарываются...

   – Зачем? – поинтересовался Сергей.

   – Да затем, что это броская примета, – с удовольствием объяснил Кривуля. – Баба говорит, что у тебя в болте что-то вшито, ты ее чуть пополам не разорвал. Тебя везут к доктору на осмотр, а там ничего нет!

   – Как нет? А рана?

   – Она же не про рану говорила, а про шарик! А рана – это совсем другое... Мало ли откуда взялась... Хотел побрить там и порезался... Адвокат найдет, что объяснить.

   В наружную дверь постучали явно условным стуком: удар, пауза, три удара, пауза, два удара.

   – Светка с бабами, – Кривуля направился к двери.

   – Подожди, дай штаны надеть, – засуетился Алекс.

   – Какая разница, все равно снимать...

   – Куда мне снимать? Я сегодня пролетаю!

   Не слушая товарища. Кривуля щелкнул замком.

   – Чего долго не открываете? – раздался Светкин голос. – Гля, как устроился, тут хоть бардак открывай! Пожрать есть что? А то мы с девчонками проголодались...

   Их было трое. Двое из постоянного состава: затянутая в вечную джинсу и кроссовки небрежно растрепанная Светка, ее закадычная подружка Зойка в видавшем виды, до неприличия коротком платье, высоко открывающем крепкие ляжки, обтянутые выцветшими колготками, – это был привычный для обычного времяпрепровождения женский коллектив.

   Третья девица оказалась незнакомой, она явно выпадала из ряда и относилась к другому уровню; высокая, с хорошей прической и умелым макияжем, желтый пушистый свитер обтягивал задорно торчащие груди, а леопардовые, в облипочку, штаны плотно облегали поджарые ягодицы и длинные мускулистые ноги, обутые в леопардовые же туфли. Незнакомка отличалась от своих товарок так, как победительница конкурса красоты отличается от тех претенденток, которых отсеяли еще при записи. Она снисходительно смотрела по сторонам и меланхолично жевала резинку.

   – Чего уставились? – окрысилась Светка. – Это Виолетта. Она тоже есть хочет, мы ее у «Сапфира» перехватили.

   – Привет, мальчики! – Незнакомка изящно взмахнула рукой и внимательно осмотрела собравшихся. Алекс лихорадочно застегнул ширинку и сморщился от боли. Она чуть заметно усмехнулась.

   Да, эта из центровых. И было видно, что она знает себе цену. Дорогие бляди в логове Кривули никогда не появлялись: во-первых, он был скуповат и рачителен, считал, что у всех баб между ног одно и то же, а следовательно, не стоит тратиться на то, что можно получить почти задаром. К тому же такие птички предпочитали совсем другие места... С приходом Виолетты и сам Кривуля, и его приятели ощутили, что и новый массажный кабинет не самое шикарное место на свете.

   – Заходите, девочки, – пригласил Кривуля. – Сейчас я договорюсь насчет сауны да закажу чегонибудь в баре... Светик, пойдем со мной!

   Он заметно оживился и вышел из обычного полусонного состояния. Сергей тоже подобрался, выпятил грудь и расправил могучие плечи. Один Алекс чувствовал себя последним дураком.

   – Гад ты, Вовчик! Ну и время выбрал...

   Его приятели от души расхохотались. Смеясь, Кривуля открыл внутреннюю дверь, но, перейдя в спорткомплекс, мгновенно стал серьезным.

   – Откуда она взялась? – быстро спросил он, взяв Светку за плечо.

   – Как откуда? Я ее сто лет знаю!

   – Но раньше ж не водила! – Черные глаза гипнотизировали девчонку. – А сейчас привела. Она сама напросилась?

   – Да убери лапу, больно! – Светка рывком высвободилась. – Ленка заболела, Валюшка к матери уехала, мы с Зойкой идем и думаем – кого взять? А тут она у «Сапфира» центрует. Что да как, откуда и куда, пойдем с нами! Она не хотела сначала, потом про тебя услышала... «А, этот экстрасенс, – говорит. – А он может беременность убрать?» И пошла...

   – Вот оно как, – Кривуля перевел дух.

   – Да чего ты так взъелся? Она нормальная баба! Под Томкой Федотовой работает!

   – Давно?

   – Да всю жизнь! Чего ты завелся?

   Кривуля молчал, тяжелым взглядом уперевшись в удивленно вытаращенные серые Светкины глаза.

   – Да так... – успокаиваясь, проговорил он. – Не люблю непонятного. С чего вдруг такая краля ко мне заявилась? Она за вечер небось по триста баксов сшибает...

   – Сказано же тебе – беременность рассосать хочет!

   Кривуля немного подумал:

   – Ну, это дело другое. Пойдем, цыплят закажу... Светка усмехнулась:

   – Только ты ей ничего убрать не сможешь, это все брехня. Я сколько раз аборты делала!

   – Раз на раз не приходится, – хмыкнул Кривуля. К нему вновь вернулось хорошее настроение, и он вновь стал таким, каким его привыкли видеть окружающие. Когда Светка это поняла, то не удержалась от вопроса:

   – А чего это ты так испугался? Тебя что, менты с собаками ищут?

   – Заткнись, – отрезал тот и посмотрел так, что Светка прикусила язык. Через час веселье в сауне достигло апогея. Просторная, отделанная резным деревом и устеленная коврами комната была полна запахами еды, спиртного и табачного дыма. Девочки сидели, развалившись в мягких удобных креслах, и отдыхали. Они съели грилевых цыплят, закусили бананами и апельсинами, напились коньяка и шампанского и расслабленно курили длинные черные сигареты. Кавалеры исправно исполнили свою часть программы, теперь наступал их черед.

   – Давайте в бутылочку поиграем, – предложил Кривуля. Он взял на себя основные расходы, он договорился насчет сауны и потому считал возможным задавать тон. – Крутанем, на кого попадет, тот снимает одну вещь.

   – Зачем так сложно? – усмехнулась Виолетта. – Я сама разденусь. Прямо на столе. Надо только музыку включить.

   Подскочив к телевизору, она нажала несколько кнопок, сбросила туфли и легко вспорхнула на стол.

   – Раз! – Она сорвала через голову свитер и швырнула скомканный яркий комок Кривуле.

   – Два! – Черный кружевной лифчик последовал вслед за свитером. Виолетта пританцовывала, конические груди с розовыми сосками упруго колыхались в такт движениям.

   На экране стояла заставка местной программы, и мелодия явно не соответствовала стриптизу, но девушка вжикнула «молнией», и на подобное несоответствие перестали обращать внимание.

   – Три-и-и... – протянула она, спуская леопардовую ткань все ниже и ниже и открывая взорам присутствующих длинные гладкие ноги.

   – Внимание, – строго официально произнес показавшийся на экране диктор. – Сегодня в одном из дворов в центре Тиходонска произошло двойное убийство...

   Виолетта замерла, согнувшись. Леопардовая ткань съежилась на уровне щиколоток.

   – Давай, давай, – нетерпеливо выкрикнул Кривуля. – Сейчас каждый день кого-то убивают. Не ломать же кайф из-за этого!

   Виолетта стащила брюки, бросила их Кривуле и повернулась, чтобы все могли ее хорошо рассмотреть. Она осталась в черных кружевных трусиках: впереди крохотный треугольник, а сзади как бы вообще ничего, потому что узенький шнурок прятался между ягодиц. На левой красовалась цветная татуировка: приоткрытый чувственный ротик с дразняще высунутым между ровными зубками язычком.

   Светка и Зойка заметно скисли: у них было совсем другое белье, которое они стаскивали незаметно, где-нибудь в уголке. Да и фигуры у них были совсем другие, а наколки выполнены не в дорогом остромодном тату-ателье, а в детской зоне или на какой-нибудь блатхате. Словно рисунок на заборе в сравнении с картиной из художественной галереи.

   – Не надо было брать эту корову, – зло прошипела Зойка. – Вишь, как выделывается!

   – Че-ты-ре-е, – пропела Виолетта и взялась за трусики.

   – Личности убитых установлены, – продолжал диктор. Виолетта чуть замешкалась, внимательно вглядываясь в лицо Кривули.

   – Это жители нашего города: двадцатитрехлетний Александр Самсонов и его сверстник Сергей Королев. Оба без определенных занятий...

   У Кривули отвисла челюсть, на круглом вогнутом лице каплями проступил пот, будто невидимые иголочки прокололи кожу в сотне мест, выпуская накопившуюся внутри воду.

   – Давай, Виола, давай! – требовал продолжения зрелища Сергей.

   – Давай, – вторил ему безучастный до сих пор Алекс.

   – Че-ты-ре-е, – она сняла трусики и бросила невесомый ажурный комок Сергею.

   – Готово! – Подняв руки, девушка раскланивалась. Лобок у нее был фигурно эпилирован в виде короны.

   – Всех, кто что-либо знает о причинах и обстоятельствах данного преступления, просьба сообщить по телефонам...

   – Что с тобой, Вовчик? – заметил состояние друга Алекс. – Ты знал их, что ли?

   Кривуля провел рукой по лицу, налил полфужера коньяку и быстро выпил.

   – Нет. С чего ты взял? – хрипло ответил он. – Пойдем париться!

   Алекс ответил недоуменным взглядом. По заведенному распорядку сейчас должно следовать совсем другое.

   Кривуля будто опомнился.

   – А почему вы еще одетые? – закричал он и подхватил Зойку на руки. – Сейчас в бассейн брошу, прямо в одежде! А ну, быстро в круг!

   Светка и Зойка выбежали в раздевалку. Кривуля стал быстро разоблачаться и наконец остался в длинных, почти до колен синих трусах в мелкий желтый горошек. Сергей, подскочив к столу, в охапку сгреб Виолетту и молча потащил ее в парную. Кривуля снял трусы, и все могли убедиться, что он готов к действию.

   – Постой, постой! – окликнул атлета Алекс. – У нас так не делают. Все сообща. Вначале в какуюнибудь игру сыграть надо. В «ромашку», «угадайку», «девятку»... Тот нехотя поставил девушку на пол.

   – Какой из тебя игрок! С перевязанным болтом-то...

   – Ничего, я судить буду, – отшутился Алекс. Голый Кривуля, поедая глазами Виолетту, поддержал товарища:

   – Мы с тобой посоревнуемся. Вставим каждой по разу: пусть отгадывают. Кого отгадают больше, тот выиграл. А с проигравшего – стольник баксов.

   – Если и у Сергея шарик, тогда есть смысл, – томно сказала Виолетта, внимательно рассматривая Кривулину корягу. – Иначе тебя сразу отгадаем.

   – Надо вшивать, – криво усмехнулся массажист. Чувствовалось, что он еще не в своей тарелке. – Хочешь, прямо сейчас, а?

   – Правильно, прямо сейчас, – злорадно поддакнул Алекс.

   Каратист засмеялся:

   – Хватит нам одного инвалида.

   В комнату вернулись Светка и Зойка. У них были фигурно выбриты лобки, но на фоне Виолетты обе имели довольно жалкий вид. У Зойки на бедре краснел широкий шрам от сведенной татуировки.

   – Во что играем? – с преувеличенной веселостью спросила Светка. Она хорошо знала, что, когда дело доходит до главного, многие отличия стираются.

   – Минет-угадайка! – объявил Кривуля. – В банке по сто тысяч.

   – Это нечестно! – заявила Зойка. – Нас ты уже знаешь, а ее нет. Потому ее сразу и отгадаешь!

   – Сергей никого не знает, – ответил Кривуля. – И потом – как я вас знаю? Взяла по-другому – поди, разберись!

   Для таких целей у них была припасена специальная простыня с двумя круглыми дырочками. Для страховки атлету и массажисту завязали глаза, потом они натянули перед собой простыню, выставив в отверстия внушительного вида отростки. Алекс следил за тем, чтобы все шло по правилам.

   Девочки находились по другую сторону простыни и прикладывались к каждому органу ровно на одну минуту. Делали они это буднично и без каких-либо эмоций, словно наклонялись к фонтанчикам с питьевой водой на вокзале. Алекс контролировал время.

   – Света! – сказал Каратист на Зойку.

   – Зойка! – сказал он на Свету.

   – Виолетта! – еще до истечения минуты определил он.

   Кривуля тоже перепутал Светку с Зойкой, но безошибочно узнал Виолетту.

   – Она совсем по-другому делает, – сообщили соревнующиеся свои впечатления Алексу. – Ни с кем спутать нельзя!

   – Что она такого особенного делает! – в сердцах переглянулись проигравшие. Победительница скромно улыбалась своей особенной томной улыбкой. Судья протянул ей два стольника, но Виолетта покачала головой.

   – Это девочкам.

   Благородство и щедрость несколько смягчили сердца побежденных, и они изъявили желание продолжить состязание. Теперь девочки, наклонясь, пятились к испытательным приборам и, в минимальной степени помогая себе руками, насаживались на них. Контакт тоже продолжался ровно минуту. И снова победительницей вышла Виолетта, хотя на этот раз результат оказался не столь наглядным – узнал ее, а может, угадал, только Сергей. Приз вновь был пожертвован проигравшим.

   Закончили «ромашкой». Девочки стали вокруг журнального столика, упершись в него руками, а Кривуля и Каратист пошли по кругу, пропорционально своим симпатиям уделяя внимание каждой из дам. Расстроенный Алекс, проклиная старшего товарища, наблюдал за происходящим из глубокого кресла. Симпатии явно сосредотачивались на победительнице предыдущих конкурсов, и закончили свое путешествие оба именно на – ней.

   Виолетта первой отправилась в душ, подавая пример товаркам, которые тоже двинулись следом.

   – Для «ромашки» баб мало, – сообщил Кривуля. – Со мной на зоне мужик чалился, он Братскую ГЭС строил. Там, говорил, их штук по пятнадцать ставили.

   – Можно и здесь поставить, – равнодушно сказал Сергей...

   – А в «девятку» там так играли, – когда массажист начинал свои рассказы, сбить его с мысли было невозможно. – Девять баб в круг, каждый участник кладет деньги в пивную кружку, а кружку ставят девятой на спину. И поехали – по три качка каждой, кто на девятой кончил – забрал приз себе.

   – А бабам отстегивали что-нибудь? – поинтересовался Алекс.

   Кривуля задумался. Он любил точность.

   – Не говорил. Но я думаю – вряд ли.

   – Ты лучше скажи, как тебе Виолетта? – перебил Кривулю Сергей.

   – Класс! – тот закрыл глаза. – Даже потраченных бабок не жалко! Хотя... Он улыбнулся пришедшей мысли.

   – Мы их у этих мартышек отберем! Раз они их не выиграли, а за просто так получили, это будет справедливо! Кстати, если в тюрьму попадете, на «просто так» в карты не играйте!

   – Почему? – удивился Сергей. – А если бабок нет?

   – Да потому, что это подлянка! – азартно объяснил массажист. – Новичка зовут в карты играть, он так и говорит: мол, денег нет, сигарет нет, чая нет, харчей нет... Ничего, короче, нет! А его успокаивают: тогда сыграем на просто так. Лады? Лады! Откуда ему, бедолаге, знать, что это на жопу игра! Это он потом узнает, когда проиграет да отпетушат его всем кагалом...

   – Подожди, – встревожился спортсмен. – А как тогда говорить надо? На что играем?

   – Так и говорить: ни на что. Ясно и понятно.

   – Нет, – Сергей покачал головой. – Если там так к словам прикалываются, то все равно правым не окажешься. Что захотят, то и сделают.

   – Не скажи, – возразил Кривуля. – Есть закон. Есть Смотрящий. Правда... Он поскучнел:

   – И там закон нарушают. Беспредела сейчас много. По закону вообще петушить нельзя. Кроме как за дело. Если насильник попадется, особенно который детей... Того проткнут по всем правилам. А так – нельзя. Потому что каждый обиженный – это помощник ментам. Люди от него отвернулись, он к ним не идет, начинает стучать, в оперчасть бегать... Кривуля тяжело вздохнул:

   – Хотя... Не обязательно петухи стучат. Менты умеют подбирать ключики, правильных ребят иногда ссучивают. Вот мы сидим здесь, болтаем, все свои, никого постороннего, а может, завтра мусора все про наши разговоры узнают!

   – Как узнают? Откуда? – переспросил спортсмен.

   – Очень просто. Может, стукнет кто. Вдруг, ты стукач или он, – Кривуля показал на Алекса. – А может, я. Откуда ты про меня знаешь, а я про тебя? Я только про себя наверняка знаю...

   Вернулись девчонки, и принявший опасное направление разговор прекратился. Подобные выяснения очень часто кончаются драками, а то и поножовщиной. Потому что в преступной и околопреступной среде «стучат» очень многие. Причем хорошие информаторы законспирированы настолько, что на них никто не может подумать. Блатные это знают, а потому думают на каждого. И часто ошибаются.

   – Пойдем ко мне, – пригласил Кривуля. Он явно не перестал получать удовольствие от нового помещения. В спорткомплексе уже никого не было, дежурная сидела на выходе, в вестибюле. Не встретив ни одного человека, компания прошла по застеленному скользким линолеумом коридору к еще не покрашенной двери. Кривуля отпер замок, и они вернулись в пристройку.

   – Класс! – сказал Алекс. – Когда хочешь приходишь, когда хочешь уходишь... И не видит никто!

   – Да! – кивнул гордый хозяин. – Тут такие бардельеро можно устраивать...

   Они допили остатки водки. Девчонки больше не хотели, тем более что закуска кончилась. Парни занюхали дозу рыбьей шкуркой.

   – А еще какие подлянки в зоне есть? – спросил спортсмен.

   – Их там уйма! – сказал Кривуля с таким достоинством, будто сам их все и придумал. – Слово надо при себе держать. За неосторожное слово спрос может быть. Видел, как арестанты на свободе себя ведут? Молчаливые, будто заторможенные. Три раза его спросишь, пока ответит. Знаешь, почему?

   – Почему?

   – Да потому, что думают, взвешивают, что сказать, да как, да какими словами... Там вообще лишние слова не в почете. В чужой базар лезть нельзя! А они нарочно новичка затягивают, чтобы он встрял, а потом ему спрос учиняют. Я раз на пересылке сам видел: сидят двое и чешут языки: «А как того чудика звали, который первым в космос полетел? Андрей Гагарин?» А второй отвечает: «Да не Андрей, а Сергей!» А рядом мужик, возьми и встрянь: «Да нет, ребята, его Юрием звали. Юрий Гагарин...» Кривуля улыбнулся:

   – А тем только того и надо. Они сразу к этому мужику подскочили, как волки: «А ты кто такой? Чего ты в чужой базар лезешь? Кто тебя спрашивает?» Мужик глазами луп-луп: «А чего? Я ничего...» Еле откупился пачкой сигарет... А там это ого-го, что значит!

   Массажист снисходительно похлопал Сергея по плечу.

   – Так что помни: попадешь в зону – держи рот на замке.

   – Типун тебе на язык! – в сердцах ответил тот.

   В наружную дверь сильно постучали.

   – Кого это принесло, – буркнул Кривуля и пошел открывать. Алекс двинулся следом.

   На крыльце стояли два парня. Было темно, и лиц их различить было нельзя. Только огоньки сигарет высвечивали массивные подбородки и влажные, похожие на розовых гусениц губы.

   – Кто хозяин? – сразу спросил тот, что повыше.

   – Я, – ответил Кривуля.

   – А это кто? – рука с зажатой сигаретой указала на Алекса.

   – Это мой друг.

   – Пусть уйдет. У нас к тебе тихий базар есть.

   Кривуля кивнул, и Алекс зашел в пристройку, но остался у двери, вслушиваясь в каждое слово.

   – Слышь, брат, непорядок... Ты открылся, бабки делаешь, а «крыши» не имеешь, никому не платишь... Так не бывает. Хочешь работать, отстегивай долю.

   – Кому? – спокойно спросил Кривуля.

   Алекс удивился хладнокровию товарища. Сам он отчетливо чувствовал исходящую от парней угрозу и ощущал нервное напряжение.

   – Нам, – так же спокойно ответил рэкетир.

   – А вы кто такие?

   – Чего права качаешь?! – агрессивно вмешался второй парень. – Тебе говорят – плати, значит, плати!

   – Ты, брат, чего-то не догоняешь, – рассудительно произнес Кривуля. – Сразу видно, что зону не топтал. А я восьмерик оттянул! Потому и спрашиваю у тебя: кому я деньги должен? Тебе? Тогда назови свое имя, погоняло, под кем ходишь... Иначе никакого базара нет! Идите дальше фраеров искать!

   – Ты прав, братишка, – снова заговорил первый парень. – Про Боксера слышал? Мы под ним работаем. Я Ломовик, а он – Бычок.

   – Другое дело, – сказал Кривуля. – Только вы ошиблись. У меня есть «крыша».

   – Что за «крыша»? – снова влез Бычок. – Это территория Боксера. Здесь только он «крыши» делает!

   – Вот с Боксером я и разберусь, – закончил разговор Кривуля.

   Парни ушли, через несколько минут завелась и отъехала стоявшая в темноте машина. Кривуля вернулся и запер за собой дверь.

   – Слышь, Вовчик, а что теперь будет? – спросил Алекс. Он все еще не мог успокоиться.

   – Да ничего, разберемся, – уверенно ответил он, и Алекс лишний раз убедился, что тюремные университеты дают хорошую жизненную подготовку.

   – Кто приходил? – встретил их вопросом Сергей. Он лениво тискал Зойку, но чувствовалось, что ничем серьезным это не закончится.

   – Клиенты, – равнодушно сказал Кривуля. – Я их на завтра записал.

   – Пора расходиться, мальчики, – Виолетта встала. – Поздно уже.

   Кривуля погладил ее по заду.

   – Слушай, Виолетта, завтра идем в кабак. Любой, по твоему выбору, в какой захочешь. Заметано?

   Девушка кивнула.

   – Дай телефончик, позвоню, сговоримся.

   – Я без телефона живу.

   – Тогда мой запиши. Это здесь, на вахте, меня позовут.

   – Давай.

   Виолетта записала шесть цифр.

   – Позвони завтра часов в пять.

   – Договорились.

   Но Виолетта позвонила из уличного автомата уже через сорок минут и по совсем другому номеру, который нигде не записывала и помнила наизусть.

   – Он их знает. Аж в лице изменился, вспотел весь, говорить не мог. Но когда Алекс спросил, не признался.

   – Хорошо, Мальвина, молодец, – сказал человек на другом конце провода. – Как отработала?

   – По-черному.

   Это означало, что она выполняла все в натуре и в полном объеме, без какого-либо обмана или притворства.

   Человек сочувственно вздохнул:

   – Ну отдыхай, девочка. До свидания.

   Опасения Кривули оправдались на все сто процентов. Потому что собеседником Виолетты, имеющей оперативный псевдоним Мальвина, являлся подполковник милиции Коренев, лучший агентурист Тиходонска, а может, и всего Северо-Кавказского региона.

Глава пятая.
КОМБИНАЦИИ ЛИСА

   «...Гораздо вернее внушить страх, чем быть любимым: люди меньше боятся обидеть человека, который внушал любовь, чем того, кто действовал страхом. Ведь любовь держится узами благодарности, но так как люди дурны, то эти узы рвутся при всяком выгодном для них случае. Страх же основан на боязни, которая не покидает тебя никогда».

Hикколо Макиавелли. Государь.

   Лис принял звонок Мальвины уже за полночь. Он думал, что это сообщение поставит точку в оперативной работе по РД «Обочина», но за последние сутки поступила информация, которая окончательно запутывала, казалось бы, раскрытое дело.

   Еще днем в кабинет вошел несколько обескураженный Гусар, выезжавший на обыск в квартиру Фитиля.

   – Ничего не нашли, – сообщил он, однако только эта неудача не могла вызвать у него такой озабоченности: преступники умеют прятать опасные улики, и вовсе не каждый обыск дает результат.

   – Что-то у нас не стыкуется, – продолжил Гусар. – Проверили его по датам нападений – в трех случаях у него железное алиби! Последний раз он вообще с утра напился и попал в вытрезвитель!

   – Вот так штука! – изумился Лис.

   Но на этом сюрпризы не кончились. Через несколько часов аналогичное сообщение привез Волошин, отрабатывавший Самсонова. На квартире ничего не обнаружено, в дни нападений Самсон, как обычно, выполнял обязанности телохранителя у одного из тиходонских коммерсантов, сопровождал шефа в деловых поездках, и это видели многие не связанные между собой люди.

   Четвертого названного Печенковым соучастника – некоего Григорьева – вообще установить не удалось. То, что сведений о нем не оказалось в адресном бюро – понять можно: живет без прописки. То, что его нет в городе

   – тоже легко объяснить: испугался и скрылся. Но то, что его никто никогда не видел: ни знакомые и соседи самого Печенкова, ни окружение Фитиля и Самсона, объяснить нельзя никак. Человек не может быть невидимкой. Если он не выдуман для отвода глаз.

   – Ну что ж... Пойдем доложим начальству, – совсем поскучнел Лис. В этой ситуации он выглядел полным идиотом. А может, кое-кем и похуже...

   – Значит, расклад такой, – подвел итог Колорадский Жук, когда ему представили собранные материалы. – Печенков дает показания на Королева и Самсонова. Но они ничем к делу не привязываются, больше того – имеют алиби. Скорей всего это оговор. Если предположить, что Печенков осведомлен о смерти Королева и Самсонова, то все ясно: валить на мертвых – излюбленный прием этой братии. Но как он в камере мог получить эту информацию?

   Нырков развалился в кресле и пристально смотрел на Лиса. Тот молчал. А что тут скажешь? Жук вполне мог знать, что Лис выводил задержанного на место убийства. А если еще не знает, то наверняка узнает в ближайшее время. И его умозаключения получат вполне логичное объяснение: непрофессиональные действия начальника оперативного отдела подсказали подозреваемому линию поведения и завели следствие в тупик. А то и еще хуже: Коренев расколол задержанного на чернуху, чтобы показать результативность своей работы. Что возразить? Так и выходит!

   Колорадский Жук гипнотизировал Коренева взглядом, будто ожидая, чем тот сумеет оправдаться. И у Лиса было железное оправдание: про Фитиля Печенков сказал Лешему в камере, когда еще не знал, что тот убит! Но он не мог «светить» Лешего! Его надо вообще выводить из дела, потому что это он. Лис, послал его туда, где его хотели убить! И убили бы, не позаботься он сам о себе!

   Пауза затянулась, Нырков понял, что оправданий не последует.

   – И это двойное убийство в непосредственной близости от ИВС... – задумчиво продолжил генерал. – Совпадение? Странное совпадение...

   Вернувшись к себе, Лис нарисовал простенькую схему: кружок с фамилией «Печенков», от него две пунктирные стрелочки, упирающиеся в кружки «Фитиль» и «Вовчик-массажист». Последний фигурант уже установлен – Рогалев Владимир Иванович, тридцать девять лет, судим в семьдесят шестом за пособничество бандитской группе «Призраков», получил восемь лет, отбыл семь с половиной. После освобождения ни в каких криминальных делах замешан не был. Теперь следовало выяснить, связан ли он с Фитилем и Самсоном. Если он их не знает, значит, Печенков действительно называл всех, кто пришел на ум... Тогда убийство именно этих двоих действительно редчайшее совпадение!

   «Стоп! – оборвал Лис сам себя. – Какое, на хер, совпадение, если эти „быки“ назвали Лешего по псевдониму? Да и вообще, таких совпадений не бывает!»

   Он все же встретился с Мальвиной и дал ей задание. Подробно проинструктировал, даже сказал, во сколько по местному телевидению передадут информацию о происшествии. И вот результат: Рогалев знает убитых. Значит, Печенков связал их не случайно... Вновь зазвонил телефон.

   – Номер не определен, – сообщила система АОН. Не удивляясь, Лис взял трубку. Ему могли звонить в любое время. И с любого телефона.

   – Добрый вечер, Филипп Михайлович! Не разбудил? – мужской голос был ему совершенно незнаком. – У меня к вам маленький совет. Не лезьте в эту историю с «Золотым кругом». Дело нехорошее, вспомните «Тихпромбанк». Хондачев и себе проблемы создал, и вас втягивает. За три тысячи так рисковать не стоит. Лучше держитесь в стороне.

   Незнакомец говорил очень спокойно. Чувствовалось, что он очень уверен в себе.

   – Кто говорит? – по инерции задал Лис глупый вопрос.

   – До свидания, Филипп Михайлович.

   На другом конце линии положили трубку.

   В крайнем возбуждении Лис заходил по квартире. Ему было тридцать восемь лет, из них шестнадцать – оперативного стажа, конечно, ему приходилось выслушивать угрозы – и лично, и по телефону, и вычитывать в малограмотных писульках... Но все это было давно, когда он еще не стал Лисом, когда ореол авторитета еще не отбивал у любого желающего охоту припугнуть крутого мента...

   В последние годы такого не случалось, да и случиться не могло: после убийства родственника Шамана, которое в общественном мнении криминального Тиходонска напрямую связывалось именно с ним, после того как неизвестные жестоко расправились с группой «отморозков», убивших его друга, после внезапной кончины самого Шамана, происшедшей как раз тогда, когда тот стал на его пути, в городе не нашлось бы самого отпетого и конченого наркомана, который вздумал бы испытать судьбу. Но поздний звонок показал, что сейчас такие люди появились...

   Лис подошел к окну, прижался лбом к стеклу. Он жил на восьмом этаже шестнадцатиэтажной «свечки» на Большом проспекте, и внизу расстилался центральный район города, который так и назывался Центральным. Вдоль Большого тянулась редкая цепочка работающих фонарей, ярко освещенные витрины дорогих магазинов, баров и казино создавали ощущение праздника. Прилегающие к проспекту улицы тонули в темноте, там царили будни, бесцельно шлялись ватаги пьяных или обкуренных малолеток, которые, как хорошо известно профессионалам, опасны своей непредсказуемостью и немотивированной жестокостью, искали своих жертв грабители и насильники, компенсировали собственную ущербность подогретые водкой хулиганы, спешили домой припозднившиеся граждане, надеющиеся разминуться с опасностями ночи.

   В километре от «свечки» располагался Центральный райотдел и городской ИВС, неподалеку находился двор, в котором Колеров завалил напавших на него бандитов, где-то в ночи скрывался сам Леший, которому он запретил возвращаться домой, где-то в ночи спокойно храпел, жрал или спаривался выдавший его иуда, где-то в ночи сидели, выпивали, закусывали и обсуждали ситуацию люди, от которых только что поступило предупреждение.

   Это были, несомненно, очень осведомленные люди, они знали, сколько ему платит Хондачев, хотя деньги передаются наедине, из рук в руки и никакими расписками, естественно, не оформляются. И действуют серьезно: не стали привязывать к дверной ручке гранату, стрелять в окно или прибегать к другим столь же дешевым, сколь и привлекающим внимание методам устрашения, но нет никакого сомнения в том, что они без колебаний прибегнут к ним, когда сочтут нужным убрать его с дороги... Сам факт звонка говорит о многом. Они знают оперативные возможности Лиса и наверняка допускают, что он может их вычислить, но не боятся его, не боятся всей стоящей за ним милицейской системы...

   Потому что речь идет об одном миллионе долларов, а когда в ходу такие суммы, люди не боятся ничего. Кроме выстрела в лоб или очереди поперек живота. Но, даже боясь непосредственной физической расправы, они забывают о ней, когда думают о больших деньгах. И сейчас, выпивая, закусывая и обсуждая, как подействовал на мента ночной телефонный звонок, они не представляют себе, что надежная входная дверь может в клубах дыма с силой влететь в квартиру, а в проеме появятся две-три фигуры в масках, с готовыми к бою автоматами.

   Лис почувствовал, что стоящие на узорчатом дубовом паркете босые ноги замерзли, и перешел из кабинета в зал с лежащим на полу пушистым, приятно пружинящим ковром, открыл бар, перебрал бутылки, выбрал затянутый в мягкий бархатный мешочек овал «Королевской короны», налил в высокий, чуть расширяющийся кверху стакан, бросил пять кубиков льда, несколько ломтиков лимона и сел в удобное мягкое кресло, потряхивая кистью и слушая легкое звяканье о стекло и глухое постукивание кубиков друг о друга.

   В последнее время, вопреки распространенному мнению, что «это тот же самогон», виски вошло в моду, и Лис, пробуя различные сорта, приучил себя к нему. Оказалось, что если пить правильно, то это интересный и приятный напиток. Лис сделал ряд открытий: например, что наиболее известный «Джонни Уокер» имеет целых четыре сорта: от самого демократичного, выдержкой до семи лет «красной марки», до аристократической двадцатипятилетней «голубой марки», ценой по миллиону двести за бутылку. Но по вкусу ему пришлись не отличающиеся сногсшибательной ценой, но гораздо более мягкие «Джек Колсон», «Чивас Ригал» и «Королевская корона».

   Увлечение виски не характерно для обычного сотрудника милиции, зарплата которого позволяет пить только отечественную водку, да и трехкомнатная, хорошо отремонтированная и со вкусом обставленная квартира у одинокого подполковника встречается нечасто. И сейчас, потягивая охладившуюся, мягко обжигающую язык янтарную жидкость, Лис внезапно прислушался к себе: а кем, собственно говоря, он себя ощущает?

   Только что поступившая угроза не связана с его милицейской деятельностью: достаточно сделать шаг в сторону, и серьезные люди про него больше никогда не вспомнят. Укрывательство агента, совершившего двойное убийство, тоже совершается вопреки закону и требованиям служебных инструкций. Когда Леший с перекошенным лицом рассказал ему о происшедшем, он был обязан без лишних сантиментов задержать его и доставить в Центральный райотдел. Вот желание установить преступников по РД «Обочина» выдает в нем старого мента... Но если бы он легко отказывался от, своих обязательств и предавал людей, которых сам же втянул в скверную историю, то и желания разбираться с дорожными разбойниками у него бы точно не было...

   «В первую очередь найти иуду, продавшего Лешего, – размышлял Лис, мелкими глотками смакуя виски. – Одновременно хорошенько просветить этого Рогалева по кличке Кривуля... И, конечно, вычислить авторов предупреждающего звонка...»

   Он хотел вернуться в кабинет и дочертить начатую схему, но поленился. К тому же он знал, с чего начинать. Про «Золотой круг» он разговаривал только с одним человеком – сотрудником ОБЭП, изъявшим у Хондачева документы.

   «Надо поинтересоваться в Центральном, как вдет работа по Фитилю и Самсону», – подумал Лис, допивая виски. Часы показывали четверть четвертого. На сон и личную жизнь оставалось три часа. Во взбудораженном мозгу не было и признаков усталости.

   Стараясь не производить шума, он открыл дверь спальни и чуть задержался на пороге. Из Темноты веяло покоем и уютом. Ни спальный гарнитур, ни мягкий ковролин, ни другие неодушевленные атрибуты комфорта не способны сами по себе создать такую атмосферу. Только живое тепло, чуть слышное ровное дыхание, почти неуловимый аромат тонких духов...

   Лис сбросил халат и, прекрасно ориентируясь в темноте, скользнул под легкое одеяло. В эпицентре покоя и уюта находилось юное горячее тело, лежащее на боку, как всегда, на его половине. Еще не зная, что будет в следующий момент, он без определенной цели провел ладонью сверху вниз, остро ощущая хрупкое плечо, тонкую руку, волнистый рельеф ребер, сужение талии, расширяющуюся линию бедер...

   Этого хватило, чтобы появилось предчувствие того, что произойдет в ближайшие минуты. Его действия приняли целенаправленный характер. Ладонь исследовала гладкие ягодицы, потом медленно перевалила через выступающую косточку таза и нащупала мохнатый треугольник с остро подбритым нижним углом, чтобы не вытарчивал при демонстрации купальников. Предчувствие, переросло в уверенность. Но пока это была уверенность одного человека, второй спал и никак не проявлял своих намерений. Надо было или разбудить его и спросить, или, взяв в подельники Морфея, попытаться вообще обойти его волю. На языке Уголовного кодекса это называлось изнасилованием с использованием беспомощного состояния потерпевшей.

   Будто устраиваясь поудобней. Лис обнял Ребенка и перевернул на спину. Девушка что-то пробормотала, но дыхание оставалось по-прежнему ровным и спокойным. Тогда он медленно снял одеяло. В лунном свете матово белели вольготно раскинутые длинные, тонкие ноги. Левая вытянута, правая отброшена в сторону и согнута, так что ступня упирается в левую коленку. Как шлагбаум. Очень осторожный Лис нырнул вниз и, затаив дыхание, принялся выпрямлять ее, будто просто так, без специального умысла. Проснется или нет?

   Многие женщины не любят, когда их будят. Успел прорваться – твое счастье, хотя потом и придется выслушать кучу упреков, но это потом, когда дело сделано. Не успел – только настроение испортишь да обломаешь настрой, что, по словам докторов, ведет к импотенции; Как относится к внезапным побудкам Ребенок, Лис еще не имел возможности выяснить. Это первая попытка. Хотя ясно, что отказа не будет, девочка любит это дело.

   И все же сердце колотилось. Они занимались любовью весь вечер, после последнего раза у нее даже не было сил пойти помыться, но сейчас, когда воля девушки скована сном и ответного волеизъявления не происходит, в сексе появился элемент новизны, обостряющий чувства и усиливающий возбуждение. «Беспомощное состояние»... Один из элементов изнасилования... И как ни странно, он стимулирует желание! Сейчас все понарошке, никакого изнасилования здесь нет, это игра, но отчего она такая увлекательная, когда в обоюдном акте за двоих действует только один человек?

   Неужели в каждом мужчине сидит насильник? Лису часто говорили это схваченные «на горячем» любители «клубнички». Они вроде бы хотели преуменьшить свою вину: если такова природа, то против нее не попрешь, с каждым может случиться... А он всегда поступал с ними одним и тем же образом, без всякого понимания, сочувствия и снисхождения, Даже тогда, когда объективной необходимости; буцкать их и не было: это уже выходило за пределы раскрытия, просто шло переубеждение, воспитательный процесс, хотя и не входящий в функции уголовного розыска. Но опера ведь тоже люди...

   Однажды то же самое сказал врач-психиатр, емуто не было необходимости в чем-то оправдываться, он ссылался на Фрейда, приводил многочисленные примеры из жизни исторических фигур и был довольно убедителен, но, когда он ушел, Лис переглянулся с капитаном Макаровым, и они одновременно покачали головами.

   – Фигня все это...

   Оказывается, не такая уж и фигня... Он наконец сделал то, что хотел – шлагбаум больше не мешал, оставалось подобраться вплотную и пристроиться, вроде как всегда, но на самом деле по-другому: без спросу. Лис поймал себя на том, что ему интересно обойтись без второй воли и одному распорядиться за двоих, цель уже близка, хотя тут каждый сантиметр являлся существенным препятствием, а каждое движение могло спугнуть, разбудить... Сейчас он этого не хотел.

   Ритм дыхания Ребенка изменился. Лис замер, как Киршев, выслеживающий женщин в черных колготках. Его феномен толковали по-разному: мол, черные чулки стройнят ноги и делают их привлекательней, тот же психиатр малопонятно объяснял, что актуализируется установка, заложенная в раннем детстве и связанная с обтянутыми черным женскими ногами. Выдвигалась и самая простая версия: черные колготки были в моде, и в них ходили почти все, причем неоднократные обращения к модницам по радио и телевидению успехом не увенчались: носить опасную деталь туалета не перестали. Впрочем, несколько раз Киршев нападал и на женщин в прозрачных чулках, хотя журналисты умалчивали об этом факте, разрушающем целостность образа маньяка, защитившегося исключительно на черных колготках.

   А маньяк, возбуждающийся беспомощным положением потерпевшей? Ты не на правильном пути, Коренев!

   Когда изменить было уже ничего нельзя, девочка проснулась. Но она и не собиралась ничего менять.

   – Филя, ты зверь, пятый раз! – прошептала она, привычно обнимая его руками и ногами.


* * *

   Раскрытием двойного убийства занимался опер Центрального РОВД Саша Названкин. Происшествие случилось на его территории, оно было не рядовым и скорее относилось к компетенции городского угрозыска или РУОПа, но те не торопились вешать нераскрытое дело на себя. Вот если замаячит перспектива, его мгновенно заберут и отчитаются в очередной победе, тогда зонального опера никто не вспомнит. Если поступит команда и придется забирать нераскрытое, то на лейтенанта Названкина повалятся все шишки за действительные и мнимые ошибки, из-за которых опытные сыщики не могут поднять испорченное дело.

   Названкин работал в розыске всего два года, но чувствовал, что преступление не «глухое» и он имеет неплохие перспективы. Здорово повезло со свидетельницами: Трынкина и Ковалева застали убийцу почти «на горячем» и хорошо рассмотрели. Ковалева работала в следственном изоляторе и не только толково изложила приметы, но и сделала ряд интересных выводов.

   – Он наш, «хозяйский», – убежденно говорила женщина. – По всему видно, по одежде, походке, манерам... Увидел, что я смотрю – и морду отвернул, как мурый зечара... И лотом, они перед нами шли, все втроем, те двое его вроде под руки вели... Только зашли в подворотню, а он уже обратно выходит, и на земле два трупа! Быстро и насмерть... Тут надо опыт иметь, просто так не выйдет...

   – Верно, – согласился Названкин и почесал в затылке.

   По показаниям каждой свидетельницы составили синтетические портреты, потом их сравнили между собой, оказалось очень похоже, что свидетельствовало о высокой достоверности каждого. Приметы включили в ориентировку личного состава, портреты размножили и раздали оперативникам, участковым, постовым, сотрудникам ГАИ и вневедомственной охраны.

   Оставалось уповать на случай и везение, но и то и другое встречается достаточно редко, если не готовить почву для того, чтобы случайность стала счастливой. Названкин стал работать с вещдоками.

   Орудием преступления оказался новенький кухонный нож с клинком лазерной заточки. Следуя азбуке сыска, опер решил обойти близлежащие магазины, где мог продаваться такой товар. Долго искать не пришлось: в универсаме по соседству именно такие ножи имелись. Показав композиционный портрет предполагаемого убийцы молоденькой продавщице, Названкин узнал, что именно этот человек купил такой нож за несколько минут до преступления.

   Шнурок на ручке тоже был новым, и продавщица отдела ширпотреба также опознала недавнего покупателя. Назначение шнурка молодому лейтенанту было непонятно, но начальник УР майор Рожков рассеял его сомнения.

   – Чтобы во время резни из руки не выскочил, – пояснил он. – Значит, опытный. И хладнокровный. Кстати, с одного удара человека убить трудно. А тут два удара – два трупа. Имей в виду...

   – Верно, – вторично согласился опер, но на этот раз чесать в затылке не стал, а сел за стол, положил перед собой карту района и обратился к почерпнутому из книг дедуктивному методу Шерлока Холмса и изученной в высшей милицейской школе логике выдвижения розыскных версий.

   Шнурки и нож куплены одновременно, тут же соединены вместе и использованы для убийства, которое совершено в нескольких десятках метров от магазина. Есть достаточно веские основания подозревать, что преступник имеет криминальный опыт и не раз бывал в местах лишения свободы. Рядом находится изолятор временного содержания, где как раз и концентрируется подобного рода публика. Сами собой вырисовываются две версии: либо неизвестный освобожден из ИВС, либо приходил к ИВС по каким-либо своим делам. Версии были настолько очевидны, что карта и чистая бумага даже не понадобились.

   Названкин отправился в ИВС и показал портрет разыскиваемого дежурной смене.

   – Был у нас такой, – всмотревшись, сказал усталый помдеж. – Его вчера освободили.

   – Вот и отлично, – обрадовался Саша. – Дайтека мне его натуральную фотку и пальчики...

   Дело было сделано. Главная задача розыска выполнена: личность преступника установлена. Оставалось его задержать. Но возникли совершенно непредвиденные осложнения.

   Помдеж долго рылся в документах, заглядывал то в стол, то в сейф и в конце концов развел руками.

   – Ни фотографии, ни дактилокарты... Вот только протокол задержания: Колеров Василий Петрович, тридцать девятого года, подозрение в грабеже... И постановление об освобождении: за недоказанностью... И то и другое подписал подполковник Коренев из РУОПа. С ним и разговаривайте. А что в документах непорядок, так это не в нашей смене... Петров и Тимшин сегодня утром сменились, может, они вам что расскажут...

   Названов «пробил» Колерова по адресному бюро, но оказалось, что такой гражданин на территории области не проживает. Поскольку дело принимало непривычный оборот и было связано с подполковником из РУОПа, опер принес полученные сведения Рожкову. Тот крепко задумался. В отличие от зеленого Названкина, майор достаточно долго варился в котле оперативной работы, для того чтобы понять, что все это означает.

   – Отрабатывай пока другие линии, – наконец сказал он. – А я разберусь, что здесь к чему...

   Собственно, разбираться можно было только двумя путями. Позвонить самому Кореневу или пойти на доклад к начальству. Картина вырисовывалась совершенно ясная: двойное убийство совершил агент Лиса. Звонок подполковнику, по сути, будет предупреждением... Если бы этот Колеров разбил кому-нибудь голову или что-то украл, предупредить и «отмазать» коллегу явилось бы святым долгом. Но при двух трупах никого «отмазать» нельзя: Колерова надо сажать, а Коренева выгонять из милиции.

   Рожков все прекрасно понимал, но они с Лисом знали друг друга много лет, и если покопаться в памяти, то майор мог вспомнить один-два случая, когда тот крепко прикрыл его задницу... Поэтому он выбрал первый путь и набрал номер, который помнил наизусть.

   – Ты знаешь, кто такой Колеров? – не здороваясь, спросил он.

   – Колеров? – переспросил Лис самым незаинтересованным тоном. – Да, был такой подозреваемый. Проходил по соучастию в грабеже. Но я заинтересовался им как связью Хромого... Пустой номер и там и там, пришлось выпустить... А что?

   – Да ничего особенного. Похоже, это он завалил двоих неподалеку от ИВС.

   – Ты посмотри какой мерзавец! – возмутился Лис. – Я думал, он «в завязке».

   – В его деле нет ни дактилокарты, ни фотографии.

   – Все было. Наверное, ивээсники куда-то засунули. Знаешь ведь, какие они долдоны.

   – Знаю.

   Они помолчали. Тишину нарушал только шорох в телефонных проводах.

   – Ну ладно, до связи.

   – До связи.

   Оба положили трубки и некоторое время сидели у своих аппаратов неподвижно.

   Рожков понял, что, если Лис не встревожился и не высказал желания немедленно подъехать для переговоров, значит, он уже подготовил запасные позиции. А Лис понял и оценил предупреждение коллеги.

   Потом Рожков вызвал Названкина и вернул ему материал.

   – Похоже, ты на правильном пути, продолжай раскрутку. Сделай поквартирный обход во дворе по месту убийства, может, найдутся еще свидетели. Да изучи уголовное дело, по которому проходил этот тип, отработай его связи... Потом снова потряси ивээсников, скорей всего они просто потеряли фотографию и дактокарту. Поговори с Кореневым, он наверняка что-то подскажет...

   Рожков дал подчиненному совершенно правильные советы. Только поквартирный обход, теоретически необходимый на данной стадии розыска, ничего добавить не мог. Майор просто создавал своему коллеге резерв времени.

   Но Лис всегда полагался только на себя и не ждал подарков. Поэтому он с раннего утра зачищал все нестыковки и шероховатости этой истории, побывал в нескольких местах и сделал то, что считал необходимым.

   Следователь Нахичеванского РОВД Апресян легко согласился выполнить просьбу, которая ему ничего не стоила: переписал протокол допроса обвиняемого в грабеже Громова, добавив всего две фразы: «Предложил мне отобрать деньги случайный собутыльник, который назвался Василием Колеровым. Со слов, он ранее судим и состоит в близких отношениях с вором по прозвищу Хромой». Сам Громов отныне признает эти фразы своими, потому что это ему не только ничего не стоит, но и дает большое преимущество: изъятая при задержании анаша превращается в безвредный порошок и отпадает противная «наркошная» статья с возможностью принудительного лечения от наркомании.

   Кроме того, Апресян задним числом написал на имя Коренева отдельное поручение: «Прошу принять меры к розыску и задержанию подозреваемого в соучастии в грабеже Василия Колерова, который предположительно является близкой связью преступного авторитета Хромого». Никаких вопросов у следака не возникло: оперативный интерес подполковника Коренева выглядел вполне оправданным.

   Теперь непреложный факт водворения Лисом Колерова в камеру получал официальное объяснение. Документы о том, что он многократно проделывал это и ранее, не сохранялись, поэтому оставалась только одна неувязка: неполно оформленное личное дело задержанного. Если Колеров попал в ИВС на общих основаниях, в деле обязательно должна быть дактилокарта и фотография.

   Через несколько минут Лис мчался в пригородный поселок Грушевка, где проживал старшина Тимшин. Тот возился в огороде у небольшого, но крепенького домишки и, увидев подполковника выронил из рук лопату.

   – Как жизнь, дружок? – Лис приветливо помахал рукой. – Иди сюда, раз в дом не приглашаешь!

   Старшина на негнущихся ногах двинулся к нему. Так кролик против своей воли ползет к разинувшему пасть удаву.

   – Садись в машину, разговор есть, – Лис гостеприимно распахнул дверцу. Если бы кто-то наблюдал эту сцену со стороны, то решил бы, что к Пахому Тимшину прибыл закадычный друг или скорее родственник, потому что откуда у деревенского мужика такие солидные и красиво одетые друзья?

   – Ну что, иуда, – совсем другим тоном заговорил Лис, когда предатель захлопнул за собой дверь. – «Наседок» сдаешь? А про подписку забыл? И присягу не помнишь? Это лет на шесть-семь потянет...

   Тимшин икнул. Он понимал, что просто так сделанное им не обойдется, и даже хотел скрыться, но никакой другой жизни, кроме как в своем домике с живностью иогородом, он не представлял, а потому приготовился покорно встретить любой поворот судьбы.

   – Если бы двух трупов не было, – продолжил Лис. – А так соучастие в убийстве корячится – лет на пятнадцать...

   Он «брал на понт», но старшина не разбирался в юридических тонкостях, зато отлично знал, что такое тюрьма...

   – А может, и по-другому закончиться, – обнадеживающе улыбнулся Лис. – Вдруг Колеров дознается, кто его сдал? Дело-то нехитрое! Или дружки убитых к тебе придут за товарищей спросить? И домик твой сгорит синим пламенем, и скотина... Да и тебя, я думаю, спалят! Как считаешь, спалят тебя бандюки или оправдаешься?

   По морщинистому лицу старшины покатились крупные слезы. Он влип в скверную историю, теперь приходилось держать ответ. Он не мог рассчитывать на могучих покровителей и высокооплачиваемых адвокатов, да вообще ни на кого. Никому на этом свете он не был нужен, кроме своего кабанчика, который регулярно получал пищу из его натруженных рук.

   – Я расскажу... Все расскажу...

   – А чего ты такого нового расскажешь? – хмыкнул Лис. – Все и так ясно. Вот только как ты их нашел, мне пока непонятно...

   – Они сами... Я бы никогда сам не стал... Что я, не знаю как записки носить...

   Не перебивая. Лис выслушал покаянную историю, каковых за годы службы переслушал столько, что уже перестал чему-нибудь удивляться.

   – Передал записку-то?

   – Не... Разорвал и кусочки пожег...

   – Прочел вначале?

   – Прочел...

   – Ну? Только не вздумай фуфло прогнать, – угрожающе придвинулся Лис и вонзил в мутные и мокрые глаза предателя обжигающий взгляд.

   – «Колдун сказал – бери все на себя, вытащим», – процитировал Тимшин.

   – Подписи не было.

   – Колдун? – переспросил Лис и задумался. – Ладно. Сейчас поедем в город, зайдешь в ИВС и скажешь, что забыл положить документы в личное дело Колерова. Они вроде в столе остались или еще где-то...

   – В шкафчике могли... Там не смотрят...

   – Вот и вытащишь их, вроде как из шкафчика, – Лис показал дактилокарту и фотографию.

   Карточка была не очень качественной, и в принципе мутноватое изображение бывалого зека неопределенного возраста чем-то походило на композиционный портрет Колерова.

   – Это раз, – деловито подытожил Лис. – Ты Колерова никогда раньше не видел и ни с кем о нем не разговаривал, это два! И тех двоих ты никогда не видел, это три!

   – Значит... Тимшин облегченно вздохнул и вытер мокрое лицо.

   – Спасибо... Большое спасибо... В его глазах вспыхнули огоньки искренней благодарности.

   Четвертым условием Лис хотел поставить немедленную подачу рапорта на увольнение, но внезапно передумал. Это не хищник, просто попавший в оборот забитый мужик, обреченный на то, чтобы при любом раскладе стать жертвой... А в дальнейшем его можно использовать в своих целях – раскаявшийся грешник подходит для этого гораздо лучше, чем откровенный злодей или непорочный праведник.

   – Я все сделаю! Только его ведь могут найти по фотке и отпечаткам... Лис едва заметно усмехнулся. Прощенный грешник уже пытается принести

   пользу... На фотографии был изображен разбойник, разыскиваемый в советские годы угрозыском Грузии. А отпечатки на дактилокарте принадлежали трупу неизвестного, личность которого установить так и не удалось.

   – Это, дружок, не твоя забота. Но котелок у тебя варит, молодец! Доброе слово и кошке приятно. Лицо старшины разгладилось. Сейчас он

   испытывал к Лису самые добрые и признательные чувства. С этого и надо начинать доверительные отношения.


* * *

   Задержанный в подъезде Литвинова чеченец никаких показаний не давал, даже имя свое назвать отказался. Сигарет он не брал, в контакт не вступал, смотрел волком, наручников с него на всякий случай не снимали. Лис пришел к выводу, что и допрос третьей степени не даст результатов. Литвинов придерживался другого мнения, но в конце концов согласился.

   – Если бы мы за него не отвечали... Взяли в поле, там же и оставили... А так... Все же кое-что решили попробовать.

   – Значит, замаскировался? – доброжелательно спросил Лис. – Ни имени, ни фамилии не говоришь, думаешь, мы так и не узнаем, что ты Руслан Шерипов?

   Губы задержанного чуть заметно дрогнули.

   – Слушай, волчара, не будь дураком, – тихим голосом увещевал Литвинов. – Сейчас тебя повезут на тюрьму. Там есть разные камеры, в одной сидят военные, которых трибунал судит. Контрактники, сверхсрочники, прапора... Полно таких, которые у вас воевали. Хочешь к ним попасть? Нам это очень просто устроить. Не хочешь – скажи, где твои дружки прячутся...

   – Мне все равно, где сидеть, – надменно ответил террорист. – Все равно недолго. Наши заложников возьмут и меня обменяют.

   – Вот так ты решил, да? – вроде бы удивился Лис. Они стояли по разные стороны от задержанного, чтобы тот постоянно вертел головой – это создает чувство неловкости и неудобства. Но тому было плевать на тактику допроса, и он вообще не поворачивал головы, уставясь в пространство прямо перед собой.

   – Тебя вряд ли станут менять. И потом – помнишь, что вы с нашими ребятами делали? Если ты к военным попадешь, то уже через час станешь камерным петухом... Террорист рванулся так, что, казалось, затрещали наручники.

   – Ты будешь петухом, и ты тоже! А я нет! Загрызу каждого, кто подойдет! Всех загрызу! А не получится – пусть убивают! Мне умирать не страшно, у меня три брата, дяди... Есть кому мстить! Это Ужаху умирать нельзя, он последний мужчина рода...

   Он прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнее и назвал имя командира. Но Лис тут же воспользовался этой оплошностью.

   – Исмаилов последний? Так сидел бы дома. Чего он сюда приехал? Здесь его обязательно пристрелят!

   – Вы бы лучше сидели дома! Это вы пришли на нашу землю, разоряли города и убивали невинных людей! Вы заставили нас приехать сюда! У Ужаха есть давняя, личная месть, но он отложил ее, чтобы рассчитаться с вами!

   – А что за личная месть? – вроде бы заинтересовался Литвинов.

   – У него дагестанцы старшего брата убили. За паршивых овец! Мальчишка, Джафар Арцатов застрелил... Уже лет двенадцать месть тянется: то наши ихнего убьют, то они нашего... Ужах должен дело до конца довести, но вы перепутали все наши планы...

   – Это в Анди было? – быстро спросил Лис. – Там мальчишка его родственника убил?

   – Откуда знаешь? – впервые террорист вскинул голову и прожег подполковника ненавидящим взглядом.

   – Все знают. Джафар всему Тиходонецку об этом рассказал. Он любит хвастать...

   – Джафар здесь?!

   – Давно, – кивнул Лис. – Собрал земляков, погоду в городе делал... Сейчас местные их побили, но он живой остался...

   Террорист закрыл глазами принялся методично раскачиваться вправо-влево, будто что-то бормоча про себя.

   «Что это он?» – взглядом спросил Лис у Литвинова. Тот поднял палец, предостерегая от излишнего шума и предлагая ждать. Через несколько минут чеченец вышел из транса и открыл глаза. С ним произошла перемена: вместо затравленного и приготовившегося к смерти волка перед офицерами милиции сидел собранный для серьезного разговора, волевой и целеустремленный человек.

   – У нашего народа обычай мести свят, – четко произнес он, переводя взгляд с Литвинова на Лиса и обратно. – Маленькую нацию уничтожить просто, спасти ее может только то, что она никому не прощает обид. Потому мы приехали сюда, рассчитаться за войну. Вчера у нас ничего не вышло, мой друг и брат погибли, я сижу в наручниках, но это ничего не значит: пока хоть один из наших жив, будет литься кровь тех, кто воевал на нашей земле.

   Террорист откашлялся, было видно, что он не привык к столь длинным речам.

   – Но это не личная месть: чеченцы мстят русским, исполняют вековой обычай, не больше. Личная месть – совсем другое – У моего друга и брата Ужаха есть личная месть к этому подлому Джафару. И он, последний мужчина рода, если он не исполнит свой долг, то покроет себя позором навеки! Мы обязаны во всем помогать ему. Сейчас я узнал очень важную вещь и должен сообщить ее Ужаху. Если вы отпустите меня, я поклянусь на Коране, что мы снимем месть с СОБРа. Мы поможем Ужаху выполнить личную месть и уедем из города.

   Чеченец замолчал. Он сказал все, что хотел. Теперь он мог только ждать ответа.

   – На Коране? – переспросил Литвинов. Он воевал в Афганистане и хорошо знал, что это означает.

   Террорист кивнул.

   – А ты решаешь такие вопросы? – вмешался Лис. – Кто поручил тебе снимать месть?

   – Если я скажу, что поклялся на Коране, братья поймут меня и выполнят мое обещание. Если нет – я пущу себе пулю в висок.

   Лис сделал знак Литвинову, и они вышли в коридор.

   – Что скажешь? – спросил Коренев.

   – Это был бы выход... Иначе они доберутся до моих ребят... Или начнут убивать всех милиционеров подряд, кто под руку попадется... Идешь в форме – бах!

   – Чего стоит его клятва?

   – Если правильно провести процедуру, то это очень серьезно. Хотя...

   – Понятно...

   – Но здесь к клятве добавится месть. Они переключатся на Джафара – это сто процентов. А мы выгадаем время. Мы ведь клятв никаких не даем...

   – Верно... Но как это сделать? Не побег же ему устраивать!

   Литвинов, кивнул. Ясное дело! Только в кино сотрудников", упустивших; преступника, по-отечески журят и им же поручают исправить свою ошибку и изловить беглеца. В реальной жизни вышибут без пенсии, как пить дать!

   Оперативники задумались, но ненадолго.

   – Подожди! – Лис хлопнул товарища по плечу. – У него же есть адвокат! Господин Чекулдаев звонил с утра, объявил, что родственники поручили ему осуществлять защиту! Это же он его имя назвал!

   – Быстро! И знали, кого взять! – Литвинов выругался.

   Чекулдаев был бандитским адвокатом. Его услуги дорого оплачивались, но окупали себя: он ломал самые «железные» дела, добивался освобождения из-под стражи самых отпетых негодяев без единого светлого пятна в биографии. Особо высокой юридической квалификацией он похвастать не мог, но почему-то его аргументы безотказно действовали на прокуроров и судей.

   – Если Котов «забудет», что пистолет выскочил именно у Шерипова, то на нем ничего и не остается. Да если и не забудет... Ствол там так залапали, только наши пальцы и найдут. А он от всего откажется. Ну был в подъезде, ну бежал. И что? Стрелял второй, которого убили. И оба пистолета его. Наш того, второго, может, и не знает!

   Литвинов кивнул:

   – Да, Чекулдаев вытащит его без всякого побега... Тогда давай приведем Нашего друга к присяге... Но это требует подготовки. И надо дать задание, чтобы ему сели на хвост... Короче, часа два нам понадобится.

   Они вернулись в кабинет.

   – Значит, так, – объявил задержанному Литвинов. – Сейчас я привезу Коран, ты поклянешься, что ваша группа разделается с Джафаром и тут Же уберется из города, не причинив никому зла. Потом мы позволяем адвокату вытащить тебя под подписку. Согласен?

   – Слово мужчины, – важно ответил тот.

   Лису показалось, что на каменном лице мелькнуло выражение превосходства. Возможно, он ошибся. Но Шерипов заметно расслабился и даже попросил закурить. Дружба дошла до того, что Лис снял с него наручники. Точнее, наполовину снял. Вначале своими «браслетами» приковал одну руку к батарее, а потом расстегнул литвиновскую пару.

   – Боишься? – усмехнулся чеченец, разминая освободившуюся руку и закуривая.

   – Чего мне бояться... На окне решетка, внизу пост, без пропуска никого не выпускают.

   – Зачем же так сделал? – продолжал улыбаться Шерипов.

   Действительно, зачем? Еще совсем недавно он не стал бы прибегать к подобным мерам предосторожности. Лис поморщился. Ему стала неприятна собственная осторожность, оправдывающая издевательскую ухмылку чеченца.

   – Пиджак не хочется пачкать, рубашку мять, – ровным тоном пояснил он.

   – Кто знает, что у тебя на уме...

   – Аллах знает.

   – Но мне не говорит. – Коротая время. Лис стал писать задания сотрудникам отдела по РД «Обочина». Задержанный молча курил.

   Через час вернулся Литвинов. Кроме Корана, он привез муллу из местной мечети. Увидев священнослужителя, Шерипов изменился в лице: одно дело нарушить клятву, данную неверным, и совсем другое – служителю Аллаха... Но отступать было некуда, и он выполнил то, что обещал.

   – Джафар в «Тихом Доне» обедать любит, – в пространство сказал Лис, когда клятва была принесена. – С официанткой Нинкой у него любовь была. Она на Нахаловке живет, рядом дом ее родителей, сейчас он пустой...

   Задержанный внешне не проявлял интереса, но было заметно, что он жадно впитывает каждое слово.

   – На Голубых прудах есть дача с колоннами, – Лис направился к выходу.

   – Там он тоже частенько отдыхал.

   К концу дня Шерипова освободили под подписку о невыезде. Чекулдаев чувствовал себя именинником.

   – Сегодня с вами было очень приятно иметь дело, – церемонно сказал адвокат Лису. Чекулдаеву было под пятьдесят, в эпоху социалистической законности его имя не сияло на небосводе отечественной адвокатуры, напротив, неоднократно фигурировало в грязных историях, связанных с МИКСТом, приобретением по дешевке имущества подзащитных и траханьем их жен. В новую эру он расцвел, приобрел внешний лоск и респектабельность, во всяком случае, ее подобие. Массивную фигуру покрывал хорошо пошитый костюм, дорогие дымчатые очки в тонкой оправе маскировали простоту крестьянского лица, даже заметная плешь на яйцеобразной голове вдруг покрылась волосами. Поговаривали, что это результат баснословно дорогой пересадки.

   – Хотелось бы, чтобы это взаимопонимание продолжалось и дальше. У меня есть поручение на защиту Печенкова...

   Ах ты черт! Для Коренева звук вдруг пропал, пухлые розовые губы шевелились так, будто адвокат ел невидимую, но очень вкусную кашу. Если Печенков работал с Фитилем и Самсоном, ну пусть с кем-то еще, ударившимся в бега, то кто нанял этого прохвоста? Нет, первоначальная, победно доложенная на всех уровнях версия не выдерживает никакой критики! И записка... Значит, он действительно из банды Колдуна?

   – Ваши услуги дорого стоят, а Печенков не отличается богатством... Кто заплатил за него?

   Обычно Лис не задавал столь «лобовых» вопросов. Чекулдаев снисходительно улыбнулся.

   – Это адвокатская тайна. Но у каждого человека, даже самого плохого, есть друзья, доброжелатели, спонсоры, наконец... А Печенков молодой, неиспорченный парень, просто жаль, что он влип в такую дикую историю! Мне бы хотелось вместе с вами восстановить нарушенную справедливость...

   Незаметно и вместе с тем выразительно Чекулдаев потер большой и указательный пальцы. То ли стер засохшую грязь, то ли на что-то намекнул.

   – Восстановим, обязательно восстановим. – Взяв адвоката под руку. Лис подвел его к двери и попрощался, испытывая непреодолимое желание дать пинка в обтянутый дорогой тканью жирный зад. Такое желание возникало у него довольно часто, и он научился сдерживаться. Иначе многие солидные должностные лица носили бы на седалищах след от подошвы его ботинка.

   – Я ваш должник, – Чекулдаев протянул золоченую визитную карточку с замысловатыми вензелями. – Звоните в любое время и по любому поводу.

   – Обязательно, – Лис изобразил дружелюбную улыбку.

   Когда дверь закрылась, улыбка исчезла, а визитная карточка, кувыркаясь, отправилась в корзину для бумаг.

   – Противная рожа!

   Отрицательные эмоции требовали нейтрализации.

   Он набрал номер Ребенка. Трубку снял папашка.

   – Добрый день. Екатерину, пожалуйста.

   – Сейчас, – без каких-либо эмоций отозвался родитель. Хоть бы поинтересовался, что за мужик спрашивает его малолетнюю дочь!

   – Аллоу, – мурлыкающий голос принадлежал явно не Ребенку.

   – Мне бы Катю, если можно...

   – Филипп Михайлович? Это Эльвира Петровна.

   Гм... Они вроде не знакомились...

   – Да, я.

   – Ее, к сожалению, нет. Катенька в институте, потом пойдет на показ. Если вы захотите, то легко сможете ее найти, она больше никуда не ходит: институт – Дом моды – наш дом... Вот как? А где она позавчера ночевала?

   – Спасибо за совет. Я обязательно им воспользуюсь.

   – Не удивляйтесь, что я вас знаю... Катенька мне рассказывала...

   Вряд ли. Ребенок не расположена к болтовне, скорей, наоборот, не по возрасту скрытна. Как разведчик в чужой стране. Из нее все надо вытягивать клещами. И если их не раскалить докрасна, то толку не будет.

   – И я видела, как вы ее подвозили...

   Это другое дело, вполне возможно. Он подкатил на «БМВ» прямо к подъезду, обошел машину и выпустил Ребенка, привычно косанул на окна и заметил отодвинутую занавеску. А там стояла заботливая мамаша. И тоже не обеспокоилась: почему взрослый мужик на крутой тачке привозит ее несовершеннолетнюю дочь.

   – Зря вы так сразу уехали. Мы с мужем хотели бы с вами познакомиться...

   Похвально. Только вряд ли папашка способен контролировать знакомых своей дочки. Он даже собственную супругу не контролирует. Иначе не передал бы ей трубку с незнакомым мужиком на проводе и не дал бы столь любезно ворковать с ним.

   – Надеюсь, мы скоро увидимся. Заходите без церемоний.

   Голос у Эльвиры Петровны был мягкий и обволакивающий.

   – Спасибо за приглашение, – как можно прочувствованнее сказал Лис. – Я обязательно им воспользуюсь. Причем с удовольствием, – добавил он напоследок, как художник, завершающий картину изысканным мазком.

   Настроение заметно улучшилось. Лис полез в корзину для бумаг и вытащил визитку адвоката.

   – Бойтесь первых порывов, ибо они самые искренние и потому нерасчетливые, – вслух прокомментировал он свои действия и поставил карточку в подставку перекидного календаря, к доброму десятку таких же.


* * *

   Рабочий день уже заканчивался, когда Лис на своей видавшей виды «Волге» отправился в отдел по борьбе с экономической преступностью областного Управления внутренних дел. Отдел располагался в старинном трехэтажном купеческом особняке, тщательно отреставрированном и огороженном ажурным заборчиком из чугунного литья. Эта обособленность как бы подчеркивала особенность службы, к которой оперативники угрозыска относились с известной долей недоброжелательности.

   ОБХСС и в былые времена отличался от других оперативных аппаратов. Например, по внешнему виду даже неискушенный человек легко мог отличить инспектора ОБХСС от его коллеги из УР. И дело не только в том, что первые были приближены к дефициту, а значит, по-другому одевались, подругому питались, по-другому отдыхали, хотя и это, безусловно, имело немаловажное значение и накладывало свой отпечаток. Главное – в совершенно различных показателях работы.

   На уголовный розыск валились бесконечные заявы о кражах, грабежах, изнасилованиях, разбоях и поджогах, то и дело всплывали утопленники, обнаруживались трупы в люках, подвалах, на чердаках, в выгребных ямах, по телефону сплошным потоком шли сообщения о подозрительных людях, наркоманах в подъезде, увиденном у кого-то оружии... Взмыленный, затурканный опер не успевал разгребать всю эту лавину криминала и, естественно, физически был не в состоянии раскрывать безграничную массу преступлений. Задыхаясь в неукротимом потоке заявлений и сообщений, он цеплял те, которые можно быстро раскрыть, а все остальные «заныкивал», «заханыривал», «прятал» – короче, укрывал от учета или, в лучшем случае, незаконно отказывал в возбуждении уголовных дел. За все это он мог в любой момент получить по заднице и в один миг оказаться на «гражданке» или в нижнетагильской исправительно-трудовой колонии для бывших сотрудников милиции.

   Другое дело ОБХСС. Сюда никто не спешил сообщить об удачном хищении или крупной взятке, изредка приходили обманутые, обмеренные или обвешенные граждане, которым было легко помочь, потому что по одному звонку из ОБХСС торгаши готовы были удовлетворить все требования заявителя и облагодетельствовать его в ущерб себе, надеясь отыграться на других потребителях, которые никуда с заявлениями не бегают. Поэтому в коридорах стояла почтительная тишина, вальяжные опера солидно разговаривали по телефонам, писали какие-то бумаги, принимали в кабинетах агентуру из числа молодых и смазливых продавщиц и материально ответственных лиц, здесь же драли свой «спецконтингент») получали от руководства задания на добывание изысканного продовольствия или импортного ширпотреба, спускали их директорам магазинов и завскладам, да в конце месяца или квартала проводили операции по изобличению взяточников, расхитителей и спекулянтов, коими кишели все города и веси любимой страны.

   Когда социалистическая собственность перестала существовать и ОБХСС переименовали в ОБЭПы, многое изменилось. Убавилось могущества – теперь частная охрана запросто могла не пропустить на склад какого-нибудь АО, сузилась компетенция – налоговая полиция, таможня, пограничники отхватили себе большие куски от жирного пирога государственных проверок и контроля. Исчез дефицит и связанные с ним рычаги влияния. Любимая спекуляция превратилась из повсеместно распространенного преступления в легальный бизнес, понятия хищений и взяток стали расплывчатыми и неопределенными, с новыми видами преступлений – банковскими аферами, компьютерными мошенничествами бороться еще не научились...

   И все же, проходя по отделанным импортным пластиком коридорам, Лис видел: происшедшие перемены не изменили главного отличия – милицейский оперсостав по-прежнему делился на черную и белую кость.

   Возле кабинета под номером тридцать восемь он нашел то, что искал: отлитую из металла монументальную табличку «Старший оперуполномоченный Федотов Владимир Павлович». Именно Федотов В. П. изымал документы в «Золотом круге», именно Федотову звонил Лис за разъяснениями, и именно Федотов сдал его неизвестным шантажистам. Лис резко распахнул дверь.

   За столом, сняв и повесив на спинку стула пиджак, сидел достаточно молодой человек, явно до тридцати лет, склонный к полноте и внимательно следящий за своими волосами. Во всяком случае, пробор у него был расчесан очень тщательно. В расстегнутом вороте рубахи проглядывала толстенная золотая цепь, на руке скромно тикала швейцарская «Омега» ценой в три тысячи долларов. Он изучал какую-то папку, которую быстро захлопнул, увидев неизвестного посетителя.

   – Что вам нужно? – спросил он. Тон, возможно, был бы более строгим, если бы чутье не подсказало, что сюда без вызова абы кто не войдет.

   – Здравствуйте, Владимир Павлович! – Лис вынул удостоверение, раскрыл, поднес к надменному лицу, на миг зафиксировал и голосом продублировал имеющуюся там надпись.

   – Начальник отдела РУОП подполковник Коренев. Вчера я вам звонил.

   – Да, да...

   Рыжий Федотов явно чувствовал себя неуютно. Управление по борьбе с организованной преступностью очень часто выходит на ментов, потому что преступность тогда и становится организованной, когда имеет связи в милицейской среде. Коррумпированных сотрудников увольняют, а то и отдают под суд, что не прибавляет у остальных симпатий и расположенности к РУОПу.

   Не спрашивая разрешения. Лис сел на стул для посетителей и сразу перешел к делу:

   – Вчера я позвонил вам и спросил, в связи с чем изъяты документы в банке «Золотой круг». А вечером неизвестный человек позвонил мне домой и посоветовал не интересоваться банком, угрожая неприятностями. О моем интересе знали только вы. И утечка информации могла произойти только через вас.

   Лис рассчитывал напугать Федотова, для этого он лично заявился к нему в кабинет под конец рабочего дня и прямо выложил суть своих претензий. Но тот не испугался. Больше того, Лису показалось, что на лице обэповца отразилось облегчение.

   – И какой у вас вопрос? – равнодушно спросил Федотов и был прав, потому что Лис вопроса не задал. А на незаданный вопрос он явно не собирался отвечать.

   «Значит, это все не его инициатива, – понял Лис. – Действует по указанию руководства и считает, что прикрыт на сто процентов».

   – Вопрос у меня простой: как давно вы поддерживаете связи с гражданином Калашниковым по прозвищу Крест, руководителем организованной преступной группировки воров?

   Теперь у Федотова отвисла челюсть.

   – Какие связи? Я про такого и не слышал-то никогда!

   – Именно Крест заинтересован в том, чтобы дестабилизировать работу банка. И похоже, именно его человек звонил мне вчера.

   – Я повторяю, что ни о чем подобном понятия не имею! – довольно твердо повторил обэповец. – Никакого Креста я не знаю.

   – Хорошо, – покладисто кивнул Лис. – Об угрозе я должен сообщить в Москву и в УСБ. И высказать свои соображения об источнике утечки информации.

   Теперь на холеном лице отразилось беспокойство. Если этот крутой руоповец напишет, что информация утекла от некоего Федотова, то ни один начальник не подумает прикрывать его задницу своей. Александры Матросовы в руководящем звене отсутствуют начисто. Проще отречься от него и от своих указаний и продолжать сидеть на насиженном месте.

   – Товарищ подполковник, документы в «Золотом круге» я изымал по личному распоряжению начальника отдела, – официальным тоном произнес обэповец. – О вашем звонке я тоже, как положено, доложил начальнику. Думаю, по этим вопросам вам лучше переговорить с ним.

   – Вот так, да? Ясно.

   Лис встал.

   – Он на месте?

   – Уже нет. Будет завтра с утра.

   – Спасибо. Кстати, Тамара Федотова не ваша родственница?

   – Нет. А кто она такая?

   – Да ладно. Неважно.

   Лис вежливо попрощался, но руку не протянул.

   Через час он узнал, что сотрудник налоговой полиции, побывавший в банке, тоже действовал по прямому указанию своего начальника. Интерес двух начальников различных ведомств к одному банку мог быть вызван случайным совпадением или, что более вероятно, командой, полученной свыше. От того, кто имеет право отдавать указания и ОБЭПу, и налоговой полиции. Значит, в ближайшее время этот «кто-то» узнает, что, несмотря на предупреждение, мент дергает за ведущие к банку ниточки.

   Но Лис дергал за ниточки не из простого любопытства. Отдергавшись, он приехал в «Золотой круг» и зашел к Хондачеву. Цифровой сканер вещь очень дорогая, милиции да и ФСБ она не по карману, а вот банкир может по рекомендации хорошего консультанта приобрести такую замечательную штуку.

   – Ну что? – с порога спросил Лис. – Есть?

   – Есть, – банкир Протянул ему небольшой листочек бумаги. – Байков не хотел этим заниматься. «Такой уровень, такой уровень, можно шею свернуть!» Пришлось нажать на него – или работай, или уходи!

   – Сколько ты ему платишь?

   – Тысячу.

   – И он хочет за эти деньги протирать штаны на стуле? – Лис покрутил головой. – Если мне моя контора окончательно остохренеет, приду к тебе на его место.

   Он заглянул в бумажку, где четким почерком банкира были записаны несколько телефонов с расшифровкой абонентов.

   Каргаполов, куратор правоохранительных органов в областной администрации. Пастряков, замгубернатора... Так он и думал!

   – Наверное, ничего не выйдет, Филипп, – с тяжелым вздохом сказал Хондачев. – Я тоже не сижу без дела, поднял все свои связи, дергался, как мог, – и все без толку. Раз эти друзья за меня взялись, то не открутиться. Среди банкиров идет молва, что я уже полутруп...

   – Подожди, может, что и выйдет, – не очень уверенно сказал Лис. – Я разворошил муравейник, сейчас они задергаются, засуетятся...

   Так и получилось. На следующее утро Каргаполов доводил полученную информацию до Павла Сергеевича Пастрякова.

   – Это некто Коренев, подполковник из РУОПа, – почтительно произнес Каргаполов, приблизившись к огромному, почти свободному от бумаг столу,

   – Именно он прикрывает «Золотой круг». У них это называется «крыша».

   – Но ведь это незаконно, – заместитель губернатора слушал отстранение, полуприкрыв глаза и незаметно поглаживая правое подреберье. Сего печенью пить запрещено, но на его должности запрещено не пить. Еще в давние застойные времена приехавший из Москвы высокопоставленный чин презрительно скривился в сауне на попытку объяснить воздержание:

   – Если вы такой больной, что не можете пить, то как вы можете руководить?

   После этого Павел Сергеевич залпом огрел стакан коньяка и с разгону прыгнул в бассейн, а потом сидел в парилке на самой верхней полке, отстаивая право на руководящую работу. Право он отстоял, хотя потом неделю отлеживался под капельницами и пригоршнями глотал сверхдефицитный «эссенциале-форте».

   – Конечно, незаконно! – возмущенно подтвердил бывший комитетчик. – Я организовал ему звонок с предупреждением не лезть в это дело...

   – Это правильно. Пусть занимается своей работой. Вон сколько бандитов и хулиганов развелось, по улице не пройдешь!

   – Но он не послушался! Стал давить на людей из налоговой полиции и ОБЭП, которые проверяли этого Хондачева! Угрожал написать в Москву!

   – Да кто он такой, собственно говоря? – Пастряков открыл глаза. – Почему позволяет такое?

   – Я тут собрал все данные на этого подполковника, – румяный крепыш положил на полированный стол прозрачную папочку с аккуратно подшитыми страницами, но Павел Сергеевич брезгливо отодвинул ее пальцем. Он считал ниже своего достоинства вникать в частности. Каргаполов понял, что допустил ошибку, и принялся озвучивать содержание подшитых страниц.

   – Его обвиняли в убийстве, он сидел в тюрьме, но потом реабилитировали. Когда Воронцов пытался взять «Золотой круг» под себя, у него вроде бы получалось, пока Хондачев не нанял Коренева. Все сразу изменилось: дело затормозилось, многие люди Воронцова поменяли свои позиции, а потом он сам скоропостижно скончался. Можно было бы считать это совпадением, но Хондачев еще до его смерти знал, что больше у него проблем не будет.

   – Что же, по-твоему, он его убил?

   Каргаполов пожал плечами:

   – Очень странная история. Прямо никто ничего не говорит... Больше того, стараются избежать любых оценок. Так всегда бывает, если дело нечисто... И вообще... В городе его боятся!

   – Кто боится?

   Холодный взгляд белесых рыбьих глаз уперся Каргаполову в переносицу.

   У Пастрякова имелась уйма неотложных и действительно важных дел. Вторую неделю городские коммунальщики не могли провести теплотрассу и газ к строящемуся новому дому Павла Сергеевича. А там всего-то семьсот метров! Заканчивался срок пластиковой карточки в «Лионском кредите», продлевать надо самому, лично, для французских банкиров он никакая не фигура, а обычный вкладчик. Так оно и лучше: чем больше порядка, тем меньше шансов, что твои денежки пропадут, но надо срочно ехать, значит, придется сдвигать визит дружбы в город-побратим Лион. И в Москву надо заскочить, потому что без подогрева дружба с высокими людьми охлаждается, да и люди эти тасуются в последнее время, как карты в колоде, только с одним сошелся – глядь, надо уже к другому подходы искать... Хорошо – они не чинятся: если ты знаешь таксу, никаких проблем не возникает. И потом, прошел слушок, что у хозяина, товарища Лыкова, зашаталось вдруг губернаторское кресло, и это надо обязательно выяснить, причем заблаговременно, а не тогда, когда поезд уйдет... Да и зятек лыковский наседает, просит насчет своего родственника, или кто он там, какого-то Киршева. Совсем чувство меры потеряли: того к высшей мере присудили, а он за него хлопочет. Ну да какая разница! Главное – вызнать судьбу хозяина. Если никуда он не денется, придется и Андрюшке угождать...

   С таким грузом забот вникать во всякую мелочевку не хотелось, да и сил на это никаких не было. Тем более сильно болела печень, хотелось нажраться обезболивающего и лечь в постель. Но сегодня Лыков возвращается из Англии, если бы знать, что слух точный, можно было бы заболеть и не встретить, но раз такой уверенности нет, придется ехать.

   – Боятся, – неловко пожимая плечами, повторил Каргаполов. – Я у Чебаняна спросил, еще у двух-трех человек... С ним, говорят, лучше не вязаться...

   – Кто такой Чебанян? – Пастряков уже не скрывал раздражения.

   Бывший комитетчик молчал. Он понял, что допустил очередную ошибку. Смешивать уровни компетентности нельзя. Тут должна быть строгая субординация. Нижестоящим можно приводить в пример тех, кто стоит выше, но наоборот – никогда.

   – Сергей Николаевич, – строго официальным тоном заговорил зам. губернатора. – Я вас не понимаю. Я, например, не боюсь этого вашего... как там его? Судимого милиционера. И не понимаю, зачем вы так долго рассказывали мне о его сомнительных делишках. Кто он такой? Он даже не руководитель самостоятельного подразделения! Почему мы должны с ним возиться? Доложите Ивану Васильевичу Крамскому – это его епархия, пусть разбирается. И сообщите генералу мое мнение: таким людям не место в органах!

   Павел Сергеевич сделал паузу, чтобы сказанное отложилось у подчиненного в голове.

   – Вы меня поняли?

   – Так точно! – по давней офицерской привычке отчеканил тот. Не то чтобы уставной оборот так въелся в плоть и кровь, просто он заметил, что военные фразы нравятся гражданским начальникам. Причем тем больше, чем более далеки они от жестких и тяжких реалий воинской службы и чем меньше к ней приспособлены.

   Пастрякову четкий ответ понравился. Он смягчился.

   – А что с этим... За которого просит Андрюша Хорошилов?

   Каргаполов потупился:

   – Тут, Павел Сергеевич, шансов практически нет никаких. Это же тот Киршев, который на женщин нападал. В черных колготках, помните? Восемь убийств и три покушения. С изнасилованиями... К расстрелу приговорили... Теперь не исполняют, значит, будет двадцать лет сидеть. Что с ним сделаешь?

   – Андрюша помочь просит. Говорит, не он это... Оговорил будто себя, потому что били...

   Пастряков отвел глаза в сторону. Разговор был ему крайне неприятен. Но если Лыков когда-то полезет в эту историю, пусть знает, что его верный зам и близкий друг старался, не боясь испачкаться в дерьме.

   – Как помочь... Психом признать? Тогда в особую психушку переведут да тяжелыми препаратами заколют. И все равно лет десять должен просидеть... Только столько там и не проживешь... Не знаю...

   – Ладно! – подвел итог Пастряков. – Крамской это знать должен. Будешь с ним про милиционера говорить и этот вопрос задай.

   Румянец на щеках Каргаполова приобрел нездоровый багровый оттенок, на лбу выступил пот.

   – Извините, Павел Сергеевич, но я с генералом об этом говорить не могу. Не мой уровень. Я даже намекать на это права не имею. Это же такое дело, такое дело...

   Вскочив, он заходил по кабинету. Пастряков никогда не видел исполнительнейшего крепыша-боровичка в таком волнении. И никогда не слышал от. него столь категорического отказа. Заподозрить Каргаполова в неисполнительности он не мог – тот был многократно и всесторонне проверен. Человекинструмент. Что скажешь, то и сделает. Видно, действительно тут вопрос особый... К тому же он не руководитель...

   – Хорошо, Сергей Николаевич, успокойтесь. Я сам переговорю с Иваном Васильевичем. Можете быть свободным.

   Выйдя в приемную, Каргаполов как подкошенный упал в кресло. Где-то глубоко в нем еще сидела крохотная частица офицера контрразведки, и эта частица вопила сейчас во весь голос:

   «Совсем охренели! Никаких краев не видят! Маньяка-убийцу освобождать затеялись... И я об этом должен начальнику УВД сказать! Так, мол, и так, вы своего Коренева из милиции выгоните, а смертника Киршева освободите, вас об этом сам Павел Сергеевич Пастряков просит! Ну педерасты! Зажрались до сала в мозгах, оборзели от безнаказанности!»

   – Вам плохо, Сергей Николаевич? Может, врача? – участливо наклонилась к нему Софья Павловна, секретарь заместителя губернатора.

   – Сердце прихватило, – голос звучал хрипло и слабо.

   – Сейчас я вам валидольчика... Или сразу нитроглицерин?

   – Спасибо, валидола достаточно... Прохладный вкус мяты под языком привел его в чувство.

   – Сейчас я доложу Павлу Сергеевичу, пусть вас на машине отвезут домой...

   – Ни в коем случае! – испуганно вскочил Каргаполов. – Все уже прошло, а у меня много работы!

   Софья Павловна недоуменно наклонила голову. Она хотела сделать как лучше, но чуть все не испортила.

   Свои чувства и ощущения надо сохранять внутри – иначе можешь в мгновенье ока вылететь из команды, брезгливость и свободомыслие здесь не поощряются. А вылетев, утратишь все возможности, и что тогда? Остаток не то чекистского менталитета, не то простой порядочности вряд ли поможет сохранить тот уровень жизни, к которому привык, вряд ли сможет обеспечить семью...

   – Я вас прошу: ничего не говорите Павлу Сергеевичу. Пожалуйста, Софья Павловна!

   – Хорошо, хорошо, – женщина кивнула. Вряд ли она поняла, что происходит.

   Каргаполов пошел к своему кабинету. Постепенно он успокаивался. В конце концов, делать нечто вопиющее, вызывающее бурный протест крохотной частицы прежнего Каргаполова, заставляют нечасто. Можно перетерпеть. Сейчас он даже гордился своим порывом. У Пастрякова небось ни одна самая гнусная мерзость не вызовет подобных чувств.

   Но он ошибался. Павел Сергеевич тоже был вне себя.

   «Дожили! Ни партийной, ни простой, человеческой совести не осталось! Да где это видано – душегуба из тюрьмы спасать! Раньше партбилет на стол за такого родственника да с должности поганой метлой... А теперь? Кто меня поймет? Крамской поймет? Вчера я его за убийства в центре города распекал, а сегодня убийце прошу снисхождение сделать! Потому что так, видите ли, губернатор хочет! Даже не губернатор, а зятек его... Но теперь они семья, значит, заодно! Пригрел какого-то босяка, дочку за него отдал, а я должен в этих мерзостях ковыряться! Какими глазами на людей смотреть? Какой мы им пример подаем?»

   Но и Павел Сергеевич в конце концов успокоился. Есть вещи, с которыми он, как порядочный человек, согласиться не может. Но если вынуждают – куда деваться? Есть дисциплина, есть субординация, есть, наконец, корпоративность! Если руководители области друг друга не поддерживают, дело кончается плохо. Поэтому стоит ему заартачиться, и Лыков сразу выкинет из команды, и повод найдет солидный, не подкопаешься, не оспоришь. И потом, спорить хорошо, пока ты у власти, как только власть отобрали – поджимай хвост и дуй куда подальше. Иначе вообще все отберут, да еще и в тюрьму упекут! Мало, что ли, примеров... Но все от губернатора зависит, а не от зама. Он – человек Системы и против нее идти никак не может. Значит, он ни в чем и не виноват!

   Дав выход своему гневу и успокоив сам себя, Пастряков вернулся к текущим делам. Придвинув телефон, он стал набирать номер мэра города. За две недели не проложить семьсот метров теплотрассы – это просто безобразие!

Глава шестая.
СУРОВАЯ БАНДИТСКАЯ ПЕХОТА

   Мы – «Боинги», нас так зовет молва,

   Пусть называет, если ей охота.

   Мы ж просто – уголовная братва,

   Суровая бандитская пехота.

   Нас грузят, словно «Боинг», до краев:

   Хавиры, башли, цепуры с крестами,

   Крутые тачки, шмары и рыжье –

   Чтоб веселее в небеса взлетали.

   Идем за строем строй, за рядом ряд,

   Наводит жуткий страх стальная стая...

   Но, как известно, «Боинги» горят –

   Они обычно долго не летают...

Александр Сидоров. Марш «Боингов»

   На похороны Ермолая Север отстегнул три тысячи баксов. Он не говорил, на что именно, просто дал деньги, вроде как долю бригады Шакала. Но Шакал решил, что надо устроить красивые бандитские похороны, чтобы все видели, какая у них в бригаде дружба и как чтут погибших. Боксер и Погонщик, у которых тоже убили пацанов, поступили по-другому: мертвых погребли как обычно, а живых собрали на базе отдыха с сауной, набрали жратвы, водки, привезли девчонок и три дня оттягивались на полную катушку.

   Пример приятелей не изменил намерений Шакала, возможно, потому, что ему нравились гангстерские фильмы, в которых элегантные, в черных фраках и крахмальных сорочках друзья погибшего с суровой молчаливостью исполняли последний обряд, и всем было ясно, что месть врагам еще впереди.

   На лакированный ореховый гроб денег не хватило, зато наняли настоящий похоронный «Кадиллак» – точь-в-точь, как в кинушке «Однажды в Америке». Правда, на этом сходство и кончилось: роскошный катафалк катил впереди, за ним две старые, будто со свалки «бэшки», Чича с Реготуном на мотоцикле без номеров и раздолбанный желтый ритуальный автобус, набитый в доску пьяными родственниками и соседями из Рыбнинского района. Ни одного фрака или даже приличного костюма: голь да нищета, крестьянские рожи родни и дебильные лица друзей, наглядно подтверждающие тезис о вреде пьяного зачатия.

   Сам Шакал надел джинсы, тесный, еще школьный пиджак, не очень мятую клетчатую рубаху и одолженный у соседа широченный галстук. Дома ему наряд понравился, но сейчас, на фоне общего убожества, он почувствовал себя клоуном, с дурацкой марлевой нашлепкой на зашитой щеке. Его затея провалилась, красивым обряд не получился и получиться не мог: даже если купить гроб за десять тонн «зеленых» и пристроить в хвост «Кадиллаку» десяток крутых тачек, то где взять людей с мужественными лицами чикагских гангстеров? И куда деть расхристанную деревенскую родню? Шакал уже жалел о своей непрактичности и злился, думая, что умнее было поступить так, как Боксер и Погонщик.

   Процессия миновала ворота кладбища. Слева, у центральной аллеи, сгрудилась толпа отблескивающих лаком иномарок: Север отправлял в последний путь Силка. Для Ермолая места в престижном районе не нашлось, пришлось ехать в глубину разрастающегося с каждым днем города мертвых.

   Вопреки песне, которую молодые бандиты с удовольствием горланили на каждой пьянке, никто не грузил «пехотинцев» бабками, квартирами и крутыми тачками. Когда ты только пришел – ты никто, рядовой «бык», «солдат», «торпеда». К тебе присматриваются и прикидывают – чего ты стоишь. Проявил себя в деле: не струсил на разборке, лихо махался, завалил чужого «быка» – тогда тебя заметят, выделят, поддержат... Отдадут чью-то старую тачку или отобранную за долги, деньжат подбросят. И старайся дальше, теперь ты весь на виду, и поручения тебе дают посерьезней. И порискованней.

   Если все складывается удачно, останешься жив и провернешь пару-тройку важных дел, тогда и машину поменяют, и заработок увеличат, а то и включат в долю какой-то «подкрышной» конторы. А дослужишься до бригадира, тогда и сотовый телефон, и новенький «мере», и право голоса на сходняках, и квартира. Не опалишься да не словишь «маслину» или пику, тогда через пару лет можно свой дом строить, это теперь модно. Только до такого уровня мало кто доживает. Вот Ермолай сразу сыграл в ящик...

   Когда доехали до места и стали разгружать «Кадиллак», далеко сзади раздался резкий удар, потом другой, потом неожиданные и неуместные здесь хлопки, будто кто-то мочил из автомата в несколько стволов. Все обернулись, хотя разглядеть ничего за деревьями было нельзя, и вдруг выстрелы раздались совсем рядом – одна очередь, вторая, третья... Ошеломленный Шакал увидел, как слетели с мотоцикла Чича и Реготун, разлетелось стекло на одной из «бэшек» и упал стоящий рядом пацан, потом сноп огня рванулся из земли рядом с пестрой толпой пьяной родни, уши рванул гром, крики, визги и плач. Испуганные люди разбегались в разные стороны, кое-кто падал, пытаясь спрятаться от пуль, но все уже кончилось.

   – Вон они, вон, падлы! – заорал Ушастый, тыча куда-то пальцем. – Двое, уходят! Уходят! Держи их!

   Но никто не бросился в погоню, и сам Ушастый не трогался с места. Когда Шакал наконец вышел из ступора, нападавшие скрылись.


* * *

   Расстрел на кладбище вызвал в городе волну возмущения. Такого здесь еще не случалось. Во время похорон традиционно наступает перемирие, и даже месть справляется, когда пройдут сороковины. Случившееся стало грубым нарушением всех общечеловеческих норм и правил. У Шакала погибли три человека, у Севера – два, не считая многочисленных раненых. Каждому идиоту стало понятно, что это месть Джафара. Криминальный Тиходонск встал на дыбы. Воры, «спортсмены», неорганизованные «отморозки» объединились единой целью и использовали все свои возможности для поисков дагестанца.

   Железнодорожный и речной вокзалы, автостанции, аэропорт перекрыли патрули крепких парней с угрюмыми недобрыми лицами – словно дружинники приснопамятных времен, только без красных повязок, надевать которые братве западло. Они с холодной вежливостью проверяли документы у кавказцев, некоторых забирали на разбор или приводили в милицию, которая в принципе должна поддерживать подобную активность граждан. Такие же патрули стояли на ведущих из города трассах возле постов ГАИ, усиливая инспекторский состав и иногда дублируя их при проверке автомобилей.

   Такое уже было, когда застрелили Тахира. Чтобы не обострять обстановку, милиция получила указание не препятствовать правоохранительной самодеятельности. Тем более что количество краж, разбоев и других преступлений в патрулируемых добровольцами местах резко пошло на убыль.

   Систематическим проверкам подвергались рестораны, ночные бары, казино и другие злачные места, причем в отличие от вокзалов здесь кавказцам было лучше не попадаться суровым самодеятельным патрулям. Информаторы братвы вынюхивали обстановку в гостиницах, ночлежках, притонах и «малинах». Рано или поздно тиходонский криминалитет выйдет на след Джафара, потому что тому просто некуда было деться.

   Искала Джафара и милиция, но шансов у нее было поменьше, потому что этот розыск велся параллельно с выполнением других многочисленных заданий, а у братвы задание было единственным. Лис и Литвинов, как всегда, работали нестандартно. Они попросились на встречу с Крестом и были немедленно приняты. Во избежание кривотолков и неправильного толкования смысла их разговора Крест пригласил Севера принять участие в «стрелке».

   Встреча произошла в офисе «Движения», но милиционеры предложили перенести ее из уютного, обставленного кожаной мебелью и возможными микрофонами кабинета на площадку пожарной лестницы. Предложение было встречено с полным пониманием, и высокие договаривающиеся стороны переместились на кафельный прямоугольник между этажами, на котором, как ни странно, не валялось ни одного окурка.

   Здесь было тихо и пахло свежей побелкой. Лис в своем обычном наряде и Литвинов в джинсах и короткой куртке из кожзаменителя стали с одной стороны, Крест и Север в строгих костюмах и при галстуках – с другой.

   – Чисто у вас здесь, – осмотрелся Литвинов. – Наши бы уже навалили окурков да на стенах что-нибудь написали...

   – Это просто не успели, – пояснил Север. – Только на днях побелили...

   – Значит, проблемы с культурой кадров у нас общие, – усмехнулся командир СОБРа.

   – Вы ищете Джафара, – утвердительно произнес Лис. – Мы ищем группу чеченцев-террористов. Возможно, Гуссейн знает про них. Если вы нападете на след, дайте знать. Если мы узнаем, где Джафар, сообщим... Всего расклада он раскрывать не стал.

   Крест на некоторое время задумался. Сотрудничество с ментами – это козлятничество, сдавать им кого-то – прямое стукачество. Воровской «закон» однозначно запрещал такое. Сейчас Кресту следовало ответить что-нибудь типа: «Я что, начальник, в „шестерки“ к тебе записывался? Расписочки давал? А если нет, то давай каждый свое дело делать: ты – ментовское, я – воровское...»

   Несколько лет назад он так бы и сказал. Но с тех пор много воды утекло. Лис и Литвинов не простые менты, они парни крутые – где по закону не достанут, без всякого закона прищучат... Вон, как Амбала разделали... А сотрудничество... Какое это, к псам, сотрудничество! Сейчас интерес общий, что Джафар, что чеченцы – все одно нехристи, их сдать не в падлу... А ссориться с этими двумя резону нет.

   Крест посмотрел на напарника. Север едва заметно кивнул.

   – Лады, – неохотно согласился пахан. Ему все же приходилось преодолевать себя.

   – И еще, – Лис умел добиваться того, что ему нужно, по крохам, по каплям... – Если Джафара возьмут без нас... Схватят на улице или в каком-то районе. Мало ли как еще... Короче, чтобы прищучить его за стрельбу в больнице, нужны официальные показания...

   – Да вы что, начальники, дружинников своих хотите из нас сделать? – вскинулся Крест, хотя и максимально смягчив выражения. – Может, еще в народные заседатели изберете? Нам для этого пса приговор не нужен, его уже приговорили! Пусть только в общую камеру попадет!

   – Как же он попадет без показаний? – с иезуитской серьезностью спросил Лис. – Вы что, порядка не знаете? Возьмем – и отпустим! А что он еще натворит – кто знает?

   – Я знаю, – вмешался Литвинов. – Да и они знают!

   Он кивнул в сторону «законников».

   – Все, что захочет, сделает! Возьмет и ваши дома гранатами забросает! И не посмотрит на женщин и детей! Или сына твоего, Иван, захватит заложником!

   Лицо Севера окаменело. Сыну недавно исполнилось тринадцать, он учился в английской школе, и Север собирался направить его в Оксфорд.

   – Я ж не говорю, чтобы вы сами в свидетели шли! – вновь взял инициативу Лис. – «Шестерок» направьте или этих... Шакала, Ушастого, другую шелупень... Нам много не надо – двое-трое вякнут, и довольно...

   – И он в камере! – тоном искусителя сказал Литвинов. – В общей.

   – А иначе никак, – подтвердил Лис.

   «Законники» мрачно переглянулись. Они чувствовали, что ушлые менты взяли их за горло. И по всему выходило так, что надо соглашаться. Тем более когда одна уступка сделана, вторая дается легче.

   – Договорились, – бросил Крест только одно слово и, развернувшись, пошел в свой кабинет. Север двинулся следом. Их спины излучали холодную недоброжелательность. Воры не должны быть заодно с ментами. И если их все же вынуждают это делать, они не обязаны любить ментов.

   – Чеченцы и дагестанцы только баранину едят, – негромко сказал Лис в спины уходящим. – Нашей группе ее много надо... Они не обернулись, но ясно было, что подсказка услышана.

   Но полностью полагаться на воров оперативники, естественно, не собирались. Это только одна из ниточек, которые паутиной набрасываются на город. У сыскарей много своих методов, своих приемов.

   Вернувшись в РУОП, Лис прошелся по кабинетам сотрудников. На месте оказался один Попов. Он-то и получил дополнительное задание.

   – Установи номер трубки Джафара. Может, она оформлена на подставное лицо, но все равно попробуй, особой конспирации там быть не должно – или на Султана записал, или на Роберта...

   Действительно, только идя «на дело», преступник надевает маску, перчатки, смазывает ацетоном подошвы. В остальной жизни он живет, как обычный человек, не прибегая к ухищрениям. И «цепляют» его через эту «обычную» жизнь, а уже потом притягивают к «делу». Когда Джафар покупал сотовый телефон, он, конечно, не думал, что когда-то будет скрываться и по этому телефону его станут искать.

   – Поставь на прослушивание и договорись насчет пеленгации, – закончил мысль Лис. – А я ориентирую баб под «Сапфиром», он до них охочий...


* * *

   Кривуля знал Боксера через общих знакомых, это не создавало близости, но позволяло напрямую решать назревший вопрос. Штаб-квартира его группировки располагалась неподалеку от спорткомплекса в гриль-баре «Тяжеловес», вокруг вечно стояли «БМВ», «мерсы» и навороченные джипы различных марок. Посторонние внутрь не заходили, на Кривулю посмотрели косо, но выступать никто – не стал: держался он достаточно уверенно, а недавний инцидент с военными охлаждающе подействовал на горячий темперамент «спортсменов».

   А было так: два спецназовца из внутренних войск, которые не разбирались в дислокации бандитских точек и которым были по барабану все эти поделенные на сферы влияния территории, решили отпраздновать возвращение из зоны боевых действий и забрели в «Тяжеловес». Только они начали пить водочку под аппетитно поджаренного цыпленка, как толстый администратор Толян, в прошлом борец-вольник как раз тяжелого веса, заметил посторонних и решил навести порядок, выставив их на улицу. Незнакомцы послали тяжеловеса туда, куда и надлежит посылать человека, пытающегося прервать так славно начавшееся застолье.

   Толик кликнул подмогу, подвалило еще рыл пять, один из спецназовцев предъявил удостоверение, но это роли не сыграло, началась драка. Хозяева точки имели численное превосходство, но совершенно не учли, что имеют дело с боевыми офицерами, прошедшими несколько локальных войн и применяющими оружие с такой же легкостью, с которой «спортсмены» пускают в ход кулаки.

   Грохнули выстрелы, Толян получил пулю в бедро, культуристу-швейцару прострелили руку. Впоследствии военный прокурор признал применение оружия правомерным, а через месячишко те же вэвэшники снова зашли в гриль-бар выпить кофе. Завсегдатаи осатанели от такой наглости и собирались разорвать наглецов на куски вместе с их пистолетами, но кто-то выглянул в окошко и увидел около взвода волкодавов в краповых беретах, часть из которых с кирпичами в руках бродила между красавцами автомобилями, а часть выжидающе смотрела на входную дверь. После этого настроение «спортсменов» изменилось на сто восемьдесят градусов, и дело кончилось грандиозной примирительной пьянкой, разумеется, за счет заведения.

   В полутемном помещении находилось около десятка посетителей, Кривуля подошел к вернувшемуся в строй настороженному Толяну и спросил Боксера. Через несколько минут из внутреннего помещения вышел бритоголовый верзила с перебитым носом и расплющенными ушами. Они поздоровались и сели за дальний столик «тереть базар», после чего настороженная тишина в зале сменилась обычным гулом питейного заведения.

   – Значит, мне ребята про тебя рассказывали, – процедил Боксер, рассматривая посетителя холодными маленькими глазками, недобро посверкивающими из-под изуродованных шрамами надбровий. – Ты и есть массажист! Домик построил, клиентуру завел, бабки заколачиваешь, а с братвой делиться не хочешь... Такой поворот Кривулю неприятно удивил.

   – Об чем базар. Боксер? Ты меня что, за фраера держишь? Забыл, что я восемь лет в зоне оттоптался?

   – За фраера? – повторил его собеседник. – А за кого тебя надо держать? Раньше ты деловым был, срок отмотал достойно. Только давно это было. А потом ты как-то сам по себе стал жить. В сторонке. Я знаю, тебе и дела предлагали, и в долю брали. А ты отказывался. Так кто ты есть теперь? За кого тебя держать надо?

   Кривуля не нашелся, что сказать, и промолчал. Тем самым он сразу потерял несколько очков: молчит тот, кто не прав. Боксер издевательски улыбнулся.

   – Ты сам не знаешь, кто ты есть! А хочешь, чтобы другие это знали... Вначале сам определись. Если ты бандит – живи по понятиям. Если коммерсант – плати бабки! Или – или, все остальное туфта. Только по понятиям ты уже давно не живешь. Значит, отстегивай долю за «крышу»!

   Логика Боксера была безупречной. На любой «сходке», на любой «терке» подтвердят, что он прав. Опрокинуть его логику и правоту могла только сила. Когда-то массажист шел по делу с очень серьезными людьми. Если бы они остались живы, неважно – в зоне или на свободе, он мог бы смело посылать всех на хер. Но их расшлепали много лет назад.

   – У меня есть «крыша»! – Кривуля поднял голову и в упор смотрел на Боксера. На миг у того появилось неприятное ощущение, будто он не знает чегото очень важного. Ведь просто так никто смотреть столь дерзким взглядом не будет... Но он подавил всколыхнувшееся чувство неуверенности. Сейчас все горазды понты разводить.

   – Да, пацаны мне передали, – кивнул Боксер. – Только на этой территории все «крыши» – мои! А у тебя чья?

   Кривуля непроизвольно оглянулся:

   – Про Колдуна слышал?

   Теперь с ответом замешкался Боксер и потерял несколько очков в том счете, который сопровождает любую «терку».

   – Слышал. Но не видел.

   Это соответствовало действительности. В городе объявилась глубоко законспирированная группа, которая держалась особняком и от воров, и от «спортсменов», не вступая ни с кем в контакт. Несмотря на конспирацию, слава у группы была довольно кровавой.

   – Хочешь увидеть? – дерзкий взгляд буравил Боксера, как нацеленный в упор ствол. В душе у него похолодело. Он видел трупы Васьки и Земели с простреленными глазами и развороченными затылками, слышал про убитых в обменном пункте на Садовой... И сейчас, глядя на неуловимо изменившегося массажиста, вдруг с отчетливой ясностью понял: нет, это не понты, он и впрямь может привести страшного Клодуна на «стрелку», только неизвестно, чем она закончится... Болтали, будто тот действует по методу Амбала: мочить всех подряд и забирать то, что выпадет из чужих рук. Очень эффективный метод.

   – Да нет, братан, я тебе верю.

   Теперь Боксер улыбался открыто и дружески, Кривуля рассчитывал на такую улыбку с самого начала.

   – Давай перекусим? И выпьем по стопарику, раз судьба свела...

   – Давай, – согласился Кривуля.

   Боксер сделал знак, и через пару минут на пустом столе появилось фирменное блюдо «Тяжеловеса» – украшенные зеленью золотистые цыплята и плоская фляжка водки «Смирнофф».

   – За дружбу! – провозгласил Боксер.

   Когда фляжка опустела, он заказал вторую и, доверительно нагнувшись к Кривуле, спросил:

   – Из каких он? Из старых или из наших?

   – Кто? – не понял массажист.

   – Ну Колдун... Кривуля задумался:

   – Он из самых новых. Таких еще нет. Но вообще-то, скажу тебе по секрету, он проходил с нами по тому делу... Шестым. Слыхал, наверное?

   Боксер прикрыл глаза и кивнул. Застолье продолжалось.


* * *

   Группировка Колдуна и в самом деле была глубоко законспирирована. Для обеспечения безопасности главарь придумал совершенно оригинальную, как ему казалось, внутреннюю структуру, обеспечивающую при провалах неуязвимость основной части банды. Но ничто не ново под луною: такое построение было характерно и для эсеровских боевок, и для итальянской мафии, и для азиатских триад, и для всех террористических организаций мира.

   Система действительно отличалась невероятной живучестью. Основной ударной силой являлись боевые пятерки во главе с командиром, командиры замыкались на координатора, и только тот имел дело с главарем. Каждый боец за свой счет приобретал пейджер. Система связи действовала лишь в одном направлении: сверху вниз. В случае экстренной необходимости командир пятерки передавал сообщение на пейджер координатора, тот таким же образом мог дать сигнал главарю. На сбор по тревоге давалось пятнадцать минут.

   Пейджеры координатора и главаря были зарегистрированы на посторонних лиц, которые понятия не имели ни о чем вообще. Если командир пятерки погибал, садился в тюрьму или исчезал, члены должны были ожидать, пока с ними, назвав пароль, не свяжется один из двух руководителей.

   Подбор новых бойцов был многоступенчатым и осуществлялся лично Колдуном, при этом могла рассматриваться рекомендация координатора или командира пятерки. Кандидат проверялся по всем линиям, проходил испытательный срок и зачислялся в стажеры, хотя сам об этом не подозревал. Стажеры образовывали самостоятельную группу и думали, что эта группа и есть их бригада – Группа не превышала пяти человек, чтобы успешно прошедшие стажировку образовали новую пятерку. Как правило, так не получалось, испытание выдерживали двое-трое, остальных добирали потом. При этом членов одной пятерки никогда не переводили в другую.

   Дисциплина поддерживалась военная, нарушения жестоко карались, самым страшным преступлением являлось нарушение конспирации. Двое опытных «быков» Хромого успешно прошли все испытания и стали членами первой пятерки, но вскоре на пьянке с бывшими корефанами чуть-чуть развязали языки и были показательно казнены. В отступление от обычных правил этот факт был доведен до членов других пятерок и сыграл немалое воспитательное значение.

   На сегодняшний день в организации имелось четыре пятерки: две укомплектованы полностью, в третьей незаполнено пока место Земели, в четвертой пустует место арестованного недавно Печенки. Это не так много, но и немало, чтобы поставить на уши весь Тиходонск. Пополнение шло трудно. Болтуны сами вычеркнули себя из списков организации. Фитиль и Самсон успешно заканчивали стажировку, но кто-то умело зарезал их в засранном дворике в самом центре города.

   Об этом и шла речь на очередной встрече координатора с Колдуном. Они сидели на набережной у переправы, будто ожидая катера на Левый берег, манивший многочисленными шашлычными, ресторанчиками, базами отдыха, почти вытеснившими вольную природу, которой раньше и славились эти места. Двое мужчин не привлекали внимания прохожих, а разговор они вели вполголоса, и его никто не слышал.

   – Как они нарвались на нож? – раздраженно спрашивал главарь. – Куда ты их посылал?

   – Запулить Мишке малевку, больше никуда, – оправдывался координатор.

   – Они взяли ксиву и пошли, а потом по телевизору сказали...

   – Знаю, что сказали! – недовольно буркнул Колдун. – Дома у них как?

   – Все время менты крутятся. То из райотдела, то из РУОПа, то еще откуда-то. И у Мишки та же картина. Все в деталях выспрашивают: кто приходил, да кто с кем дружил, да кто где когда был...

   – Это плохо. Значит, не хотят закрывать дело, продолжают землю рыть... Если Мишка расколется...

   – Не должен...

   Координатор был единственным человеком, который знал в лицо Колдуна. Он понимал, что это значит, когда над группировкой нависает опасность разоблачения. Поэтому он повторил как можно более твердым голосом:

   – Не расколется Мишка. Ни в жизнь.

   Колдуну это понравилось.

   – Ну ладно, посмотрим. А пока надо силу набирать. Братва уже нас уважает, мне один человек рассказал... Даже бабки под нас скинули!

   На край скамейки присел грязный бомж в явно стыренном с веревки старинном макинтоше. Колдун повернул к нему голову и принялся рассматривать в упор. Тот внезапно вскочил и быстро пошел прочь, несколько раз опасливо оглянувшись назад.

   – Тля! – восхитился координатор. – Как ты это делаешь?

   – Колдую, – равнодушно сказал главарь. – Хочешь, скажу, о чем ты думаешь?

   – Не надо! – испугался координатор. – Мало ли что в голове плетется... Я за все мысли не ответчик!

   И перевел разговор с щекотливой темы.

   – Новые люди нужны, тогда и сил больше будет.

   – Есть у меня два стажера... Сейчас каждый себя проявит, тогда и будем решать. А вообще, хватит нам прятаться! Пора о себе заявить, да так, чтобы всякая сраная борзота хвосты поджала...

   Поговорив еще десять минут, Колдун и координатор поднялись, разошлись в разные стороны и вскоре растворились в весенней толпе.


* * *

   Дежурство закончилось в восемь, но вызовов не поступало со второй половины ночи, бригада успела урвать четыре часа сна, чего благодаря выработанной привычке хватало почти для полного восстановления сил. Спокойная обстановка позволила подвести итоги смены еще до окончания урочных часов. Сейчас многие платили без напоминаний: пятерку или десятку за вызов, двадцатник за «хороший» укол, одним словом, за внимание.

   Богатенькие бросали побольше: стольник, полтора, а то и два. Бедные, естественно, уповали на страховые полисы и бесплатное обслуживание, которое и получали, хотя невысказываемая, но хорошо известная бригаде мудрость гласила: «лечиться бесплатно – это бесплатно лечиться».

   Сначала раскидали деньги: большая часть врачу, чуть поменьше – фельдшеру, еще меньше – шоферу. Круг сухой колбаски разрезали по-братски на три равные части, так же поделили шмат сала, сайру в масле отдали водиле, банку варенья оставили для общего чая. Водки эта смена не принесла, для традиционного расслабления использовали марочный коньяк, подаренный женой профессора, у которого сняли почечную колику.

   Со всеми делами закончили как раз к восьми. За ворота подстанции Сергей вышел в отличном расположении духа. Ласково светило солнышко, мягкий ветерок обдувал через распахнутую рубаху богатырскую грудь. Особых дел на сегодня не было, только переболтать с парнями, которые могут выполнить Кривулин заказ. Его все это мало колышет: возьмутся – хорошо, он передаст башли, отмусолив кое-что и себе, не возьмутся – извините, так и скажет ребятам. Ребята классные, отдыхают с телками – закачаешься, так это первый раз, а дальше можно такие фейерверки устраивать!

   Встреча произошла в полдень, в маленькой кафешке на углу Большого проспекта и Садовой. Кафешка называлась «Деймос» – Ужас. Мудила хозяин, погнавшись за красивым иностранным словцом, смысла его явно не понимал; Проучившийся три года в мединституте Сергей знал, что в переводе оно должно не привлекать посетителей, а отпугивать; ибо вряд ли кто-то пойдет в кафе за кулинарными или какими-либо другими ужасами. Положение спасало то, что большая часть сограждан тоже не знала, что такое деймос.

   Он заказал соточку водки, к которой полагался обязательный бутерброд с сыром. Залпом махнул, лениво зажевал, посмотрел по сторонам. Три непригодные для съема девчонки налегали на груду румяных, подбеленных сахарной пудрой пончиков. Даже на расстоянии горько пахло пережаренным жиром. У окна прилично одетая парочка баловалась шампанским с пирожными. Угрюмый мужик с остервенением жевал отбивную, так что в такт с челюстями двигались вверх-вниз оттопыренные уши. Только что вошедшие молодые ребята делали заказ. Официантка привычно черкала в маленьком блокнотике. У нее были ровные ноги, оттопыренная попка, тонкая талия и строгое лицо.

   «Задуть бы ей, – лениво подумал Сергей. – Или в „угадайку“ поставить...»

   Ровно в двенадцать внутрь проскользнули два спортивных парня, его сверстники, лет по двадцать пять, но с непроницаемыми «деловыми» лицами и суровыми глазами, которые делали их гораздо старше на вид. Не останавливаясь, они сразу подошли к его столику.

   – Ты Каратист? – не то спросил, не то констатировал круглоголовый крепыш в черной лайковой куртке и, не дожидаясь ответа, придвинул ногой стул и сел напротив. Второй, такого же телосложения с белым шрамом на подбородке, внимательно осмотрел зал и тоже опустился на стул сбоку от Сергея, так что тот оказался под перекрестными и не очень доброжелательными взглядами.

   «Видать, настоящие...» – подумал он.

   Историй о том, как наглые кидалы выдавали себя за киллеров, ходило в определенных кругах множество. Возьмут башли, напугают предполагаемую жертву и отправят ее в другой город. Или сфотографируют на земле в луже крови и представят для отчета. А потом, когда «заказанный» объявляется, их уже и след простыл. Правда, такие штуки можно проделывать только с лохами, серьезный человек за них яйца оторвет.

   Но Сергей по большому счету и был лохом. Самое серьезное преступление, которое он совершал, – это продажа ампул с промедолом Вовке-массажисту. Ну и разная мелочевка: выбивал не очень серьезные долги, за разовую оплату ездил на «стрелки», изображал «крышу» для начинающих лоточников, пока не появлялись настоящие «крыши». Хотя наплел он Кривуле много всякого: смесь чужого опыта и выдумок чистой воды. А на этих парней вывел бывший сосед по коммуналке Петя Хичкок, он и вправду блатной в доску...

   – По соточке для разгона? – спросил Каратист, чтобы нарушить неприятное молчание.

   Круглоголовый отрицательно качнул головой:

   – Давай к делу. Петр сказал, что у тебя к нам базар. Говори, что надо.

   – Есть «заказ»... – все оказалось не так просто, как он представлял. Одно дело трепать про «заказ», а совсем другое – делать его в действительности. Сергей чувствовал себя не в своей тарелке.

   Если сейчас они спросят: «Какой такой заказ?» Что отвечать? «Надо завалить одного мужика?» На полном серьезе сказать такое и язык не повернется...

   Но ответная реакция на нейтральное и в то же время очень много значащее слово «заказ» его ободрила: ребята слушали с пониманием, и лица у них вроде бы стали доброжелательнее, и атмосфера заметно смягчилась...

   – Один чувак другу перекрыл кислород, – ободренно продолжил Сергей.

   – Это не наши дела, – отмахнулся круглоголовый. Очевидно, он был старшим. – Сколько платите?

   – Три «тонны» «зеленых»... Парень в куртке кивнул.

   – А кто он?

   – Друг мой? – переспросил Сергей.

   – На хер нам твой друг! Кого он заказывает?

   – Сейчас, сейчас... Пошарив по карманам, Сергей нашел обрывок бумажки, развернул его.

   – Вот... Желтый Николай Иванович. Живет на Марксистской, дом пять.

   Киллеры переглянулись.

   – Кто, кто?! – угрожающая интонация Сергея не насторожила. Он ее просто не зафиксировал, потому что сосредоточился на другом: как можно лучше и подробнее объяснить, что от его собеседников требуется.

   – Это фамилия такая, – пояснил Сергей. – Желтый. А зовут Николай Иванович.

   – Слышь, что он гонит?! – спросил тот, что со шрамом. Его напарник молча разглядывал Каратиста, как юный натуралист жука перед тем, как ткнуть булавкой; Атмосфера снова стала враждебной. Сергей непроизвольно поежился.

   – А ты знаешь, кто такой Желтый? – спросил круглоголовый. Его глаза сузились, и рот сжался в тонкую линию.

   – Нет, – растерянно отозвался Сергей. – Какой-то с рынка. Я вообще-то не при делах...

   – Че ты гонишь, придурок? – зло окрысился тот, что со шрамом. – Ты нас сюда вызвал? Ты здесь сидишь? Ты заказ делаешь? Отвечай, гниль!

   Сергей не привык, чтобы с ним так разговаривали. В принципе он легко мог отмудохать этих двоих, а может, и еще двоих таких же. Но убить их он не мог, а они его – могли, и сейчас это чувствовалось особенно отчетливо. Вот это «могли» и давало им уверенность, позволяло говорить с ним таким образом.

   – Ну, я...

   – А на кого делаешь, не знаешь?!

   – Нет... И что тут особенного? Я же говорю – знакомый попросил...

   – Ты «стрелки» не переводи! Только что был друг, а теперь знакомый! – напуганный Сергей вспомнил, что говорил Кривуля о цене слова за решеткой. Эти парни явно знали зоновские расклады.

   – Мы его не видели, мы с тобой базарим! Хочешь, я тебе скажу, что тут особенного?

   Как загипнотизированный, Сергей кивнул.

   – Да то, что, если Желтый про этот разговор прознает, он нас с корешем в канализацию спустит!

   Круглоголовый подтверждающе кивнул:

   – Точно, спустит в толчок, но сначала на куски порежет. Если мы, конечно, ему тебя не сдадим. А если сдадим, тогда ты за все ответчик. Мы-то не приделах... Парни встали.

   – Поехали!

   – К-к-уда?

   – Он и впрямь тормоз! – удивился старший. – Не понял еще? Сейчас отвезем тебя к Желтому. Пусть разбирается...

   – Да подождите, вы чего... Тот, что со шрамом, зашел сзади.

   – Иди, придурок, а то пику загоню!

   По спине тек холодный пот. Как во сне, Сергей вышел на улицу, выполняя очередной приказ, плюхнулся на переднее кресло черного «БМВ». Парень со шрамом все время держался сзади, почти вплотную. Подождав, пока старший сел за руль, он быстро скользнул на заднее сиденье. Взревел пятилитровый движок, с визгом провернулись колеса, машина резко рванула с места, мгновенно набрав недопустимую в городе скорость.

   «Ну и сволочи! Как подставили, паскуды! За их дела я ответчик! – пульсировали в голове горькие мысли. – Сейчас из-за них меня в канализацию спустят! Ну, суки... На хер мне за них умирать?»

   – Постойте, ребята, я-то при чем? Я вам этих мудаков назову, с ними и разбирайтесь...

   – Вишь, какая гниль... Вначале друзья, потом знакомые, а теперь мудаки! – хмыкнул парень сзади. – Наше дело маленькое. Пусть с вами Желтый разбирается.

   – Не надо к Желтому. Давайте промеж собой договоримся... Разошлись, и все. Я вас не видел, вы меня...

   – Больно умный! – выругался круглоголовый. – А если ты болтнешь где-то? Или те, твои... Пусть нас на ножи ставят?

   – Да кто будет болтать? Зачем нам на жопу неприятности искать?

   – А хер вас знает, зачем вы их нашли. Были бы умные, знали – на кого заказ делать можно, а на кого нельзя... Тогда, может, и живыми бы остались!

   Черный метеор опасно несся в плотном транспортном потоке, нагло «подрезал», не предупреждая менял ряд и выходил на обгон. Со всех сторон скрипели тормоза и робко вякали клаксоны. Машины законопослушных граждан уступали дорогу бандитам.

   Они неслись в Южный микрорайон, слева расстилался пустынный Молодежный парк, справа тянулся проржавевший забор не действующего уже много лет Сестринского кладбища. Внезапно круглоголовый резко сбросил скорость, вдавил тормоз, крутнул руль и, повернув под прямым углом, влетел в открытые ворота. Неширокая аллея была почти пуста, только две бедно одетые старушки шарахнулись в стороны от обезумевшего авто.

   Через минуту «БМВ» остановился в тупике у древней кирпичной стены с начинающей крошиться кладкой. Слева и справа кособочились ветхие кресты на заброшенных могилах, под стеной образовалась мусорная свалка. Оцепеневшее внимание Сергея привлекли лежащие поверх мусора трупы двух собак.

   – Зачем... Мы... Сюда... – еле выдавил он.

   – А чего тебя катать, – устало выдохнул круглоголовый. – Сейчас свяжем и положим вон в том домике...

   Он показал рукой в сторону. Там горбился такой же древний, как и стена, покосившийся склеп.

   – Желтый захочет – придет побазарить. Не захочет – мы ночью подкатим и кончим тебя, дурака...

   Сказано это было совершенно спокойно и обыденно, а оттого особенно страшно. Горло перехватил спазм.

   – Я заплачу... – просипел незадачливый «заказчик». – Давайте разойдемся по-хорошему, без Желтого... Не надо меня в склеп совать... Что-то неуловимо изменилось. Круглоголовый обернулся к напарнику.

   – Ну че, Леха? Че делать-то будем?

   – Дай я ему все подробненько объясню, – Леха передвинулся влево, чтобы Сергей мог его видеть.

   – Ты думаешь, кого хочешь, того и заказал? Вот! – парень со шрамом скрутил кукиш. – Заказывать может тот, кто сам силу имеет. Кто сам покруче, чем заказанный. Или, в крайнем случае, – равный. Но тогда надо очень осторожно делать, спецов из другого города привозить, иначе такая война начнется! А вы, мудаки, что придумали? И себя, и нас подставили! Знаешь, чем мы рискуем, если все вылезет?

   – Я ни слова никому не скажу! – побожился Сергей. Он чувствовал, что дело идет на лад.

   – Ты – ладно. А если дружки твои новый заказ начнут делать? Желтый им электричество к яйцам подключит, они и про нас расколются!

   – Они не будут новый...

   – Отвечаешь?

   – Сто процентов!

   – Ну хорошо... Парень он, видно, неплохой, – обратился Леха к напарнику. – Поверим ему?

   – Давай поверим, – помягчел круглоголовый.

   Сергей перевел дух.

   – Принесешь завтра десять «тонн» баксов, и разбежимся. Лады?

   Сергей машинально кивнул. Впрочем, сейчас он бы кивнул на любое предложение, лишь бы вырваться из этого страшного места и отвратить угрозу скорой и неминуемой гибели.

   – В той же кафешке в то же время. Идет?

   Сергей снова кивнул.

   – Только смотри, не вздумай шутить, – нахмурился круглоголовый, и на Сергея вновь повеяло холодом.

   – Нет, что вы! – теперь он помотал головой так, что казалось, будто она отвалится.

   Мотор снова взревел. Неуклюже, в несколько приемов развернувшись на узкой площадке, автомобиль неспешно покатил обратно. Прошло всего несколько минут, но все вокруг чудесным образом переменилось. Ярко сияло полуденное солнце, все сильней зеленели деревья и кусты сирени, оживленно копошились в пыли воробьи. Когда ехали туда, к кирпичной стене, ничего этого не было, только серость, безысходность и страх.

   Выехав с кладбища, «БМВ» снова понесся по магистрали. Вспомнив что-то, круглоголовый вдруг осклабился.

   – Давай, Леха, фокус Каратисту покажем. Мы же теперь кенты. Пусть повеселится!

   На ближайшие несколько месяцев, а может, и лет Леха был сыт фокусами по горло, он испытывал единственное желание – оказаться как можно дальше от своих новых «кентов», а развеселило бы его только одно – если бы круглоголовый и его напарник провалились в преисподнюю. Но его мнением никто не интересовался.

   «БМВ» свернул на крутой подъем, дугой огибающий край кладбища.

   – Смотри!

   Круглоголовый снял передачу и убрал ногу с педали газа. Машина быстро теряла инерцию, будто невидимые руки высовывались из-под асфальта и цеплялись за колеса. Наконец она остановилась и по всем законам физики должна была покатиться назад под уклон, однако этого не произошло. «БМВ» замер, будто стоял на тормозе.

   – Здорово, Каратист? – мелко рассмеялся Леха. – Это мертвецы нас держат!

   Круглоголовый включил передачу и дал газ. Фокус закончился. Они высадили его за кладбищем, прямо на заброшенной, почти непроезжей дороге.

   – Завтра в двенадцать! – строго напомнил напоследок Леха, и глаза его излучали отчетливо ощущаемую угрозу.

   Серега чувствовал себя так, будто пропустил пару ударов в голову. Он мало что соображал и шел наугад, куда глаза глядят. Десять тысяч долларов были совершенно нереальной для него суммой. Да и для Кривули с его дружком – тоже. Значит, кошмар не закончился, он прервался на время и возобновится в еще худшем варианте. Он взглянул на часы. Меньше, чем через сутки.


* * *

   Вечерний Тиходонск погружен во мрак, если верить официальным разъяснениям, то по причине неплатежей за электроэнергию. Народ, для которого, собственно, и предназначались эти объяснения, в них не верил. Ходили усиленные слухи, что свет отключают нарочно, дабы сломить протесты общественности против пуска атомной АЭС. Кое-кто соглашался с такой версией, но большинство резонно считали, что властям нет необходимости так усложнять дело: во все времена они делали все, что хотели, " клали с прибором на любые протесты.

   Ломовик и Бычок в официальные объяснения не вдумывались и слухов о них не обсуждали, потому что лично их темнота на улицах вполне устраивала.

   – Ну че, все на сегодня? – сыто отрыгиваясь, спросил Бычок. Только что они отужинали в «подкрышной» кафешке и получили очередной взнос.

   – Все, – согласился Ломовик. Считалось, что он поумней и потому в спарке выполнял роль старшего. Бычок с этим мирился: обдумывать, сопоставлять, анализировать и делать выводы у него не получалось, зато он умел остервенело, как заведенный, молотить руками и ногами десять минут подряд.

   Они направились к машине. Справа белело здание спорткомплекса «Прогресс».

   – Слышь, а что с тем хреном, который права качал? Ну с массажистом? – Бычок смачно сплюнул. – Он ведь так и не доится!

   – Не знаю. Какое нам дело? Боксер нас больше к нему не посылал...

   – Ну и что? Чего нас посылать? Все и так ясно!

   Ломовик задумался.

   – Если бы он с Боксером договорился, тот бы нам сказал, – принялся логически рассуждать старший. – Раз Боксер ничего не сказал, значит, не договорился. Тогда должен платить.

   – Во-во! – обрадовался Бычок. – Только если бугор про него забыл, мы можем пока для себя сбор сделать! И штраф снять за просрочку... Мне башли во как нужны! Летом свадьба, Лилька ноет, чтобы ремонт сделал. А оно то одно, то другое... Диски на тачке поменял, потом в карты вкатил Ушастому семерик... Короче, непруха...

   – А знаешь, что за крысятничество бывает? – строго спросил напарник, и тон у него был суровым, будто не выпита вместе бочка водки, не оттрахана сотня баб, не выбиты мешки башлей.

   – Сбор надо сдать! А потом я отойду, можешь для себя штраф снять. Только я об этом не знаю.

   Обойдя основное здание, они направились к новенькой пристройке.

   Кривуля в это время разговаривал с перепуганным Каратистом.

   – Ты понимаешь, в какое дело вы меня втравили! Надо знать, на кого заказ делать! Они меня чуть не замочили там, на кладбище! – почти кричал Сергей. – Приставили к голове пушки и говорят: «Прощайся с жизнью!»

   Он несколько приукрасил свой рассказ и видоизменил акценты, чтобы пристегнуть заказчиков к себе покрепче.

   – А потом говорят: «Иди к своим друзьям, и чтобы завтра принесли деньги. Иначе всех закопаем!»

   Кривуля мрачно слушал его историю, но страха на круглом, вогнутом, как десертная тарелка, лице Каратист не замечал.

   – Ты нас называл? – в третий раз спросил массажист.

   – Говорю – нет! Честно нет! Честно!

   – Так как они нас найдут? Если ты, например, убежишь?

   – Куда убежишь?! Ты понимаешь, с кем связался? Я через серьезного парня на них вышел, если что – и он с меня иметь будет! Тут не убежать, тут надо ответ держать...

   – Десять тысяч ни за х... отдать? – усмехнулся Кривуля. – А завтра они еще десять потребуют!

   – Ну переговорить, уладить... «Стрелку» забить, как обычно...

   – «Стрелку», говоришь? – Кривуля усмехнулся еще раз. – Это дело нехитрое... Но на хер тогда ты нам сдался?

   Массажист подошел вплотную и теперь нависал над удрученным Сергеем. Сейчас он был на голову выше. Может, потому, что Каратист сидел на табуретке, а может, оттого, что тот был совершенно раздавлен.

   – Ведь смотри, что выходит, – Кривуля выставил растопыренную ладонь и стал загибать толстые корявые пальцы. – Ты засрал мне все мозги про то, какой ты деловой, каких ты крутых ребят знаешь, как ты с ними дела делаешь. Ты говорил, что «заказы» несколько раз размещал, и всегда без проблем. Ты хвастал, что тебя все уважают. Ты предлагал, если надо, любое дело провернуть.

   Пальцы закончились, образовав огромный кулак, который массажист задумчиво покрутил перед собой.

   – Было?

   Каратист опустил голову и молчал.

   – Было! – кулак мотнулся вверх-вниз, будто вколачивая невидимый гвоздь. – И что получилось? Тебя попросили, ты взялся, а теперь прибежал, как в жопу клюнутый, и кричишь, что надо дать десять «тонн» «зеленых», иначе нас всех перемочат! И предлагаешь нам ехать на «стрелку» и договариваться с какими-то «отморозками»! Так кто кого подставил?!

   Кто-то бесцеремонно забарабанил в дверь. Кривуля еще несколько секунд по инерции уничтожал взглядом не поднимавшего глаз Каратиста, потом разжал кулак и пошел открывать.

   Темный парк тревожно шелестел ветвями деревьев. На крыльце стояли два парня. Краснели огоньки сигарет, слегка пахло перегаром.

   – Узнал? – спросил тот, кто повыше.

   В темноте узнать никого было нельзя, но Кривуля догадался, кто перед ним.

   – Вам что. Боксер ничего не говорил? – раздраженно спросил он.

   – Говорил, – вмешался второй. – Чтоб платил, как положено. Да штраф за просрочку накинул... Взвинченное настроение требовало выхода, и оно его получило.

   – Тогда подождите вон там, у фонтана, – спокойным голосом проговорил он. – Сейчас моя «крыша» подъедет, побазарите.

   – Долго ждать-то?

   – Не соскучитесь. С полчасика, не больше.

   Недовольно ворча; Бычок и Ломовик пошли по аллее. Кривуля посмотрел им вслед, потом вернулся в кабинет. Каратист встретил его выжидающим взглядом побитой собаки.

   – Мне срочно звонить надо. Завтра в десять подгребай, будем решать.

   – А как? – с надеждой поинтересовался тот. Он явно хотел, чтобы его успокоили.

   И Кривуля успокаивающе кивнул:

   – Все будет в порядке. Возьму старых корешей, они убедят твоих мудаков.

   Обрадованный Сергей исчез. Кривуля пошел на вахту к телефону.


* * *

   Картошка продавалась плохо, но сейчас Алекса это не слишком волновало. Больше беспокоило то, что должно было произойти с Желтым. Если все пройдет гладко, то и заботы о картошке отпадут сами собой. А если дело провалится, могут возникнуть гораздо более серьезные проблемы.

   Сидя в «штабной» палатке, он тяжело задумался о жизни. Родился Алекс в Воронежской области в деревне Дураевка. Хотя с пятьдесят первого года она официально так не именовалась, являясь третьим отделением колхоза «Рассвет», во всей округе ее продолжали называть по-старому. Потому что с переименованием ровным счетом ничего не изменилось. По-прежнему процветало беспробудное пьянство и воровство, не хватало фуража, сотнями дохли коровы и свиньи, каждый год безжалостная погода начисто губила запланированный высокий урожай: то все лето лили дожди, то стояла засуха, то не с той стороны дул ветер...

   Перемены, происходящие в политическом климате страны, докатывались сюда ослабленными волнами: в первую оттепель растаяли регулярные выездные суды над расхитителями колхозного добра, когда пойманного злодея карали за ведро мерзлой картошки десятью-пятнадцатью годами для устрашения непойманных, коих под завязку набивали в холодный, с протекающей крышей клуб в надежде на полное исправление и перевоспитание. Кампании против американского империализма, в поддержку свободолюбивого кубинского народа, против кровавого диктатора Пиночета проявлялись здесь разовыми митингами с районными представителями в президиуме и лесом единогласно поднятых за итоговую резолюцию рук.

   Особенно болезненно переживались здесь крестовые походы против пьянства, потому что взрослое население, вне зависимости от пола, поголовно совершало правонарушение, именуемое «незаконным изготовлением крепких спиртных напитков домашней выработки».

   Последний кавалерийский наскок на самогоноварение произошел в восемьдесят пятом, уже на памяти Алекса. Он даже принял в нем посильное участие, потому что разъяснил бабке Полине, что по новому закону положено зарегистрировать в милиции самогонный аппарат и весь конечный продукт. Зловредная, но заискивающая перед властью Полина погрузила на тачку опутанный змеевиками котел, молочную флягу, три четверти с мутноватой жидкостью и оттащила к участковому, который от такого оборота совсем ошалел и вместо регистрации конфисковал все это добро.

   Бабка гонялась за Алешкой с тяпкой, грозила поджечь дом и рассорилась со всей его родней. Тем временем милицейская сводка попала в райком тогда еще единственной партии, и хитроумные идеологи-пропагандисты решили подать уникальный случай как пример здоровой реакции народа на решения руководящей и направляющей силы.

   Про сознательную бабушку Полину напечатали в районной газете, потом в областной, потом приехали корреспонденты из «Правды» и «Известий». Ее портреты в единственной приличной одежде – «похоронных» платье и платочке – увидела вся страна, а «живьем» Полину показали по областному телевидению в передаче «Народ и партия едины». Говорил за нее в основном секретарь райкома, который и выступал героем, правильно воспитавшим народ, но и бабка довольно бойко кивала головой и даже сказала что-то идеологически выдержанное и патриотичное.

   В конце концов Полину наградили медалью «За трудовую доблесть» и дали персональную пенсию – сто двадцать целковых вместо шестидесяти. Самая злостная самогонщица Дураевки очень радовалась такому обороту, потому что теперь участковый к ее дому и близко не подходил и можно было использовать новый аппарат на полную катушку. А Алекс извлек для себя первый и очень важный урок, который, собственно, новым не являлся, потому что поговорка «Не бойся грешным быть, а бойся грешным слыть» известна в России достаточно широко.

   Отец был вечно замызганным механизатором, мать – пахнущей навозом скотницей, и делать жизнь с родителей Алекс не собирался. Когда пришла пора служить, он просился в летчики, но после отборочной комиссии оказался в стройбате, где и отбыл установленный срок, ни разу не взяв в руки автомат, но полностью испытав все прелести самой жуткой дедовщины, когда первую часть службы превращают в дерьмо тебя, зато вторую это проделываешь уже ты.

   Там он сошелся с приблатненным Ленькой Ярцевым из Тиходонска и после дембеля поехал к нему. Тот свел Алекса с кое-какими людьми и обещал помочь встрять в денежный бизнес, но Леньку скоро зарезали по пьяному делу, пришлось пробиваться самому. Казалось, что жизнь постепенно налаживается, но шеф решил сожрать его, а с ним тягаться трудно... И вот теперь он стоял на грани того, чтобы опять вернуться к начальной точке своего тиходонского бытия.

   О его падении всем уже известно, ни Петька, ни Игорь не заглядывают в «штабную» палатку и не спрашивают советов и указаний, значит, палатка перестала быть «штабной», а он перестал быть для них старшим. Игореха, сволочь, не зря дудел Желтому в уши, скоро его поставят здесь главным...

   – Уйди, идиот! – заверещала Светка. – Своей жене предлагай, чучмек немытый! Я не забыла, что ты рассказывал!

   – А чэго я рассказал? – по гортанным переливам Алекс узнал голос Томаза.

   – Как вы там у себя драли всех русских баб подряд, а если что-то на болт наматывали, то не лечились до конца курортного сезона! Чтобы зря деньги не тратить и лишний раз жопу не колоть!

   – А! Эта кагда было! Сэйчас курортны сэзон совсэм нэ стал. А я ваабщэ ничэм нэ балэл. Нэ бойса, я чыстый...

   – Пошел отсюда!

   Алекс выглянул из подсобки.

   – Что случилось?

   – Он мне отсосать предлагает! – возмущенно пожаловалась Светка. – Нашел соску!

   С улицы в палатку заглядывал Томаз и плотоядно улыбался.

   – Что я плохого сказал? – удивился он. – Алэкс уйдот, тэбя тожэ Ныколай дэржать нэ станут. Ко мнэ иды. Но сама панимаэш...

   – Ты меня не провожай, – зло сказал Алекс. – Может, я никогда не уйду! Может, твой Николай сам отсосет!

   Томаз подкатил глаза и покачал головой, давая понять, что очень удивлен такой дерзостью. Потом повернулся и пошел к своему лотку.

   «Передаст», – подумал Алекс.

   «Грузин передаст», – вспомнился анекдот, но веселья не прибавилось. Настроение стало еще хуже. Как будто на тебя надвигается поезд, ты видишь его, но не можешь убежать. Так бывает в кошмарных снах.

   Уехать обратно в Дураевку? Тут никто не знает, откуда он родом, а со смертью Леньки все нити, ведущие в его прошлое, оборвались. Там его не достанут... Но что делать в глухой дыре? Он ездил туда один раз пару лет назад и обнаружил, что ровным счетом ничего не изменилось. Отец с матерью такие же зачуханные, жалуются, что денег совсем не платят и украсть уже почти нечего...

   Алекс заявился эдаким городским тузом: тачка, прикид, на шее цепура, на руке гайка, в кармане баксы, рядом Светка... Там все это действует на психику. На фоне тех баб Светка – кинозвезда. Бывшие приятели рты раззявили, подумали, что он хорошо поднялся. А цепура и гайка были заемными... Нет, туда только в крайнем случае... Но он чувствовал, что в ближайшее время жизнь поменяется очень круто. И уже сейчас можно не придерживаться обычного распорядка.

   – Бросай это дело, – сказал он Светке. – Закрывайся!

   – Так рано еще, – удивилась она.

   – Все равно торговли нет.

   – А если Николай Иванович придет?

   – Ну и хер с ним! Кто он мне такой?

   Пожав плечами, Светка убрала с прилавка весы, опустила ставню и повесила здоровенный замок, играющий, понятное дело, символическую роль.

   – Пойдем к Илье.

   – А деньги? – удивилась Светка.

   – Ты ж наторговала.

   – Но это не наши... – наткнувшись на недобрый взгляд, она замолчала.

   У Ильи к концу дня собирались те, кто удачно расторговался, кому надо обсудить текущие дела, заключить сделку, встретиться с нужными людьми. Приходили авторитеты разных мастей, теневые хозяева рынка. Иногда заглядывал сам Север, который «держал» рынок уже несколько лет после смерти Шамана. Но он не сидел ни на веранде, ни в общем зале – проходил куда-то в глубину помещения, где находились специальные кабинеты и где Алекс никогда не бывал.

   Они со Светкой сели за один их трех свободных столиков в углу веранды, заказали мясо, водку и овощи, собственно, больше здесь ничего и не подавали.

   – Что делать будем? – внезапно спросил Алекс, когда алкоголь растопил владевшее им напряжение.

   – В смысле? – Светка раскраснелась и выглядела очень привлекательно. И хотя она не пользовалась ножом, накалывая ломоть свинины на вилку и кусая от него, и не мылась после пыльного и жаркого дня торговли, это не снижало впечатления. Алекс просто не обращал внимания на такие мелочи.

   – Если шеф меня нагонит, пойдешь под него или под Томаза?

   Она внимательно рассматривала очередной кусок мяса, будто примериваясь, как лучше от него откусить. Потом пожала плечами:

   – Как получится. Жить-то надо...

   – А если вместе уйдем? – это прозвучало как предложение руки и сердца. Светка положила вилку с наколотым ломтем на тарелку.

   – По-серьезному, что ли?

   – А чего?

   Шутка шуткой, а в городе у него не было человека, ближе Светки. Да и во всем мире, пожалуй, тоже. То, что она трахалась со многими до него, да и при нем, значения не имело. Есть момент «до», а есть момент «после». «До» трахаются все, целки-то давно перевелись. На свадьбе молодая сидит в фате, целомудренно опустив глаза, и поди разберись, сколько групповух у нее за спиной и сколько курсов лечения прошла она в местном вендиспансере...

   А Светка была все время на глазах, и, по крайней мере, он точно знает, что она ничего не ловила и карточку в диспансере на нее не заводили. Так что все старое можно отбросить как несущественное. Вот если «после» она позволит что-либо такое, тогда дело другое: можно и молотить ее смертным боем, и обливать кипятком, и даже ножом щекотать...

   – Конечно, по-серьезному! – совсем уверенно проговорил он.

   Она снова пожала плечами:

   – Давай...

   – Тогда за это! – глухо ударились стаканы, до половины наполненные водкой. Обручение состоялось. Жених с невестой до дна выпили за будущую счастливую жизнь. Алекс с силой выдохнул воздух.

   – Если понадобится, уедем в деревню, пересидим. Там торговых точек мало, можно ларек открыть для начала, а потом развернуться...

   – Че там делать в деревне... – скривилась Светка. И под воздействием внезапно пришедшей мысли спросила: – А с Кривулей что?

   – Его мы не возьмем. И рассказывать ему ничего не надо!

   – А... – Светка запнулась, подыскивая слова. Она не была чрезмерно стеснительной, но в положении невесты говорить о некоторых вещах неприлично для самой раскованной и лишенной предрассудков дамы.

   – И групповухи закончились. Только если я скажу. Для друзей... Нет, и то вряд ли. С этим покончено.

   – Хорошо, – Светка кивнула. – Кривуля какой-то мудак! Зачем он у нас с Зойкой бабки отобрал? Раз та фифа не поняла, какая ему разница? Я уже и пожалела, что ее привела – строит из себя кинозвезду! А знаешь, где она начинала? На автовокзале! Мы с Зойкой до такого никогда не опускались...

   Острыми мелкими зубами Светка откусила очередной кусок мяса, продолжая говорить с набитым ртом.

   – А этот напал на меня, как бешеный. Кого привела, да откуда она, да хорошо ли ее знаю, да что, да как... Расспрашивал, выпытывал, как будто боялся чего...

   – Чего?

   – Вроде как ментов боялся... Я спросила про ментов, он еще больше на меня оторвался...

   – Да? – Алекс задумался. Некоторые черты в поведении приятеля казались ему странноватыми. Сейчас эти странности выстроились в систему и породили вполне определенные подозрения.

   – Доедаем, допиваем и домой, – объявил он. Очень уж не терпелось проверить свою догадку.

   – А у тебя совсем зажило? – с особой интонацией спросила Светка, которая по-своему истолковала его порыв.

   – Вобще-то да...

   Закончив ужин, они встали из-за столика. В это время в кафе зашли трое мужчин. Широкоплечий, красивый, с носом боксера, в костюме и рубашке с галстуком шел впереди, двое в спортивных куртках и джинсах – чуть сзади. Гомон выпивших посетителей на миг смолк, когда компания прошла, тихо прокатилась волна уважительных объяснений.

   – Это Север, – пояснил Алекс Светке, тоже вполне уважительным тоном.

   – Слыхала?

   Она кивнула. Алекс вздохнул. Вот кто никого не боится. Если бы быть с ним в дружбе или работать на него... Тогда никто не страшен... Когда они приехали домой, Светка сунулась в ванную, Алекс нырнул за ней.

   – Подожди, дай помыться, – девушка многозначительно улыбнулась и принялась быстро скидывать одежду. – Или давай вместе...

   Но Алекс молча опустился на колени и сунул руки под ванну. Повозившись и погремев чем-то, он вытащил длинный и тяжелый сверток. Развязал шпагат, развернул газету. Под ней оказалась мешковина, туго перетянутая веревкой. С узлами пришлось повозиться, но наконец он развернул грубую ткань. Никаких карданных валов в ней не оказалось. На мешковине лежали «валетом» две винтовки с отпиленными прикладами и укороченными стволами. В отдельном свертке оказались два разобранных пистолета. Из продолговатого мешочка высыпались тускло отблескивающие желтые патроны. Остро пахло оружейной смазкой и опасностью.

   – Что это? – задала Светка глупый вопрос.

   Алекс поднял глаза на совершенно голую девушку и ничего не ответил.


* * *

   В пять часов утра в парке за спорткомплексом «Прогресс» тридцатидвухлетняя гражданка Игнатова выгуливала бультерьера по кличке Дон. Внезапно пес кинулся в кусты и грозно зарычал. Последовавшая за ним хозяйка увидела торчащую из-под перевернутой скамейки ногу. Исходя из привычных стереотипов окружающей действительности, она решила, что перед ней пьяный, но, приподняв скамейку, увидела двух мужчин, с залитыми кровью лицами, которые явно не подавали признаков жизни.

   Пройдя несколько кварталов до ближайшего телефона-автомата, Игнатова набрала известный всем номер. Вскоре оперативная группа осматривала трупы неизвестных. Они были убиты выстрелами в глаза. За пазухой одного нашли прямоугольник из плотной бумаги, наподобие визитной карточки. На нем красиво выведено единственное слово: «Колдун». Долго будоражащие город слухи обрели материальное подтверждение.

   Новость еще не успела распространиться по городу, но обычные и сотовые телефоны мигом донесли ее до заинтересованных лиц. Озабоченный Боксер уже к восьми часам направился в свою штабквартиру – гриль-бар «Тяжеловес», чтобы быстро реагировать на развитие событий. Он понимал, что смерть Ломовика и Бычка напрямую связана с недавним визитом Кривули. Видно, пацаны по своей инициативе «наехали» на массажиста второй раз, и Колдун показал, что не потерпит подобных шуток. Но тогда и он сам рисковал оказаться в непонятке, ведь Колдун не знает, что он не отдавал приказа и хлопцы действовали сами по себе... Значит, надо ловить Кривулю и все ему объяснять...

   Его серебристый «Мерседес-230», как всегда, бесцеремонно заехал на тротуар, но вплотную приблизиться к двери не смог: на асфальте лежала тяжеленная каменная урна, рядом остро щетинились осколки разбитой бутылки. Слоняра выключил движок и попытался очистить дорогу: ногой смел битое стекло, потащил в сторону урну, так что вспухли жилы на шее.

   «Молодняк совсем оборзел, – раздраженно подумал Боксер, выходя из машины. – Надо сказать ребятам, чтобы поймали пару мудаков и отбуцкали до потери пульса...»

   Словно в ответ на его мысли, из-за угла вышел молодой парень с бутылкой в руке и, покачиваясь, двинулся навстречу. Между ними было метров десять, а до входа Боксеру оставалось сделать восемь шагов.

   «Сейчас я его отоварю», – решил Боксер и замедлил движение, но вдруг испытал сильное беспокойство, мгновенно переросшее в страх. Вначале он не осознал его причину: чувства опережали сознание, но в следующий миг понял, в чем дело. Парень его не боялся! Звероподобная внешность и могучее телосложение не оказывали на хилого сопляка обычного устрашающего воздействия! И не потому, что тот был пьяным в сиську, он не очень умело притворялся, а на руках у него были тонкие нитяные перчатки, которые в «деле» предпочтительней медицинских резиновых, так как пропускают воздух и в результате пальцы не потеют...

   Сучий Слоняра не должен отвлекаться, он в первую очередь телохранитель, за поясом у него пушка, и он уже обязан был распознать опасность и завалить этого недоноска! Сам Боксер обычно ходил «пустым» и сейчас не мог ничего сделать... Время стремительно утекало, секунды растягивались, как в кино, и это были последние секунды жизни...

   Недоносок напряженно улыбался, он уже перестал покачиваться, из-за угла выглянул второй, видно, на подстраховке, чтобы сработать наверняка...

   – Слоняра, шухер, мочи!!! – оглушительно заорал кто-то. Недоносок бросил бутылку, она летела вогнутым дном вперед, как противотанковая граната, у горлышка горел бледный желтенький огонек.

   – Мочи, Слоняра, мочи, сука!!! – истошно орал кто-то.

   Недоносок медленно вытягивал из-за пояса пистолет, неспешно поднимал, по ходу корректируя прицел, и у второго в руках появился ствол. Боксер вдруг ощутил, что его рот широко раскрыт, и именно он неистово орет, надсаживая голосовые связки. Это ощущение реальности вырвало его из оцепенелого состояния, он резко, как на ринге, присел, развернулся и бросился бежать.

   Замедление в окружающем мире прошло: бутылка взорвалась на крыше «Мерседеса», жидкий огонь растекся по лобовому стеклу и капоту, брызнул в разные стороны, попав на рубаху выпрямившегося наконец Слоняры, рубаха загорелась, и тот принялся бить по огню широченными ладонями.

   – Стреляй! Стреляй! – хрипло надсаживался Боксер, и, как бы выполняя приказ, сзади выстрелили: раз, другой, третий.

   «Из двух стволов», – безошибочно определил Боксер, и тут же страшный удар сбил его на землю.

   Первый киллер подбежал, рывком перевернул бесчувственное тело на спину, сунул в карман залитой кровью рубашки прямоугольный кусочек картона, похожий на визитную карточку, поднес пистолет к левому глазу Боксера и вдавил спуск, но выстрела не последовало. Он повторил попытку, но с тем же успехом.

   Второй парень пальнул в Слоняру, но тот с удивительной для его телосложения ловкостью отпрыгнул за горящую машину и открыл из-за нее ответный огонь. Бах! Бах! Бах!

   Его противник пытался поймать на мушку прячущийся за всполохами огня силуэт и компенсировал плохую видимость количеством выпущенных пуль. Бах! Бах! Бах! Бах!

   Звуки выстрелов носились вдоль улицы, гулким эхом отражались от фасадов старинных купеческих домов, заставляли дребезжать плохо пригнанные стекла. Пули шлепали в мягкий ракушечник, навсегда застревая в нем, оставляя резкие следы, чиркали по тротуару, с визгом рикошетили в разные стороны. Прохладное тиходонское утро мгновенно превратилось в жаркий бейрутский полдень. Прохожие прятались в подворотни, подъезды, некоторые просто валились на пыльный асфальт, закрывая голову руками и надеясь, что пронесет. Сухощавый пенсионер в светлой соломенной шляпе присел на пол телефонной будки и, дотянувшись до диска, вслепую пытался набрать ноль-два.

   Осмотрев заклинивший пистолет, первый киллер обнаружил, что затвор неполностью закрылся, очевидно, перекосило патрон.

   – Уходим! – крикнул напарник.

   Но два выстрела в глаза были обязательным условием акции, а за нарушение приказа можно было самому не сносить головы.

   Он передернул затвор, прицелился... Мушка прыгала, он подхватил запястье левой рукой. Бах! Брызнули крошки асфальта.

   – Уходим, иначе кранты!

   Отступая, он продолжал стрелять, но пули ложились рядом с головой Боксера.

   – Уходим!!

   С сухим лязгом затвор застопорился в заднем положении. Кончились патроны.

   На глазах у многочисленных очевидцев киллеры забежали в проходной двор и скрылись. Никто, естественно, не пытался их задержать. Чертыхаясь и возмущаясь, люди выбирались из подворотен, поднимались с земли, отряхивались... Кто-то продолжал путь по своим делам, но большинство, влекомое жадным любопытством, стягивалось плотным полукольцом вокруг места происшествия.

   Боксер лежал без движения, из-под него вытекали ручейки крови. Вяло горел капот «Мерседеса». Толстый слой копоти покрывал еще недавно идеально чистое лобовое стекло. За машиной, закрыв глаза, сидел бледный Слоняра, зажимающий простреленное предплечье. Он раскачивался, как заклинатель змей, и издавал тихий вибрирующий вой.

   Через десять минут подъехал дребезжащий «уазик» вневедомственной охраны. Со скрипом распахнулась дверца. Не выходя из кабины, заспанный сержант сказал в рацию:

   – Подтверждается. Два трупа, машина горит.

   Почему он посчитал воющего Слоняру трупом, вряд ли смог бы объяснить даже он сам. Получив инструкции, сержант наконец вышел и принялся монотонно увещевать толпу.

   – Расходитесь, граждане, вы что, мертвых не видели? Обычное дело... Расходитесь, а то тачка взорвется и трупов прибавится... Расходитесь, вечером все по телевизору покажут...

   Вскоре приехала следственная группа, «Скорая помощь», милицейское и прокурорское начальство. Слоняру увезли в больницу, а группа принялась осматривать труп. Молодой прокурорский следователь с худым нервным лицом вытащил из кармана рубашки визитную карточку.

   – «Колдун», – вслух прочитал он и удивился: – Второй раз за ночь... В это время «труп» открыл глаза.

   – Колдун... проходил... по... «Призракам», – с трудом прохрипел Боксер. – Шестым...

   Глаза под разбитыми бровями дрогнули и остекленели. И он замолчал уже навсегда.

Глава седьмая.
ЛИКВИДАЦИИ

   Если волк съел твоего врага, это не значит, что он стал твоим другом.

Пословица.

   Клятва – клятвой, а работа – работой. За Русланом Шериповым пустили длинный «хвост». Иными словами: установили усиленное наружное наблюдение. Конечно, Лис не надеялся, что он прямиком направится в свое логово, было бы глупо считать матерого террориста столь наивным.

   Но, во-первых, в розыскном, впрочем, как и в любом другом деле нельзя отказываться от любого шанса, сколь бы мал он ни был. Вся человеческая жизнь состоит из череды ошибок: больших и малых, серьезных и не очень, порождающих трагические последствия или не влекущих никаких. В противостоянии людей решающую роль может сыграть ошибка, допущенная одной из сторон именно в данный момент.

   Во-вторых, опыт террориста исчерпывался боевыми действиями на открытой местности, столкновениями в разрушенных населенных пунктах и нападениями на российские колонны или блокпосты, он умел отрываться от преследования, уходить по узким горным дорогам, неделями отлеживаться на сырой земле, в расщелинах или пещерах. Но он понятия не имел о тактике наружного наблюдения в большом, живущем обычной жизнью городе, поэтому вероятность совершения им ошибки или даже череды ошибок была достаточно высока.

   Первые три квартала Шерипов шел на «автопилоте», привыкая к свободе и возвращаясь в свое нормальное состояние. Он до последнего не верил, что его отпустят. Человека, схваченного с оружием в руках в момент покушения на убийство, никогда не прощают. Таков закон гор. Милосердие есть слабость, а тот, кто проявляет слабость – погибает. Русские не поняли эту вековую мудрость и потому проиграли войну.

   Придя в себя и убедившись, что он действительно свободен, Шерипов несколько раз оглянулся, потом резко свернул за угол и неожиданно вернулся обратно, раз и второй изменил направление движения, постоял у зеркальной витрины. Примитивность проверок подтверждала, что он знает о слежке только по видеофильмам и думает, что наблюдение всегда находится за спиной и дилетант способен его распознать. О том, что «глаз» может располагаться и впереди, и сбоку, и сверху, и снизу – он, конечно не подозревал. Тем более он не мог представить, что и опознать наблюдателя вряд ли сумеет, даже если столкнется с ним лицом к лицу.

   Но грубая простота имеет и свои положительные стороны, ибо все оперативные планы ориентируются не на нее, а на самый тонкий и хитроумный расчет. Столкнувшись с не отягощенной хитростью, умом и расчетом примитивностью, они рассыпаются в пыль. По Шерипову работали три бригады наружного наблюдения одновременно, и у него не было ни одного шанса отрубить «хвост». Если бы он действовал традиционными методами...

   Побродив по центральным улицам около часа, Шерипов побрел вниз и через Богатяновку вышел на набережную. Здесь задача наблюдения упростилась до простейшей схемы линейного сопровождения: с позиций здравого смысла, деваться «объекту» было попросту некуда. Но сам он не руководствовался тем, что казалось сопровождающим «здравым смыслом». Пройдя по гранитным плитам около километра, Шерипов внезапно перемахнул через чугунную ограду и исчез.

   Наплевав на конспирацию, один из наблюдателей вышел из маскировочного образа и бросился к перилам. Обнимающиеся на решетчатой скамейке парень с девушкой остолбенели: вначале какой-то сумасшедший сиганул в воду, потом беспомощная старушка-инвалид, выскочив из самоходной коляски, бодро пробежалась к реке и перегнулась через парапет. Откуда ни возьмись, вдруг появилась замызганная «Волга», одновременно подъехали санитарный микроавтобус и мощный «Урал» с коляской.

   Против ожидания оказалось, что «объект» не бултыхнулся в холодную майскую воду, а спрыгнул в готовящуюся к старту моторную лодку, чуть не перевернув ее и смертельно напугав хозяина. Несколько энергичных слов и не менее энергичных движений если и не успокоили любителя рыбной ловли, то помогли ему мгновенно запустить двигатель. Оставляя за собой ровный белый бурун, лодка понеслась прочь от берега.

   Она шла продуманным курсом: в сторону речного порта, забор которого перекрывал набережную и исключал возможность преследования. Девять рассредоточившихся, чтобы не привлекать внимания, наблюдателей следили за исчезающим «объектом» и тихо высказывали свои мысли по поводу происходящего в спрятанные за воротники микрофоны. Чуткие мембраны усиливали звук и доносили до диспетчера полную и очень эмоционально изображенную картину работы всех трех бригад, а главное – соображения о дальнейших перспективах наблюдения. Поскольку мнения были единодушными и категоричными, диспетчер связался с инициатором задания и, опуская нецензурные слова и выражения, сообщил самую суть:

   – Объект потерян на набережной, в районе речного порта. Захватил моторную лодку и скрылся на ней. Возможности действий на воде у нас отсутствуют.

   – Я понял, – без эмоций отозвался Лис и положил трубку. Его подобный оборот дела не удивил, ибо он был готов к тому, что террорист уйдет. На всякий случай он поставил скрытый пост и у дома Гуссейнова, но тоже не очень рассчитывал на успех. У этих ребят система явок отлажена четко, Шерипов наверняка знает, куда ему идти...

   Так и было. Через пару часов беглец уже сидел на очередной конспиративной квартире диверсионной группы и рассказывал о своих приключениях. Его слушали внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. Лишь когда речь пошла о Джафаре, Ужах потерял на миг обычную выдержку и хищно оскалился.

   Когда рассказ был окончен, дежурный по кухне принес блюдо с холодной бараниной, Шерипов с жадностью набросился на еду, а его сотоварищи получили возможность задавать вопросы.

   – Абу сразу умер? – спросил Ужах.

   Кусок стал ему поперек горла. Это было похоже на упрек.

   – Сразу... Пуля в спину, под лопатку. И мне ствол к горлу приставили, я его чуть не перегрыз... Вот...

   Шерипов оттянул пальцем щеку, показывая обломанные зубы. Но Ужаха это не смягчило, тон оставался холодным.

   – Как ты клялся?

   – Как положено, – не поднимая глаз, ответил Шерипов. – При мулле, на Коране. Они знают, как надо...

   – Опытные, значит... – недобро процедил главарь. – Но ты клялся, а мы

   – нет! Когда я с Джафаром закончу, мы и наше дело до конца доведем... Ты можешь не участвовать, раз поклялся!

   – Я как вы! – твердо сказал Шерипов. И вновь принялся жевать. Он не чувствовал себя ни в чем виноватым.

   – Ну ладно, – примирительно кивнул главарь.


* * *

   Внезапно на всех тиходонских рынках, кроме Центрального, исчезла баранина. А на Центральном она стала продаваться в одном ряду, в дальнем углу мясного павильона. Теперь здесь постоянно прохаживались два парня из «пристяжи» Севера. Если кто-то покупал восемь-десять килограммов, его сопровождали до выхода и передавали шустрым малолеткам, в распоряжении которых имелись три мотоцикла и мопед. Через некоторое время пацаны приносили адрес любителя баранины.

   В Тиходонске основным мясным продуктом для первых блюд является говядина, для вторых – свинина. Из говядины варят сытные супы, наваристые борщи. Из свинины жарят толстые сочные отбивные, из нее же, замариновав в уксусе, кефире, луке или помидорах, готовят отменные шашлыки.

   Нежная, быстро остывающая баранина обладает специфическим привкусом. Чтобы избавиться от него, мясо следует на час-полтора положить в холодную воду. Может, оттого, что не все хозяйки это знают, может, из-за привычки готовить впрок и разогревать блюда непосредственно перед едой, чего баранина не терпит, ибо должна идти в употребление сразу с огня, но она занимает в рационе тиходонцев незначительное место.

   Только гурманы, знающие толк в настоящем кавказском шашлыке, закупают седло или заднюю ногу барашка из расчета полкило на каждого участника застолья, но настоящий шашлык – это праздник, а праздники случаются нечасто. Да та незначительная часть мусульманских народностей, которая не ассимилировалась на Дону и не изменила национальной кухне, регулярно приобретает баранину, но в умеренных количествах.

   Группа приехавших с Кавказа мужчин, привыкших питаться одной бараниной, должна потреблять ее каждый день и помногу. Поэтому покупатель, часто приобретающий большие порции бараньего мяса, вполне мог вывести на такую группу.

   За неделю наблюдения было выявлено четверо подозрительных покупателей. Все русские, но один купил в три приема двенадцать кило, второй в два приема – десять, третий и четвертый сделали по единственной покупке, но зато по двадцать килограммов каждый.

   – Куда они столько набирают? – вроде от нечего делать поинтересовалась «пристяжь» у продавцов. Ответы оказались однотипными. Разовые закупки делались на свадьбу и на день рождения, купивший дважды оказался молчаливым, а тот, кто покупал чаще всех, объяснил, что приехали родственники, и даже просил продавца доставлять двух барашков в неделю прямо по адресу.

   – С головами, – подчеркивал он. – Обязательно с головами!

   Продавец отказался, потому что брал тушки уже разделанными с мясокомбината и усложнять накатанный процесс реализации не имело смысла. Но сам по себе заказ представлял значительный интерес.

   Дело в том, что в Тиходонске бараньи головы не продаются. Другое дело говяжьи и свиные – из них варят холодец либо суп для породистых собак. На бараньи спроса нет, в этих краях их не едят, зато на Кавказе они считаются деликатесом.

   Проверка четырех адресов показала, что три из них никаких подозрений не вызывают: обычные жилые дома в частном секторе, в одном действительно отгуляли свадьбу, в другом справили юбилей, гости разъехались, посторонних лиц никто из соседей не видел. Четвертый дом стоял с постоянно закрытыми ставнями и производил впечатление брошенного, но именно туда дважды занес коренастый парень по пять килограммов мяса. Иногда за высоким забором происходило какое-то движение, ночью приходили и уходили неизвестные люди, оставлявшие автомобили в конце квартала.

   – Да, – сказал Север. – Адрес темный. Надо к нему приглядеться. Только... И вот этот мне не нравится...

   – Почему? – удивился Рэмбо. Это он руководил «пристяжью» на базаре и отвечал за конечный результат поисков. – Там все нормально. Мужик с бабой живут, пацан у них лет десяти...

   – А кто двенадцать кило мяса умолотил за неделю? Они втроем? Кто бараньи головы просит? Где его приезжие родственники?

   Рэмбо озадаченно поскреб бритый затылок.

   – Гля, точняк... Так чего, зайти к ним поглядеть?

   Север покачал головой.

   – Так можно и без гляделок остаться... Нет, мы лучше вот как сделаем...

   Через день в мясном ряду появился новый продавец. Это удивляло само по себе, потому что текучесть кадров здесь отсутствовала начисто, как в прежнем Политбюро. Пробившись всеми правдами, а чаще неправдами в мясной павильон Центрального рынка, люди занимали насиженные, отполированные упитанными задами места годами и десятилетиями, зачастую передавая их по наследству.

   Вторым удивительным обстоятельством оказалось то, что новичок был дагестанцем, пожалуй, единственным представителем Кавказа на обновленном в последнее время рынке. Поначалу он несколько тушевался и опасливо осматривался по сторонам, но его никто не трогал, а олицетворяющая охрану порядка «пристяжь» ободряюще улыбалась и подмигивала.

   Звали новичка Насрулла. Небольшого роста, сухощавый, но жилистый и сильный, он выглядел на усредненный возраст кавказского мужчины: ему можно было с одинаковым успехом дать от тридцати пяти до сорока пяти. Молодежные черные усы-стрелочки выглядели несколько легкомысленно и наводили на мысль о нижней границе этого диапазона, но когда он снимал кожаную кепку, то обнажалась блестящая, на треть черепа, лысина, сразу поднимающая возрастную планку.

   Насрулла внес свежую струю в облик мясного ряда: он подвешивал на острые блестящие крючья не только отдельные части барашка, то и тушки целиком, а на каменный прилавок выставлял головы с мутными печальными глазами, которые являются особо ценимым знатоками деликатесом.

   – Так у нас, в Махачкале, продают, – охотно пояснял он всем желающим.

   – Я недавно переехал. В Танайском районе живу, у меня целая отара. Но за родным краем скучаю. Вот и делаю, как привык...

   Головы спросом не пользовались вообще, да и тушки ему в конце концов приходилось разделывать обычным порядком, но все равно каждое торговое утро он оформлял прилавок по образу и подобию Махачкалинского рынка.

   Через несколько дней в ряду появился регулярный покупатель, тот самый, которому надо было кормить родственников. Невзрачный мужичонка средних лет с испитым лицом и выцветшими пегими волосами.

   Он с удовольствием купил целую тушку и пару голов.

   – Слышь, друг, давай так договоримся, – задушевно обратился он к Насрулле. – Будешь привозить мне две тушки в неделю. С головами. Прям домой, я тебе адрес дам. Идет?

   – Конечно, идет! – расцвел продавец. – Чем здесь стоять, лучше так... И мне хорошо, и тебе!

   Пегий дал адрес, который и так был известен людям Севера.

   – Раз головы берешь, значит, толк в еде понимаешь, – похвалил нового знакомого Насрулла. – Я их хорошо готовить умею... И другое: шулюм, хаш, жиж-гале, лагман... У меня первая жена чеченка была, я и их кухню отлично знаю. Если надо – могу приготовить стол на праздник, дорого не возьму... Расстались они довольные друг другом.

   А два дня спустя Насрулла утром заехал к новому знакомому. Тот жил в районе, который старожилы называли Тиходонск-гора. Маленькие убоговатые домишки, когда-то горделиво символизирующие частную собственность и невиданное словосочетание «собственный дом», лепились один к другому на крутом склоне, вплоть до того места, где он переходил в откос, почти вертикально спускающийся к железнодорожному вокзалу.

   "Москвич – пирожок подъехал к неказистому саманному строению с облупившимся от времени эмалированным номером, на котором еще можно было разобрать цифру. Насрулла посигналил, и вскоре пегий мужичок в рабочей одежде – засаленной клетчатой рубахе, мятых, никогда не стиранных штанах и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах, вышел к нему навстречу.

   Они занесли баранью тушку во двор и положили в оцинкованное корыто.

   – Хочешь, я ее разделаю? – предложил Насрулла. Хозяин непроизвольно оглянулся, будто хотел с кем-то посоветоваться. Но в полого убегающем к откосу дворе никого не было. Только дальше, почти у самого обрыва, рядом с ветхим покосившимся домиком, курили два мужика. Они стояли, полуотвернувшись, но внимательно наблюдали за происходящим.

   – Да нет, не надо.

   Пегий расплатился, и Насрулла уехал. Тогда хозяин помахал курильщикам, и те неспешно поднялись к нему во двор. Наблюдающий в бинокль Рэмбо видел, как они потащили барашка к ветхому домику, как навстречу вышел еще один человек, который и стал разделывать добычу.

   – Дом стоит на отшибе, прямо над обрывом, неподалеку еще один, – доложил вечером Рэмбо Северу. – Там они и живут. Мы засекли шестерых, может, и еще есть.

   – Чеченцы? – спросил Север, задумчиво пожевывая папиросу.

   – Кто их знает... Но похоже – нерусские.

   Север рассказал все Кресту.

   – Чего нам туда лезть, – решил тот. – Позвони Лису. Пусть менты сами с черными разбираются. А тот темный адрес проверь... Чую, как бы там Джафар не отсиживался.

   Поздним вечером бригада Рэмбо подтянулась к солидному дому с закрытыми ставнями и рассредоточилась вдоль улицы, надежно спрятавшись в непроглядной темноте. Ждать им пришлось недолго. В конце квартала затормозил автомобиль, хлопнули дверцы, и две тени направились к таинственному дому. Условный стук – и калитка открылась. Но на этот раз к званым гостям добавились незваные.

   – Тихо, суки! – Рэмбо, Доска и Кент ворвались в маленький неосвещенный дворик, прижали к забору двух гостей и открывшего им человека. Холодные стволы больно вдавились в испуганные лица. Следом вбежали еще четверо бойцов.

   – Держите этих! – скомандовал Рэмбо. – Доска и Кент – со мной! Стараясь не шуметь, они вошли в дом. Здесь горел свет, тихо играла

   музыка, пахло жареным мясом. За высокой дверью разговаривали несколько человек. Держа оружие наготове, Рэмбо стал подкрадываться к двери. В это время со двора раздался отчаянный крик:

   – Атас, менты!

   За дверью упало что-то тяжелое. Рэмбо бросился вперед, с силой ударил в незапертые створки, так что они, распахнувшись, грохнули о стены. Что-то было не так.

   – Тихо, стоять, лапы наверх!

   Съемщик с перекошенным лицом тянулся в угол за помповым ружьем, Рыба и Дятел ошарашенно прижались к стене. Увидев ворвавшихся. Съемщик выругался.

   – Рэмбо! Ты что, охерел?!

   – Ты?! – Рэмбо опустил пушку. – Тебя же нет в городе!

   Съемщик повалился на диван. Руки у него дрожали.

   – Я же от ментов ховаюсь! А чернуху запустил, что вообще уехал!

   Рэмбо сделал знак Кенту.

   – Быстро во двор, а то еще перемочат друг друга!

   – А ты чего сюда?! – рявкнул Съемщик. – Что за дела?

   Рэмбо спрятал пистолет под куртку.

   – Баранины много хаваешь!

   – Ну и что? Я вообще баранину люблю! И ребята часто приходят...

   – А то, что в городе ящур. Кто баранину жрет – в карантин!

   Съемщик смотрел непонимающим взглядом.

   – Ящур, карантин... Ты-то при чем? Ты что, мент?

   – Нет. Север санитарную инспекцию приватизировал. Теперь мы за чистоту боремся. И против эпидемий...

   У Съемщика было такое лицо, что Рэмбо не смог сдержаться и засмеялся. Вторя ему, зашелся в смехе Доска.

   – Санитарная инспекция! Ну дал... Уссаться можно!

   Глядя на них, истерически захохотал и Съемщик. Пережитое напряжение требовало выхода и находило его в диком смехе. К ним присоединились Рыба и Дятел. С улицы зашли остальные. У Крючка был расквашен нос, и он зажимал его ладонью. Это вызвало новый приступ хохота.

   – А я думал – пиздец, менты! – с трудом выговорил Съемщик, вытирая слезы.

   – А кто же так налетает! Я потому и крикнул: менты! – обиженно просипел Крючок. – А он мне сразу в рожу!

   Эту историю Рэмбо смачно, в лицах, пересказал Северу. Тот в свою очередь – Кресту, но веселья в его рассказе не было, скорей озабоченность и печаль.

   – Да... – только и сказал пахан.

   – Да... – повторил Север.

   Они испытывали неприязнь друг к другу.

   Все было ясно без слов, и настроение испортилось у обоих. Получилось, что они чуть не сдали своих. Если бы Крест распорядился и этот адрес засветить Лису, то сейчас они были бы стопроцентно ссученными стукачами!

   – Урок будет мне, старому... – наконец тяжело выговорил Крест. – От ментов надо держаться подальше, как «закон» требует... А то сам не заметишь, как окажешься у них в «шестерках».

   Север кивнул. Негласное соглашение с Лисом расторгалось.

   Второй адрес любителей баранины проверяли на рассвете. Два отделения СОБРа с разных сторон подобрались к стоящим над обрывом домикам. Самое простое и безопасное дело закидать их гранатами и изрешетить очередями. Именно так проводятся подобные операции в зоне боевых действий. Но в мирном Тиходонске так действовать нельзя. Надо соблюдать законность и конституционные права граждан. Правда, это может стоить жизни бойцам. Тем, которые, прижавшись к земле, ждали приказа своего командира. Взглянув на часы, Литвинов сказал в микрофон только одно слово:

   – Пошли!

   Затрещали непрочные двери, зазвенели стекла, и страшные фигуры в камуфляже с черными масками вместо лиц влетели в отрабатываемые дома. Караульную службу здесь никто не нес, и спящие люди оказались застигнутыми врасплох.

   – Лежать! Руки за голову! – для лучшей доходчивости команды дублировались «расслабляющими» ударами прикладов и кованых ботинок. СОБР всегда работает на «расслабляющих», поэтому ему обычно и не пытаются сопротивляться. Но сейчас ситуация была иной. Когда опытный боец спит с пистолетом под подушкой, он очень быстро успевает им воспользоваться.

   – Бах! Бах! – грохнуло в одном домике.

   – Бах! – донеслось из другого.

   В ответ сыпанула пара очередей. Из окна выскочили несколько фигур в гражданской одежде и бросились к обрыву.

   – Стой! – крикнул стоявший ближе всех Литвинов, вскидывая «стечкин». Но окрик, как и следовало ожидать, не подействовал.

   Чуть присев и держа пистолет двумя руками, он повел стволом, сопровождая одного из бегущих, и, нащупав мушкой цель, открыл огонь.

   – Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

   Пистолет упруго дергался, смачно выплевывая гильзы. Двадцатизарядный магазин позволял не экономить патроны и вести огонь в непривычной манере, известной только по американским боевикам, когда поправки и корректировки вводятся по следам предыдущих попаданий и рикошетов.

   – Бах! Бах! Бах! Бах!

   Бегущий взмахнул руками и со всего маху грохнулся на землю. Попал! Притвориться так невозможно.

   – Проверьте его! – не оборачиваясь, выкрикнул все же Литвинов, бросаясь в погоню за вторым.

   Тот добежал до откоса и помчался по крутизне огромными звериными прыжками. Человек не умеет так бегать. Самое умное – стать на колено и расстрелять его, как бегущую мишень в тире. Но слишком много трупов при задержании вызывает крайнее раздражение начальства.

   «Ты все еще воюешь? Хватит, отвоевался! Твоя задача не уничтожать противника, а задерживать преступников! Ясно?!» Так точно, ясно!

   Литвинов бросился следом. На ходу он засунул пистолет во вшитую нагрудную кобуру комбеза и застегнул клапан. Иначе при падении пушка выскочит из руки и улетит неизвестно куда, а ты окажешься перед преследуемым безоружным. Этот жест, как и все, что он делал, выполнялся непроизвольно, без обдумывания и логического обоснования. Если человек не имеет большого боевого опыта и не думает телом, он никогда этого не сделает и обязательно потеряет оружие.

   Убегающий опередил его метров на сорок, но он выбрал неправильное направление: впереди строится мост и откос переходит в десятиметровую вертикальную стену из гладкого бетона, спуститься по ней нельзя, а прыгать высоковато даже для такого ухаря...

   – Стой! Стреляю! Стой! – крикнул Литвинов, хотя не собирался этого делать. Просто так крикнул, для порядка. Может, испугается и допустит ошибку.

   Беглец, не оборачиваясь, выстрелил через плечо и тем действительно допустил ошибку, ибо потерял равновесие, упал и покатился вниз, отчаянно пытаясь зацепиться за что-нибудь. Пистолет, как и следовало ожидать, выпал, если у него нет второго, то дело здорово упрощается. Зацепившись за голый куст, беглец остановил падение и поднялся на ноги. Теперь он бежал не так резво и чуть заметно прихрамывал. Задача еще упростилась.

   Вот убегающий остановился на бетонной кромке, глянул вниз, обернулся. Литвинову показалось, что он услышал скрежет зубов. Балансируя на сорокасантиметровой бетонной полоске, беглец двинулся вдоль обрыва к виднеющемуся вдали остову строящегося моста.

   Осторожно, на полусогнутых напряженных ногах спускаясь по осыпающейся земле, Литвинов тоже добрался до верха опорной стенки. Далеко внизу виднелся маленький, как игрушечный, бульдозер и такой же игрушечный вагончик бытовки. Идти по ровному бетону было легче, чем по крутому осыпающемуся склону, но бездна слева, казалось, притягивает, как магнит.

   Несмотря на то что Литвинов многократно проходил специальную полосу препятствий с узкой доской на восьмиметровой высоте, десантировался по тросу с вертолета, зависшего в сорока метрах над землей, прыгал с парашютом – все равно ему было не по себе. Хотелось присесть на корточки, достать пистолет и прекратить бессмысленное и опасное преследование. Тем более что он совершенно не представлял, как в таких условиях, не сорвавшись вниз, можно произвести захват преследуемого. Но он продолжал упорно двигаться вперед, неумолимо настигая беглеца.

   Тот ли он, кого они надеялись захватить? Не факт, ох, не факт... Вместо чеченских террористов они вполне могли нарваться на любую уголовную сволочь, любую из расплодившихся в последнее время банд. Впрочем, сейчас разберемся...

   Беглец добрался до начала будущего путепровода, осматриваясь, повертел головой. Дальше дороги не было. И моста, как такового, тоже еще не было. Пока были проложены только бетонные направляющие, на которые в будущем должны лечь плиты перекрытия. Каждая имела ширину полтора метра, расстояние между ними составляло около десяти. Направляющие уходили вдаль на два пролета, пересекали железнодорожные рельсы и заканчивались в пятидесяти метрах от обрыва. Дальше можно было только лететь.

   Неизвестно, на что рассчитывал беглец, но он взобрался на неровный бетон и быстро пошел по дороге, ведущей в никуда. Литвинов последовал его примеру. После узкой кромки опорной стенки бетонная направляющая казалась широкой дорогой, Литвинов побежал, быстро сокращая дистанцию.

   – Стой, стрелять буду! – на этот раз он не блефовал – «стечкин» вновь уверенно сидел в привычной к оружию ладони.

   Поняв, что ему не уйти, беглец остановился, пошарил по карманам. Что у него там может быть? Неужели граната? Но это оказался всего-навсего большой складной нож. Он явно не годился против пистолета, но его хозяин, похоже, этого не понимал. Расставив ноги и чуть присев, он выставил вперед блестящий клинок и явно приготовился к бою.

   Литвинов впервые посмотрел преследуемому в лицо. Если до последней минуты у него и были сомнения относительно того, кого задерживал СОБР, то теперь они отпали. Перед ним стоял Султан Мадроев по прозвищу Беспощадный.

   Когда-то под Ножай-Юртом вот так стояли друг против друга отряд Тиходонского СОБРа и «батальон» полевого командира Мадроева. Тот уже прославился тем, что заживо сжег двух контрактников и отрубил голову морскому пехотинцу. А Литвинов расколошматил в пух и прах банду Хамзата и пристрелил его самого. Беспощадный вызвал Литвинова на переговоры и выдвинул условие: за каждый выстрел со стороны отряда он убьет одного бойца. Литвинов, в свою очередь, разъяснил, что Тиходонский СОБР исповедует принцип кровной мести со всеми вытекающими последствиями, причем за одного убитого или раненого бойца расплатятся своей кровью три чеченца. Это охладило пыл бандита.

   Да, они хорошо знали друг друга... Теперь колесо судьбы совершило очередной причудливый поворот и поставило злейших врагов один на один будто для поединка.

   Вставало солнце, высвечивая трещины и неровности бетонного основания, дул прохладный ветерок, издалека доносился гул приближающегося состава. Классическая концовка кинобоевика, когда смертные враги должны наконец выяснить, кто из них сильнее, а значит, достоин жить на белом свете. При этом положительный герой обычно уравнивает шансы: картинно выбрасывает обойму и выщелкивает из ствола патрон или просто отбрасывает оружие, чтобы ни в коем случае не использовать имеющееся превосходство и в очередной раз пройтись по краю между жизнью и смертью. В реальности, конечно, такой глупости никто не делает. Если преимущество есть, его и надо использовать на полную катушку. Сейчас судьбе было угодно дать преимущество Литвинову.

   – Брось нож, – сказал он своим обычным голосом – тихо и спокойно. – Брось, сказал, завалю!

   Это спокойствие не могло обмануть никого, кто знал майора. Но Мадроев сделал шаг вперед, прямо на пистолет. Между ними было три метра. Прямо посередине этого расстояния в бетоне проходил температурный шов.

   – Перейдешь эту линию, стреляю, – так же спокойно предупредил Литвинов. – Брось пику и садись.

   – С пистолетом ты, конечно, храбрый, – с ненавистью выдавил из себя Беспощадный. – Если ты мужчина – брось его. И я брошу нож. Тогда посмотрим!

   Майор улыбнулся краешком губ.

   – Ты бы бросил?

   – Бросил! – с запальчивой убежденностью, которая очень мало стоит, выпалил террорист.

   Улыбка у майора обозначилась заметней. Больше он ничего не говорил. Ствол «стечкина» был направлен в живот задерживаемому. Сзади раздавались шаги спешащих на помощь товарищей, сбоку накатывался грохот товарняка.

   – А-а-а-а-а!

   Оскалившись и выставив клинок, Мадроев кинулся вперед. Когда он наступил на шов в бетоне, «стечкин» выстрелил. Звук выстрела заглушил грохот товарняка, но энергия пули от этого не уменьшилась. Полутонный удар согнул террориста пополам и отбросил в сторону, туда, где бетонного основания уже не было. Раскинув руки он полетел вниз, прямо под бешено несущийся поезд.

   Плоский скошенный нос паровоза ударил бесчувственное тело, как огромная теннисная ракетка правильно поданный мяч. Оставив на синей краске неровное красное пятно. Беспощадный отлетел на добрый десяток метров и грохнулся, на шпалы. Грохочущий состав накрыл его и утащил за собой.

   Литвинов спрятал оружие в нагрудный карман и застегнул клапан.

   – Что там? – не оборачиваясь, спросил он.

   – Трех мы взяли, – тяжело дыша, произнес Рывков. – Двое, нет – трое убиты. А троих нет...

   – Кого?

   – Ужаха, Кинжала и этого... Шерипова.

   Литвинов кивнул.

   – Вызывайте группу, докладывайте начальству... А я – домой. Что-то ноги не держат...


* * *

   – Помню, в обком пришло письмо: бродячих собак открыто отстреливают, на глазах у граждан, дети смотрят, куда это годится! – Пастряков поднял палец, показывая исключительность описанного. – Первый такую дыню всем вставил, месяц по больницам отлеживались!

   – Мы уже давно собак не стреляем, Павел Сергеевич. Да и коммунальщики тоже – денег нет, другие заботы одолевают... Вон сколько псов развелось, скоро на улицу не выйдешь!

   Начальник УВД генерал-майор Крамской не понимал, к чему клонит замгубернатора. Но за собак милиция не отвечает, поэтому он смело поддерживал разговор.

   – Не в собаках дело. Дело в этике, профессионализме, приличиях! – повысил голос Пастряков. – Вот у меня письмо: «Мы с женой шли на вокзал и стали свидетелями ужасной сцены – на строящемся мосту какие-то люди в камуфляжной форме застрелили человека, и он упал под проходящий поезд...» Павел Сергеевич потряс убористо исписанным с двух сторон листком.

   – Если раньше за собак так спрашивали, так что сейчас с вами делать? Вы же, выходит, людей открыто убиваете!

   Крамской поерзал на стуле.

   – Мы направляли вам спецсообщение... Про разгром группы чеченских террористов. Один из них оказал вооруженное сопротивление и был убит. Прокуратура признала факт правомерным.

   – Ты за прокуратуру не прячься! – казалось, что оправдания еще больше разозлили Пастрякова. – Что людям отвечать? Что все правильно? Милиция и дальше будет стрелять преступников где попало?

   Генерал молчал. Замгубернатора нес полную чепуху, причем судил о вещах, в которых совершенно ничего не смыслил. Послать бы его на три веселых буквы и уйти, а еще лучше – и вообще к нему не ходить, пусть сам приходит, если надо! Казалось бы, наступили новые времена: сброшены партийные оковы, УВД уже не структурное подразделение облисполкома, а самостоятельный орган, который напрямую подчиняется Москве, но...

   Так, да не так! Чиновники не дают обособиться, не отпускают, гнут под себя, не мытьем, так катаньем... По старой памяти пишут в бумагах: «Управление внутренних дел администрации Тиходонского края»... Вроде как сами себя успокаивают. Их понять нетрудно – выпустишь Крамского из рук, а завтра он вызовет по повестке гражданина Пастрякова П.С. и спросит: «А как вы, уважаемый, при двух мильенах старых рублей зарплаты ухитрились особняк за два миллиарда выстроить?» Да не только его придется об этом спрашивать: столько особняков построили, что язык распухнет... Можно понять местных чиновников, ох, можно!

   Только как тех, московских, понимать? Ведь если накатает губернатор или тот же Пастряков в центр бумагу: "Дескать, этот сукин сын Крамской работает плохо, отношения с руководством субъекта Федерации строить не умеет, просим дать ему пинка под мягкое место! ", то тут же и дадут. Значит, никому не нужна крепкая милицейская вертикаль, не нужен самостоятельный генерал Крамской ни местному руководству, ни московскому. Потому надо сидеть тихо и изображать почтительность к товарищу Пастрякову Павлу Сергеевичу. А он неспроста плетет всякую хренотень, нет, это подготовка, на кукан насаживает, а потом, когда деваться некуда будет, свой вопросик и задаст... Исполняй, господин генерал, реабилитируйся, доказывай лояльность!

   – Или есть у тебя такой офицер, – Пастряков заглянул в загодя приготовленную бумажку. – Коренев. Каргаполов про него говорил?

   – Говорил. Я дал поручение разобраться...

   – Гнать его надо, а не разбираться! – вскипел Пастряков. – То его судят, то он сидит, то коммерческие банки прикрывает... А ты все разбираешься!

   Крамской помялся. Результаты работы у Коренева были весьма высокие, но говорить об этом сейчас было явно не ко времени. Получится, что он защищает, а ждут ведь от него совсем другого... И все же генерал решился.

   – Что раньше было, за то его оправдали. Значит, ничего и не было. А с банком я поручил проверить.

   Крамской откашлялся и, отведя глаза в сторону, продолжил:

   – Оперативник он хороший, только чересчур прямолинейный. И жесткий. Часто палку перегибает. Но преступления раскрывает, убийц задерживает, организованные преступные группы выявляет...

   – А мнения и рекомендации руководства тебя уже не интересуют?

   Тон замгубернатора не предвещал ничего хорошего, и генерал понял, что сейчас он сам перегнул палку. Он был всего лишь шестеренкой в передаточном механизме команд с самого верха до рядовых исполнителей. И если он не станет выполнять своих обязанностей, его просто-напросто заменят. Мысли и переживания шестеренок никого не интересуют.

   – Я лично возьму проверку под контроль.

   – Вот и хорошо, – добродушно сказал Пастряков и улыбнулся. Крамской понял, что сейчас он и перейдет к самому главному.

   Действительно, оставив свое кресло и обойдя огромный полированный стол, Павел Сергеевич сел напротив, давая понять, что начинается доверительный разговор.

   – Хотя партию и разогнали, но состоялись мы как коммунисты. Так ведь?

   – Так, – настороженно кивнул генерал.

   – Тогда что хорошо было: поступила команда – закрыл глаза и исполняй! Не обсуждай, не сомневайся, не расспрашивай – делай! Так или не так?

   – Так, – повторил Крамской. Преамбула его очень насторожила. Судя по ней, ему предстояло что-то очень неприятное и навряд ли законное.

   – На этом и проверялись кадры. Преданного руководителя никогда в обиду не давали. Работу завалил, любовницу завел, проворовался – все равно спасали, вытягивали, хорошее место находили... Крамской непроизвольно тяжело вздохнул.

   – Придется и тебе испытание пройти на зрелость и выдержку.

   Белесые глаза замгубернатора сверлили генерала, пытаясь заглянуть ему в душу.

   – Есть такой осужденный Киршев. Его надо освободить. Я не знаю, как ты это сделаешь, решай сам, это твоя епархия...

   – Киршев?! – Крамской подпрыгнул.

   – Киршев. Мы все знаем. И все же его надо освободить.

   Генерал обмяк, будто из него вытащили позвоночник. Незаконные приказы, или, скорее, распоряжения; указания, встречались в Системе всегда. И не только в МВД, но и в советско-партийных органах, министерствах и ведомствах, колхозах и совхозах.

   Принять в партию в обход разнарядки. Есть. Выделить десять килограммов свинины, пятнадцать кур, барашка и два ящика водки для обеспечения отчетно-выборной конференции. Слушаюсь. Направить два проектных института на уборку картошки. Будет сделано. Выпустить судно в море без таможенного досмотра. Так точно. Пустить завод в эксплуатацию без очистных сооружений. Выполнено. Прекратить уголовное дело. Уже. Разбавить пестицидное молоко до нормы концентрации и пустить в продажу. Сделаем. На время визита упрятать всю шантрапу в КПЗ. Готово.

   Незаконные команды отдавались устно и в зависимости от степени незаконности были известны более или менее широкому, а иногда чрезвычайно узкому кругу лиц. И, что очень важно, они носили единичный характер и не делали погоду в деятельности того или иного ведомства. Когда все полетело в тартарары и развитие государства приняло явно выраженный криминальный характер, незаконные распоряжения стали не исключением из правил, а самим правилом.

   Приводными ремнями исполнительно-распорядительной машины любого уровня стали не законы и инструкции, а выгодные определенным лицам усмотрения, одинаково далекие и от закона, и от справедливости. Поскольку результаты происшедшего скрыть было невозможно, в обиход запустили оправдательную версию о нехватке «хороших» законов, с появлением которых все станет на свои места. А пока таковых не появилось, все – от рядового исполнителя до руководителя любого уровня играли по правилам игры без правил.

   Опер или следователь, начальник райотдела, прокурор, судья – разрешали материалы и дела не на основе несовершенных законов или эфемерного «внутреннего убеждения», а в соответствии с полученными указаниями начальства. По этому материалу – отказать, по тому – возбудить, этого арестовать, того освободить, этого направить в суд, того прекратить, этому дать условно, тому – реально...

   В такой обстановке рано или поздно могло поступить любое указание. В том числе и то, которое получил Крамской. Удивляться не приходилось. Такое поручение не дают абы кому, всяким незрелым псевдопринципиальным чистоплюям, которые могут истолковать высокое доверие как предложение соучаствовать в преступлении. Его могут высказать только тому, кого считают полностью и безоглядно своим; кто способен оценить степень доверия и проявить себя, доказав, что его воля, душа и совесть целиком и без остатка принадлежат начальству.

   А иначе зачем он нужен на своей должности? Найдем другого, понимающего... Потому «псевдопринципиальные чистоплюи» и не способны долго занимать высокие кресла, Система их выдавливает, выкидывает на обочину, как и любой другой отработанный человеческий материал. А самое страшное для начальника – оказаться на свалке сломанных карьер и искореженных судеб, где можно встретиться с теми, кого собственноручно сюда отправлял... Потому отказаться от такого поручения нельзя. И даже усомниться в нем невозможно. Надо или сразу плюнуть сквозь зубы и хлопнуть дверью, или исполнять. Точно и в срок.

   Вернувшись в управление, генерал не пошел к себе, а завернул в тупичок в конце коридора и зашел в кабинет, расположенный рядом с запасной лестницей.

   Площадь кабинета была не больше восьми метров. Двухтумбовый стол, казенный, с матовыми стеклами шкаф, облупленный сейф, несколько неудобных стульев, в углу двухпудовая гиря со стертой до металла краской на ручке. За столом сидел невысокий коренастый подполковник в аккуратно пригнанном и тщательно отглаженном мундире. Это был многолетний руководитель спецгруппы «Финал» Владимир Михайлович Викентьев.

   – Здравия желаю, товарищ генерал, – несколько удивленно произнес подполковник, поднимаясь навстречу вошедшему. Начальник УВД нечасто ходит по кабинетам сотрудников.

   – Садись, садись, Михайлович, – неофициальным тоном проговорил генерал, опускаясь на жесткий стул. Помедлив, Викентьев все же сел на свое место. Получалось, что это он принимает начальника управления, хотя всегда было, да и могло быть только наоборот.

   – Голова кругом идет, Михайлыч, – пожаловался Крамской. – Такой гвоздь нам забили, не знаю, как и вытаскивать...

   Викентьев смотрел на генерала пронзительноголубыми глазами и молчал, ожидая продолжения. Выдержка у подполковника была отменная, да и решительности не занимать: в прежние времена, когда он командовал колонией и подавил вспыхнувший там бунт, его прозвали Железный Кулак. Время прошло, а прозвище осталось.

   – Короче, поступила команда освободить Киршева. Помнишь такого?

   – Конечно, – подполковник кивнул, продемонстрировав на миг безупречный пробор. – «Черные колготки». У меня руки чесались пустить этого гада в расход. Как его можно освободить?

   – Так. Взять и выпустить. Внаглую.

   Много лет назад Крамской начинал рядовым опером и прекрасно владел терминологией подучетного контингента. Изысканной речи за последующие десятилетия он так и не обучился, впрочем, это от него и не требовалось.

   – Кто ж его пропустит из особого блока? Без указа о помиловании, нового приговора или постановления прокурора об этапировании?

   Викентьев пока не вникал в морально-этическую сторону проблемы, его интересовала только техника.

   – Пропустят только в одном случае, – Крамской с силой потер виски. Он отводил взгляд в сторону и явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Если его заберет «Финал»...

   Действительно, предписание о передаче смертника спецгруппе подписывает Крамской, вручает его дежурному особого блока Степнянской тюрьмы Викентьев. Он же получает приговоренного, сажает в спецавтозак и увозит в точку исполнения.

   Для подполковника кое-что стало проясняться, хотя о главном он не мог и подумать.

   – А что потом?

   – Потом передать его встречающим, составить акт об исполнении, и все...

   – Встречающие исключены! – по инерции категорически сказал Викентьев, как будто они уже обсуждали детали утвержденной операции и его важнейшей задачей, как обычно, была забота о безопасности сотрудников. – Если будет известно время перевозки, группу могут побить по дороге, и дело с концом! Так для них надежней. И концы в воду!

   Крамской кивнул. Несмотря на уровень, с которого спускалась команда, такого результата исключать нельзя. Потому что Викентьев будет работать на совсем другом уровне и с совсем другими людьми. Одно дело кабинет заместителя губернатора, и совсем другое – пустое и темное загородное шоссе.

   – Пожалуй, что так. Значит, просто пинок под жопу – и пошел!

   – Опять черные колготки искать? – теперь пришла пора моральной оценки проблемы.

   – Владимир Михайлович! – строго произнес генерал. Будто прикрикнул за неуместное ерничество.

   Но Викентьев пер на рожон.

   – Ах да, извините. Сейчас ведь лето, колготки не носят. Придется ему, бедняге, до осени ждать...

   – Кончай, Михайлыч, подъебывать... Это я и сам умею. Меня на вилы взяли, я тебя беру...

   Крамской согнулся, упершись локтями в колени, и рассматривал изрядно потертый линолеум. Сейчас перед Викентьевым сидел не начальник УВД и не генерал, а усталый, загнанный в угол мужик.

   – Никогда не думал, что придется убийц выпускать, да видишь, какие времена наступили...

   – Времена всегда одинаковые, – потупившись и медленно выговаривая слова, произнес Викентьев. – Кто вас может заставить?

   Он на миг замолчал и продолжил уже совершенно другим тоном:

   – Или меня? Кто меня заставит? – Теперь пронзительные глаза вызывающе буравили начальника управления. – Да я встал, послал всех на хуй и ушел! На пенсию. Дальше что?

   В голосе подполковника отчетливо слышался вызов, который он не считал нужным скрывать.

   Действительно, уходя с должности, подполковник теряет гораздо меньше, чем генерал. Несоизмеримо меньше. И сейчас Викентьев готов сделать этот шаг. Потому что иначе ему придется идти по колено в дерьме. Нет, по шею. Поддельные документы, фальсификация исполнения, самые неожиданные неблагоприятные повороты этой грязной истории – все ляжет именно на него. Он наглотается дерьма вдоволь. А что взамен? Генерал Крамской сохранит должность и связанные с нею власть, влияние, возможности, уважение, авторитет. Вряд ли подполковник может считать такой обмен равноценным.

   – Сколько ты меня знаешь? – опустив голову, спросил Крамской. – По-моему, двадцать пять лет...

   – Двадцать семь, – поправил подполковник. Судя по небрежности тона и отстраненности во взгляде, он уже принял решение.

   – За эти годы и мне, и тебе много раз приходилось поступать не так, как хочется, верно?

   – Верно.

   – За мной пятитысячный гарнизон, огромный управленческий аппарат, сотни подхалимов. Но никто не может сделать того, что сейчас требуется. Это можешь только ты. И я прошу тебя...

   Черт! Крамской для подчиненных Бог, царь и воинский начальник. Причем без всякого юмора и преувеличений. Принцип единоначалия – куда тут денешься... Он принимает на службу и увольняет, повышает и понижает в должности, присваивает звания, дает квартиры, представляет к наградам, отдает под суд, вся жизнь сотрудников в его руках! И когда всемогущий генерал обращается со смиренной просьбой к подчиненному, да еще давит на человеческие чувства, отказать невозможно. По крайней мере, Викентьев не смог это сделать.

   Отстраненность в облике подполковника исчезла. Его снова интересовала техническая сторона вопроса.

   – Значит, фиктивное предписание, поддельный акт... Могилу можно не имитировать, никто проверять не станет. А эти бумаги?

   – Сколько раз проверяли «Финал»? – спросил Крамской. Он уже понял, что Викентьев согласился, и в голосе вновь прорезались генеральские нотки.

   – Два... В семьдесят девятом и девяносто первом. Но тогда Ромов рапорт писал, будто Сергеев с Поповым хотели смертника отпустить. Участковый, Лунин его фамилия.

   – Да помню я... Только сейчас писать некому, да и проверять тоже – спецкомиссии МВД СССР давно нет. Тем более СК думают вообще отменять, тогда все документы вообще в огонь уйдут!

   В наступившей тишине слышалось тяжелое дыхание Викентьева.

   – Всю группу, естественно, не собираем... Едем я, Попов и Шитов, – подполковник вслух прорабатывал детали. – Шитова в курс не вводим. А вот Попов... Он с сомнением покрутил головой.

   – Поезжай, поговори с ним. Только аккуратно. Что он от меня захочет, я сделаю. И тебе подберу полковничью должность в УИНе.

   – Дело разве в должности, – вздохнул Викентьев. – В душе дело. Что-то остохреневает мне все...

   Человек, руководящий процессом исполнения смертной казни, впервые в жизни вспомнил о душе.


* * *

   Проба «спутников» прошла успешно. Хотя Алекс и опасался работать в полную силу, Светка исходила криками и стонами, а он чувствовал себя половым гигантом, и это приносило дополнительное, ранее неизвестное, острое ощущение. Потом он тревожно осмотрел чуть побаливающий инструмент, но все было в порядке, швы остались целы.

   – При обкатке больше шестидесяти кэмэ выжимать нельзя, зато потом – гони на сколько хочешь, – многозначительно сказал он. – Так что в следующий раз я тебе еще похлеще устрою!

   – Ох, ох...

   Светка еще не могла поддерживать разговор. Она бессильно распласталась поперек кровати и только через несколько минут пришла в себя.

   – Ух, здорово... Два шарика куда лучше... Не то что у Кривули!

   Алекс нахмурился.

   – Давай забывай про это!

   Неожиданно раздался звонок в дверь. «Кого могло принести в час ночи?»

   – недовольно подумал Алекс. Оказалось, что принесло только что упомянутого Кривулю.

   – Побазарить надо, – с порога буркнул массажист. Он выглядел мрачным и озабоченным. Алекс тоже хотел поговорить – Что это за подлянка – принести в дом вместо безобидных железок обрезы и пушки?!

   – Давай побазарим, – он провел приятеля на кухню, опустился на тяжелый табурет и молча ждал. Раз такое дело, пусть первым начнет.

   – Ну и влетели! – сразу сообщил Кривуля, опускаясь на жесткий неустойчивый стул. – Ты нас здорово подставил...

   – Я?! – возмутился Алекс. – Что я такого сделал?

   – То! Твой Желтый, оказывается, большая шишка! Заказ на него не приняли, хотели нас ему сдать на разборку! Соображаешь, какой тут будет разбор? С трудом согласились за десять «тонн» «зелени» включить тормоза и разойтись.

   От возмущения Алекс чуть не упал с табурета.

   – Постой, постой... Кто кого подставил? Это ведь ты предложил! «Чужими руками, ты и знать ничего не будешь, только деньги плати!» Кто так говорил?

   – Я говорил. Но я же не знал, что он не простой мужик! А ты должен был знать и предупредить! Тогда все по-другому делалось бы!

   – А я откуда что знал? Ты же у нас мудрый! Вот и делал бы как правильно!

   На кухню выглянула замотанная в простыню Светка.

   – Чего вы тут орете?

   – Не твое дело! – вызверился на нее Алекс. – Иди оденься, ходишь, как шалава!

   Пожав плечами, девушка ушла в ванную. Полилась вода. Алекс сразу вспомнил, что лежит под ванной в газетном свертке.

   – Я на тебя понадеялся... «Кенты, кореша, друг за друга мазу тянем»... Говорил?

   – Да чего ты заладил одно и то же! Говорил, говорил... Я и не отказываюсь...

   – А что ты мне вместо карданных валов положил?!

   Кривуля пронзил Алекса угрожающим взглядом.

   – Зачем трогал?!

   – Вода пролилась, сверток намок, думал просушить, чтоб не заржавело... Угроза во взгляде исчезла.

   – Я их недаром принес. Вещи нужные. Вот сейчас и пригодятся.

   – Зачем пригодятся?!

   Кривуля встал, тяжело вышел в коридор, выглянул, что делает Светка, и, плотно притворив дверь, вернулся.

   – Значит, расклад получается такой. Желтого ты сейчас не достанешь. Да он тебе и на хер не нужен. Вместо этого сраного рынка я тебе нашел другое дело. Там ты и на бабки подымешься, и вообще...

   – А квартира? Он грозился квартиру отобрать!

   – Херня. Ничего он не сделает. Поверь мне – ничего. А если попытается

   – грохнут его без звука, кто б он ни был, за это я отвечаю...

   От Кривули исходила такая сила убеждения и такая расслабляющая волна, что Алекс сразу поверил ему и мгновенно успокоился.

   – Но надо из этой запутки вылезти. Эти долбаные киллеры... Хер их знает, что у них на уме! Может, и вправду хотели Желтому сдать, а может развели Каратиста, как лоха... Кстати, очень похоже. Если б повезли на кладбище мочить, так и замочили бы. А они стали ему фокусы показывать...

   – Что за фокусы?

   – Потом как-нибудь... – отмахнулся Кривуля. – Так вот, выйти на нас и Желтый, и эти хрены моржовые могут только через Каратиста. Значит...

   Кривуля многозначительно замолчал, но выражение его лица не допускало двояких толкований.

   – Что «значит»? – переспросил Алекс.

   – То и значит! Он сам во всем виноват! Ведь он же нашел этих хренов! Он подставился! И нас подставил! И на десять тысяч баксов согласился! У тебя есть столько?

   Алекс покачал головой.

   – И у меня нет. И потом, если даже напрячься и отдать, они все равно доить будут. Это закон: где легко взяли, туда обязательно еще раз придут!

   – Так что же делать? – заторможенно спросил Алекс. Он уже все понял, но надеялся, что понял не так. Не может быть, чтобы друг напрямик предложил ему такое!

   – Каратиста надо списать. Ну, грохнуть. Не бойсь, основное я сам сделаю. Ты только за рулем посидишь... Тачка на ходу?

   Алекс кивнул.

   – Я же никогда... Я не умею...

   – Тебе ничего уметь и не надо. Главное, силу духа проявить. Заодно и испытание пройдешь. Ну, на то дело, где бабок будет много... Алекс сглотнул вязкую слюну:

   – А ты сможешь?

   Кривуля кивнул:

   – Это нетрудно. Славик при мне знаешь скольких грохнул... Да и я, если честно... Внезапно он оборвал свои откровения.

   – Жрать охота. Скажи Светке, пусть сготовит чего-нибудь... Я уже домой не пойду. У тебя переночую. Лады?

   – Лады. Только...

   – Чего? – удивился массажист.

   – Мы со Светкой решили по-серьезному. Так что ты ее больше не трогай. На полу ляжешь... Кривуля присвистнул и весело улыбнулся:

   – Ну вы даете! Раз так, то ладно.

   Пока Светка возилась на кухне, Кривуля, задернув занавеску, разложил на тахте свой арсенал. Отобрав детали пистолетов и бурча что-то себе под нос, он сноровисто соединил ствол с затвором, вставил пружину, надел и повернул до щелчка запирающую втулку, надел кожух на направляющие пазы рамки, вставил и закрепил защелку... По одному вщелкнул в широкую обойму восемь патронов, резко вогнал магазин в рукоятку, передернул затвор и осторожно спустил курок на предохранительный взвод.

   – Готово! – Он вскинул руку и прицелился в телевизор.

   – Откуда это? – спросил Алекс. Вид готового к бою оружия будоражил и возбуждал его.

   – Еще с тех времен, – ответил Кривуля, и Алексу показалось, что в голосе проскользнули печальные нотки, как у стариков, когда они вспоминают о счастливой молодости.

   – Дай-ка мне...

   – Держи, – Кривуля протянул пистолет рукояткой вперед.

   – Какой это? – Алекс взвесил оружие на ладони, потом навел на окно.

   – «ТТ». Очень мощная машина. Два стальных листа прошибает, я пробовал. А иногда и три. Научить?

   Алекс кивнул. Кривуля показал, как вынимать и вставлять обойму, как досылать патрон, как взводить и спускать курок. Алексу все это очень нравилось, он пробовал вскидывать руку и щелкать курком в тот момент, когда мушка совмещалась с переплетом оконной рамы.

   – Этот завтра «светить» не будем, – сказал вдруг Кривуля. И пояснил:

   – Придется выкинуть, чтобы паленый ствол при себе не держать. Жалко, хорошая вещь... Лучше обрез попробуем. Ну-ка, садись сюда... Усадив товарища на тахту, массажист ладонью вымерял расстояние.

   – Так, заднее сиденье полтора метра... Он сидит, где ты, а я здесь. Обрез в сумке, сумка в ногах. Раз! Нет, не пойдет... Давай я чуть дальше отсяду... Раз! Черт, не получается...

   Расстояние между Кривулей и изображающим жертву Алексом было слишком маленьким, чтобы развернуть руку с обрезом.

   – Может, его рядом с тобой посадить? – вслух размышлял массажист. – А я сзади... Так удобней, но тогда все вперед полетит! Ты обхезаешься с непривычки, а хуже то, что машину не отмоешь... Может, ты сзади сядешь? Ты потоньше, и рука у тебя короче...

   – Нет, как, ты что... Я не могу!

   – Ах да... Ты шофер, и дело твое телячье... Крепче за баранку держись, шофер... Придумал!

   Кривуля довольно потер руки:

   – Мы приехали, и ты выходишь первым. Давай. Поворачивайся и выходи. Алекс повернулся на тахте и подался вперед. В тот же миг в затылок ему уперся ствол обреза, тихо щелкнул ударник.

   – Отлично! Самое то! – веселился массажист. – Еще одну вещь подработаем, и все... Плоскогубцы есть?

   – Зачем?

   – Затем, что в винтовочных патронах заряд охеренный! Они на несколько километров бьют. Ему на хер голову разнесет! А мне может руку оторвать: оно ж на весу, без приклада. Надо пороху отсыпать маленько...

   Алекс принес плоскогубцы. Вытащить пулю оказалось нелегким делом: плоскогубцы срывались, оставляя на гладкой поверхности глубокие царапины. Наконец Кривуле удалось расшатать ее и выдернуть, как больной зуб. На клочок газеты он высыпал заряд. Кучка черных цилиндриков безобидно блестела в электрическом свете.

   – Вот так! – часть пороха вернулась обратно в гильзу. – А остальное высыпь в сортир.

   Вставив пулю на место. Кривуля обжал плоскогубцами горлышко гильзы, попробовал пальцем.

   – Сойдет!

   И заговорщически подмигнул:

   – Ну что, хавка готова?

   С кухни аппетитно пахло жареным: Светка приготовила картошку в яйцах. Видавшая виды чугунная сковорода многообещающе шкворчала, но Алексу кусок в горло не шел. Зато Кривуля с аппетитом поел и выпил полстаканчика водки.

   – Тяжелый сегодня получился день, – он сыто отрыгнул. – Новости по телеку не смотрели?

   – Нет, – ответил Алекс. – Чего там смотреть...

   – Ну завтра поглядим! – снова подмигнул массажист. – Пошли спать!

   – Ты на полу! – напомнил хозяин. И, улучив момент, шепнул Светке: – Помнишь, что мы решили? С Кривулей никаких дел!

   – Конечно, помню! – обиженно ответила она. – За кого ты меня держишь? Но когда через пять минут Алекс вышел из ванной, он увидел знакомую сцену: Светка стояла раком и тихо верещала, а Кривуля, пристроившись сзади, насаживал ее на себя короткими и мощными рывками. Правда, происходило все это не на тахте, как обычно, а на полу, так что выдвинутое им условие было выполнено ровно наполовину.

   На тахте лежал заряженный пистолет и обрез. Простое нажатие пальцем превращает человека в труп. Но ни Кривуля, ни Светка этого не заслужили. Настукать бабе по голове – это дело другое...

   Подойдя вплотную, Алекс некоторое время наблюдал «сеанс», а потом, разгорячившись, как обычно, зашел спереди и тоже включился в игру. Групповуха прошла по наезженному сценарию. Только когда все закончилось, он дал Светке затрещину.

   – У, курва, без блядства не можешь!

   – Нашел крайнюю, – обиделась она. – Вовка поставил, я и стою! Мое дело маленькое, между собой разбирайтесь!

   В ее словах имелся известный резон, но разбираться с Кривулей не хотелось, у них были дела поважней Светки. Тем более если уезжать из Тиходонска не придется, то и на хер ему она по-серьезному нужна! Пусть подсасывает понемногу, и дело с концом. А больше от нее ничего и не требуется.

   В итоге ночевать все трое улеглись на тахте, как и раньше.


* * *

   В утренних новостях передали про совершенные убийства и про визитные карточки Колдуна, оставленные на трупах. Кривуля слушал внимательно, и казалось, что сообщение улучшило ему настроение.

   – Теперь забегают, зашевелятся, – довольно проговорил он. – А то совсем обнаглела всякая шелупень! Порядок забыли, а без порядка нельзя... Теперь Колдун вам порядок наведет!

   – Какой там порядок! Валить всех подряд и визитки подкладывать – это порядок? – не согласился Алекс.

   – А вот какой, – массажист хитро прищурился. – Если, например, к твоему сраному Желтому позвонит Колдун и скажет, чтоб он тебя оставил в покое... Как думаешь, послушается?

   – Наверно. Страх-то свое берет!

   – Вот тогда и есть порядок, когда кого-то одного слушаются!

   Алекс недоверчиво скривил губы:

   – Про Севера знаешь? Он весь рынок держит. Неужели он какого-то Колдуна слушать станет?

   Кривуля загадочно улыбнулся:

   – Погоди. Еще не вечер... Надо было собираться, и болтовня закончилась сама собой.

   – Ну, тряхнем стариной! – напутствовал сам себя массажист, укладывая в хозяйственную сумку обрез. Туда же он сунул и «ТТ».

   – Сумку поставишь на пол сзади, у левой дверцы. А пистолет держи при себе – за поясом или за пазухой. Хотя... Пока нет привычки, не надо... Привяжи веревку под сиденьем и вложи туда. Но не очень далеко, чтобы достать быстро...

   – А может, не брать? Зачем он мне?

   В Алексе боролись интерес к оружию и страх. Но, к его удивлению, их силы были равны. Тяга к пистолету даже перевешивала.

   – На дело всегда надо идти с пушкой. Приучайся. А если я скажу – стреляй! Без минжевки и вопросов. Иначе я сам засажу тебе «маслину» в башку.

   – Понял, – кивнул Алекс.

   – Жди меня через час по ту сторону парка. А потом делай то, что я скажу. И не бзди! Понял?

   Алекс молча кивнул.

   Кривуля тихо подошел к двери и резко распахнул ее. Но в коридоре никого не было. На кухне лилась вода и гремели тарелки.

   – Я пошел...

   На работу он пришел около половины десятого, Каратист в джинсах и обтягивающей торс синей рубахе уже слонялся у главного входа. Вид у него был далеко не геройский.

   – Слыхал? Троих за ночь завалили... Вот так и меня могут в любой момент...

   Они как раз проходили мимо вахты, тетя Нина услышала и оторвалась от вязания.

   – Чего тебя могут, Сережа? Что-то на тебе лица нет!

   Каратист хотел прошмыгнуть мимо, но Кривуля остановился и поддержал разговор.

   – Грозят нашему Сережке. Убить обещают. Вот он и боится. Кругом ведь то одного убьют, то другого.

   – Не говорите! – тетя Нина всплеснула руками. – Раньше такого не было! А за что же тебя-то?

   Но Кривуля продолжил движение.

   – Зачем ты ей сказал? – спросил Сергей. – Она ведь всем разболтает!

   – И хорошо. Чем больше знают, тем лучше. Не ты ведь кого-то шлепнуть собираешься, а тебя. Чего тебе опасаться? А если до тех козлов дойдет, что все знают, то, может, поопасятся...

   В длинном коридоре Сергей с помощью Кривули рассказал об угрозах убийством еще двум знакомым. Потом Вовчик сделал ему короткий расслабляющий массаж и прошептал, наклонившись к самому уху:

   – Сейчас выходишь, ни с кем больше не базаришь, идешь по Соляному спуску на набережную, садишься на скамейку и ждешь меня. Понял?

   Он умел говорить очень убедительно и доходчиво.

   – Понял, – ответил Каратист почему-то тоже шепотом.

   Алекс взял со стоянки свою древнюю «копейку», на которой в последнее время не ездил, чтобы не тратиться на бензин. Сумку он поставил там, где сказал Кривуля, пистолет сунул за пояс и прикрыл выпущенной из брюк рубашкой. По собственной инициативе застелил заднее сиденье разрезанным полиэтиленовым мешком. Точно в назначенное время он подъехал к условленному месту. Вовчик наверняка выйдет через свою дверь, прочешет сквозняком через парк и, никем не замеченный, сядет в машину. Как в крутой кинушке.

   Происходящее нравилось Алексу все больше и больше. Это не торговля овощами с постоянными унижениями от шефа. Пистолет холодил живот и вселял чувство уверенности. Сейчас он не боялся никого. И то, что должно было произойти, его не страшило. В конце концов, жизнь делала новую петлю, и эта новизна обещала крутые перемены. Между деревьями показался Кривуля.

   Каратист ждал, где и было сказано. Он сунулся к передней дверце, но Алекс покачал головой.

   – Там замок барахлит. Садись назад.

   – Куда мы едем? – едва ввалившись в салон, сразу же спросил он. – До «стрелки» час. Чего делать будем?

   – Не мандражируй, – спокойно произнес Кривуля. – Лучше поздоровайся с Алексом.

   – Здорово, братан! – послушно сказал тот. Алекс понял, что он выполнит и другие указания Кривули.

   – Твоим кентам «стрелка» уже перебита. Сейчас выедем на Левый берег, встретимся с авторитетами, они нас и разведут по понятиям... Все будет нормаль. Как ни прикидывай, мы им ни за что не должны. Наоборот, можно за «наезд» с них получить.

   – Ну их... Лишь бы отстали.

   Каратист сразу успокоился и поудобней устроился на сиденье.

   – Чего тут такое скользкое... Пленка какая-то...

   – Продавать тачку буду. Чтоб чехлы не терлись.

   Каратист добродушно рассмеялся:

   – Тут такие ценные чехлы... Он явно ничего не подозревал.

   Машина въехала на мост. Внизу расстилалась покрытая рябью водная гладь, неспешно шла по течению длинная самоходка, у причальной стенки пассажирского порта стояли белые двух – и трехпалубные теплоходы. Впереди ожидала гостей зона отдыха и развлечений: пляжи, кафе, бары, пивные, мороженицы, рестораны, сауны, бильярдные, базы отдыха, прокат лодок, катание на лошадях и десятки других больших и маленьких удовольствий на все вкусы и на любой размер кошелька. Кроме, конечно, очень уж тощего.

   Мост закончился, и машина вывернула на Левобережное шоссе. Обычно здесь дежурили гаишники, но Алекса это не тревожило: сзади сидит Кривуля, а он знает, что делать, и в случае необходимости и его научит, как надо поступать. Сейчас он был готов выполнить любую команду товарища, и если тот крикнет: "Бей! ", то Алекс не задумываясь выхватит пистолет и поднимет стрельбу. Такое состояние удивляло: как будто хорошо выпил или покурил плана...

   Через несколько километров рестораны и кафе закончились, а базы отдыха еще не начались.

   – Сворачивай, – сказал Кривуля. Вправо отходила хорошо укатанная грунтовка, и Алекс свернул на нее. Здесь на первый взгляд было пустынно, хотя тут и там просвечивали сквозь не успевшую загустеть листву вроде бы пустые машины.

   – Сплошное порево, – с завистью сказал Каратист, и нельзя сказать, чтобы он здорово ошибался.

   Раскачиваясь на ухабах, «копейка» приблизилась к озеру и принялась объезжать его. Когда-то здесь был песчаный карьер, потом котлован наполнили водой многочисленные ключи. Озеро получилось холодным и очень глубоким.

   – Давай вот сюда...

   Алекс снова повернул руль вправо и, подъехав почти к самому берегу, остановился. Сердце у него оглушительно забилось, почти выскакивая из груди. Скорей бы!

   – Мы первые! – удивился Каратист.

   – Ничего, – ответил Кривуля, и голос у него стал напряженным. – Давай выйдем.

   Алекс обеими руками вцепился в руль.

   – Да чего там делать... Лучше здесь посидим. Ты скажи, что им говорить... А чего у тебя в сумке?

   – Удочка, – Кривуля кряхтя расстегивал «молнию». – Чтоб не бросаться в глаза...

   – Как так?.. Значит, и у них у всех удочки будут?

   – Конечно! Неужели непонятно, что нельзя просто так торчать у всех на виду! А что говорить, я тебе там скажу, чтобы Алекс не слышал. Зачем ему лишний сор в мозгах... Выходи!

   – Странно это все...

   Каратист открыл дверцу. Алекс впился в руль так, будто ждал лобового удара. Кривуля никак не мог подцепить опиленную шейку приклада. Каратист высунул из кабины ноги и подался вперед. Кривуля ухватил наконец обрез и вытянул руку. Он замешкался на долю секунды: Каратист уже вставал, и вместо затылка напротив дульного среза оказалась могучая шея. Кривуля нажал спуск. Обрез хлопнул, Каратист упал на колени и дико закричал.

   – Мочи его! – приказал Кривуля, дергая тугой затвор. Алекс выскочил и стал обегать машину, шаря ладонью по животу, но пистолета не находил: он провалился в штанину и застрял где-то на уровне щиколотки.

   Каратист вскочил и, не разбирая дороги, помчался, как раненый лось. Слышался тяжелый топот и треск ломающихся веток. Кривуля тяжело выкарабкался наружу, передернул наконец затвор и стал целиться. Синяя рубашка мелькала в кустарнике уже метрах в тридцати. Второй выстрел по сравнению с первым показался орудийным залпом. Но Каратист продолжал бежать.

   – Быстро за ним! Не упускать!

   Но «ТТ» намертво застрял в сужении штанины, Алекс не мог вытащить его снизу, да и бежать с такой гирей на ноге тоже не мог.

   – За ним, пристрелю! – Кривуля наставил на него обрез. Лицо массажиста было страшным.

   – Ты что, Вовчик, не надо, я сейчас...

   Трясущимися руками Алекс расстегнул ремень, спустил брюки и добрался наконец до пистолета. Придерживая расстегнутые штаны левой рукой, он кинулся в погоню. Синей рубашки уже видно не было, но он бежал наудачу, сохраняя выбранное направление. Хотелось освободить правую руку, чтобы засупониться, но куда деть оружие? Он попытался взять его в зубы, но пистолет оказался довольно толстым и выскальзывал. Внезапно он наткнулся на мелкое болотце, пришлось огибать его, но все равно ноги по колено оказались испачканными черной, противно пахнущей жижей.

   Вдруг заросли поредели и закончились: здесь левобережье пересекала высоченная железнодорожная насыпь. Метрах в ста по ней, срываясь и падая, карабкался Каратист.

   Алекс прицелился. Рука дрожала, мушка прыгала и не хотела совмещаться с синей фигуркой. Он подхватил рукоятку левой, это помогло не очень сильно, к тому же свалились штаны, но он не обратил на это внимания. Расстояние явно было чересчур большим, но Алекс решил стрелять: для очистки совести и отчета перед Кривулей.

   Три выстрела громом разорвали безмятежную тишину и эхом отразились от насыпи. Каратиста они только подхлестнули. Синяя фигурка на четвереньках достигла вершины и скрылась за гребнем. Алекс вздохнул. Он сделал все, что от него требовалось. Точнее – все, что мог. Положив пистолет на землю, он застегнул наконец брюки и двинулся в обратный путь. Вопреки всем виденным фильмам, «ТТ» не хотел держаться за поясом – ни на животе, ни за спиной, норовя провалиться внутрь. В конце концов Алекс зажал его в руке.

   Он плохо ориентировался и заплутал среди одинаковых березовых стволов и однотипного кустарника. Раздвинув очередную преграду, он наткнулся на лакированный борт какой-то иномарки. Дверцы были открыты, совершенно голая девушка устраивалась поперек на заднем сиденье, а здоровенный бугай со спущенными до колен брюками нетерпеливо дожидался, когда она примет нужное положение. Он резко развернулся на шум, и, встретившись с ним глазами, Алекс пожалел, что не обошел эту полянку стороной. Но выражение лица у здоровяка тут же изменилось. На нем отчетливо проступил страх.

   – Я ничего, брат, я не при делах, – поспешно сказал он и попятился.

   И тут в напряженном мозгу Алекса что-то заклинило.

   – Что «ничего», паскуда! – подскочив, он неловко ударил бугая ногой по бедру. – Ты что тачку на дороге поставил, людям пройти не даешь?!

   – Щас уберу, брат, не волнуйся... Только не волнуйся... Все хорошо... Я стою тихо... В твои дела не лезу, сейчас уезжаю, если что – ментам ничего не говорю...

   Мозги стали на место, и Алекс бросился наутек. Только сейчас до него дошло, что пальба в зоне отдыха не могла пройти незамеченной, и сюда, наверное, несутся десятки милицейских машин, все дороги перекрываются, вот-вот начнется прочесывание местности... Его охватила паника.

   Но когда он наконец добрался до своей «копейки», Кривуля спокойно стоял на коленях и рассматривал землю.

   – Ну что? – как ни в чем не бывало спросил он.

   – Не попал, – ответил Алекс. – Надо сваливать отсюда! Вдруг менты налетят!

   Кривуля встал.

   – Ну и что? Обрез я в воду закинул, тут метров тридцать, хрен найдут. Пушку заверни во что-нибудь и сунь в дупло. Вон, видишь кривой дуб – место приметное. Потом заберем. Только вытри ее на всякий случай... Алекс сделал то, что сказал напарник.

   – А чего ты на земле искал?

   – Кровь смотрел. Он когда шею зажал, из-под ладони брызгало. Да и чувствовал я, что попал... Мало пороха оставил, вот так и получилось... Может, пробежит в горячке с километр, да копыта отбросит...

   – Не похоже.

   – Ладно, поедем. Доберемся до телефона, я позвоню. Никуда он не денется!

   Кривуля усмехнулся и осмотрел Алекса с ног до головы.

   – А ты молодец! Почти все правильно делал. Только с пушкой наборонил, но это с непривычки. Я тебе покажу, как ее носить. Вымойся в озере, да поедем. А то видок у тебя!

   Через полчаса они вернулись в город. У первого же телефона-автомата Кривуля приказал остановиться. Оглянувшись и прикрывая собой диск, он набрал номер Координатора. Тот оказался дома. Повезло: некоторые сообщения не стоит передавать через пейджинговый диспетчерский центр.

   – Собери всех на Левый берег, за железнодорожную насыпь, район баз отдыха. Там прячется парень, рост метра два, здоровый, в джинсах и синей рубашке. Кличка Каратист. Его легко найти: он ранен в шею. Вариант ноль. Кто сделает, получит штуку баксов.

   – Понято, – прилежно ответил Координатор.

   Вариант ноль означал ликвидацию. Кривуля вернулся в машину. Они поехали дальше. Никакого оживления милицейских патрулей не наблюдалось.

   – А ты боялся, – укоризненно произнес Кривуля. – Сейчас знаешь, сколько шмаляют? Они выедут только тогда, когда уже конкретная заява: убитые, раненые... И уже перед тем, как выйти из машины, спросил:

   – Ну и как? Понравилось тебе быть бандитом?

   – Да, – не задумываясь, ответил Алекс и не покривил душой.

   Он уже окончательно успокоился. Бандитская жизнь оказалась веселой, интересной и почти совсем не страшной.


* * *

   Имя Колдуна наводило в городе ужас. В газетных статьях о трех загадочных убийствах недостаток информации компенсировался догадками, предположениями, слухами и прямыми выдумками. Появились интервью с анонимными источниками, которые поведали леденящие душу подробности о банде и ее главаре. Людская молва приписала им все наиболее тяжкие и нашумевшие преступления последнего времени, которые остались нераскрытыми. Слоняра бился в истерике и требовал охраны, соваться в больницу с оружием братва не решалась, опасаясь милиции, а без оружия охранять друга отказывалась из страха перед Колдуном. В конце концов раненого «спортсмена» взялся охранять СОБР, который не боялся никого и ничего.

   О Колдуне говорили на коммунальных кухнях Богатяновки, в овощных, мясных и рыбных рядах Центрального, да и всех остальных рынков, шушукались в разбитых муниципальных троллейбусах и комфортабельных частных автобусах, болтали в супермаркете, в скверах и уютных внутренних двориках Большого проспекта, в шашлычных Левого берега, в школах и институтах.

   Много разговоров ходило в бандитско-воровском мире, но там они велись вполголоса, с оглядкой и только с близкими знакомыми, ибо все хорошо знали, что лишнее, неловкое или не вовремя сказанное слово может стоить языка, а то и головы. Сходились в одном: действует кто-то из «новых», превосходящий по наглости, дерзости, жестокости и беспределу даже печально знаменитого Амбала. Авторитеты почувствовали себя неуютно: если кто-то хочет утвердиться на Олимпе, он начинает с расстрела небожителей. Каждый авторитетный труп – это расчищенное место, с одной стороны, и очередная ступенька к славе – с другой. К тому же каждый понимал: связка «Ломовик – Бычок – Боксер» образовалась не случайно, значит, бригада где-то перешла дорогу Колдуну. А Боксер стал предостережением другим бригадирам – тут уровнем «солдат» не заканчивается... Встревоженная братва потеряла обычную невозмутимость.

   – В глаза стреляют, надо же, волки...

   – Ты еще попади в глаза-то. Дело непростое... Видать, снайперы у него...

   – Снайперы! Боксеру небось не попали!

   – И чего, легче ему, что ли?

   Хромой, помня о судьбе Васьки и Земели, всерьез озаботился и не пожелал доводить связку «пацаны – бригадир» до логического конца. Подобно травленым зверям старой школы, он принял радикальное решение и теперь не выходил из дома, который окружил двойным кольцом охраны. Так же поступил и Крест. Север запираться в четырех стенах не стал, но теперь поддевал под пиджак пулезащитный жилет, забыв, что раньше смеялся над такой полумерой.

   «Спортсмены» хотя и провозглашали полную самостоятельность и независимость от воров, но перенимали многие их привычки – когда в городе вспыхивали эпидемии отстрелов, они не только переставали выходить в город, но и переселялись в глубокие многоярусные подвалы, потому что лучше «старых» представляли возможности гранатомета «муха» или пластиковой взрывчатки. К счастью, в городе были сильны традиции и таких эпидемий на всеобщей памяти было всего две. К тому же не всякий способен позволить себе спрятаться от текущей жизни, потому что эта самая жизнь может уйти вперед, а ты отстанешь: и объекты отберут, и территорию... Объявишься, а ты уже никому не нужен, только мешаешь – более смелые и шустрые, из своих же, у руля стоят, а у тебя конец только один: удавка на шею... Поэтому и Биток, и Шакал, и Погонщик, и Рэмбо, и Тренер, да и все другие авторитеты среднего уровня продолжали обычную жизнь, вели дела, но с ежеминутным страхом, который отравлял существование.

   Тиходонск никогда не был обделен криминальной славой и даже в благополучный советский период регулярно поддерживал имидж Босяцкого Папы. В двадцатые годы изрядно пошумел и навсегда вошел в городскую историю Ванька Медик, в пятидесятые столь же громко обозначились, сколь и быстро забылись «Прыгающие тени», в семидесятые прогремели на всю страну «Призраки» и «Сицилийцы» – первые провозвестники наступающей бандитской эры.

   И все же Колдун посеял самый большой переполох и вызвал самую большую панику за все годы. Объяснялось это сочетанием ряда факторов, каждый из которых приковывает внимание, подавляет волю, внушает страх и окружает происходящее ореолом сенсационности. Леденящая жестокость, нарочитая демонстративность, определенная ритуальность и визитные карточки преступника – вот то, что отличало Колдуна от его знаменитых коллег.

   Ванька Медик хитроумно грабил банки и один раз красиво ушел от погони, разбрасывая пачки денег с бешено несущейся пролетки. «Тени» неожиданно выпрыгивали из темноты, и без того бледные от наркотиков лица они покрывали слоем пудры, действовали с высокой интенсивностью: за неделю убили и покалечили пять человек, совершив первые три нападения за двадцать минут. Сейчас этим никого не удивишь, но в пятьдесят третьем о них говорил весь город. «Призраки» и «Сицилийцы» впервые использовали автоматы... Но у «Сицилийцев» не было никакой фантазии, работали они прямолинейно и топорно: нужна машина – удавку на шею водиле и пику под лопатку, остановили гаишники – ствол «АКМ» в окно и жми на гашетку. Словом, обычные бандюки, без претензий, нашумели, погуляли с месяцок – и опалились.

   Другое дело «Призраки»... Те заворачивали налеты в оболочку романтики, изображали этаких Робин Гудов: «Это ограбление, всем лечь! Не бойтесь, мы шерстим только государство!» Однажды, отобрав сумку у кассирши, обнаружили на сто тридцать рублей больше, чем значилось в платежной ведомости, и догадались, что это личные деньги потерпевшей. Здесь же находился и паспорт ограбленной. По штампу прописки они установили адрес и бросили паспорте деньгами в почтовый ящик. Знай наших!

   «Призраки» действовали долго, около пяти лет, они были очень осторожны и предусмотрительны, они оставляли на месте происшествия наблюдателя, который хронометрировал время прибытия и действия милиции. Им нравилось, что в народе их зовут «Призраками», нравилось внушать массовый страх... Они вооружились самодельными автоматами, изготовили устрашающие маски, похожие на ку-клуксклановские капюшоны и... визитные карточки с одним словом «Призраки». Но использовать устрашающую атрибутику не успели: лихой сержант расшлепал их на очередном налете.

   Лис поднял все материалы по «Призракам»: архивное уголовное дело, розыскное дело, личное дело осужденного Рогалева. Банда состояла из пяти человек. Двенадцать разбойных нападений, восемь убийств, три перестрелки с инкассаторами, одна – с милицией. Рогалев тогда был несовершеннолетним. Вначале на него ложилось участие в четырех нападениях и два лично совершенных убийства. Но потом показания оставшихся в живых соучастников изменились – все, что можно, свалили на убитых Петукаева и Зименца. Малолетке осталось соучастие и непосредственное нападение на кассира.

   Рогалев получил восемь лет. К этому моменту ему исполнилось восемнадцать, поэтому пошел он уже во взрослую колонию, на усиленный режим. Подельники – Щеков и Самохвал – ранее отбывали срока и потому попали на строгий. Но своего пацана не забыли, прислали малевку, поддержали... Покровительство серьезных арестантов плюс авторитет бандитской статьи здорово помогли Рогалеву и оберегали до конца срока.

   Всех троих разрабатывали в зонах, потому что в деле остался ряд неясностей. Пропала часть оружия – два кавалерийских карабина и два «ТТ». Не найден таинственный шестой соучастник – мозговой центр банды, он же хранитель оружия.

   Щеков и Самохвал получили по тринадцать лет, да и у Рогалева срок был немалый. В таких случаях охотно рассказывают о боевом прошлом и фантазируют на тему "а вот если бы я сделал не так... ". Но эти трое вели себя по-другому: в контакт не вступали, о прошлом не вспоминали. Лишь когда Самохвала раздавило автопогрузчиком и Щеков остался один, к нему «подъехал» опытный зоновский агент, и они стали «вместе кушать», то есть общаться, держаться друг друга – дружить, по местным понятиям. Много времени спустя, изрядно подкормленный салом и напоенный чифиром, Щеков, расслабился и в доверительной дружеской беседе сказал лишь несколько фраз: «Шестой – это порожняк, залепуха... Жорик ментам бороду пришил. Он и Славке все придумывал... Масла много, нас с Жекой от „зеленки“ отмазал. Босяки добро помнят. Даже если щас на шамиле катается, все равно будет у братвы не из последних-Я в шпанском мире подписка неслабая!»

   Потом разговор свернул на другие рельсы, и к этой теме больше не возвращались. Через некоторое время разработку прекратили, а за год до освобождения Щеков умер от туберкулеза. Теперь его ни о чем не спросишь, да, судя по характеру, он бы ни на какой вопрос и не ответил.

   Лис перечитал сказанную уголовником фразу. Он владел жаргоном и понимал общий смысл: никакого шестого бандита не было, неведомый Жорик придумал его и заставил милицию поверить в свою выдумку. Этот же Жорик многое придумывал для Вячеслава Зименца, главаря «Призраков». Странно... И избавил Щекова с Самохвалом от расстрела, за что Щеков ему благодарен и обязуется поддерживать, используя свой большой авторитет в преступном мире. Что значит «кататься на Шамиле» – Лис не понял. Непонятно было и откуда взялся неизвестный следствию Жорик. Судя по его немалой роли, он вполне мог бы быть тем самым таинственным шестым, существования которого Щеков не признавал.

   Рогалев, в свою очередь, как-то сболтнул совсем другое: «Шестым был Карась, но мы его не сдали, потому что голова золотая. А стволы в реке утопили... В лодке вывезли на фарватер и сбросили. Пусть ищут...»

   Лис пролистнул сшивы оперативных материалов. Собранные в разных колониях, они походили друг на друга, как братья-близнецы. Изначально желтая дешевая бумага, выцветшие, будто разбавленные водой чернила, корявый почерк не шибко грамотных оперов – старлея Михайлова и капитана Стародубникова. Судя по тому, что много лет спустя их фамилии так и не стали известными, они не поднялись по служебной лестнице и не достигли профессиональных высот. Ничего удивительного: мало кто с низовой работы добирается до больших должностей... Либо вылетели из органов за какую-нибудь провинность, либо спились, а может, так и просидели в своих оперчастях до пенсии, позабыв один из многочисленных эпизодов монотонной служебной биографии.

   Лис представил, как они внимательно слушали сообщения еще более неизвестных и тщательно законспирированных источников Льва и Следящего (прозвища всегда звучат красиво и благородно, потому что выбирают их себе сами агенты), как старательно, но без особого успеха переводили их косноязычную, пересыпанную матом и жаргоном речь на обычный язык, как давали новые задания: «Продолжать поддерживать доверительные отношения с разрабатываемым, выявлять новые сведения о его преступной деятельности, установить личность шестого члена банды и местонахождение спрятанного оружия».

   Скорей всего это написано для проверяющих и инициаторов задания, чтобы потом отписаться: «Неоднократные попытки источников выяснить интересующие вас факты положительных результатов не дали». Потому что, если бы Лев и Следящий повторно вернулись к той же теме, им, вполне вероятно, отрезали бы языки. Бывает только один момент, когда серьезный арестант, размягчившись от чифира, ханки или в приступе острой тоски, требующей приоткрыть душу, обмолвится о том, к чему его очень завуалированно подталкивает товарищ по несчастью. Что скажет, то и скажет. Выпытывать подробности, что-то уточнять или обсуждать по зековским правилам не просто «западло» – это уже верный признак «наседки», «утки», «индюка», «суки», «стукача» со всеми вытекающими для этой самой ненавидимой категории осужденных последствиями.

   И операм ИТК, и их источникам было ясно: ни Щеков, ни Рогалев больше ничего не скажут, задание выполнить не удалось. И инициатор задания – опер областного уголовного розыска смирился с отрицательным ответом. Собственно, он не такой уж и отрицательный... Вот и справочка приобщена: «Проверкой по оперативным учетам лицо по прозвищу Карась не установлено». То есть уголовный розыск задачу выполнил на все сто!

   Лис был уверен, что двадцать лет назад в областном УРе эти материалы истолковали самым победным образом. В конце концов, банда разгромлена, двое убиты при задержании, трое осуждены на долгие срока, уголовный розыск принял меры к полному выяснению всех обстоятельств дела, и, в общем, ему это удалось. Ведь если не обращать внимания на противоречивость сообщенного Щековым и Рогалевым, а извлечь из каждого сообщения только одну часть, то получается, что, с одной стороны, никакого шестого соучастника вроде как и не существует, а с другой – ненайденное оружие утоплено в реке, а потому и найдено быть не может! С чистой совестью розыскное дело можно прекращать. Что и сделано на последнем листе каждой нетолстой папки.

   Лис усмехнулся. Дословная расшифровка сказанного Щековым и Рогалевым в задачу его коллег не входила. Но для него сейчас это имело немалый смысл. Из ящика стола Лис вытащил лист бумаги. Это была дорогая финская бумага формата А4 для лазерных принтеров – ослепительно белая, стромкая и плотная – 80 г/кв. м. Она отличалась от того пипифакса, на котором писали старлей Михайлов и капитан Стародубников так же, как лазерный принтер от раздолбанной «Москвы» или «Уфы», которыми в те времена были оснащены все горрайорганы внутренних дел, ибо снабжение велось централизованно, а то, что сейчас зовется «спонсорской помощью», рассматривалось как тяжкое должностное преступление. И «паркеровская» ручка – подарок Хондачева – отличалась от орудий письма капитана и старлея так же, как их мировоззрение отличалось от мировоззрения подполковника Коренева.

   Но шикарной дорогой ручкой на качественной импортной бумаге Лис написал то же, что писали они.

   «Шестой – это порожняк, залепуха... Жорик ментам бороду пришил. Он и Славке все придумывал... Масла много, нас с Жекой от „зеленки“ отмазал. Босяки добро помнят. Даже если щас на Шамиле катается, все равно будет у братвы не из последних. Я в шпанском мире подписка неслабая!»

   «Шестым был Карась, но мы его не сдали, потому что голова золотая. А стволы в реке утопили... В лодке вывезли на фарватер и сбросили».

   Путаные, малопонятные, хотя и приглаженные фразы, сказанные двадцать лет назад осужденными бандитами, одного из которых уже не было в живых, получили вторую жизнь. Скорей всего не было в живых Льва и Следящего – такие люди долго не живут, канули в неизвестность Михайлов и Стародубников, но работа, выполненная ими два десятка лет назад, помогала Лису сегодня вести розыск Колдуна.

   Прозвонил городской телефон.

   – Привет, Филипп, – влился в ухо ласковый женский голос. Но чей именно, было непонятно.

   – Привет! – бодро отозвался Лис. Он никогда не задавал вопросов и поддерживал разговор, будто без сомнений узнал собеседника. Обычно все выяснялось через несколько минут.

   – Чекулдаев подал ходатайство об изменении меры пресечения Печенкину. Ты с ним работаешь?

   – Да, Ириша, – теперь он узнал свою давнюю знакомую, секретаря городского прокурора. Даже больше, чем знакомую. Он об этом «больше» успел забыть, она, как видно по звонку, – нет.

   – Тогда тебе должно быть интересно. Правда?

   – Конечно, зайка. Чистая правда. Чем он мотивирует?

   – Как обычно: недоказанность, состояние здоровья, постоянное место жительства, больная мать...

   – Ясно.

   – Скорей всего его выпустят под подписку.

   – Откуда знаешь?

   – Сам Чекулдаев сказал. «Завтра ходатайство удовлетворят, надо это отметить, пойдем в ресторан»...

   – Он что, снимает тебя?

   – Пытается. И уже не первый раз.

   – Может, просто болтнул? Ему так хочется, но это не значит...

   – Как правило, значит. Но может, и просто болтнул. Не знаю.

   – Спасибо. Буду иметь в виду. Наше дело маленькое – как решат, так и правильно.

   Последняя фраза предназначалась для возможных слухачей: пусть знают, что подполковнику Кореневу вся эта возня – до фонаря.

   – Ой ли? – Ирина хорошо знала Лиса и потому не поверила. – Как проводишь время?

   Лис тяжело вздохнул в трубку:

   – Как всегда. Контора, территория, изолятор.

   – Свободного времени ни минуты?

   – В общем, да.

   – А что за девочку ты встречал возле Дома моды? Это твоя дочь?

   – Приемная. Извини, зайка, ко мне зашли, я перезвоню.

   Лис аккуратно положил трубку на место. Сообщение Ирины озаботило гораздо больше, чем он показал. К Колдуну ведут две ниточки: Печенков и Рогалев. Надо дергать за обе. Получается, что в его распоряжении только сутки.

   Он раскрыл личное дело осужденного Рогалева. На обложке наклеена потускневшая фотография: широкое лицо, круглые, как у филина, глаза, высоко поднятые, будто от удивления, брови. Есть чему удивляться: нормальный пацан, учащийся медучилища, ни одного привода в милицию и вдруг – член опаснейшей, особенно по тем временам, банды. В конверте еще несколько снимков: анфас, в профиль, в полный рост. Здоровый, крепкий и еще прямой

   – пулевые ранения в область позвоночника иногда проявляются через несколько лет.

   При обыске у Рогалева нашли вырезку из журнала «Техника-молодежи», серия «История оружия». На цветном листе изображался немецкий автомат «МП-40», известный под названием «шмайссер». Общий вид, вид в разрезе, схема работы частей и механизмов... Самодельные автоматы «Призраков» конструктивно повторяли «МП-40». Рогалева допрашивали по поводу этого совпадения, но он утверждал, что вообще не разбирается в оружии и вырезка задержалась у него случайно.

   В колонии он характеризовался в целом положительно: опрятен, вежлив с администрацией, работал на уборке территории, потом помощником фельдшера в медпункте. Контактен, поддерживал отношения с широким кругом осужденных, оказывал медицинскую помощь народными средствами, пользовался уважением. По некоторым данным, владел элементами гипноза... Интересно!

   После освобождения устроился сторожем на лодочной станции, состоял под административным надзором, все ограничения соблюдал, через год надзор отменили, еще через год сняли оперативно-профилактический контроль: таким образом гражданин Рогалев был признан исправившимся и перевоспитавшимся. Когда милицейский прессинг ослаб, а дело «Призраков» забылось, он закончил курсы массажистов и стал работать в «Прогрессе».

   Снова нормальная жизнь: ни пьянства, ни дебошей, ни сомнительных связей, обширная клиентура, все довольны, никаких претензий со стороны милиции. И вновь при полном внешнем благополучии как удар грома: именно его, отныне законопослушного гражданина, называет задержанный с поличным бандит Печенков, явно связанный с группой Колдуна! Похоже, все повторяется!

Глава восьмая.
ОХОТА НА ОХОТНИКОВ

   Пистолет может понадобиться лишь один раз в жизни, но, чтобы суметь им воспользоваться, надо носить его всю жизнь.

Умозаключение автора.

   Конечно, Джафар не ходил обедать в «Тихий Дон», не навещал Нинку, не ночевал в пустующем доме ее родителей и даже не жил в дачном особнячке с колоннами на Голубых прудах. Для этого он был слишком опытным, хитрым и осторожным. Тем более он не ездил снимать проституток под «Сапфир». Травленый волк обходит капканы, не трогает отравленную приманку, прорывает цепь загонщиков и даже перепрыгивает через флажки.

   Он нашел никому не известное убежище – троюродная тетка по материнской линии (а у дагестанских народов не бывает дальнего родства) жила в Тиходонске уже двадцать лет и стала здесь своей. Они виделись только один раз, много лет назад, когда Джафар освободился из тюрьмы. Но это не имело значения, в крепком, хотя и не слишком богатом по нынешним нормам доме его приняли, как долгожданного гостя. Неизвестно, был ли этот порыв искренним, скорей всего нет, потому что по кавказским меркам Джафар не являлся примерным сыном и гордостью рода, скорее наоборот. Но и сама тетя Мисиду, выйдя замуж за армянина, нарушила законы гор. Может быть, это, может, тоска по родным краям примирила ее с беспутным племянником, об истинной роли которого в криминальной жизни города она, впрочем, и не догадывалась.

   Джафар жил здесь один, ни с кем из своих бойцов отношений не поддерживал и долгое время вообще не выходил из дома. Только через две недели он позвонил Рамазану, третьему доверенному лицу после Султана и Роберта.

   – Салам! Как дела? – говорить приходилось порусски, потому что Рамазан был кумыком, и на родных наречиях они не понимали друг друга.

   В техническом управлении РУОПа автоматически включился магнитофон.

   – Это ты?.. – собеседник сдержался и не назвал Джафара по имени. Не прошедшие специальной подготовки люди имеют своеобразное представление о конспирации. – Какие дела... Наших выгнали из города, почти никого не осталось. И ребята разъехались... А тебя ищут повсюду, говорят, за голову награду объявили...

   – Я их маму делал! – дерзко сказал Джафар, хотя по спине пополз холодок. Но выказывать страха нельзя никому. – Как Роберт, Султан?

   Дежурный оператор быстро набирал номер отдела обслуживания сотовой связи.

   – Роберт поправляется, Султану похуже. Но врачи говорят, все нормально будет. Ты где?

   – Хочешь награду получить? – нехорошо усмехнулся Джафар, и Рамазан поежился, будто воочию увидел эту усмешку.

   – Зачем обижаешь? Нам и так досталось. Не надо было это, последнее, делать... Они вообще как взбесились!

   – Ты мне указывать хочешь?

   – Не только я, все так считают. Все ребята. И земляки очень недовольны. У них торговля пропала, дела пропали. Большие убытки!

   – Кто именно недоволен?! – зарычал Джафар. – Ты мне прямо скажи!

   – По телефону много не надо говорить. Встретимся, расскажу.

   – Дурак! Я с трубки звоню, не по проводам! Кто тут подслушает!

   Рамазан помолчал.

   – Вся община недовольна. Люди к мулле ходили. Он тоже сказал, что ты не прав.

   – Связь через четвертый ретранслятор в Нахичевани, – ответил наконец диспетчер отдела обслуживания. – Сигнал довольно сильный, трубка в радиусе до километра.

   – А ты как считаешь? – заскрежетал зубами Джафар.

   – Ты мне как брат... Но...

   – Горный шакал тебе брат, а не я! – Джафар нажал кнопку отключения.

   – Для пеленгации необходимо повторение связи, – сказал диспетчер. – И достаточная длительность сеанса. Возможно, удастся не с первого раза...

   – Ясно, спасибо.

   Через двадцать минут распечатка разговора легла на стол Лиса. К ней была подколота схема Нахичеванского района. Черная точка отмечала нахождение четвертого ретранслятора, окружность вокруг – зону, из которой велся разговор.

   Лис тщательно изучил схему. В окружность попадал старый чугунолитейный заводик, часть парка, огромный пустырь, несколько жилых кварталов. В принципе, звонить могли откуда угодно, но вряд ли Джафар скрывается в подвале литейного цеха или вырыл землянку на пустыре... Он вызвал Попова.

   – Свяжись с райотделом, пусть участковые отработают этот район, – он показал остро отточенным карандашом. – Частный сектор, домов не очень много, они и так знают, у кого он может жить.

   Попов кивнул и просмотрел распечатку.

   – И приглядеть за Рамазаном?

   – Да. А если Джафар еще выйдет на связь и удастся взять пеленг...

   – Конечно, это все упростит.

   Но оба понимали, что второго сеанса в этом районе может и не быть. Оставшись один. Лис долго сидел в задумчивости, неподвижно глядя перед собой. Один звонок Кресту – и все... Его псы, не заботясь о законности и интересах людей, прочешут этот участок столь густым гребнем, что Джафар не выскочит. Но... Эта идея ему не нравилась. Не только ворам западло сотрудничать с ментами. Настоящему менту стыдно помогать ворам. Одно дело – использовать их в своих интересах, совсем другое – работать с ними рука об руку... Уж слишком грязные руки...

   Правда, они выполнили свои обязательства, и СОБР разгромил отряд чеченских боевиков. Но это вовсе не значит, что и Лис должен проявлять ответную расположенность. Здесь не следует быть чересчур щепетильным, иначе получится, что уже не ты их используешь, а они тебя. Мировая практика такова, что тактические уступки бандитам и террористам отменяются при первом удобном случае. Только российский премьер-министр мог обещать неприкосновенность кровавым бандитам, поставившим на колени целый город, и сдержать слово! Лучше бы выполнял обещания регулярно платить зарплату и поднимать уровень жизни своего народа...

   И все же... Весь уголовный Тиходонск знает, что сказанное Лисом обязательно воплотится в жизнь. Именно на этом основаны многие сделки, позволяющие раскрыть преступления! Что же держит его на этот раз? Люди! Если бы Джафар скрывался в подсобке чугунолитейного завода или на пустыре, он бы, не задумываясь, сдал его ворам! Пусть не сам, чтобы не опускаться до их уровня, – поручил бы тому же Лешему или кому-нибудь еще... Но, пуская разнузданную шпану бесцеремонно шарить по жилым домам, он становится заодно с ними и выступает против живущих в тех домах ни в чем не виноватых людей! Нет, ребята, извините! Пусть на этот раз я буду для вас фуфлометом!

   Лис аккуратно спрятал схему и распечатку в сейф. Угрызения совести его не мучили.

   Тем временем Джафар собирался выйти в город. Ему надоело сидеть в четырех стенах, к тому же получалось, что он утратил контроль над ситуацией, потерял авторитет и лишился всех своих сил. Надо поправлять дело. А инструментов, с помощью которых он привык это делать, не было ни одного: ни автомата, ни гранаты, даже пистолет он бросил в больнице! Надо забирать...

   – Рэкет наглеет, – жаловалась тетушка Мисиду. – Раньше по тридцать платили, сейчас по пятьдесят требуют!

   Она торговала на Нахичеванском рынке кустарными изделиями – пуховыми платками, ковриками, шерстяными носками, мужскими свитерами толстой вязки, ажурными женскими кофточками.

   «Собаки, – зло подумал Джафар. – С копеек наживаются! Взять их за горло, передушить по одному... Ничего, еще доберусь до вас, паскуды!»

   – У нас в Махачкале такого никогда не было... Там порядка больше, уважения больше...

   – Конечно, – согласился Джафар, хотя хорошо помнил то время, когда сам обкладывал данью торгующих именно на Махачкалинском рынке. – Ничего, что я шляпу Ашота надену?

   Муж тетушки был шофером-дальнобойщиком и сейчас находился в очередном рейсе.

   – Конечно, надевай.

   Она не спрашивала, куда и зачем он идет после столь длительного затворничества. На Кавказе не принято задавать такие вопросы мужчине. У него свои дела, он сам знает, когда и как их решать.

   Джафар стал перед зеркалом, повернулся боком. Надвинутая на лицо шляпа скрывала наиболее узнаваемые черты внешности: прическу, лоб, брови... Если еще прикрыть глаза и сбрить усы-стрелочки... Но сбривать усы он не хотел. Это позор, потеря лица. Каждый скажет, что Джафар струсил настолько, что поменял внешность. А трус не может восстанавливать справедливость, ему остается только спасать свою шкуру.

   Джафар достал трубку мобильной связи.

   Ее выхода в эфир с нетерпением ждала автоматика технического управления РУОПа.

   Он задумался. Кому звонить? И что говорить? Мол, у меня силы хватит, еще не все потеряно? По телефону это прозвучит неубедительно, как оправдание. Другое дело – появится он сам с пушкой за поясом! Да, звонок только испортит дело.

   Он хотел сунуть «мотороллу» в карман, но тетка заинтересованно протянула руку.

   – Какой маленький телефончик... Можно посмотреть?

   Рука у Мисиду была высохшей, темной и морщинистой.

   «А ведь она не старая, – внезапно подумал Джафар. – Сорок с небольшим... В „Тихом Доне“ гуляют бабы и постарше! Вырядятся и вертят жопами, мужиков завлекают. А наши женщины рано вянут... Когда приберу к рукам этот городишко, она у меня будет бесплатно торговать. Нет, всем нашим женщинам бесплатно разрешу торговать, а Мисиду вообще отдам пять ларьков, пусть командует...»

   Далекий от сантиментов и желания сделать комунибудь добро, он сам удивился внезапно пришедшей мысли. Видно, сказалась оторванность от дел, расслабляющее воздействие домашнего уюта и родного языка, на котором пыталась говорить Мисиду и которого он почти не понимал. Тетка, конечно, не потянет пять ларьков, да и одного не потянет – там требовать надо, за продавцами следить, а у нее все разворуют... И если всех женщин из Дагестана от оплаты освободить – что получится? Убытки большие – раз... И потом, все остальные тоже захотят – осетинки, ингушки, чеченки... Начнут себя выдавать за кумычек да лачек... Нет, ерунда все это. Как платили, так пусть и платят, а вот Мисиду платить не будет! Это и правильно, и сделать легко.

   – Красивый! А Ашот никак в дом не проведет, говорят, кабелей нет, – натруженные руки, как игрушку, вертели гладкую изящную трубку. – А до Махачкалы он достанет?

   – Достанет, – улыбнулся Джафар. – И до Америки достанет.

   Ему стало жаль наивную тетушку. Хотя и не в горах живет, а осталась темной, как ее мать и мать ее матери. Горские женщины знают только хозяйство, больше им ничего и не надо.

   – Можно я сестре позвоню? Я знаю, что дорого, но мы с Написат сто лет не разговаривали. Я тебе деньги отдам...

   – Какие деньги! Звони, говори сколько хочешь! – Джафару было приятно чувствовать себя могущественным и щедрым.

   Мисиду диктовала номер, он нажимал попискивающие кнопки, в центре обслуживания сотовой связи пробуждалась пеленгующая аппаратура. Для точного пеленга необходимо десять минут. Скучающие друг без друга сестры должны были проговорить никак не меньше.

   – Откуда знаешь, что дорого? – добродушно поинтересовался Джафар, ожидая соединения. – Кто сказал?

   – У нашего старшего рэкета такой... Был такой. Его убили. Боксера... И записку бросили: «Колдун вас всех перебьет!» Джафар нажал кнопку отключения связи.

   – Знаешь, тетя, вечером позвонишь. Мне спешить надо.

   Если Мисиду и огорчилась, то внешне этого не проявила.

   – Будь осторожен. Мне снилось – тебя собака укусила...

   Но Джафар ее не слушал. Оказывается, за кирпичными стенами его убежища крутился целый водоворот событий. И ему хотелось поскорей окунуться с головой в привычную бурную жизнь.

   Следящая аппаратура вновь погрузилась в дремоту. Судьба пока хранила Джафара.

   В Нахичеванском райотделе задание из РУОПа встретили без энтузиазма. Лишь в советских фильмах, выдававших желаемое за действительное, милиционеры только и ждут повода поработать и испытать лишения службы: посидеть в засаде в новогоднюю ночь, уехать в командировку от праздничного стола, не поспать пару ночей...

   На самом деле каждому по горло хватает собственной текущей работы, за которую бьют и которая идет в показатели твоей служебной деятельности. А всевозможные дополнительные нагрузки – это лишняя головная боль, которая, кстати, в отчетность не включается. И потом, по нынешним временам надо и на себя работать: продуктов достать, стройматериалы подешевле выписать, подежурить в баре или на дискотеке за наличман...

   Поэтому участковые хотя и записали приметы Джафара, но не собирались немедленно бежать и перетряхивать район. При случае для очистки совести можно спросить у кого-то из доверенных лиц: не видели такого-то и такого? Нет? Ну и ладно. А можно и не спрашивать. Инициатива наказуема. Чего высовываться раньше времени? Если РУОПу подопрет по-серьезному, объявят специальный рейд, тогда хочешь не хочешь, а придется пахать!

   Только майор Оганесян отнесся к полученному заданию по-другому. Ему было сорок пять, милицейский и армейский стаж составлял двадцать семь лет, а поскольку в большие звания он не пробился, то подлежал увольнению на пенсию по возрасту и выслуге лет. На одном участке он проработал пятнадцать лет – большая редкость по нынешним временам. Еще большей редкостью было то, что он не заложил милицейские погоны золотому тельцу, как изрядная часть его коллег. Когда-то он пришел в милицию по убеждению, и хотя с тех пор убеждения изрядно поистрепались, но негодяем, взяточником и вымогателем он не стал, гнуть людей в бараний рог не полюбил и бездумно выполнять указания начальства не научился. Может быть, поэтому и не дослужился до начальника УВД, райотдела, заместителя начальника или начальника отделения, перешагнув только одну ступеньку карьеры и став старшим участковым.

   Конечно, общение с людьми включает жесты признательности и уважения, игнорировать которые нельзя, поэтому получить в благодарность курицу, гуся, поросенка или бутылку-две водки к празднику Оганесян себе позволял. К тому же у него и у жены была большая родня, почти все занимались коммерцией и не бедствовали, а у армян принято помогать друг другу, тем более национальный менталитет высоко ценит родственника – представителя власти.

   Словом, служил он не за взятки и поборы с участка, а за зарплату и за уважение, прекрасно находя общий язык с земляками, компактно населяющими обслуживаемую территорию, и добросовестно выполняя функциональные обязанности, что никак особо начальством не отмечалось, будто бы так несли службу исключительно все сотрудники.

   Выйдя из райотдела, Оганесян направился на свой участок, размышляя над полученной информацией. Он не был обременен образованием, не оканчивал институтов, университетов, а тем более академий, но и средней специальной школы милиции хватало для построения схемы предстоящих действий.

   Район был мононациональным, когда-то поселение Нахичевань образовали армяне, вывезенные Екатериной из Крыма для ослабления татарского ханства. Потом поселение стало городом, отделенным от Тиходонска двумя верстами поля, выполняющего функции межи, а потом межу застроили, и населенные пункты слились. Конечно, происходила ассимиляция, но основное население по-прежнему составляли армяне. В интернациональном Тиходонске суровые законы о «чистоте крови» практически не действовали, смешанные браки редкостью не являлись и антагонизм к другим национальностям отсутствовал. И все же трудно было представить, что какая-то армянская семья ни с того ни с сего приютила у себя незнакомого аварца!

   Разыскиваемый РУОПом Джафар мог найти пристанище только в семье, имеющей дагестанские корни. Этот вывод не шибко образованного и не очень подкованного в сложных вопросах национальной политики старшего участкового и был положен в основу предстоящего поиска.

   Оганесян прошелся по участку, поговорил с мужчинами и женщинами, которые относились к нему как к своему, и через час получил информацию о дагестанских корнях проживающих здесь людей. Таких семей оказалось всего три, и, ведомый хранящей Джафара судьбой, к тетушке Мисиду, известной соседям под русифицированным вариантом имени – Марина, он попал к последней, когда разыскиваемый уже ушел.

   – Никто ко мне не приезжал, – ответила Мисиду-Марина, следуя обычаю кавказских женщин не говорить ничего лишнего. У мужчин свои дела, пусть сами и разбираются. Тем более с властями вообще откровенничать вредно... Эта мудрость впиталась в кровь еще с тех времен, когда в горное село, живущее набегами на соседей и кражами скота, приезжал урядник с солдатами. И она оправдывала себя.

   – Как же так, – возразил Оганесян. – А соседи говорят, что видели молодого аварца!

   Этот нехитрый прием он испытал и в двух предыдущих случаях, но безуспешно. И сейчас МаринаМисиду хитро прищурилась.

   – На нем что, написано, что он аварец? Может, осетин, может, армянин... К Ашоту многие ходят. Но из наших краев давно никого не было. Все собираюсь к сестре в Махачкалу, но дела не пускают...

   Держалась женщина естественно, говорила бойко, и слова-то были правдоподобные. Какие основания ей не верить? Только то, что родилась в Дагестане?

   Старший участковый попрощался и ушел. Его возможности были исчерпаны. Второй раз судьба отвела руку власти от беглеца Джафара. Но что на роду написано, то неминуемо должно произойти. И теперь на пути благосклонной к Джафару судьбы стал непредвиденный случай и зеленый лейтенант милиции Яркин.

   В травматологическом институте строили овощехранилище. Автокран по одной поднимал железобетонные плиты и аккуратно укладывал в кузов грузовика. Двое рабочих в ярких оранжевых куртках и таких же касках, которые должны были защитить их, если полутонный груз вдруг сорвется, ловко застрапливали очередную плиту, и процедура повторялась.

   – Гля, Василий, – один из такелажников вытянул руку. Заскорузлый палец показывал на открывшуюся щель, в которой буднично лежал большой, тускло отблескивающий пистолет.

   – Ни фига себе! Как в кинухе!

   Василий поднял пистолет и через лобовое стекло прицелился в крановщика.

   – Сейчас зафуячу за то, что медленно работаешь! – он смеялся во весь рот, демонстрируя природную жизнерадостность и почти полное отсутствие боковых зубов.

   – Положи, мудила... Это помнишь, когда тут пострелялись! Оставишь отпечатки, тебя и посадят!

   – И правда, – озаботился Василий. Он тщательно обтер пистолет о штаны и положил на место. – Ладно, давайте «мусоров» вызывать...

   Происхождение оружия сомнений не вызывало. «Беретту» отвезли в ЭКУ и отстреляли, вскоре эксперты дали заключение, что именно из нее убиты Ермолай, Силок и два человека на набережной. Пистолет забрал Лис. Он знал, что «береттой» любил хвастать Джафар. Теперь оставалось захватить его и привязать к «грязному стволу». И первая, и особенно вторая задача не относились к числу легких. Оставалось ждать, когда он выйдет в эфир.

   Зональным опером, обслуживающим травматологический институт, был двадцатитрехлетний лейтенант Яркин. Его стаж в занимаемой должности, в звании и вообще в милиции составлял неполных три месяца, поэтому он был полон нерастраченных иллюзий и честолюбивых замыслов.

   – Делаем засаду? – как о деле естественном и решенном спросил он у начальника УРа.

   – На кого? – не понял тот.

   – Но того, кто оставил машинку. Он же за ней придет!

   Яркин говорил правильно. Именно так его учили в «вышке». Но с точки зрения реальной жизни это была полная ерунда.

   – Когда придет? Две недели не приходил. Может, через месяц появится, может, через два. Может, никогда. Ты что же, вечно будешь в засаде сидеть? До самой пенсии?

   Майор устало махнул рукой.

   – Иди, занимайся своими материалами. А если тебе мало, я еще подброшу!

   Хранящая Джафара судьба в очередной раз попыталась отвести карающую длань закона. Но Яркину еще не успела настохренеть служба, он был молод, полон сил и не отягощен семьей. Поэтому, несмотря на полученное указание, решил поступить по-своему. Надев оранжевый жилет и каску, лейтенант смешался с рабочими, заливающими фундамент будущего овощехранилища. Они воспринимали его всерьез и выполняли все распоряжения, немало заинтригованные происходящим. По его указанию плиты положили на место, может, и не совсем так, как прежде, но вряд ли это бросалось в глаза.

   – Слышь, брат, а пушка у тебя есть? – поинтересовался Василий. И, получив утвердительный ответ, продолжил: – Я тут арматурины приготовил, если что – мы его, гада, затопчем!

   Пожалуй, впервые Яркин ощутил столь полное единение с народом и испытал чувство гордости за свою профессию и прилив желания этот самый народ защищать и служить ему верой и правдой. Это чувство обычно достаточно быстро проходит, а некоторые сотрудники его никогда и не испытывают, сразу превращаясь в черствых и приколистых мусоров, от которых простой человек может ожидать одних неприятностей. Оправдать их можно только тем, что ощущения каждого являются реакцией на отношение окружающих, а далеко не всем сотрудникам удается испытать такое одобрение и поддержку, которую испытал молодой лейтенант.

   Подходы к плитам хорошо просматривались, оставалось только ждать. Сколько можно ждать и что из этого выйдет, начинающий опер не представлял.

   Но новичкам везет в азартные игры, если, конечно, с ними не жульничают. А розыск преступников – самая настоящая азартная, будоражащая кровь игра.

   – Гля! – заскорузлый палец рабочего, нашедшего пистолет, обозначил некое направление, но тут же конспиративно продолжил движение и привычно укрылся в носу. – Вот чучело! Может, он и есть?

   Действительно, к плитам двигалась довольно странная фигура в темных очках и надвинутой на лоб шляпе. Необходимость как одного, так и другого предмета погодно-климатическими условиями не обуславливалась. И шел человек довольно странно: скованно, с напряженным корпусом и прижатыми руками.

   Василий захохотал, Яркин тоже с ходу готов был отвергнуть такое предположение, но, вспомнив лекции про всевозможные ухищрения и маскировку злоумышленников, остался серьезным.

   – Не пяльтесь туда, давайте вниз...

   Они спрыгнули в котлован. Вскарабкавшись на опалубку, лейтенант незаметно стал наблюдать за странным незнакомцем. Тот прошел мимо плит, осмотрелся, вернулся и принялся заглядывать во все щели подряд.

   «Он!» – Яркина кинуло в жар.

   – Я пошел! – выдохнул он и тут же понял, что мог этого и не говорить

   – коллег рядом не было, посторонние люди, работяги, у них свои дела и совершенно другие заботы. Выскакивая из котлована, он испытал чувство отрезанности от всего остального мира. Такое бывает у парашютистов. Очертя голову, лейтенант бросился вперед.

   Яркин надеялся, что это не взаправдашнее задержание особо опасного преступника, а казус, стечение обстоятельств, ошибка, которая сейчас разъяснится. Может, это родственник больного: накануне сидели на плитах, и он выронил зажигалку или потерял очки... Не может быть, чтобы вот так вдруг он оказался лицом к лицу с бандитом! Когда-нибудь потом – да, он не испугается, но тогда он будет лучше подготовлен и рядом станут более опытные товарищи...

   Незнакомец обернулся на топот, и надежды, что «все обойдется», рассыпались в прах: даже по нижней, незамаскированной части лица Яркий узнал Джафара – зверя, способного зубами загрызть врага.

   – А ну стой, – сказал он, как и учили, но без необходимого напора и куража, даже голос оказался тихим и нерешительным, противный голос...

   В глубине души еще теплилась надежда, что это не Джафар, просто похожий кавказец, они ведь все на одно лицо. Все определит его реакция в следующую секунду.

   Человек сорвал очки и страшным взглядом впился в глаза лейтенанта.

   – Пошел отсюда, мусор, если жить хочешь!

   Иллюзии рассеялись. Перед ним стоял бандит, и бандит ему угрожал. Ему, сотруднику милиции, больше того – оперу уголовного розыска! На глазах граждан, которые наблюдают за их противостоянием!

   Какие-то совершенно новые чувства раздули грудь Яркина и распрямили его спину.

   – Стоять! Стоять, я сказал! – на этот раз в голосе была и сила, и неизвестно откуда взявшиеся стальные нотки. Лейтенант сунул руку под рубашку и, повозившись с тугой застежкой, извлек пистолет.

   – Руки за голову! На колени! Ну!

   Джафар бросился на него, как разъяренный волк. Яркин успел сдвинуть предохранитель и, опустив ствол, нажал спуск. По инструкции носить патрон в стволе запрещалось, но один преподаватель рекомендовал им эту инструкцию нарушать. «Лучше отписываться, чем лежать в яме», – доходчиво пояснял он. Сейчас Яркин вспомнил препода добрым словом.

   Грохнул выстрел. Пуля ударила в землю под ногой нападающего, зацепив рант его ботинка. Джафар упал, шляпа откатилась в сторону.

   – Лежать! Лежать, я сказал! – надрывался лейтенант.

   Не обращая внимания на крик, Джафар поднимался, а молодой милиционер уже исчерпал запас решительности. За выстрел придется отчитываться, а он оказался здесь вопреки распоряжению начальника... И что делать теперь? Не стрелять же на поражение... Сейчас нет оснований, а когда они появятся, будет поздно...

   – Лежать, тебе сказали! – арматурный прут вытянул бандита поперек спины и припечатал к земле. Джафар ткнулся лицом в траву и больше не делал попыток встать.

   «Расслабляющий удар», – вспомнил Яркин курс рукопашного боя. Правда, «расслаблять» рекомендуют в промежность, печень, солнечное... И, конечно, не железякой.

   – Вот это он понимает, – поигрывая прутом, удовлетворенно сказал Василий. И спросил: – Может, еще врезать? На всякий случай?

   – Хватит, – устало произнес Яркин. Сейчас он был не рад, что ввязался в эту историю.

   Когда Джафара привезли в РУОП, Лис стал искать Севера. В офисе того не оказалось, но по мобильному он ответил.

   – Джафар у нас, – сказал подполковник. – Его Северный райотдел взял. Помнишь наш уговор? Пусть кто-нибудь подойдет на очняк...

   – Нет, командир. Ничего не помню. Какой у мента с вором может быть уговор? Путаешь что-то...

   Вне себя от ярости Лис положил трубку. Обнаглели... Есть сила, есть деньги, есть поддержка... Вот и считают возможным хамить. Ну ладно, земля круглая...

   Коренев ненадолго задумался. Опаснейший преступник, фотографии которого смотрят с каждого стенда «Их разыскивает милиция», формально является чистым, как новорожденный младенец. Толстые тома оперативных материалов сейчас не в счет. Нужны официальные, предусмотренные УПК доказательства: показания свидетелей, потерпевших, заключения экспертов... Все, как сорок лет назад. Но тогда джафаров было мало, государство с ними жестоко расправлялось, и население ему в этом охотно помогало. Сейчас джафаров много, государство относится к ним вроде как нейтрально, менты прессуют их на свой страх и риск и предлагают разделить этот страх и риск гражданам. Но те от столь заманчивого предложения почему-то отказываются. Вот и сейчас – никто не спешит изобличить его в многочисленных преступлениях, не приносит заявлений, не дает свидетельских показаний.

   Немой свидетель «беретта» взяла на себя как минимум четыре трупа, но отпечатков пальцев на ней нет, а Джафар, естественно, заявит, что и не видел ее ни разу...

   Изощренный мозг Лиса прокручивал десятки комбинаций, сортировал их, негодные отбрасывал, а подходящие накапливал, чтобы из них отобрать лучшие...

   Через полчаса Рома Рывков ввел Джафара в кабинет подполковника Коренева. Задержанный держался спокойно, как человек, попавший сюда по недоразумению и уверенный в том, что оно скоро разъяснится. Переступив порог, Джафар остановился, недоуменно осматриваясь по сторонам.

   Лис сидел за очищенным от бумаг столом, перед ним лежал какой-то плоский, покрытый газетой предмет. В углу, рядом с сейфом стоял Валера Попов с фотоаппаратом в руке.

   – На Доску почета снимать будете? – осклабился Джафар.

   – Нет, для опознания сфотографируем, – небрежно бросил Лис, сосредоточенно роясь в ящике стола. Всем свои видом он показывал, что задержанный его совершенно не интересует, просто он выполняет необходимую формальность, которую собирается закончить как можно скорей, чтобы вернуться к более важным делам.

   – А кто опознавать будет? – нагло скривил губы Джафар. – И что я такого сделал?

   – Восемь убийств на тебе. Пожалуй, шлепнут, несмотря на мораторий. Есть специальный указ: на ком больше трех трупов – к стенке!

   – На понт берешь, начальник? Убийства, трупы... Что за херня? Своей бабе расскажи...

   Лис перестал возиться в столе и внимательно посмотрел на задержанного. Но на того этот взгляд особого впечатления не произвел.

   – Сейчас опознают тебя, – повторил Лис. – Прокурор даст санкцию, и пойдешь ты в последний раз на кичу. А когда лоб зеленкой мазать станут, тогда и похорохоришься... Только я тебе так скажу: там никто не хорохорится. Плачут, воют, в штаны хезают... Попов непроизвольно кивнул. Он знал об этом не понаслышке.

   И почему-то этот кивок произвел на Джафара впечатление: может, какая-то исходящая от очевидца расстрелов волна донесла до него тупиковый животный страх последней минуты смертника.

   – За что меня стрелять? – вызверился он. – Кто меня опознавать будет?

   – Шакал опознает, – уверенно сказал Лис. – Ушастый опознает. Это друг Ермолая, которого ты завалил в больнице. Север опознает. Ты у него на глазах Силка убил...

   Джафар расслабился. Мент гнал фуфло внаглую. Братве западно идти в свидетели – Никогда такого не было и не будет. Ну ладно, Шакала они могли нагнуть, но чтобы Север фискалил... Это лажа полная.

   – Узнаешь?

   Резким движением Лис отбросил газету. Под ней лежала «беретта». Джафар купил ее в Москве за три тысячи баксов – втрое дороже, чем стоит «ТТ» или «макар». Зато таких мало, не у каждого есть. Клевая машинка! Мощная, многозарядная, а как в руке сидит... Пальцы непроизвольно сложились, будто обхватывая рукоятку. Жалко, менты забрали...

   – Узнаешь?

   – Чего? Я вообще такую дуру никогда не видел!

   – Не видел, говоришь? – издевательски переспросил Лис, – Ну возьми, прицелься... Мы тебя щелкнем и Северу покажем под протокол. Он сказал, что ты именно из нее шмалял в больнице!

   – Север сказал? – Джафар отмахнулся. – Не вешай лапшу, начальник!

   Тусклое воронение «беретты» притягивало его словно магнит.

   – Возьми, прицелься. А потом я тебе протокол покажу. Слабо?

   Пожав плечами, Джафар взял пистолет. От знакомой тяжести оружия по телу пробежала электрическая дрожь. Были бы пули... Раз, раз, раз! Этих трех – за секунду... И в коридор... Кто попадется – раз, раз! Дежурный у выхода не вспопашится – раз! И на улицу... Кто попадется... нет, там уже никто не полезет... Через забор, в проходняк, пушку в штаны, – сел в одну тачку, в другую... Свобода!!!

   От «беретты» исходило ощущение силы и могущества, появилась сумасшедшая мысль: а вдруг они забыли разрядить? Такого не может быть, но вдруг? Бывает, и менты лопухаются, часто бывает!

   Он дернул назад затвор, но тот с сухим лязгом стал на задержку. Чуда не произошло.

   Джафар громко сглотнул и бросил пистолет обратно на стол.

   – Что я вам, клоун? Лучше друг друга фотографируйте!

   В сердцах он сплюнул. И насторожился. Что-то было не так. Конвоир даже не врезал ему по шее. Мент у сейфа и не думал наводить аппарат, они обменялись с Лисом взглядами, и в этих взглядах читалось затаенное торжество.

   Лис вынул руку из ящика и аккуратно накрыл «беретту» вывернутым полиэтиленовым кульком.

   Мгновение – и пистолет оказался в прозрачной упаковке.

   Еще мгновение – и вещдок исчез в ящике стола.

   Джафар все понял.

   – Гр-р-р-р! – с приглушенным рычанием он прыгнул через стол, чтобы вцепиться в глотку проклятого «мусора», перервать гортань, перегрызть сонную артерию, на хер откусить башку...

   Но Рывков локтем ударил между лопаток, будто конвоир при посадке в автозак врезал кованым прикладом. Сбилось дыхание, голова дернулась назад, прыжок прервался. На миг потеряв сознание, Джафар упал грудью на столешницу. Железные пальцы Лиса вцепились в волосы и резко запрокинули голову вверх.

   – Я думал, ты умнее! – глаза опера находились совсем рядом. В них отчетливо читалось превосходство.

   – Я тебя... Я тебя... – боль в спине мешала говорить. Джафар чувствовал, что здесь ему блатовать не дадут, но не собирался сдаваться. Кто молчит, тот боится. Кто боится, тот проиграл.

   – Я тебя съем!!!

   – Подавишься.

   Лис разжал пальцы, и голова задержанного глухо стукнулась о дерево.

   – Повоспитывать его? – спросил Рывков. – Профилактическая беседа или небольшой спарринг? Совсем небольшой... Бессильно распластавшись на столе, Джафар продолжал неукротимо рычать.

   Лис отрицательно покачал головой.

   – В камеру. Пока по подозрению, а завтра получим заключение экспертов, привяжем к нему ствол – и передадим следователю. Пусть предъявляет обвинение. И пошел вперед, к стеночке...

   Это он просто давил на психику. В нашей гуманной стране расстрел Джафару не грозил. И он это хорошо знал.

   – Слушай меня, майор! – горячечно прошептал он. – Я с тобой посчитаюсь! Я ничего не боюсь, ты понял – ничего! Никто меня не шлепнет, времена не те... Посижу и выйду! Выйду, ты понял?!

   Голос бандита дрожал от ярости и ненависти.

   – И я тебя найду! Пусть пять лет пройдет, пусть десять! Найду! И маленькой бритвой на кусочки порежу, ты понял? На кусочки!

   Джафар улыбнулся, оперся на стол и выпрямился.

   – Что скажешь, майор?

   Лис пожал плечами.

   – Эк ты меня невзлюбил! А за что? Я ведь тебе еще ничего плохого и не сделал. Пока... И потом, я уже давно подполковник.

   – Мне все равно, кто ты есть, хоть генерал! На кусочки порежу! Жизнь на это положу, ни есть не буду, ни спать! Клянусь Аллахом!

   – А вот это ты зря! – огорчился Лис. – Зачем такие клятвы давать? У тебя и кроме меня враги есть. Ужаха Исмаилова не забыл?

   Вопрос был столь же неожиданным, сколь и серьезным. Задержанный замолчал. Совсем замолчал. Перестал не только грозить, но и рычать, и скрежетать зубами.

   – Он здесь и ищет тебя, – продолжил Лис. – А мы его ищем. Если не застрелим, возьмем, никуда не денется. И тогда могу его к тебе в камеру посадить. Хочешь? Вам весело будет!

   – С кем хочешь сажай! – ответил Джафар, но без особой убежденности.

   – Значит, не против? – уточнил Лис. – Запоминайте, ребята, вы свидетели.

   Попов и Рывков нехорошо улыбнулись.

   – И братва наша к тебе счеты имеет, – продолжал Лис. – За кладбище. Это ты неправильно сделал, не по-человечески. Они ждут, когда ты в общую камеру попадешь. А тут и вовсе ничего хитрого нет. Хоть сейчас отведем.

   Джафар молчал.

   – Хочешь в общую камеру? Ты же ничего не боишься... Только клятву ты свою насчет меня уже выполнить не сумеешь... Так, братишка?

   Лис говорил вроде бы спокойно, но сквозь это спокойствие то и дело проглядывало холодное бешенство, которому он до поры не давал выхода.

   – Ну а ты меня понял?! Ты меня на кусочки уже не хочешь резать?! В общей камере у тебя будет много других дел...

   Джафар молчал. И тем признавал свою слабость. Впрочем, ничего другого ему не оставалось. Лис приставил к горлу такие вилы, от которых никуда не денешься.

   – Ну и чудненько, – подвел итог Лис. – Извиниться не хочешь?

   Это было слишком. Взгляд Джафара снова метнул молнию. Но на Лиса она не подействовала.

   – Уведи эту обезьяну! – равнодушно бросил он Рывкову. – Можешь по дороге уронить пару раз. Но не больше... Жесткая рука собровца толкнула Джафара в спину:

   – Пошел!

   – А насчет всех этих твоих штучек, – Лис внезапно вскочил, обежал стол и приблизился к бандиту вплотную. – Бритвочки, кусочки...

   Двумя пальцами опер обхватил небритую шею, будто крючком подцепил под челюсть и вздернул вверх, так что Джафар встал на цыпочки.

   – Ты с этим осторожней... Потому что без рук тебя оставить тоже очень легко... Ты понял, дерьмо мороженое!!

   Последнюю фразу Лис гаркнул так, что тот рванулся в сторону, но сорваться с крючка не смог и только захрипел.

   Коренев убрал руку. Потирая шею и отводя взгляд в сторону, Джафар вышел из кабинета. Сейчас это был совсем другой человек. Подполковник Коренев умел проводить профилактические беседы и обладал большим даром убеждения.


* * *

   Сержант Молочков, кроме совершенно немилицейской фамилии, имел и неподходящую для милиционера внешность. Моложавое, почти детское лицо, наивные голубые глаза, фигура еще не набравшего нужный вес подростка... Ему было двадцать семь, но, когда он забирал из школы сына, казалось, что десятиклассник ведет домой младшего братишку. Форма, конечно, развеивала подобные заблуждения, но Молочков ее не любил, потому что не считал себя стражем правопорядка, да по большому счету и не являлся таковым.

   Он был специалистом по средствам сигнализации и связи и работал техником во вневедомственной охране, имея дело со всевозможными датчиками, системами беспроводной связи и приборами оповещения. Живого преступника он видел один раз в жизни и не в связи со служебной деятельностью: соседи поймали вора, покарали его руками и ногами, связали и посадили на бетонный пол ожидать второй, официальной серии расплаты за содеянное. У него не было даже закрепленного пистолета, хранящегося в сейфе дежурной части, и на ежегодных стрельбах он пользовался «общественным» оружием.

   Нахождение в форме на улице налагает определенные обязательства, требует постоянного напряжения и готовности к тому, что на бюрократическом языке называется служебно-официальными действиями. Пояснить иногороднему, как проехать к автовокзалу, помочь заблудившемуся ребенку, сообщить куда надо об утечке газа, вызвать ГАИ на место аварии, перевести старушку через дорогу, отправить лежащего без чувств пьяного в вытрезвитель, оказать помощь роженице, доставить в больницу внезапно заболевшего человека, призвать к порядку распоясавшегося хулигана, спасти тонущего (гибнущего в огне) подростка, пресечь преступление, принять меры к задержанию преступника, правильно и в соответствии с законом реагировать на обращения и заявления граждан, быть образцом высокой культуры, доброжелательности, справедливости и профессионализма...

   Это далеко не полный перечень действий, которые обязан предпринимать любой работник милиции как в служебное, так и в свободное время вне зависимости от места работы, должности, отношения к данной территории, текущих планов, самочувствия, семейных проблем и других столь же малозначительных личных обстоятельств. Вполне понятно, что в реальной жизни ни один «формовой» милиционер требований утопических инструкций не выполняет, потому что для этого надо быть идеальным гражданином, всесторонним универсалом, полным альтруистом, беззаветным энтузиастом, к тому же неограниченно компетентным и на сто процентов свободным. Но даже если такой безукоризненный милиционер вдруг появится, он навсегда сгинет на улице между домом и службой, погребенный никогда не кончающимися проблемами замордованного и доведенного до ручки населения, не избалованного вниманием и чьей-либо готовностью прийти на помощь.

   Поэтому Молочков обычно ходил в штатском, не выделяясь из общей массы народонаселения. Но новый начальник райотдела стал внедрять провалившуюся еще на общесоюзном уровне идею сдерживания преступности и профилактики правонарушений путем повышения плотности «формовых» сотрудников на душу населения и создания предупредительного эффекта «милиция всюду». Идея эта проста и дешева, как милицейский полуботинок: если на улицах появится много милиционеров, то преступный мир задрожит и спрячется в свое гнусное подполье. А поскольку денег на дополнительные штаты в бюджете нет, то надо обязать всех сотрудников постоянно ходить в форме, тогда и без дополнительного финансирования эффект присутствия милиции будет достигнут.

   Но милицейские полуботинки в принципе невозможно носить: они уродуют ноги и в течение двух дней выводят своего обладателя из строя. Поэтому приходится или тратиться на более дорогие, но пригодные к носке гражданские туфли или, подкладывая вату и залепливая пятки лейкопластырем, терпеть боль и прихрамывать до тех пор, пока процесс уродования не завершится и образовавшиеся мозоли не примирят ментовские ноги со штатной обувкой.

   Так и с идеей постоянного ношения формы. Если бы милицейские начальники прониклись идеей обеспечения личного состава постоянно носимым оружием да горой вставали за каждого сержанта, лейтенанта и капитана, применившего его по назначению, то преступность действительно поприжала бы хвост. Но такой подход требует умения принимать смелые решения и отвечать за них, брать на себя ответственность за «непопулярные» последствия, вызывающие оголтелый хай родственников и дружков подстреленных бандитов, петиции «правозащитников», чья активность очень часто оплачивается общаковыми деньгами. А главное, надо быть уверенным в кадровом составе тех органов, которые доводится возглавлять... Излишне говорить, что без такой уверенности занимать начальственные места аморально и безнравственно.

   Штаны с красной полоской, китель, погоны и фуражка таят куда меньшую опасность для руководства, чем оружие в руках подчиненных, поэтому оно и перекладывает риск со своих плеч на чужие головы, заставляя проявлять «личное мужество» тех самых сержантов, лейтенантов и капитанов, которые топчут землю своих зон обслуживания – В криминализированной до предела стране риск этот оказался непомерным и наглядно отразился в сводке потерь личного состава, что заставило свернуть эксперимент и разрешить ношение штатской одежды во внеслужебное время.

   Но новый начальник Молочкова и еще двухсотпятидесяти сотрудников райотдела то ли не знал про неоправдавшийся опыт (это, конечно, маловероятно, но по части незнания случаются столь вопиющие казусы, что можно допустить и такое), то ли рассчитывал на удачное его повторение в рамках вверенного района, то ли, скорее всего не умея улучшить оперативную обстановку, решил, что за излишнее рвение ругать не станут при любом, даже обратном, результате.

   Поэтому сержант Молочков возвращался с работы в форме, в форме заходил в магазины за хлебом, макаронами и молоком, в форме переходил улицы и тем привлек внимание Ужаха Исмаилова, сидящего за рулем угнанного грузового микроавтобуса.

   – Давай, Али, это твой! – сквозь зубы процедил он, подгоняя «рафик» вплотную к милиционеру.

   В кузове сидели Кинжал и Руслан Шерипов. Накануне налета СОБРа на убежище их отряда все трое ездили к Голубому озеру проверить домик с колоннами. Шерипов хотел отправиться туда один, но Ужах тоже вызвался искать кровника, а Кинжала взяли за компанию. Разгром отряда и их чудесное спасение наводило Ужаха на скверные размышления: ведь спастись должен был один Руслан, который побывал у ментов в руках и давал им клятвы на Коране... Вслух он своих размышлений не высказывал, но и Кинжал да и сам Шерипов Думали о том же. Между ними воцарилась напряженная атмосфера недоверия. Затаившееся предательство требовало расплаты...

   Убитые и арестованные товарищи тоже должны быть отмщены, причем если предательство еще предстояло выявить и доказать, то эта месть не терпела отлагательства.

   – Сегодня же мочканем трех мусоров, – решил Ужах. – Каждый по одному. А потом достанем гранат и забросаем их лягавку.

   Сержанту Молочкову предстояло стать первой жертвой предстоящего террора.

   Грузовой микроавтобус затормозил рядом с ним, дверь кузова открылась.

   – Товарищ милицанер, как на Красногорск выехать? – почтительно спросил Али, изображая простодушную улыбку, которая заставила бы Литвинова, Рывкова или Лиса немедленно схватиться за пистолет.

   Но неискушенный техник ПЦО с готовностью пустился в объяснения.

   – Сейчас прямо, потом направо, увидите мост и через реку...

   – Садитесь, покажите, – просительно покивал Али. – Вам же по пути?

   – Вообще-то мне скоро сворачивать... Ну давайте, пару кварталов проедем... – Наклонившись, он поставил на грязный железный пол сумку с продуктами, влез в кузов и захлопнул за собой дверь. Ужах дал газ. Видавший виды «рафик» наполнился грохотом плохо отрегулированного движка и дребезжанием обшивки.

   Коротко размахнувшись, Али ударил сержанта молотком по голове. Тот молча упал на пол. Кинжал навалился сверху, набросил на шею веревку и с силой затянул. Через минуту все было кончено. Труп оттащили назад, накрыли тряпками и придавили запаской. В тихом переулке сделали остановку и перекусили хлебом и молоком, купленным сержантом для своей семьи. Макароны сырыми есть было несподручно, и их бросили назад, на запаску.

   – Теперь давайте тех... Коренева и Литвинова... Они Абу убили, мне зубы выбили, клясться заставили... Они там большие шишки!

   Шерипов не мог оправдываться напрямую, опровергая еще не высказанные подозрения – это только усугубило бы дело, но, проявляя подобную активность, надеялся реабилитироваться в глазах товарищей.

   – Ну давай, – не выражая никаких эмоций, сказал Ужах.


* * *

   – Нет, сейчас и у блатных «законы» не исполняются. То есть такое творится, аж страх берет! Приходит петух на зону – и не объявляется! Представляешь?! С ним же люди из одной пачки курят, из одной миски едят, они же получаются все опарафиненные! Представляешь: один петух опомоил весь отряд!

   Гена Соколов искренне возмущался и переживал за невинно пострадавших зеков, как будто сам принадлежал к босяцкому сословию. На самом деле он относился к противостоящей стороне – «ментам» и хотя, строго говоря, являлся не милиционером, а филологом, редактором газеты «За чистую совесть» и спецзвание имел не милицейское – майор внутренней службы, зеки в такие тонкости не вдавались. Мент, он и есть мент. Здесь антагонизм известный и, как любые антагонизмы, – взаимный. Но Гена Соколов из общего правила выпадал, много лет он изучал арестантский мир: обычаи, традиции, жаргон и как-то незаметно вжился в него, полюбил босяков и научился понимать их специфические душевные порывы и странноватые переживания, которые, впрочем, им самим не казались ни специфическими, ни странными. Взаимодействие было взаимным – «тот мир», в свою очередь, изменил манеры, речь и даже внешность исследователя.

   Когда Гена снимал массивные роговые очки, он превращался из кандидата наук, автора нескольких словарей «блатной музыки» и незавершенной энциклопедии преступного мира в одного из «бродяг», тихого, спокойного и рассудительного трудягу зоны, не борзого и не баклана, а знающего «феню» и "закон – набушмаченного мужика. К нему подходили на улице бывшие сидельцы и заводили разговор, который он без труда поддерживал негромким голосом в медлительной манере бывалого обитателя зоны, знающего цену словам и внимательно обдумывающего каждое перед тем, как произнести. Иногда они вместе выпивали по паре кружек пива, причем Геной руководил не только интерес исследователя, но и чисто человеческое сострадание к изломанным и искореженным судьбам.

   Его серьезные исследования особого внимания не привлекали и общественного резонанса не вызывали, но, когда он без далеко идущих целей выпустил под псевдонимом книжечку перевода классической поэзии на блатной язык, пришла неожиданная слава. О ней писали местные и центральные газеты, телевидение пригласило «Фиму Жиганца» на несколько престижных передач, оскорбленные в лучших чувствах поэты и литературные критики в благородном гневе обрушивались на циника, посмевшего осквернить великих поэтов.

   Еще бы! «Жужжать иль не жужжать? Во бля, в чем заморочка! Не в падлу ль быть отбуцканным судьбой. Иль все же стоит дать ей оборотку...» В такой интерпретации монолог Гамлета переварить сможет далеко не каждый умственный желудок.

   – Я же это для юмора сделал, – оправдывался Гена. – Ну показать, конечно, что «музыка» – это не набор слов, а настоящий язык, иначе ведь никакой перевод невозможен... Но в основном для смеха. А оказалось, что внимания привлекло куда больше, чем серьезные работы. Обидно...

   Когда оперативники перехватывали особо изощренно написанные малевки, их несли к Гене, и не было случая, чтобы «ксива» или «постановочное письмо» остались нерасшифрованными. И сейчас Лис положил перед ним листок с выписками из давних оперативных материалов.

   – В словарях про «Шамилю» ничего не нашел, – сказал Коренев, на что Соколов возмущенно замахал руками.

   – Вы знаете, что это за словари? Грош им всем цена! Когда началась гласность, с книжек НКВД гриф секретности поснимали, вот и появились первые словари – двадцать седьмого года, тридцать второго... А потом все бросились их переписывать! Семьдесят лет прошло, целая жизнь, речь много раз менялась, одни слова вообще ушли, другие изменились, третьи вошли в бытовой обиход... А они все по тем древним книжкам лепят! «Козлятник» – вор, обучающий молодежь... Да сейчас воры за такое слово на ножи поставят!

   – Ну а по этой бумаге что скажешь? – Лис деликатно подтолкнул специалиста к сути дела.

   Гена в очередной раз взял в руки листок и внимательно вчитался.

   – Этот, первый, здорово «феню» знает, – повторил он, имея в виду Щекова. – Чувствуется старая закалка. На Шамиле кататься – это что-то нехорошее... Сейчас я пороюсь...

   Он принялся перебирать стоящие в застекленном шкафу многотомные словари русского языка разных лет и изданий.

   – А насчет жорика... Там с большой буквы было написано?

   Лис помолчал, вспоминая.

   – Не поймешь как... После точки.

   – Никакое это не имя. И не мелкий хулиган, как в словарях объясняют. Это молодой вор, младший подельник. Еще говорят гаврик. Когда-то давно называли – полуцвет.

   В наступившей тишине шуршали страницы. Соколов азартно листал справочники, с таким азартом Лис идет по следу, особенно когда добыча близка. У каждого свой поиск...

   – Вот она! – торжествующе объявил Соколов. – «Шамиля» – на сибирском диалекте метла! Кататься на метле – убирать зону. По зековским правилам

   – западло... Кто катается на метле, тот уже никогда в почете не будет, так и останется на низших ступенях арестантской жизни. Но ваш автор уверен, что, несмотря на это, поднимет его, потому что его слово в том мире много значит.

   – Это я понял.

   – А второй автор жаргоном не владеет, это сразу видно. И еще... Он говорит про какого-то умного соучастника. Настолько умного, что они его не выдали. А прозвище называет – Карась!

   – Ну и что? – удивился Коренев. – Мало ли какие есть кликухи! Меня, например. Лисом кличут!

   – А то! Лис дело другое... А вот Карась – погоняло позорное. Карасем пьяных, называют, лохов бестолковых, дружинников, милиционеров. Умного человека, которого уважают, никогда так не назовут!

   В мозгу у Лиса будто что-то щелкнуло. Рогалев работал на уборке территории – катался на Шамиле! Он был самым младшим подельником, жориком! Значит, это он придумывал планы главарю «Призраков», за него собирался «бросать подписку» Щеков, он изобрел мифического шестого! Причем неудачно выбрал для него кличку! Рогалев – мозговой центр банды, хранитель оружия... Перенесший в сегодняшний день многие черты «Призраков», которые воплотились в почерке банды Колдуна! Рогалев связан с Колдуном! Или... Лис возбужденно вскочил.

   Рогалев и есть Колдун?!!

   – Спасибо, Гена, с меня пузырь!

   Спешно попрощавшись с Соколовым, он выбежал на улицу, вскочил в «Волгу», быстро вставил ключ зажигания. В сознании выстраивались все новые и новые факты, подтверждающие его версию.

   Визитные карточки Колдуна напрямую заимствованы у «Призраков»... Несуществующий четвертый соучастник, придуманный Печенковым, повторяет ход Рогалева в той давней истории! У Колдуна и у «Призраков» один преступный почерк!

   Мотор взревел, и Лис с силой вдавил педаль газа.


* * *

   Дело о происшествии в поезде Кисловодск – Москва получило широкую огласку и даже попало на страницы центральных газет. Причем в одной публикации Трофимов и Бабочкин выглядели героями, решительно пресекавшими действия распоясавшихся хулиганов, а в другой – хулиганами, открывшими в пьяном угаре стрельбу по ни в чем не повинным людям. И хотя истина, как обычно, лежала посередине, уголовное дело продолжало методично пропускать сержантов через бюрократические жернова формальностей и установленных еще почти сорок лет назад бездушно-казенных процедур.

   Бабочкина машина судопроизводства отрыгнула: фактически он вел себя пассивно, и, кроме разбитых тарелок, вменить ему ничего было нельзя. Хватило бы, конечно, и тарелок, но в данном случае они уравновешивались сломанными ребрами, а треснутый шейный позвонок даже перетягивал причиненный вагону-ресторану ущерб. Сержанта освободили из-под стражи, но взяли подписку о невыезде: впереди, несмотря на смягчающие обстоятельства, маячила скамья подсудимых.

   Трофимов продолжал париться в изоляторе – на все ходатайства изменить меру пресечения приходили отказы, очевидно, личность старшего сержанта отличалась повышенной опасностью для общества. Несмотря ни на что, Трофимов продолжал бороться: виновным себя не признавал, рассылал жалобы во все инстанции, требовал связи с милицейским профсоюзом. Но на помощь никто не приходил: после массовой расправы над многочисленными начальниками, имевшими хоть какое-то отношение к командированию спецконвоя, сержанты стали словно зачумленными, их немедленно уволили из органов и мгновенно забыли об их существовании. О том, чтобы помогать виновникам такого скандала, не могло быть и речи.

   От бесплатного адвоката Трофимов отказался: тот сразу объяснил, что «за так» работают только дураки, и даже если он будет участвовать в процессе, то лишь бы отбыть номер, а на помощь сержант пусть и не рассчитывает. Жена ни разу не приезжала, да это и понятно: откуда деньги... Раньше она работала в санатории ванщицей, потом уборщицей, потом отдыхающих почти не стало, и ее сократили совсем. После его увольнения Валюшка осталась без средств к существованию: рабочих мест в агонизирующем курортном городке не было. Так что ни передач, ни свиданий, ни защитника. Оставалось надеяться на себя.

   – Для пресечения нападения на граждан, угрожающего их жизни и здоровью...

   – Не так. Для защиты граждан от нападения, опасного для их жизни или здоровья. Дальше.

   – Для отражения нападения на сотрудника милиции, опасного для его жизни или здоровья...

   – Не так. Когда его жизнь или здоровье подвергаются опасности. Дальше.

   – Для задержания опасного преступника, при попытке задерживаемого сократить дистанцию и дотронуться до оружия, при побеге из-под стражи...

   – Стоп, стоп! Все не так! Для задержания лица, застигнутого при совершении тяжкого преступления против жизни, здоровья и собственности и пытающегося скрыться. Вот как правильно! А сокращение дистанции это вообще в следующей статье...

   Иван Иванович мусолил в руке замызганную шариковую ручку и заглядывал в закон «О милиции». Вначале он записывал ответ Трофимова в протокол, а потом комментировал его соответствие букве закона.

   – Какая разница... Разве в словах дело! Он пер на меня, хотел пистолет отобрать... А совком мог голову пополам раскроить!

   – То, что «мог», – нас не интересует. Нас интересует то, что произошло.

   Следователь, в общем, был неплохим парнем: бесплатного адвоката пригнал, приносил сигареты, разрешил написать Вальке письмо, даже заверил доверенность и позвонил в финчасть, попросив деньги, причитающиеся под расчет старшему сержанту Трофимову, выплатить его законной супруге. Он не делал никаких подлянок, не прессовал обвиняемого, не грозил бросить в общую камеру и не требовал обязательного признания.

   Просто он не понимал чувств, руководивших сержантами тогда в поезде, не понимал обстановки скоротечной ночной драки и побуждений, заставивших Трофимова нажимать на спуск. Может, он не мог этого понять, может, не хотел. В конце концов, он и не обязан влазить в шкуру каждого обвиняемого, вон их у него сколько...

   – Я стрелял, отражая нападение. И из-за сокращения дистанции. Вот два основания. Я их назвал. Статья пятнадцатая закона.

   – Ясно. Что сказано, то и записано. На, подписывай! – следователь повернул бланк, чтобы Трофимов мог прочитать текст. – Правильно?

   – Правильно.

   – Вот видишь... Я ведь против тебя ничего не имею... Просто есть убитый, есть раненый, есть уголовное дело. А я следователь. Вот я его и расследую. Ты говоришь, я пишу, потом проверяю. А суд уже будет решать.

   Следак стал складывать бумаги в черную папку на «молнии». Сегодня лицо у него шелушилось меньше, чем обычно.

   – Слышь, Иван Иванович... В Железноводске вода есть, источник красоты называется, если месяц поумываться, лицо как у младенца становится.

   – Что? А... Да нет. Это, наверное, диабет проклятый. От матери по наследству перешел. Тут никакая вода не поможет, хоть мой, хоть пей...

   – Валька моя ничего не пишет, не звонит?

   – Не-а... Если бы приехала, я б тебе и свиданку разрешил. В моем присутствии, конечно. Ну ладно, пока. Если надумаешь какое ходатайство – давай. А то поздно будет, скоро думаю дело в суд направлять.

   Иван Иванович подошел к хлипкой, выкрашенной унылой краской двери. Напоследок обернулся: не забыл ли чего. Кабинет для допросов представлял собой узкую, вытянутую, как пенал, комнату. Грязно-серые стены, зарешеченное окно под потолком, стол, привинченные по обе стороны от него табуретки. На одной сидел измученный человек в мятой выношенной одежде. Бывший сотрудник милиции, а сейчас никто. Больше в кабинете ничего не было.

   – Сиди, я скажу, чтоб тебя забрали.

   Дверь закрылась. Обычное дело: выводных не хватает, и ходить им лишний раз лень, вот и тянут, чтобы сразу двоих вести в корпус. Приходится сидеть. Хотя в тюрьме все время сидишь. И ждешь... Вызова на допрос, изменения статьи, передачи, суда. А больше всего ждешь освобождения. Есть же счастливцы: выходят под расписку, под залог... Но это крутые. Простых гноят до последнего.

   В семьдесят шестой ментовской камере сидели известный адвокат и заместитель прокурора, каждый шел по громкому делу о крупных взятках, о них говорили по радио, изобличали в газетах, и что же? Когда шумиха улеглась, и тот и другой выскочили под залог. Остался сержант, задушивший с целью грабежа водителя такси, лейтенант, сбивший по пьянке на личной машине мужа с женой, дознаватель-взяточник, торговавший оружием старшина, двое из ночной охраны, насиловавшие припозднившихся женщин, и здоровяк прапор из вытрезвителя, насмерть забивший клиента. Освобождение им не светит, гадают целыми днями, сколько кому дадут.

   Трофимов в этих разговорах участия не принимает, он себя виновным не считает и надеется на оправдательный приговор. Потому сидит в сторонке и даже беспочвенными фантазиями время убить не может. А в тюрьме нельзя жить сегодняшним – только завтрашним или вчерашним.

   Вот и вспоминает, как здорово раньше было: приходил после работы к Валюшке, она ему ванну нарзана напустит, и лежит товарищ сержант, отмокает. Кожа пузырьками газа покрывается, и расслабляется все внутри, как будто не махался с пьяными, не заталкивал задержанных в «собачник» ПА, не замирал сердцем у двери, за которой неизвестно что – в лучшем случае нож или топор, а то и ружье...

   Ванна огромная, метра два, он ногами в толстую палку упирается, которую Валюшка поперек ставит, тут глаз нужен: кто повыше – тому подпорку подальше, и наоборот. Она никогда не ошибалась... И с температурой тоже: горячую сделаешь – отдыхающий кричит, да и вредно, может сердце остановиться, прохладную – тоже плохо, неприятно, отдыхающий недоволен. А она всегда в самый раз угадывала, благодарили ее, специально к ней норовили попасть, цветы дарили, духи, конфеты... Валюшке работа нравилась, она про нее рассказывать любила, да и подарки приносила, в общаге все завидовали: «Опять Валька Трофимова с цветами да конфетами!» Сам-то он этого не слышал, но жена в красках рассказывала, да еще изображала, какое лицо было у соседки.

   В нарзанной ванне хорошо лежать, полезно: усталость уходит, мышцы силой наливаются, и шишка начинает подергиваться. Он старался попозже подгадать, когда все уйдут: Валюшка тогда двери запирала, халатик сдергивала – и бултых голышом к нему! Понятно зачем... Только приходилось воду наполовину выпускать – они маленькие, так и захлебнуться недолго.

   А после шли в парк гулять, он себе портвешка позволял сто пятьдесят, Валюшка мороженое ела, кофе пила...

   – Скоро санаторий дом начнет строить, – как всегда, начинала мечтать она. – Я уже давно работаю, да и ты милиционер, тебе льготы положены, принесешь справку или письмо от начальства... Должны же нам однокомнатную дать?

   Трофимов знал, что от положенной льготы и справки до квартиры расстояние агромадное, некоторые состариться успели, да все в очереди стоят. Но санаторий – дело другое, тем более если свой дом... Валюшка медработник, он милиционер. У санаторских-то таких льгот нет. Может, и проскочит! Надежда была, и перспектива сержанту нравилась.

   Ему только то не нравилось, что жена на голых мужиков смотрит. Она хоть и маленькая – сто шестьдесят два, не симпатичная, и фигура хорошая. А тут за день тридцать ванн, ну пусть половина на мужиков приходится. Тут такого насмотришься!

   – Ну и чудик ты, Вань, – смеялась жена. – Я же ванну подготовлю и ухожу, а он пока разденется, потом бултых! Я зайду спросить, как вода, так уже ничего и не видно, только голова торчит. И потом, я что, рассматриваю?

   – Да, а когда воду выпускать? – заедался он. – Ты заходишь, а он стоит и елдак у него по колено! Сама говорила!

   – Ой, и правда, было такое! – Валюшка всплескивала руками и конфузливо хихикала. – Потом девчонкам рассказывала, они не верили! Вот так висел, и толстый! Я аж испугалась...

   – Тебе-то чего пугаться, – хмуро говорил он. – Пусть его жена пугается!

   И будто невзначай спрашивал:

   – А он высокий, этот мужик?

   Сам Ваня из-за низкого роста комплексовал и думал, что у высоких все побольше, а значит, и самое главное, что есть у мужчины, тоже покрупнее. А раз так, то насмотрится Валюшка, соблазнится, да и бросит его к чертовой матери!

   – Да не особо и высокий, – отвечала жена, вспоминая. – Как наш Михалыч. Может, чуть выше.

   Тут Трофимова и вовсе начинало корежить. Михалыч был заведующим ванным отделением и подбивал к Вальке клинья. Она и сама рассказывала кое-что, и от других слухи доходили. Город-то маленький, все друг друга знают. Потому и старался Иван забирать жену после работы, да и днем, бывало, заскакивал, чтобы контроль чувствовала. А сомнения все-таки грызли: а ну как не уследил, вдруг она и с Михалычем в ванне кувыркается... Сколько раз подступался: расскажи начистоту, все прошу, только чтобы брехни между нами не было! А она божится, клянется, а то и в плач пустится. Он и успокоится. Так и жили. Хорошо жили!

   А потом курортников все меньше стало, корпуса позакрывались один за другим, Вальку в уборщицы перевели, ни цветов, ни конфет, да и перспектива на квартиру растаяла сама собой. Она нервная стала, злая, то с соседкой поцапается, то с ним. А теперь и вовсе все разрушилось...

   Из печальных размышлений Трофимова вывела распахнувшаяся дверь. Он вскочил, думая, что пришел выводной, но на пороге стоял хорошо одетый человек с резкими чертами лица и уверенным взглядом. Он его где-то видел... Точно! Он с напарником показывал фотографии чеченских боевиков. Следователь его называл: подполковник, а фамилия...

   – Ну, поймали чеченов?

   Человек уже хотел закрыть дверь, но сейчас его взгляд сфокусировался на сержанте.

   – Ба! Ты еще паришься? Я думал, выскочишь на подписку!

   «Коренев», – вспомнил Трофимов. У него была хорошая память.

   – Никак нет, товарищ подполковник. Три раза писал, и в суд, и прокурору... Все отказывают.

   «Охерели! – подумал Лис. – Шерипова на подписку, Печенкова на подписку, а этого парят! Или они нарочно бандитов выпускают, а ментов прессуют? Что же это за законность такая?!»

   – Ты давай не кисни, держись! Всяко в жизни бывает, я тоже здесь в семьдесят шестой отдыхал...

   – Да?! – вскинулся Трофимов.

   – Шестерик мне влупили, восемь месяцев оттянул в спецзоне в Нижнем Тагиле. Да вот, оправдали по чистой, реабилитировали, в органах восстановился.

   Лис вынул пачку дорогих сигарет, положил на стол.

   – Возьми. И имей в виду, ты ничего не сделал, если за такое судить, то меня расстрелять надо! И не только меня, половину всех оперов... Ну, может, не половину, это я загнул, но четверть – точно!

   В глазах сержанта вспыхнула надежда. Больше всего окрыляет наглядность примера. Если больной видит перед собой человека, который вылечился от точно такой же болезни, одно это придает ему волю к жизни.

   – Ты только дурак, что пьяным оказался. Был бы трезвым – вообще ничего б не было! Но за пьянку не судят. Выгнать из органов – это да, это ты заслужил. А судить не за что. Это они уже в одну кучу валят, чтобы перестраховаться – и пьянку, и стрельбу... А надо разделить: это сюда – дисциплинарный проступок, а это сюда – правомерные действия...

   – Кто ж разделять-то будет? Бабок на адвоката нет, бесплатный работать не хочет, следак говорит – суд все решит... А я сижу и сижу...

   Теперь надежда сержанта была обращена к Лису, и хотя он был очень занят и открыл дверь в поисках свободного кабинета, повернуться и уйти он не смог.

   – Некому разделять, говоришь...

   Коренев опустился на табурет для следователя и задумался. Он считал, что безвыходных положений не бывает, и, как правило, действительно находил выход из любого.

   – Сейчас что-нибудь придумаем...

   Уже первые повороты шестеренок изобретательности в изощренном мозгу опера выдали решение. Он извлек трубку мобильного телефона, набрал номер оперативного отдела. Ответил Волошин.

   – Слушай, Леша, зайди ко мне в кабинет, найди в подставке календаря визитку Чекулдаева и продиктуй его телефон.

   – Как раз собирался тебе звонить, – нервно отозвался Волошин, – тобой усиленно интересуется УСБ. В связи с Колеровым.

   У Лиса неприятно захолодело под сердцем.

   – Они были в ИВС, подняли там все бумаги... Потом поехали к Апресяну, он сказал, что ты просил выдать липовое поручение задним числом, якобы в оперативных целях. Вот сука!

   – Он сам позвонил?

   – Нет, ребята из Нахичеванского. Я тебе потом скажу.

   Бывает, человека зашугают до смерти, он даст слабину, а после жалеет, но тут другое – сам раскололся, гад!

   – Что еще?

   – Все.

   – Найди телефон Чекулдаева и перезвони мне.

   Нажав кнопку отбоя. Лис положил трубку на грязный, исчерканный неприличными словами и непристойными рисунками стол и застыл в озабоченном размышлении.

   Откуда дует ветер? Почему УСБ интересуется Колеровым? Как они вообще узнали об этой истории? Все вопросы сняты, проблема закрыта, сил, заинтересованных в продолжении, нет! Но раз есть интерес, значит, есть и силы, кто-то целенаправленно копает под него! В связи с чем?

   Мозг, как компьютер, перебирал варианты, их было не так много, и все отпадали один за другим. Кроме очевидного. «Золотой круг». Тот, кто может отдать команду ОБЭП и налоговой полиции, вполне способен натравить на неугомонного опера и УСБ. Других объяснений нет.

   – У вас тоже неприятности? – нарушил гнетущую тишину Трофимов.

   Лис вышел из оцепенения. Сержант верит в его могущество и надеется на него. У человека, в которого верят, не должно быть неприятностей. Даже если он завтра может оказаться в той же семьдесят шестой камере.

   – У кого их нет? – бодро ответил он. – Проблемы для того и существуют, чтобы их решать.

   Музыкальная трель вызова прервала начинающийся диалог. Волошин продиктовал номер.

   – А имя-отчество? – спросил Лис, черкая в отрывном блокноте. – Спасибо.

   Через минуту он соединился с Чекулдаевым. Тот ответил голосом большого и очень важного начальника, который к тому же чрезвычайно занят. Но когда Лис представился, тон мгновенно изменился. Теперь с ним говорил простой хороший мужик, очень дружески расположенный к подполковнику Кореневу и максимально готовый к оказанию последнему всевозможных услуг.

   – Вспомнил ваше обещание, Виктор Фомич. Одному моему знакомому очень нужна помощь квалифицированного защитника. Но у него совершенно нет денег. Вы меня понимаете?

   Коренев отставил трубку от уха и сделал приглашающий жест. Сержант перегнулся через стол и превратился в слух.

   – Какие деньги, Филипп Михайлович, о чем разговор! – слегка обиделся Чекулдаев, как будто всегда работал исключительно бесплатно. Лис отметил, что его имя-отчество адвокат помнил наизусть.

   – Ваш знакомый под стражей?

   – Да.

   – Назовите, пожалуйста, его фамилию и статью.

   – Трофимов, а статей у него целый букет. Одно убийство, одно покушение, превышение власти...

   – Еще злостное хулиганство, – подсказал сержант, но Лис отмахнулся – частности сейчас никого не интересовали.

   – Конечно, это по версии следствия...

   – Разумеется, разумеется, – по тону адвоката было ясно, что версии следователя такая ерунда, которую не следует принимать в расчет. – Я завтра же навещу вашего знакомого, и мы вместе определим линию защиты. А начнем, я думаю, с изменения меры пресечения.

   – В этом ему уже несколько раз отказывали.

   Чекулдаев снисходительно хохотнул.

   – Теперь мы попросим вместе. А я умею убеждать людей.

   Да, бандитский адвокат был очень уверен в себе, и эта уверенность основывалась на сильных позициях.

   – Спасибо.

   – Не стоит благодарности. Надеюсь, что мы еще не раз будем плодотворно сотрудничать.

   Надейся, никто тебе не запрещает.

   Трофимов ожил на глазах.

   – Постойте, так это тот самый Чекулдаев?! – вдруг сообразил он. – Самый знаменитый защитник! Тюрьма аж гудит: Чекулда – то, Чекулда – се! Это он двух моих сокамерников вытащил! У него такса – сто долларов в час. Неужели возьмется бесплатно?

   – Ты же слышал, – ответил Лис. Сейчас он не мог радоваться вместе с сержантом, угнетали свои заботы. – Думаю, теперь все пойдет на лад... Он спрятал телефон и встал.

   – Как в камере? Может, хочешь в одиночку?

   Трофимов пожал плечами:

   – Да нет. Пока вроде все нормально.

   – Ну давай!

   Лис протянул руку, и окрыленный сержант пожал ее изо всех сил.

   По петляв по запутанным переходам, через несколько минут Лис зашел в кабинет начальника оперчасти. Грузный и седой подполковник Стариков оторвался от кучи грифованных бумаг и тяжело приподнялся в кресле.

   – Психбольница, – вместо приветствия сказал он. – Один идиот повесился, одного в жопу трахнули, а я виноват! Будто это я его трахал! А в женском крыле молодая зечка забеременела, опять комиссия: как это произошло? Да так и произошло! Как обычно происходит?

   Лис понимающе кивнул. Теоретически способов много. Стариков с удовольствием бы списал на следователя – он не ответчик за то, что делается в следственных кабинетах. Даже если следак – женщина, и то можно найти объяснение: привела мужа или приятеля обвиняемой, оставила наедине в кабинете на пятнадцать минут. Чтобы поощрить подследственную за хорошее поведение и чистосердечное признание. Но это маловероятно. Скорей всего осеменение произвел кто-то из жеребцов-контролеров или один из оперов – непосредственных подчиненных Старикова. А еще скорее – сработало не чье-то личное необузданное сладострастие, а служебный интерес: девчонку подставили кому-то из интересующих оперчасть зеков, за бабу они готовы все продать. Или агента поощрили. А может, она тоже агент и поощрение было обоюдным...

   – Ну его на хер, этот бардак, летом подам рапорт!

   Сколько Лис его помнил, Стариков всегда жаловался и грозил отставкой. Только раньше увязывал ее с возрастом и выслугой, теперь и то и другое в кармане – больше ничего не задерживает, вольному воля, когда хочешь, тогда и уходи. И он стал переносить увольнение с одного сезона на другой. На самом деле подполковник так врос в специфический мир неволи, что жить без него уже не сможет. Если тридцать лет ходить по лабиринтам перекрытых решетчатыми дверьми коридоров, под микроскопом изучать жизнь битком набивавшего камеры человеческого материала: подследственных, осужденных, транзитно-пересыльных, сдаивать информацию, плести интриги оперативных комбинаций, накрывать «хаты» плотной осведомительской сетью, дергая за невидимые ниточки, управлять человеческими судьбами, быть всезнающим и всемогущим властителем полутора-двух тысяч душ, а потом стать рядовым, никому не нужным пенсионером, то долго не проживешь.

   – Дело имею, Иван Никанорович, – чтобы не терять времени понапрасну, надо было сразу взять быка за рога.

   Стариков недовольно вздохнул. Он любил выговариваться до конца, но в последнее время этот процесс затягивался до неприличия.

   – Давай свое дело.

   – У вас есть такой Печенков. Надо ему передать записку.

   Лис протянул клочок бумаги.

   – Малевочка, малевочка, – пропел Стариков, надевая очки. Он любил оперативную работу и сейчас заметно оживился. – Посмотрим, что ты там придумал...

   На листке под диктовку Лиса Валера Попов написал следующее: «За длинный язык ты приговорен к смерти. Колдун».

   Начальник оперчасти дважды прочитал записку.

   – Неужели ты на Колдуна вышел? Мне в Управе все уши прожужжали, одно задание за другим спускают: любую информацию про этого Колдуна требуют!

   – Не знаю, – ответил Лис. – Может, вышел, может, пустышка. Но бумагу надо передать сегодня. Завтра его скорей всего освободят.

   – Ясно, ясно, – заглядывая в лежащий перед ним журнал распределения по Камерам, Стариков принялся чертить какую-то схему на отрывном календаре. Его не очень интересовало содержание записки и то место, которое она занимала в проводимой Лисом комбинации, не интересовали причины предстоящего освобождения Печенкова: все это воспринималось как данность. Для него было важно тактически правильно передать малевку адресату.

   Начальник оперчасти закончил рисовать, придирчиво осмотрел свое творение, добавил одну линию.

   – Вот так лучше, – удовлетворенно сказал он и подозвал Коренева поближе. – Смотри, какой расклад: Печенков у нас в шестьдесят третьей, а сорок шестую мы как раз ставим на дезинфекцию, оттуда расселяем народ кого куда... Одного человечка я направляю в шестьдесят третью через отстойник, а там как раз этап из ИВС, его втемную и зарядят твоей запиской. Красиво?

   Стариков широко улыбался:

   – Комар носа не подточит. Тем более если он завтра уйдет, то и разбираться некогда будет.

   Ничего красивого в столь примитивной комбинации Лис не находил, но радостно улыбнулся в ответ и довольно покивал головой:

   – Здорово. И еще... Мне надо точно знать, когда он выйдет. Завтра созвонимся, уточним время. Без меня его не выпускайте.

   Подполковник понимающе подмигнул:

   – Хочешь «хвоста» приделать? Грамотно, молодец. Вначале воткнешь ему в жопу вот такое шило, – Стариков тронул толстым пальцем записку. – А потом посмотришь, куда он побежит. Так?

   Лис сделал неопределенный жест, не опровергая проницательности собеседника, но и не подтверждая его догадок, что вполне объяснялось соображениями конспирации.

   – И еще одна вещь...

   Коренев пригнулся к волосатому уху оперативника и перешел на доверительный тон.

   – Меня УСБ обкладывает. Надо одного человечка подработать, чтобы он меня не сдал. Он здесь, у вас, фамилия Громов.

   Солидарность оперативников общеизвестна, так же как и их общая неприязнь к службе собственной безопасности. Стариков аж подпрыгнул в своем кресле.

   – Да я ему яйца оторву! Здесь я командую, а не УСБ! Сейчас вызовем и объясним: важно не сколько сидеть, а как сидеть... Думаю, он все поймет.

   Лис тоже не сомневался в этом.

   – Спасибо. Если что, звоните, я буду у себя.


* * *

   Когда Коренев вернулся в РУОП, его уже ждали.

   – Зайдите к генералу, товарищ подполковник, – сказал дежурный, и обостренная интуиция Лиса сразу распознала недоброе.

   У Колорадского Жука сидели два человека. Одному было лет сорок, когда-то он работал опером в Октябрьском райотделе. Пару раз они встречались по пересекающимся делам, потом он куда-то исчез. Второй молодой – не больше двадцати семи. Лис его никогда не видел.

   – Это к вам, – официально сообщил Нырков. Он явно ощущал неловкость.

   – Подполковник Зимин, отдел расследований УСБ, – представился старший и показал удостоверение, как положено. Хотя дураку ясно, что если бы он был хреном с бугра, то не сидел с вальяжным видом у начальника РУОПа, да и вообще не вошел бы в здание.

   – А это старший лейтенант Хмельнов, – указал подполковник на коллегу.

   – Хорошая фамилия, – похвалил Лис и тут же выругал себя за это: оперов, следователей и проверяющих лучше не злить.

   – Подполковник Коренев, начальник оперативного отдела РУОПа, – приняв строевую стойку, доложился он по всей форме. Жук неодобрительно покачал головой, видно, решил, что он фиглярничает.

   – Пройдемте к вам в кабинет, – не то предложил, не то приказал Зимин и повернулся к Ныркову. – Товарищ генерал...

   – Да, да... – Жук нехотя встал. При процедуре осмотра должен присутствовать непосредственный начальник проверяемого.

   В кабинете Лиса попросили открыть сейф, старший уэсбэшник рылся в нем, младший – в столе. Опера знают, что в случае чего их будут шмонать, и потому не держат ничего «горячего» в опасных местах. В райотделе укрытые материалы запихивают обычно за батареи или под сейфовую тумбу. На уровне Лиса материалы не укрывают, а для того, что не должно попасться на глаза посторонним, у него имеется абонированный ящик в «Золотом круге» и испытанный тайник в лесополосе на Левом берегу.

   И все же он чувствовал себя неуютно. Все опера ушлые и хитромудрые, а если берутся за них всерьез, то обязательно что-то накопают. Или неподшитое сообщение агента, или патрон, или косячок анаши.

   – Это что такое? – строго спросил молодой, разглядывая какой-то листок. У Лиса перехватило дыхание.

   – Покажите ближе, не видно... Ух... Он перевел дух.

   – План проведения розыскных мероприятий по РД «Трасса».

   – Почему не в сейфе?

   – Там нет секретных данных.

   – Все равно!

   – Хорошо, положу в сейф.

   – А это что? – теперь старший внимательно листал ученическую тетрадку.

   – Это записи, кто сколько сдал. В смысле на дни рождения, бумагу, картриджи.

   – Почему в сейфе?

   – Так денежный документ.

   – Все равно!

   – Хорошо, выну.

   Лис посмотрел на Ныркова. Тот незаметно погрозил кулаком.

   Через сорок минут шмон закончился. Ничего запрещенного к хранению или компрометирующего подполковника Коренева обнаружено не было. С явным облегчением Колорадский Жук удалился.

   Но закончилась только первая часть действа.

   Теперь Зимин сел в кресло хозяина кабинета, Хмельнов за приставной столик, а Лиса посадили в стороне на специально отставленном стуле. Начался допрос. Спрашивал старший, младший вел протокол.

   – Вы знаете Колерова?

   – Да, он проходил как связь преступного авторитета, я пытался с ним работать, но результата не получил.

   – Он подозревается в двойном убийстве. Только вышел из ИВС и сразу зарезал двоих.

   – Негодяй! Надо было его не выпускать. Но доказательств не хватало...

   Лис пытался вспомнить хоть что-нибудь про бывшего коллегу, но напрасно. Ничего запоминающегося Зимин в сыскном деле не совершил. Вел он себя не очень агрессивно, просто выполнял рутинную работу, но чувствовалось, что инструкции «придавить Коренева» получил. А молодой смотрит злобно и вряд ли из-за шутки с фамилией, скорей всего считает его нарушителем соцзаконности или как там она сейчас называется, позорящим милицейский мундир.

   – Каким образом вы на него вышли и на каком основании водворяли в ИВС?

   – О нем упомянул в своих показаниях какой-то обвиняемый, не помню фамилии...

   – Громов?

   – Возможно. Вроде Колеров был его соучастником в грабеже... Соучастника надо устанавливать, а поскольку он якобы был знаком с Хромым, то отдельное поручение следователь направил мне, поскольку наш отдел разрабатывает ОПГ и связи авторитетов нам известны. Я установил его и задержал. Это тоже входило в поручение.

   – Следователь Апресян объясняет все по-другому... Лис пожал плечами.

   – Что вы на это скажете?

   – Я не знаю, что он объясняет, но отдельное поручение за его подписью лежит перед вами.

   – Он говорит, это вы попросили его написать. Причем задним числом.

   – Я? – искренне изумился Лис. – Зачем? Что, мне своей работы мало, чтобы просить чужую? Сам бы пусть и искал! И потом – разве я ему начальник? Он следователь – процессуальная фигура! Что он напишет, то я и должен исполнять. А я разве могу ему что-то поручать? Тем более противозаконное? Если бы вдруг я и обратился с такой глупой просьбой, то он послал бы меня куда подальше, и все на этом кончилось!

   – Имейте в виду, сейчас наши люди допрашивают Громова! – вмешался Хмельнов.

   – Очень хорошо, – одобрил Лис. – Он расскажет, как все было.

   Хмельнов торжествующе улыбнулся:

   – Вот именно. Как все было. Потому что статью за хранение наркотиков ему вменяют в полном объеме. И теперь ему нет никакого смысла вас выгораживать!

   «Молодец, парень, – подумал Лис. – Голова у него варит. Только молодой еще. Не знает, что важно не сколько сидеть, а как сидеть... И Цербера не знает...» А вслух сказал:

   – Не понимаю, при чем здесь хранение наркотиков, а выгораживать меня ему действительно смысла нет. Пусть соучастника выгораживает, этого... Колерова!

   Зимин прокашлялся, призывая молодого к порядку.

   – У нас есть сведения, что Колеров ваш агент.

   Таких сведений нигде быть не могло. Только обрывки впечатлений, наблюдений да чьи-то догадки.

   – Еще чего! Зачем бы я его сажал в ИВС? И потом, это можно легко проверить!

   – «Карманный агент», – блеснул Зимин знанием оперативного сленга. – Вы не показываете его в документах.

   – Как так можно? – удивился Лис. – Если человек у меня на связи, я его документирую и тем самым показатели повышаю. Какой смысл скрывать? Это все равно, что я преступление раскрою и никому не скажу!

   Тут даже Зимин улыбнулся:

   – Есть сведения, что у вас и моральный облик того...

   – Не особенно! – снова вмешался молодой.

   Лис насторожился. Неужели про Ребенка раскопали? Вполне могли...

   – Не знаю, что вы имеете в виду. Но в партию я повторно вступать не собираюсь, а бандитов мой моральный облик вполне устраивает. У них-то он еще хуже.

   – Какое отношение вы имеете к банку «Золотой круг»? – переключился на другую тему Зимин.

   – Одно время я там работал в службе безопасности. Сейчас никакого. Так, загляну по старой памяти, чайку попить, поболтать.

   – А в ОБЭП вы тоже по старой памяти ходили?

   – Нет, там другое... Бандиты на банк наезжали, а потом ОБЭП вдруг документы изъял. Я узнал и решил поинтересоваться, нет ли тут связи. Знаете ведь, сколько у нас предателей...

   Зимин и Хмельнов прессовали Лиса больше часа. Но никаких конкретных фактов у них не было, а то, о чем они спрашивали, могло быть объяснено пятью различными способами. Лис выбирал самое благоприятное объяснение. На прощанье молодой многозначительно сказал:

   – Колеров объявлен в розыск, его фотографии розданы всему личному составу, дактилокарта есть в каждом райотделе. Рано или поздно его поймают... «Птичек ловят», – чуть не сказал Лис, но сдержался.

   – И тогда он расскажет много интересного.

   – Надеюсь, – скромно сказал Лис.

   – Мы еще встретимся. И не раз.

   – С удовольствием... Вскоре после их ухода Лиса вызвал Жук. Он был хмур и озабочен.

   – Кому ты перешел дорогу? – впрямую спросил он.

   – Многим, – честно ответил подполковник. – В последнее время даже Север на меня обижается.

   – Ты дурака не валяй. Мне звонил Крамской – тобой на самом верху недовольны. В Администрации. Криминальные банки покрываешь, не в свои дела нос суешь. Крамскому кто-то накапал, что Хондачев нам ремонт делал. Я объяснил: спонсор, мол, сейчас все на такой основе, бюджетного финансирования-то нет. Да он и сам все знает. Но сейчас плохо настроен. Что за спонсор, говорит, он вам ремонт, вы ему «крышу» – это по-другому называется!

   Жук помолчал, барабаня пальцами по столу:

   – Из-за этого банка весь сыр-бор, попомнишь мое слово! А они теперь землю роют, чтобы на тебя что-то раскопать. И раскопают, будь уверен. Святых-то людей нет...

   Лис почувствовал, что он сильно устал. В голове гудело, он испытывал голод и одновременно тошноту.

   – Так что, написать рапорт? – вполне серьезно спросил он.

   Жук испытующе рассматривал начальника оперотдела. Судя по всему, сейчас он не блефовал и не шутил. Не пропадет. Пригреют в том же банке или будет консультировать бандитов. Хотя это вряд ли, не по его характеру.

   – Пока не надо, – наконец сказал он. – Но будь очень аккуратен. Сейчас каждое лыко поставят тебе в строку. Иди, работай.

   – Спасибо! – Лис четко повернулся через левое плечо и вышел. Нырков усмехнулся. На языке подполковника Коренева это был такой же жест, как вытянутый средний палец у героя американского боевика. Но не подкопаешься!

   Не успел Лис вернуться к себе в кабинет, как следом завалились Попов, Волошин и Гусаров.

   – Ну что, шеф? В связи с чем шум?

   – Сожрать хотят, – в горячке Лис пересказал разговор с Нырковым. – Копают, компру ищут. На хер мне вообще вся эта карусель? Или не найду работу на два миллиона старыми?

   – Ну, это крайности, – заметил Гусар.

   – Какие крайности? Я сейчас хотел рапорт написать! Устал, надоело... Башка болит...

   – А кто за всем этим стоит? – поинтересовался Волошин.

   – Хер их знает! Вроде сам Крамской Жуку звонил. Говорил, в Администрации мной недовольны. А Калашниковым Олегом Васильевичем довольны? Или Огаревым Иваном Ивановичем? Или Гуссейновым Гуссейн-оглы? Или Колдуном? Всеми довольны, одним Кореневым недовольны! Может, и мне в бандюки податься? Тогда зауважают... Звякнул телефон внутренней связи.

   – Товарищ подполковник, Попов у вас? – раздался голос дежурного. – К нему подполковник Викентьев из УВД, пусть пропуск выпишет или сам проведет.

   – Хорошо, – Лис положил трубку. – Валера, к тебе подполковник Викентьев, проведи.

   Фамилия была Лису знакома. Но он не мог вспомнить – откуда.

   Попов изменился в лице.

   – Где он?

   – Я ж тебе говорю – здесь, на вахте. Или рисуй пропуск, я подпишу, или иди проведи.

   Майор быстро вышел.

   – А я, мужики, готов. Сейчас уеду, отлежусь, приду в себя, а вечером вернусь. Мы с Валькой в больницу проедемся, к Слоняре.

   Уже по пути к машине Лис вспомнил, в связи с чем слышал фамилию Викентьева. Он был очень осведомленным человеком и высасывал информацию из самых темных и закрытых закоулков преступного, да и не только преступного мира. Он слышал и о тех вещах, о которых не должны были слышать непосвященные. В том числе и о специальной группе «Финал». Викентьев якобы руководил этой группой. Никаких служебных контактов с Поповым у него быть не могло, личных отношений они тоже не поддерживали.

   Значит... Значит? Значит!

   Это объясняет ту странную вспышку ярости, о которой рассказал Гусар!

   Вот дела!

   Лис сел за руль и поехал домой отсыпаться. А в это время Валера Попов разговаривал у себя в кабинете с аккуратным подполковником с пронзительными голубыми глазами.

   – Чего особенного? – стараясь не смотреть в глаза, монотонно бубнил Викентьев. – Сейчас такое творится, что это вроде и ерунда... Вон Солоник – профессиональный киллер, опаснейший зверь, сколько народу перемочил, наших целую кучу, а из тюрьмы как-то убежал. Ты веришь, что он сам убежал?

   – Да вы что, совсем все поохерели?! – рявкнул Попов. Викентьев считался руководителем группы, И пока первым номером ходил Иван Алексеевич Ромов, так оно и было – аксакал только нажимал на курок. Но в последнее время обстановка изменилась. Без исполнителя всей группе, во главе с руководителем, делать нечего, поэтому командовал Валера, а Викентьев стал вроде заместителя по организационно-хозяйственной части. И без согласия Попова реализовать план генерала было невозможно.

   – Какой же он начальник УВД, если на такое подписался? Он же должен порядок наводить, законность обеспечивать, а предлагает маньяка-убийцу выпустить! Надо же край видеть, всему есть предел! Уж какой бардак в былые годы Творился, а до такого никто не додумывался!

   – А что это за рапорт Ромов тогда написал? – вроде случайно вспомнил Викентьев. – С одной стороны, полная ерунда, а с другой – аксакал зря ничего не придумывал... Да и писать он был не любитель...

   Подполковник спросил, чтобы «перевести стрелки», остановить товарища и выпустить ему пар. Но невинный, казалось бы, вопрос попал в точку. Попов замолчал.

   – Это совсем другое... То был наш брат, мент. Он правильно завалил тех двух ублюдков... Викентьев присвистнул:

   – Так вы действительно?..

   – А что, ему правильно «вышку» дали? Его вообще не за что было судить!

   Попов горестно махнул рукой:

   – Но, видно, судьба у мужика такая. Мы его вынесли в брезенте, почти погрузили в машину, а тут этот тип с «наганом»... Вохровец с «Прибора», за бандитов нас принял...

   – Вот дела... – протянул подполковник. – А я не понял, почему тогда доктор истерику устроил... Мы же побежали проверять, а у него пуля в голове...

   – Такая судьба, – повторил Валера.

   – А законность как же? Вам тогда можно было, а Крамскому сейчас нельзя?

   – Сравнили... Служаку-капитана за применение оружия и насильника-убийцу...

   – Крамской сказал: проси что хочешь. И мне полковника пообещал... Попов презрительно скривился:

   – Не о чем мне его просить, раз такое дело! Попросил бы, чтобы они людьми были... А то ведь перерождаются, уже не понимают, что и делают. Лучше от них подальше. То мы по приказу приговоренных шлепали, теперь по приказу отпустим, а потом по приказу невиновных убивать станем? А ведь если вовремя не соскочить, так и получится!

   Викентьев промолчал. В словах Попова был резон – каждый следующий, все более гнусный поступок вытекает из предыдущего, менее гнусного. И все же Железный Кулак отступать не привык. Если он взялся выполнять задачу, то обычно доводил дело до конца.

   – Подумай. Редко представляется возможность обратиться к генералу с просьбой. С такой, в какой не будет отказа.

   – На фиг мне их одолжения. Лучше бы порядочных людей за пустяки не прессовали. Вот мой начальник, Коренев... Пронзенный внезапной мыслью, Попов замолчал.

   – Есть к генералу вопрос... – в глубоком размышлении проговорил он.

   Викентьев терпеливо ждал.

   Через минуту Валера сформулировал то, что хотел.

   – Хер с ним, влезу я в это дело! Но чтобы от Коренева все отвязались. Пусть Крамской даст команду! Как думаешь, сделает?

   – Без вопросов, – ответил подполковник.


* * *

   Навестить Слоняру Лис решил, попозже, когда народу в больнице будет немного и ничто не помешает задушевному разговору. К тому же ночью придуманный им прием лучше сработает и наверняка расположит «быка» к полной откровенности. Бумажной работы, как всегда, хватало; Коренев засиделся до упора, около десяти позвонил Литвинову и через пару минут встретился с ним у выхода из конторы, когда Ужах уже решил, что «мусоров» они просто упустили. Грузовой «рафик» стоял на другой стороне неосвещенной улицы, метрах в ста от РУОПа, Руслан дежурил в проходном подъезде наискосок от КПП и, завидев тех, кого они ожидали, быстро прокрался к машине.

   – Они!

   При свете висящего над проходной фонаря было видно, как к двум фигурам присоединилась третья, с автоматом в руках – Литвинов вез смену охранявшему Слоняру собровцу. Ужах выругался. Трое против троих – такой расклад ему совсем не нравился. Тем более что Али не полностью оправился от раны, автоматов у них не было, а эти трое были куда опасней, чем тот щенок, труп которого еще лежал в кузове.

   Автоматчик сел за руль вазовской «шестерки» без опознавательных знаков милиции, Литвинов устроился рядом, Лис плюхнулся назад.

   – Сейчас бы подствольник! – мечтательно выдохнул Ужах.

   Захлопнулись дверцы, и «жигуль» медленно тронулся с места. Микроавтобус, держась на расстоянии, крался сзади. Улицы почти опустели, и риска потерять преследуемых практически не было.

   До районной больницы было рукой подать, и через несколько минут, преодолев неблагоустроенный пустырь, окружающий недавно построенный новый корпус, «шестерка» остановилась у входа. Милиционеры поднялись на третий этаж, где в конце коридора скучал, развалившись на скамейке, здоровенный собровец в камуфляже и с автоматом на коленях.

   – Здоров, Сашок! – Литвинов по-свойски протянул руку. Он демократично обращался с подчиненными. – Как обстановка?

   – Все нормально, командир. У докторов какойто сабантуй, «газ-квас», а я сижу трезвый...

   – Этот как? – Лис показал на дверь палаты.

   – Тихо. Ему дружки телевизор принесли, баба регулярно жрачку таскает, только он все равно скучный. Носа не высовывает. Даже в сортир редко выходит, терпит... Опасается...

   – Давай вниз и жди, – приказал Литвинов. – Развезешь нас, поставишь машину, сдашь оружие и напишешь рапорт, тогда гуляй до завтра.

   Пока происходила передача смены. Лис подошел к двери и быстро надел на голову боевую маску СОБРа – черную, с прорезями для глаз и рта. Потом осторожно вошел в палату. Голый по пояс Слоняра с перебинтованным предплечьем полусидел на кровати и смотрел какой-то крутой боевик. Бандиты в черных масках грабили банк. С мерцающего экрана один за другим звучали выстрелы. Увлеченный зрелищем, он не сразу повернулся на звук, а когда все же оторвался от телевизора, то увидел страшную фигуру с Пистолетом в руке. Слоняра икнул, челюсть отвисла, могучие мышцы превратились в вареные макароны, из головы мгновенно вылетели все мысли, осталась только звенящая пустота. Забегая на секунду вперед, он уже чувствовал себя мертвецом.

   – Тихо! – грозно сказал Лис и, прыгнув вперед, сунул ствол «быку» под челюсть, поставив ее на место. – Привет от Боксера!

   Парализованный ужасом, тот со стоном рухнул на подушку. Вытаращенные глаза впились в черную маску, будто сошедшую с экрана.

   – Знаешь, за что Боксера пришили? Чего он с Колдуном не поделил?

   Эти вопросы раненому задавались неоднократно, и он отвечал одно и то же: ничего не знаю, никаких подозрений нет... Но сейчас «бык» оказался более склонным к откровенности, подтверждая правоту Лиса, считавшего, что главное – это индивидуальный подход.

   – Я ни при чем, – прохрипел Слоняра. – И Боксер ни при чем... Это ребята напортачили...

   – Какие ребята?! Быстро! – Пистолет уперся в горло сильнее.

   – Ломовик и Бычок... Они наехали на массажиста в «Прогрессе», хотели ему «крышу» поставить...

   – Ну! – нажим оружия ослаб, стимулируя дальнейшую откровенность.

   – А массажист к Боксеру пришел... И сказал, что Колдун его «крыша»...

   – Дальше давай! – Пистолет нетерпеливо ерзал, но когда хотят замочить, ничего не расспрашивают, и понимание этого простого факта возвращало «быка» с того света.

   – И все... Побазарили, разобрались и разошлись по-хорошему. А что потом получилось, не знаю. Наверно, ребята к массажисту второй раз сами поперлись. А Колдун подумал – Боксер послал...

   – Массажист – это Рогалев? – ствол мягко поглаживал мощную шею, скользя вверх-вниз, как бритва то ли убийцы, то ли парикмахера.

   – Не знаю. Толстый такой, кривой... Его Кривулей и зовут.

   – Откуда он Колдуна знает?

   – Ну если тот его «крыша»... Слоняра понял, что убивать его не будут, и постепенно приходил в себя.

   – Боксер их не посылал, сто процентов! А я вообще ничего не решаю. Ходил рядом, охранял – вот и все...

   – Тогда ладно, – Лис убрал пистолет. – Тогда, братан, мы с тебя ничего не имеем. Живи спокойно.

   Это была психотерапия, компенсация за причиненный испуг. Лис старался поступать всегда справедливо. Хотя, возможно, его представления о справедливости не нашли бы поддержки у очень многих сограждан. Ничего странного – справедливость очень сложная категория.

   – Правда?! – воспрянул Слоняра. – Я в натуре ни с какого боку... Дальнейших излияний Лис не слушал. В конце концов, он не профессиональный психотерапевт. Выходя, он снял маску, так что охранник и не видел, как он ее надевал. Литвинов, наверное, тоже не видел, но догадывался. Или даже точно знал. Потому что именно он и дал Лису свою маску.

   – Пульс нормальный, давление в норме, только язык обложен, – доложил он. – Но это не страшно. Поехали.

   Охранник поудобнее устраивался на жесткой скамейке, а Лис с Литвиновым пошли к лестнице. Впереди, на сестринском посту возилась с бумагами высокая худощавая женщина в белом халате. Что-то в ее облике казалось знакомым. Очень знакомым.

   Они подошли ближе, и он узнал ее прежде, чем медсестра повернула голову. Посторонние люди не должны шляться в отделении по ночам.

   – Вы, наверное, из милиции? Насчет Федулова?

   Натаха и раньше была близорукой, к тому же она смотрела против света.

   – Точно так, товарищ медсестра. Подполковник Коренев!

   – Ой, Филипп! – удивилась она. – Я тебя не узнала...

   Удивление было не очень сильным, скорее умеренным. Будто они не виделись неделю, а не несколько лет. Впрочем, некоторая заторможенность для нее характерна.

   – Ты же работала в мединституте...

   – Ой, я уже давно здесь. Года полтора. Или два...

   Натаха почти не изменилась. Во всяком случае, в видимой части. Белая шапочка прятала волосы, халат скрывал фигуру. Те же раскосые лисьи глаза с синими полукружьями, тонкий прямой нос, большой рот с узковатыми губами. Щеки разрозовелись. Морщинок чуть прибавилось, а может, так неудачно ложится люминесцентный свет...

   – А у тебя как дела? Наверное, все хорошо? Я видела, ты ехал в красивой иностранной машине...

   Натаха по-прежнему различала только две краски: черную и белую. Если человек сидит в хорошем автомобиле, значит, у него все хорошо.

   – Наверное, все хорошо. Если не считать того, что меня хотят посадить...

   – Опять? – искренне ужаснулась Натаха. Вопрос прозвучал комично: будто Лис регулярно садился в тюрьму, освобождался и снова садился. Но эта ее нескладность компенсировалась тем, что именно она помогала осужденному Кореневу выбраться из специальной колонии усиленного режима.

   – Поехали, Филипп! – Литвинов прошел вперед и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

   – Ты спешишь? Может быть... выпьем чаю? – Она облизнулась.

   – Хочешь?

   Вопрос прозвучал двусмысленно. Или, наоборот, – недвусмысленно.

   – Филипп, я жду в машине, – командир СОБРа направился к лестнице.

   – Подожди.

   Майор оглянулся.

   – Поезжай без меня. Я потом сам доберусь.

   – Как знаешь.

   Они остались вдвоем под мертвенным светом больничных светильников. Лис шагнул ближе и положил руки ей на талию. Она осталась такой же тонкой, как и раньше.

   – Увидят, – прошептала Натаха.

   Он уловил запах спиртного. Так вот откуда румянец на щеках!

   – Это у вас был «газ-квас»?

   – Что это? – спросил неискушенный и целомудренный Близнец.

   – Пьянка. Нам охранник сказал.

   Карие, с поволокой, глаза уставились куда-то в потолок.

   – Немного выпили. Сестричка с четвертого этажа сдала сессию. Она хорошая девочка...

   – У тебя все хорошие. А кто работал «хорошим мальчиком»?

   Теперь она рассматривала пол. На новом линолеуме действительно появилось уже немало пятен.

   – Дежурный врач. Олег... Николаевич.

   – А ты дежурная медсестра!

   – Да, – она покаянно кивнула.

   – И часто вы вместе дежурите по ночам?

   – Ну почему часто... Когда совпадает...

   А если не совпадает, можно поменяться. С постоянным напарником дежурить интересней. Впрочем, постоянный напарник может быть в любой смене.

   Лис встряхнул головой. Что с ним? Прошло три года, и она ему ничего не должна. К чему этот допрос? Удивительно, что она покорно отвечает и чуть ли не оправдывается. Впрочем, в этом вся Натаха. Она никогда не идет наперекор обстоятельствам, предпочитая плыть по течению и находя этому оправдания. Бороться с «обстоятельствами» сложнее, чем их оправдывать.

   – Извини, я тебя совсем забодал вопросами. Как ты живешь?

   – Как и раньше. Но скоро начну новую жизнь. Хочу уехать куда-нибудь далеко. В деревню. Буду лечить людей, помогать им... Лис усмехнулся. Знакомая песня.

   – Помогай здесь. Зачем ехать туда, где нет теплого сортира и биде?

   – Чтобы бороться с трудностями, – нравоучительно произнес второй Близнец. – И когда я их побелю, я лучше узнаю себя... Победю или побеждю? Или...

   В свое время Лис выслушал немало откровений о будущих планах, рациональность которых не выдерживала никакой критики. Натаху спасало лишь то, что она только строила планы, но не доходила до того, чтобы претворять их в жизнь.

   – Что же мы стоим в коридоре? – спросил он. – Ты обещала чай.

   – Пойдем.

   Натаха шла чуть впереди, и Лис разглядывал ее ноги. Низкие каблуки их не украшали: с внутренней стороны икр мышц почти не было, и они казались чуть кривыми. А может, и были такими. Но Лис видел Натахины ноги в таких ракурсах и положениях, что кривыми их не считал, напротив, испытывал к ним симпатию и самые теплые чувства. Когда она надевала «шпильки» и колготки на голое тело, то ноги выглядели на все сто!

   Она толкнула узкую фанерную дверь. Лис зашел следом. Они оказались в вытянутой комнате, справа и слева вдоль стен располагались стеллажи с ватой, простынями, пододеяльниками, прямо чернело незанавешенное окно, упираясь в подоконник, стоял маленький однотумбовый стол и древнего вида стул. Все.

   – А где же чай?

   – Ты хочешь чаю?

   Раскосые глаза озабоченно забегали, и Лис понял, что сюда его привел первый Близнец.

   – Сейчас я принесу кипятильник... Лис подошел вплотную.

   – Тут его и включать некуда.

   – Что?

   Он молча расстегивал белый халат. Вот тебе на!

   – Ты без лифчика?

   – Жарко...

   Особой жары Лис не чувствовал, хотя внутренний жар начинал заливать его тело. Груди у Натахи изменились: схуднули в верхней части и теперь свисали полупустыми мешочками, но длинные соски попрежнему задорно торчали вверх. Готовый к дальнейшим неожиданностям, он расстегнул пуговицы до самого низа, но больше сюрпризов не последовало: трусы были на месте. Он просунул руку под легкую резинку, погладил волосы, скользнул дальше. Сейчас ему действительно стало жарко. Непроизвольно он потянулся к губам Натахи, но она отвернула голову. Как хочешь...

   – Дверь тут закрывается?

   – Только снаружи. Надо подпереть стулом...

   Лис попробовал. Действительно, стул вошел спинкой как раз под дверную ручку и заблокировал вход. Если, конечно, кто-то не саданет с разбегу плечом.

   – Этот твой доктор, Олег... Он ревнивый?

   – Его вызвали в приемник... Лис с сомнением посмотрел на незанавешенное окно.

   – Там пустырь. Ничего не видно.

   Первый Близнец частенько подводил второго, выказывая осведомленность, которую тот всячески пытался скрыть. Когда-то Натаха указала ему дорогу в безлюдную дубовую рощу за городом, в которой оказалось очень удобно заниматься сексом. Она хорошо разбиралась в запутанных проселках, знала, в каком направлении ехать и где поворачивать. После чего усилия целомудренного Близнеца продемонстрировать невинность этого знания уже не могли увенчаться успехом.

   – Как ты хочешь? – это уже был конкретный вопрос первого Близнеца.

   – По-настоящему, – так же конкретно ответил Лис. Трусы у Натахи были из толстого трикотажа. Ей никогда не хватало денег на хорошее белье. А может, не было привычки к нему.

   – Сядь на стол...

   – Не надо... Он еле держится...

   – Ну тогда повернись.

   Этот ракурс до сих пор сохранялся в памяти, и сейчас натуральный вид совпал с воображаемым. Закинутый на лопатки халат, узкая спина, тонкая талия, округло расширяющиеся бедра, маленькие ягодицы, прямые тонкие ноги... Рассматривая ее, он замешкался.

   – Что-то не так?

   – Все нормально...

   Насчет стола Натаха оказалась права, он раскачивался и скрипел, даже когда она опиралась на крышку руками.

   Притаившийся на пустыре за грудой строительного мусора Руслан Шерипов смотрел на освещенное окно каптерки, хотя не видел, что происходит за ним, и не подозревал, что именно там находится враг, которого он ждет. Ужах и Али уехали за теми двумя, а этот принадлежит ему. Рано или поздно он выйдет из освещенного вестибюля и пройдет мимо, потому что другой дороги тут попросту нет.

   Справа послышалось какое-то движение. Масса его была небольшой, и Руслан, не изменяя позы, спокойно обернулся. Совсем рядом фосфоресцировали две близко расположенные точки. Кошка или собака.

   – Пошел!

   Пошарив вокруг, он нащупал половинку кирпича и запустил в светящиеся глаза. Удар, короткий визг и лай. Сначала обиженный, потом возмущенный, потом злобный.

   – Гав... Гав! Гав!!

   Шерипов швырнул ком земли, потом камень, потом кусок доски, но собака не успокаивалась. Наоборот, лай становился все исступленней. С другого конца пустыря ему ответили еще несколько псов.

   До дома Литвинова ехать надо около сорока минут, и сидящий за рулем Сашок обратил внимание на идущую следом машину. Она держалась в отдалении, но не отставала.

   – Командир, а командир! Похоже, за нами «хвост»!

   Начавший дремать Литвинов мгновенно взбодрился.

   – Где? Эти? Давай проверим... Только осторожно, чтобы не вспугнуть.

   Они свернули направо, потом налево, потом остановились у ночных киосков, и Литвинов купил сигарет.

   – Точно.

   – Да.

   Майор включил рацию.

   – Эльбрус, Эльбрус, я Беркут-1.

   – Слушаю, Беркут, – прорвался сквозь треск и шум эфира голос помощника дежурного по городу.

   – Следую по Южному проспекту, на хвосте неизвестная машина, прошу проверить. Как поняли? Прием.

   – Что за машина? Какой номер? Прием.

   – Номер не видно. Она далеко, не виден номер. Подошлите ГАИ или патрульку проверить.

   – Почему мы должны ее проверять? Какие основания? Что они нарушили?

   – Ничего не нарушили. Едут за нами через весь город.

   – Мало ли почему они едут... У нас нет свободных экипажей. Очень напряженная ночь: два самоубийства, тяжкие, да кражи замучили... Как поняли?

   – Вас понял. Конец связи.

   В дежурной части радист положил трубку.

   – Что там? – спросил дежурный, сосредоточенно составляющий очередную сводку.

   – Собровцам что-то померещилось. Вроде какая-то машина за ними идет. Просили проверить.

   – Что они, сами проверить не могут? – педантичный капитан оторвался от журнала. – У нас свободные патрули есть?

   – Тринадцатый на заправку поехал, а пятнадцатый не отвечает. Остальные все заняты.

   – Вызывай пятнадцатого. Если еще раз выйдут на связь – пошли его или тринадцатого. Сколько можно заправляться!

   – Тебе понравилось? – спросила Натаха, застегивая халат.

   Лис помедлил с ответом.

   – Ничего. Но я не люблю быть вторым.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Ты только что сделала минет своему Олегу. Я понимаю. Дежурный врач и дежурная сестра. Боевая подруга. К тому же ты не знала, что я приду.

   – С чего ты взял?! – возмутился второй Близнец. – У нас совсем другие отношения...

   – Может быть. Но там у тебя все мокро.

   – Это я от тебя...

   – А то я не знаю. Тебя только разогревать полчаса надо. Ну да ладно. Какая разница? Правда?

   Лис улыбнулся и потрепал Натаху по розовой щечке. Видя, что он не в обиде, медсестра успокоилась.

   – Ты к нам еще придешь?

   – Как получится. Пока.

   – Я тебя провожу.

   Она действительно довела его до лестницы и целомудренно протянула руку. Лис церемонно пожал прохладные пальцы и побежал вниз. На половине пути он встретил представительного молодого доктора с аккуратной бородкой.

   – До свидания, Олег.

   – До свидания, – доктор недоумевающе оглянулся.

   «А ведь он моложе Натахи лет на десять, – подумал Лис, тут же вспомнил Ребенка и покаянно покрутил головой. – Ничего, девочка, измена не в теле, а в сердце!»

   Он прислушался к себе. В сердце от чувств к Натахе ничего не осталось. Там жила только Ребенок.

   Прямо от аккуратных ступенек приемника начинался зловеще темный пустырь. Подходящее место для грабежей, разбойных нападений и изнасилований. В городе много подходящих для таких гнусностей мест. В любом городе страны. Не хватает другого: яслей, детских садов, школ, больниц, домов престарелых...

   Лис шел обычным быстрым шагом. Впереди злобно лаяли собаки. С чего это? Чем дальше он отходил от освещенного здания, тем громче становился лай. В него вплеталось остервенелое рычание. Такие звуки псы издают, только когда нападают на человека. Из внутреннего кармана Лис извлек тонкий, с авторучку, фонарик. Мощный луч галогеновой лампы пронзил черноту ночи. Стая собак бросалась на кого-то, невидимого за кучей строительного мусора. Очевидно, человек лежал.

   «Пьяного нашли! Сейчас загрызут, к чертовой матери...» – подумал Лис, ускоряя шаг. Свирепое рычание усиливалось, подтверждая его подозрения. Раздался человеческий крик, громыхнул выстрел, метнулась быстрая тень. С визгом собаки бросились врассыпную. Дело принимало совершенно неожиданный оборот. Неужели здесь кто-то из ментов? Или....

   Отточенным движением Лис сунул руку под пиджак. Ладонь сразу поймала рукоять «пээмэма», большой палец отстегнул застежку и лег на предохранитель.

   – Кто там? – крикнул он, отставляя руку с фонариком в сторону. Предосторожности никогда не бывают излишними. Не оказалась чрезмерной она и сейчас, потому что за миг до того, как яркий луч нащупал всклокоченную фигуру с пистолетом в руке, грохнул второй выстрел и пуля прошла на метр левее его тела.

   – Бросай! Милиция! Ну!

   Лис очень не хотел стрелять в неизвестного. За последнее время оружие применили Рывков и Литвинов, Колорадский Жук сурово хмурил брови, но ничего не говорил, зато прокурор возмущался как мог:

   – Вы что, в Техасе живете?! Или у нас война идет? Задача милиции задерживать преступников и передавать следствию! А вам скоро ни следователь, ни прокурор, ни суд не понадобятся: сами застрелите, кого найдете нужным, и все!

   Было непонятно: говорит он по убеждению или повторяет чужие слова. И хотя в конце концов желчный толстячок признал оба факта правомерными, такой прессинг отбивает охоту к решительным действиям. Тем более сейчас, когда УСБ целенаправленно копает под него и только ищет повода... Может, это провокация? Нет, слишком рискованная провокация, никто не санкционирует...

   Лис промедлил с выстрелом, и неизвестный снова исчез. Но, судя по звукам, не убежал, а затаился за свалкой. Присев, Лис положил фонарь на землю. Острый луч прочерчивал четкую дорожку, указывая нужное направление. Так сигнальщик наводит на цель эскадрилью бомбардировщиков. Лис достал трубку. Бомбардировщики не бомбардировщики, а пяток патрульных машин через несколько минут возьмут пустырь в кольцо. Он нажал кнопку и убедился, что закон подлости работает в полную силу: села батарея. Трубка не подавала признаков жизни. Оставалось прибегать к дедовским способам... Задрав ствол вверх, Лис дважды нажал на спуск.

   – Бах! Бах!

   Старый милицейский сигнал «Прошу помощи». Он родился тогда, когда отсутствовала развитая телефонная связь, переносные рации и, конечно, не было сотовых телефонов.

   – Бах! Бах!

   Услышав два выстрела подряд, любой милиционер – конный или пеший, вооруженный наганом или винтовкой – обязан поспешить на выручку.

   – Бах! Бах!

   Даже если древний сигнал забыли, пальба в городе должна привлечь внимание патрульных машин, встревожить граждан, у которых есть телефоны... Да та же Натаха, она ведь слышит выстрелы, неужели не догадается набрать ноль-два... Правда, у нее есть уважительная причина, она может быть сильно занята... Но не все же жители округи трахаются именно в данный момент!

   – Бах! Бах!

   С диким воплем и топотом неизвестный выскочил из-за кучи мусора и бросился к Лису. Когда он пересекал луч света, подполковник увидел нацеленный на себя пистолет. Выбора у него не оставалось.

   – Бах!

   Попасть ночью в бегущего человека нелегко даже с близкого расстояния. Но Лису это удалось. Тот сам налетел на выстрел, и пуля прошила его снизу вверх навылет: вошла в нижнее ребро слева и вышла под правой лопаткой. Неизвестный рухнул, и по характеру падения Лис понял: попадание надежно вывело его из строя.

   Осторожно светя фонарем и держа оружие наготове, он подошел к упавшему. Его пистолет лежал в стороне, верный признак, что тот не притворяется. Посветив в лицо, Лис узнал Шерипова. Значит, это не какая-то случайность, исход ночной встречи на пустыре был предопределен: один убитый. Убитым должен был стать он, Лис. Его спасли собаки. Непонятно повел себя и враг: с чего он сам бросился под пулю?

   По закону раненому следовало оказать помощь. Но Лис вряд ли мог это сделать. Больница рядом, но на выстрелы никто не обращает внимания... Однако на этот раз он ошибся.

   – Вы что там делаете, сволочи! – толстая тетка в белом халате, уперев руки в бока, стояла на ступеньках. – Я счас милицию вызову!

   – Давай сюда врачей, тут раненый! – крикнул в ответ Лис. – И в милицию позвони!

   Шерипов пришел в себя.

   – Про девятый забыл... – несвязно прошептал он, и Лис сразу понял, в чем дело. Противник считал выстрелы! В «пээме», стандартном оружии милиционеров, всего восемь патронов. А про модернизированный вариант с увеличенным магазином он вообще не подумал.

   От здания больницы к ним неспешно шли толстая тетка и нескладный мужик в белом халате.

   – Едет уже милиция, едет... – не то успокаивала, не то угрожала толстуха.

   Лис не сводил глаз с распростертого на холодной земле тела. Он находился в отупелом состоянии, когда не хочется ни о чем думать и ничего предпринимать. Но вдруг сковывающую мозг корку безразличия пронзила острая мысль: как Шерипов оказался в больнице? Для этого существовала только одна возможность: он должен был следить за ними от самой конторы! А где его друзья? Значит, они пошли за Литвиновым...

   – Может, поднимем наш дежурный взвод? – спросил, будто советуясь, Сашок.

   Литвинов подумал:

   – Что толку... Они не успеют. Если эти друзья по нашу душу, развернуться обратно не дадут. А пока ребята доедут...

   Существовала и еще одна, самая простая, возможность: оторваться, скрыться от преследователей. Используя большую скорость легковушки и хорошее знание города, они могли бы сделать это без труда. Но тогда вопрос нерешенным зависал в воздухе. Если это террористы, то сейчас их, по крайней мере, заметили, а в следующий раз они могут напасть внезапно...

   – А может, тут и нет ничего, – добавил Литвинов. Такая возможность тоже существовала.

   – Сами разберемся! Впервой, что ли...

   По идиотской практике служебных расследований милицейской стрельбы стрелявший сотрудник сдает оружие до завершения проверки. И хотя Колобок признал действия Литвинова правомерными, заключение еще не было подписано, и по правилам командир СОБРа должен был в данный момент быть безоружным. Но у сотрудников спецподразделений, в отличие от всех остальных, не один закрепленный «ствол», а несколько. У Литвинова, кроме сданного «стечкина», имелись еще два. И сейчас в подмышечной кобуре под курткой висел плоский и длинный «ТТ».

   – Значит, так, – сказал майор, доставая оружие. – Не доезжая до ТЭЦ, по нашей стороне есть гаражи. Знаешь?

   – Да. Там целых три кооператива. С гектар, а может, и больше.

   – Верно. Проезжаешь первый, а на вторых воротах сверху наварена труба, чтоб грузовики не ездили. Мы под ней пройдем, они – нет. А справа ремзона, она у них общая. Мы через нее крутанемся и выходим им в хвост. И все, амба, деваться им некуда!

   Сашок почесал перебитый нос.

   – У них в кузове человек десять поместятся...

   – И что? – построжал командир.

   – Да нет, ничего.

   – Если это те чичи, то их осталось трое. Ну да один фиг! – У нас автомат, если что – всех положим, сколько их там ни есть!

   – Тоже верно, – невозмутимо согласился Сашок.

   Они неслись по широкому пустынному проспекту, слабо освещенному горевшими через два на третий фонарями. По обе стороны расстилалась промзона – сплошная чернота с редкими тусклыми точками еще не разбитых лампочек. Впереди светились огнями тысячи окон Южного микрорайона. Микроавтобус сократил дистанцию и теперь держался в пятидесяти метрах, как будто шел на буксире.

   – Смотри не проскочи, вон, справа, – тихо сказал Литвинов.

   – Знаю, – так же тихо отозвался Сашок. Как будто они боялись, что преследователи могут услышать их разговор.

   Притормозив, Сашок резко повернул руль и газанул, под прямым углом выскочив на узкую асфальтовую ленту, ведущую к гаражному городку.

   – Уходят! – выругался Али. – Надо было их у больницы валить!

   «Рафик» обеспокоенно рванулся следом. Сценарий Ужаха был нарушен, внезапного нападения не получилось, но они были преисполнены решимости – идти до конца, не считаясь ни с чем, даже с возможностью гибели. Как подобает настоящим воинам ислама.

   «Шестерка» неслась к открытым воротам первого кооператива. Над ними желтела одна из редких в этом районе лампочек, на территории прожектор светил вдоль бетонных боксов, высвечивая совершенно бесполезные, с точки зрения профессионала, массивные засовы и огромные замки. Где-то должен находиться сторож, но видно его не было. Залетев во двор, Сашок еще поддал газу. Микроавтобус летел следом.

   Территории кооперативов располагались одна за другой, правление второго боролось с транзитными грузовиками, очевидно запрещающий знак оказался недостаточно эффективным и его усилили железной трубой, приваренной на высоте один метр восемьдесят сантиметров от земли. «Шестерка» свободно проскочила под железным ограничителем и на первом же повороте свернула направо.

   – Скорей, уйдут! – возбужденно выкрикнул Али. В азарте погони ни он, ни водитель не заметили препятствия, и микроавтобус с разгона врезался во внезапно перечеркнувшую лобовое стекло тень.

   Удар, треск, звон, лязг...

   – Стой!! – крикнул Литвинов. На такой успех он не рассчитывал. Одно дело – просто прижать неизвестных в тупике, а другое – получить их готовыми.

   Когда собровцы с оружием наготове подбежали к «рафику», и Ужах Исмаилов и Али Кинжал находились без сознания. За их спинами лежал труп сержанта Молочкова.

Глава девятая.
ЭФФЕКТ БУМЕРАНГА

   Делать добро выгоднее, чем зло, ибо и то и другое возвращается, подобно бумерангу. Беда в том, что сам метатель бумеранга обычно не задумывается об опасности своего оружия.

Австралийская пословица.

   Кубарем скатившись с железнодорожной насыпи, ничего не соображая и не разбирая дороги. Каратист бежал без остановки минут пятнадцать. Сначала по лесу, прорываясь через цепучий кустарник и хлещущие ветки деревьев, потом по дороге, мимо открытых кафушек, посетители которых поворачивали головы вслед окровавленному обезумевшему парню, потом, преодолевая невысокие заборы, через территории пустовавших еще баз отдыха... На газоне очередной он, вконец обессилев, повалился во весь рост, раскинув руки, будто получил еще одну, более точно направленную, пулю.

   Неистово колотилось сердце, жгло в груди, пересохло в горле. Сама рана вроде бы и не болела, просто одеревенела шея, и он не мог повернуть голову. Но самое главное – им владел животный, никогда ранее не испытываемый ужас. В голове не укладывается, что только что его хотели убить и лишь счастливая случайность спасла от смерти. При другом раскладе он бы уже был трупом, и эти Подлые козлы закапывали его в землю или топили в озере.

   Ну и гады! С такой легкостью стрелять во вчерашнего товарища! За что? Он им ничего не сделал! И что будет теперь? Они ведь не успокоятся, будут искать, чтобы добить!

   – Слышь, земляк, чего ты тут развалился? – послышался сзади скрипучий голос. – И чего ты весь в крови?

   Сергей сел, повернулся всем корпусом, но голову поднять не смог, так что увидел только ноги в грязных, сильно помятых штанах и надетых на босые ступни галошах.

   – Гр... ра... – горло слиплось, и слова не выходили наружу.

   – Че, в «Скорую» позвонить? Или как?

   – Не... – выдавил он, для наглядности замахав руками. Его знают на всех подстанциях, сразу же пойдут слухи... К тому же о любом огнестрельном ранении обязаны сообщать в милицию и для него никто не станет делать исключений.

   – А чего ж тогда с тобой робыть? Хоронить вроде еще рано... Или пора? Каратист вновь отрицательно помотал ладонью и на всякий случай изобразил универсальный жест: потер большой и указательный пальцы друг о друга. Он сам не знал, что имеет в виду, потому что денег у него было с гулькин нос, но инстинкт подсказал, что невинное и приятное глазу движение пальцев вреда не принесет.

   – Ладноть... Тогда пойдем, посмотрим, что там у тебя...

   Корявая, но сильная рука вцепилась ему в локоть и помогла подняться. Только теперь Каратист разглядел своего собеседника – им оказался довольно крепкий и явно нетрезвый старик с недельной щетиной на одутловатом лице, растрепанной седой шевелюрой и крупным носом, цвет которого красноречиво говорил о том, что нынешнее состояние его обладателя не является чем-то необычным. Зато глаза у него были осмысленными и живыми, нарушая типичный образ старого алкоголика.

   Старик привел его в небольшой кирпичный домик у самой ограды. В единственной комнате был страшный бедлам – на полу вперемежку валялись фуфайка, набор плотницких инструментов, резиновые сапоги, удочки, наполовину наполненные мешки с перевязанными горловинами... На покрытом допотопной клеенкой квадратном столе рядом с пилой и долотом стояло блюдце с картошкой в мундире, из свернутой газеты выглядывал кусок сала, здесь же лежали два кусочка черствого хлеба, луковица и стояла початая бутылка водки, накрытая граненым стаканом.

   – Давай, прими, – с явным сожалением хозяин набулькал полстакана и протянул Сергею.

   Водка пролетела, как вода, но жжение в груди постепенно стало ослабевать. Взвинченные нервы требовали еще солидной дозы, но курс лечения был окончен: старик выпил три четверти стакана, доболтав, осмотрел бутылку на просвет и убрал на подоконник.

   – Садись, – буркнул он, придвигая табуретку к окну. – Я в медицинском училище сторожем работал, – из плоского флакончика с жидкостью ядовито-зеленого цвета старик брызнул на ладони. Сильно запахло «Шипром». – А после войны в деревне вроде фельдшера был... Настоящего фельдшера где возьмешь, а я и уколы делал, и по лекарствам знал кой-чего... Он осмотрел шею и присвистнул.

   – Где это ты пулю поймал?

   – Не знаю, шел по лесу, вдруг ударило... Сергей обрадовался, что голос наконец вернулся.

   – Так-таки ни с каких делов и ударило? – скептически переспросил дед.

   – Бывает... Кровь-то остановилась, а пуля вот она, совсем рядом, под кожей... Только как ее вытащить? Я в основном триппер лечил, а это уже хирургия... Хочешь, могу попробовать ножичком...

   – Не надо. Лучше просто перевяжите.

   – Это сейчас... Обработаем, перевяжем... Только терпи... Рану обожгло йодом. Сергей застонал.

   – Терпи, терпи... Тогда в основном триппером болели, сифон большой редкостью был. Если баба подцепит, ночью ко мне крадется, чтоб никто не увидел... Я ей курс пенициллина проколю, а потом говорю: «Надо в город ехать, проверяться: подействовало лечение или нет...»

   Старик довольно грамотно наложил ватно-марлевый тампон и принялся бинтовать шею.

   – А они все чуть не в плач: что хочешь делай, только чтоб никуда больше не ходить, никому не рассказывать... Ладно, говорю, приноси завтра четверть самогонки, сала, картохи... А когда выпьем да закусим, я ей объясняю: значит, так, раздевайся и ложись! Буду на себе опыт ставить: сейчас пожаримся и подожду две недели, если у меня ничего не выскочит, значит, ты здоровая... Ради тебя, дуры, на риск иду!

   Лекарь довольно захохотал:

   – Так и был всегда при бабах, выпивке и закуси!

   Он закончил перевязку:

   – Повезло тебе, что слабо попало да криво прошло. За это и выпить не грех. Деньги есть?

   Порывшись в карманах, Сергей протянул две десятки.

   – Это все. Я бы тебе, батя, и еще отмаксал, да больше нету. Но за мной не заржавеет... Я тебя в лучшем кабаке накормлю, напою, бабок подкину!

   Старик подмигнул.

   – Анекдот знаешь? Грузин бабу фалует, а она спрашивает: «Ты мне туфли купишь?» – «Куплюкуплю!» – «А пальто купишь?» – «Конечно, куплю!» – «А шубу купишь?» – «Куплю, дорогая, все что захочешь куплю!» Раз такое дело, она ему и дала. Потом спрашивает: «Когда ты мне шубу купишь?» – «Какую шубу, откуда такие деньги!» – «А пальто?» – «И на пальто денег нет!»

   – «А туфли?» – «Совсем денег нет, я бедный грузин...» – «А зачем тогда обещал?» – «Э-э-э, дарагая, когда член твердый – душа мягкий, а когда он мягкий – душа во какой твердый!»

   Он расхохотался и убрал с застеленной матрацем железной кровати фанерный ящик с пустыми бутылками.

   – Ложись, отдыхай, пока я на поворот сгоняю. Там у Нинки настоящая, без обмана! Вместо подушки фуфайку положи...

   Оставшись один. Каратист допил заначенную хозяином водку и, поддерживая голову рукой, лег на замызганный матрац. Казалось, что в шею вогнали раскаленный прут. Удалить пулю мог Алексей Федорович – врач из его бригады, бывший хирург... Но нужны инструменты и подходящее место... Хотя он, наверное, все найдет... Но надо до него добраться... Вначале отмыть от крови одежду, потом как-то доехать в город... И не попасться этим двоим из «Деймоса» да вонючим козлам, которые и втравили его в это грязное дело. Они сами готовые киллеры, почему же не стали мочить Желтого? Специально, чтобы его подставить? Или хотели замарать кровью, а потом использовать в своих целях? Мысли путались, то ли кружилась голова, то ли вращалась вокруг маленькая захламленная комнатка. Он сам не заметил, как провалился в тяжелый болезненный сон.

   – Слышь, парень! Подымайся! – довольно ощутимое похлопывание по спине вывело Каратиста из забытья, и он открыл глаза.

   – Очухался? – Старик сидел рядом на табурете, он был заметно возбужден.

   – Там тебя ищут!

   – Кто? – насторожился Сергей. С хорошими намерениями искать его никто не мог. Либо те двое, либо эти...

   – Прикатила на машинах целая банда, ходят спрашивают – кто видел здорового парня в синей одежде, раненного в шею. А тебя многие видели. В эту сторону показали, они и пошли. Цепью, как на волка... Такие, знаешь, стриженые, в курточках, блатные...

   – Знаю...

   Каратист с трудом сел. Голова кружилась, в теле чувствовалась слабость. Кто же это может быть...

   – Сколько их?

   – Что я, считал? Человек пятнадцать... На четырех машинах приехали. Машины катаются по дороге, а они идут, прочесывают все...

   – Далеко?

   – У моста. Пока сюда доберутся... Они ж на каждую базу заходят. Часа полтора-два пройдет! Успеешь удрать. Я бы тебя спрятал, да вдруг кто-то видел!

   – А ты им ничего не сказал?! – охваченный внезапным подозрением, Сергей схватил деда за плечо. Резкое движение отдалось в шее, он застонал.

   – Вот те зуб! – поклялся дед босяцкой клятвой. Видно, за его спиной, кроме лечения триппера, было много всякого...

   Но Сергея это не убедило. Дед ему не сват, не брат. Вполне мог брякнуть той же Нинке: видел я его, мимо проходил, весь в крови, сказал – в лесу подстрелили... Чтобы разговор поддержать. К себе внимание привлекать не станет – мимо шел, и все!

   – Давай хватанем на дорожку, – дед потянулся к новой бутылке. Здесь же лежали три вареных яйца. – Я по-честному – пополам.

   – Не до того. Пойду...

   Каратист встал, но тут же вновь опустился на кровать. Силы покинули тренированное тело. Да и куда ему деваться? Выйти на дорогу и остановить попутку? Нет денег, да и засекут сразу... Прятаться в лесу?

   Он взглянул на часы. Четверть шестого. Скоро начнет смеркаться. Был бы он цел, отсиделся б в кустах до темноты... Но сейчас не выйдет, ему бы в кровать, под одеяло, озноб бьет, и шея болит, аж в позвоночник отдает... Может, какой-то нерв задет? Тогда дело может кончиться плохо... Надо срочно к врачу!

   – Телефон тут где-нибудь есть?

   – Да у меня, в директорском домике...

   А куда звонить? В милицию? И рассказать, как вызвался убить Желтого, но организовать правильно не сумел и тогда стали убивать его? Менты сразу засунут в камеру, а потом начнут разбираться. И накопают лет на десять... Или набрать ноль-три и попросить прислать машину? И помощь окажут, и вывезут отсюда... Если те пропустят... Скоропомощные бригады умеют многое, но сражаться с братвой они не обучены... А стриженые и в больнице достанут... Нет, нужна помощь, «подписка», прикрытие. И обеспечить все это может только один человек!

   От неожиданно пришедшей мысли Сергей чуть не подпрыгнул. Да, у этого человека есть бойцы, и он кровно заинтересован в том, чтобы досконально разобраться в происходящем... Это выход, это спасение!

   – А телефонный справочник есть?!

   Старик пожал плечами:

   – Не знаю. Поискать надо...

   Вспыхнувшая было надежда стала угасать. Номера может не быть в справочнике, или его самого не окажется дома, или... Да мало ли, что может помешать!

   Но нашелся и справочник, и нужный номер, а после третьего гудка трубку снял мужчина с властным и уверенным голосом.

   – Николай Иванович? – не веря своей удаче, спросил Каратист. – Это Николай Иванович Желтый?

   Возникла небольшая заминка.

   – Кто говорит? – раздраженно спросил мужчина. Он явно не привык к столь глупым вопросам.

   – Вы меня не знаете... Меня просили устроить на вас заказ. Понимаете? Устранить вас. Я отказался, и меня пытались убить...

   – Что за херня! Ты сколько выпил, браток?

   – Я не пил, я трезвый! Меня ранили в шею, чуть не прикончили...

   Он понимал, что говорит бессвязно и сейчас Желтый повесит трубку, ибо все это действительно похоже на бред. Такую пургу может гнать кто угодно. Надо сказать что-то убедительное, доказать, насколько это серьезно.

   – Алекс просил вас убрать! Алекс! Вы знаете Алекса, он торгует овощами... У него друг Володя Кривуля, Алекс попросил его, а он – меня!

   На этот раз он попал в цвет.

   – Я понял. Как обстоит дело сейчас? – теперь в голосе Желтого явственно чувствовалась заинтересованность.

   – Вам ничего не угрожает, – Каратист прикусил язык. Если Желтому ничего не угрожает, какого хрена он станет помогать ему выпутаться из этой истории?

   – Я полностью отказался, но они собираются найти других людей! Я вам все расскажу!

   – Вы где?

   – На Левом берегу, на базе «Рассвет». Их бандиты здесь, они ищут меня. Я ранен, мне нужна помощь!

   – Это вы уже говорили. Находитесь там, через полчаса я подъеду... Два черных джипа. Как вас зовут?

   – Серега. Погоняло – Каратист.

   В трубке раздались короткие гудки.

   К Каратисту вернулась обычная уверенность. Он осмотрелся. Номер «люкс» не уступал фешенебельной гостинице и не шел ни в какое сравнение с жалким обиталищем сторожа. Сергей выглянул на улицу. Дед сидел на ступеньках.

   – Переговорил? Выходи, я запру...

   – Слушай сюда, старик! – совсем другим тоном сказал Сергей. – Сейчас подъедут мои друзья, я буду ждать их здесь. Два черных джипа. Николай Иванович спросит Серегу Каратиста, тогда проводишь. Если заявятся те, другие, скажи, что никого не видел!

   – В «люксе» нельзя! – переполошился сторож. – Вдруг директор нагрянет? Пойдем, у меня обождешь.

   – Заткнись. А то вообще спалим все к черту!

   – А-а-а... Значит, ты из этих? – в осмысленных глазах появилось понимание. – Я вначале так и подумал... А потом решил – не похож. Вот и ошибся...

   Махнув рукой, дед направился к своей сторожке. Ровно через полчаса на территорию базы въехали два черных джипа.

   Выслушав сбивчивый рассказ. Желтый отвез Каратиста к себе на дачу. Высокий глухой забор скрывал довольно скромный на вид двухэтажный дом, устроенный и обставленный внутри по первому разряду. Один джип приткнулся у ворот, второй проехал на территорию.

   – Идем со мной, раненый! – с едва заметной иронией сказал Николай Иванович.

   С ними зашли в дом еще два человека: традиционно бандитского вида парень лет двадцати трех, с бритой головой, в спортивном костюме и короткой кожаной курточке. Явно подражая какому-то кумиру, он не снимал черные очки. Когда он что-то говорил, между губами сверкала золотая фикса. Второй выглядел обычно: мужчина лет тридцати, на которого не обратишь внимания на улице и который не выделяется в толпе. В руке он держал небольшой чемоданчик, как оказалось, с медицинскими инструментами.

   Ловко манипулируя пинцетом, врач вынул пулю, обработал рану, профессионально наложил повязку и сделал два укола.

   – Надо понаблюдать пару дней, – сказал он Напоследок. – Думаю, все обойдется.

   Желтый кивнул:

   – Боря, проводи доктора!

   Бритоголовый и врач ушли, а Желтый задумчиво подкинул на ладони остроконечную девятиграммовую пулю и негромко присвистнул.

   – Значит, говоришь, в упор стреляли?

   – С метра. Может, и меньше.

   – Интересно. Только такая штучка на три километра летит. А если бы в упор саданули, тебе бы башку начисто оторвало!

   Сергей промолчал.

   – И потом, если ты отказался за дело браться, зачем они тебе мою фамилию сказали?

   Здесь уже отмалчиваться было нельзя. Его явно в чем-то подозревали, а отсутствие оправданий расценивается как признание вины.

   – Откуда я знаю? Почему башку не оторвало, да почему сказали... А зачем я тогда к вам пришел?

   – В том и вопрос, – задумчиво произнес Николай Иванович, и его очки зловеще блеснули. – Может, в доверие хотел войти, может, подослал кто... Только зря меня за дурака держите! Ничего, скоро сам убедишься...

   – Да вы их спросите! Этих двоих! Если не признаются, я им прямо в рожи плюну!

   – Можно и их спросить... А можно и тебя, чтобы меньше мороки... На паяльник посадить и спросить... Тогда всю правду запоешь...

   Желтый аккуратно пригладил седой «ежик», испытующе вглядываясь в лицо Каратиста.

   – Хотя там тебя действительно целая шобла искала, по базам ходили, расспрашивали всех... Но откуда у этих «шестерок» столько людей? Непонятно все...

   – Я как было рассказал, – устало вымолвил Каратист. – Если бы я вам зла хотел, зачем бы звонил?

   – Ладно, – решил наконец Николай Иванович. – Поверю тебе. Поживи гостем – в комнате, а не в подвале. А твоих дружков я сюда привезу, и ты все при них повторишь. Согласен?

   – Конечно, согласен! – Каратист хотел было кивнуть, но повязка не дала, он только поморщился отболи.


* * *

   В принципе на рынке Алексу было нечего делать. Тем более Кривуля предупредил:

   – Не нашли Каратиста! Или спрятался где-то, или и впрямь коньки откинул. Теперь надо время выждать, «залечь на дно». Лучше бы пока и квартиру сменить. Мало ли что...

   – А что «что»? – этот вопрос почему-то вызвал у друга раздражение.

   – Я тебе говорю, как надо делать по правилам. Когда-то это помогло серьезным людям. Поэтому лучше не задавай дурацких вопросов!

   Он послушал и переехал к Светке, в маленький глинобитный флигель, который она снимала у одинокой бабки. Одна комната, крохотная кухня, печь, «удобства» во дворе. Но сидеть в этой мышиной норе было невыносимо скучно. Тем более хотелось испытать новое чувство собственного могущества и силы. Второй «тэтэшник» он перевез с собой и долго вертелся перед зеркалом, выбирая вариант незаметного ношения и тренируясь быстро выхватывать пушку и щелкать курком, целясь в воображаемого врага.

   Кривуля показал, как надо носить пистолет за поясом: туго затягивать ремень и затыкать между ним и бедренной костью, тогда оружие не ерзает туда-сюда и не проваливается в штаны. А если сверху накинуть короткую свободную куртку, со стороны ничего не видно. Но разгуливать с пистолетом за поясом по тесной каморке или по захламленному двору – до деревянного туалета и обратно, Алексу скоро надоело. Он попробовал разнообразить с помощью «ТТ» половую жизнь, имитируя изнасилование Светки вооруженным бандитом – то заставлял раздеваться под прицелом, то во время акта прижимал пистолет к виску, а войдя в раж, даже хотел погрузить длинный ствол, как в кобуру, в самую нежную часть Светкиного тела, но она, замычав, ударила его пяткой в лоб, прекратив таким образом дальнейшие эксперименты.

   Тогда-то он и решил прогуляться на рынок. Просто так, без всякой определенной цели. Как говорится, людей посмотреть, себя показать. На всякий случай он зашел с другой стороны и не стал близко подходить к родным ларькам. Открыт был только один – Игорешкин, на остальных темнели деревянные ставни. От всех веяло отчуждением. Пройдя несколько десятков метров, он оказался у торговых мест Томаза. Вспомнив, что тот вел себя в последнее время довольно нагло, Алекс обошел лоток и громко постучал в заднюю дверь.

   – Ну чо вы чэрэз кажды час, – раздался гнусавый голос, щелкнула щеколда. – Я жэ сказал – придот, сразу скажу...

   Небритая красноглазая физиономия с огромным орлиным носом выглянула наружу и испуганно отшатнулась.

   – Вах! Ты откуда?

   Алекс молча зашел, запер дверь, осмотрелся. В подсобке на ящике стояло перевернутое красное пластиковое ведро. Им обычно Томаз накрывал деньги. Значит, считает выручку.

   Подтверждая правильность догадки, хозяин закрыл собой ведро и, запустив руку в вырез клетчатой рубашки, с остервенением почесался.

   – Гдэ пропал? Дома нэ живошь...

   – А откуда ты знаешь, что я дома не живу?!

   – Ничэго нэ знаю. Луды гаварят. Я-то при чом...

   Он явно нервничал, даже боялся. Причем боялся его, Алекса. Неужели почувствовал его уверенность и силу?

   – Кому ты обещал сказать? И про кого? – Алекс сунул руку под куртку.

   Томаз попятился, но сразу уперся в стену и распластался по ней.

   – Канчай. Аткуда я знал, чо ты крутой... Я в вашы дэла не лэзу!

   Снаружи сильно постучали. Взгляд Томаза затравленно метнулся от Алекса к двери и обратно. Тот мгновенно все понял. Когда зажатая в кулак рука вынырнула из-под куртки, она была длиннее на девятнадцать сантиметров тускло блестящей неновым воронением закаленной стали.

   – Ну! – стволом он ткнул в сторону двери. Как в кино. И Томаз покорно прошаркал, открыл задвижку, высунул наружу башку.

   – Ну чо чэрэз кажды час... Прьщот, сразу скажу...

   – Не базарь! Шеф под это дело пятьсот баксов отстегнул. Как придет, замани к себе, запри и беги к нам. А бабки на троих поделим!

   Тело Томаза напряглось. Ему надо было только перескочить через порог... Одно движение! Алекс протянул руку и упер ствол в клетчатую ткань, как раз между лопаток. Тот обмяк.

   – Так ы сдэлаэм! Мнэ бабкы во нужны...

   – Ишь какой умный. А то нам не нужны!

   Когда дверь закрылась, Алекс прижался лицом к щели. Две уголовные рожи, раскуривавшие явно «замастыренные» папиросы, были ему незнакомы, Значит, и они вряд ли знают его в лицо. Когда парни ушли, он развернулся к Томазу.

   – Давай быстро, колись! – ствол пистолета теперь уткнулся в живот. Когда-то, Томаз хвастал, что однажды у себя в Гаграх перепихнулся за день с тремя курортницами. Это был его личный рекорд. Сегодняшний день, несомненно, стал рекордным по числу перепихиваний с пистолетом.

   – Ныколай тэба ищэт. Гаварит, ты его друга замачил. Рэбат вставил, у Игорка сыдат. Тэпэр дэнги абещаэт.

   Алекс усмехнулся:

   – Хер они тебе дадут, а не деньги!

   Осторожный Томаз комментировать это заявление не стал, только чуть наклонил голову, то ли соглашаясь, то ли просто так.

   – А ты правда замачил? – все-таки не выдержал он, хотя знал, что лучше не соваться в чужие дела.

   – Точняк! – уверенно ответил Алекс. – И тебя замочу, если побежишь к Игорю!

   – Зачэм мнэ эта... – отмахнулся Томаз, старательно изображая полный нейтралитет. – Мы с табой сколко водка выпыли...

   – Значит, друзья? – уточнил Алекс.

   – Канечна! – кивнул Томаз.

   – Тогда займи мне немного денег, – войдя в подсобку, он быстро сунул руку под ведро, извлек горсть смятых купюр и отобрал несколько штук.

   – Вот, двести тысяч, не боись – старыми! Идет?

   – Какой разгавор...

   Пистолет делает людей сговорчивыми и щедрыми. Он засунул «ТТ» обратно за пояс.

   – И ведро возьму.

   – Зачэм тэбе...

   Не отвечая, Алекс поставил ведро на плечо и, прикрываясь им, осторожно выглянул. Не заметив ничего подозрительного, он выскользнул из палатки и, пряча лицо, юркнул во фруктовый ряд. Здесь уже появилась твердая, словно обсыпанная тмином первая клубника, желтоватая, будто восковая черешня, на полный ход торговали привозными мандаринами, апельсинами, гранатами... Не глядя по сторонам, он прошел ряд насквозь, добрался до дыры в заборе и, отбросив ведро, вылез на улицу.

   Быстрым шагом он прошел два квартала, где еще вовсю шла торговля, и наконец с облегчением вышел из опасной зоны. Полагаться на молчание Томаза он, естественно, не собирался, поэтому вскочил в трамвай, чтобы запутать следы и убраться как можно дальше. На первой же узловой остановке он сделал пересадку, потом еще одну и надежно затерялся в миллионном городе. Ему нравились собственные действия – лихие, рискованные, умелые... Как в кино. Только теперь он был не зрителем, а героем. Смело разведав планы врага, он знал, что надо делать. В Дураевку! С рассказами о своей бандитской городской жизни и с пушкой он станет там первым пацаном! И хрен его достанет этот Желтый!

   И вдруг сознание пронзила неожиданная мысль: шеф ищет его не просто так, не для того, чтобы рассчитаться за картошку! Иначе не было бы такой срочности, засад, премий, разговоров про мокруху... Значит, он узнал про «заказ»! Или стуканули киллеры, или недостреленный Каратист... Это меняло дело! Значит, поиски не ограничатся рынком, а премия – пятью сотнями баксов. Перевернут весь город, возьмутся за Кривулю... И развязка может оказаться совсем другой! Надо срочно предупредить Вовчика... Настроение испортилось. Он уже не казался себе ловким и удачливым. Хотя твердый предмет на правом бедре успокаивал и придавал уверенности.

   Где искать Кривулю, он не знал. Недалеко от «Прогресса» находился зал игральных автоматов, вокруг крутились стаи пацанов с нахальными лицами и жадными глазами. Алекс поймал одного за воротник. Ему было лет двенадцать. Видавший виды джинсовый костюм, грязные раздолбанные кросовки, обязательная жвачка. На поясе висит плейер без кассеты, скорей всего отобранный у сверстника. Новое поколение – именно ему предстоит строить обновленную Россию.

   – «Капусту» срубить хочешь?

   Пацана предложение не удивило.

   – Кто ж не хочет...

   Алекс достал две пятерки. Одну вложил в цыпкастую ладонь, вторую сунул обратно в карман.

   – Вызовешь друга, получишь.

   – Тоже мне, «капуста», – скривился пацан. – А далеко идти?

   – Рядом, – Алекс подробно проинструктировал пацана и заставил все повторить. Потом отпустил и подтолкнул в нужном направлении. – Я жду напротив, рядом с овощным магазином.

   Но сам перешел на другую сторону улицы, зашел в подъезд, поднялся на третий этаж и, спрятавшись за мусоропроводом, стал наблюдать сквозь затянутое паутиной окно.

   Пацан сунулся в главный вход, вскоре вышел обратно и направился к массажному кабинету, на несколько минут скрывшись из виду. Но вернулся довольно быстро и расхлябанной походкой пошел к овощному магазину. Не похоже, чтобы кто-то его задерживал и расспрашивал. У входа пацан долго переминался с ноги на ногу и озирался по сторонам, потом зло сплюнул и пошел обратно к игровому центру. Алекс перехватил его на полпути и, упреждая взрыв негодования, сразу вручил обещанную пятерку.

   – Телку знакомую встретил, пришлось проводить.

   – А-а... Ну ладно. Только еще сигарету дашь! Твой друган тебе, видать, бабки должен?

   – Ага, – наугад кивнул Алекс.

   Пацан довольно усмехнулся.

   – На работу не ходит, каждый день его какие-то парни спрашивают. Видно, не только тебе задолжал.

   – Хочешь еще двадцатник? Съездим к нему домой.

   – Домой? – пацан презрительно скривился. – А ты не пидор? Вон недавно Ваську один мужик завел к себе, будто марки показать, а сам всю жопу ему разворотил!

   – Какой же я пидор? – обиделся Алекс. – И потом, ты сам постучишь, спросишь у хозяйки, а я на углу подожду!

   – Ну так – ладно. Только полтинник. Чтоб знать, за что рисковать! Алекс был у Кривули года полтора назад. Тот жил с теткой в аварийном доме на Нахаловке. Фундамент и несущие стены потрескались, крыша протекала, потолок провалился. Вовчик очень переживал, что сыреют книги. Их у него было много – целый шкаф. Примерно треть осталась со старых времен: самиздатовские детективы, тускло отпечатанные на машинке и грубо переплетенные в коленкоровые обложки.

   Может, убогость жилища, может, дурной нрав тетки, может, и то и другое вместе играли свою роль, но Вовчик не любил водить к себе гостей. Алекс зашел один раз, и то случайно, сейчас он даже не был уверен, что сумеет отыскать нужный дом. Но ему повезло.

   Спрятавшись за углом, он смотрел, как пацан стучался в обшарпанную, перекосившуюся дверь, как выглянула тетка и что-то пролаяла в ответ на заданный вопрос. Потом он пропустил пацана, проследил, не идет ли кто следом, и только тогда догнал.

   – Опять телка? – издевательски спросил пацан. – Видно, ты его грохнуть хочешь! Не ты один, его и тут искали! Только он давно переехал... С полгода как... Информатор деловито сморкнулся.

   – Бабка злющая! Говорит – дом купил, а ее с собой не взял. Сука парашная, говорит... – с явным удовольствием выговорил он. – Давай полтинник!

   – Сейчас. Зайдем в подвал, пересчитаем, – Алекс протянул руку к тонкой шее.

   Пацан шарахнулся в сторону.

   – В какой подвал? Никуда я не пойду!

   – Ну на чердак. Мне без разницы. Лишь бы не видел никто.

   – Ах ты пидор! Как чувствовал!

   Отбежав на безопасную дистанцию, он стал искать камень, но Алекс похлопал себя по боку, и пацан мгновенно исчез. Он хорошо знал жизнь во всех ее проявлениях.

   Светке Алекс ничего рассказывать не стал. Повалившись на разболтанную скрипучую кровать, он погрузился в размышления. Поиск ведется широкомасштабный. Как они могли узнать адрес Кривули? Никто из его знакомых не знал, где он живет! Или кто-то знал?

   Внезапно Алекс подумал, что сам знает о товарище очень мало. Ну когда-то сидел. Какое-то соучастие. Но за «какое-то соучастие» малолетке не дадут восемь лет! А кто-то болтал, что он проходил по делу «Призраков»... Сколько времени прошло, а ту банду до сих пор помнят: видать, хорошо город поставили на уши! Может, сейчас Колдун заставит их забыть – вон как расшумелся!

   Вовчик любит рассказывать про зону, но про то, что было до нее, молчит крепко. Почему? И чем он занимается? Массажный кабинет – это так, отмазка, два-три часа в день... А остальное время? В последнее время появились бабки, как-то болтнул, что машину хочет купить, теперь вот дом... На какие шиши? Массажем столько не заработаешь, даже если руки до костей сотрешь... И оружие... Зачем оно массажисту? И стрельнуть в упор в башку ему ничего не стоит, причем не чужому охламону, а своему парню, с которым накануне пил и девок драл... И уверенность в своих силах: ни рэкетиров не испугался, ни Желтого... Кому-то он звонил, когда Каратист убежал, потом сказал, что его не поймали... Значит, посылал кого-то ловить? Непростой человечек Вовчик, ох непростой...


* * *

   Получив записку от Колдуна, Печенков чуть не наделал в штаны. Он знал, что это не простая угроза: смертные приговоры в группировке исполнялись не в пример четче и быстрее, чем приговоры суда. Но здесь явное недоразумение: он ничего не сказал! Он держал язык за зубами, лишь прогнал фуфло, назвав соучастниками тех, кто еще только проходил испытание, к тому же и Фитилю, и Самсону это было уже все равно... Может, на него повесили вину за их смерть? Но он никакого отношения к ней не имеет и, почему обоих зарезали рядом с ИВС, не знает... Это просто совпадение! Но про совпадение никто слушать не будет, его вообще не будут слушать, задушат ночью удавкой и подвесят – экспертизы в тюрьме не отличаются тщательностью: раз висит, значит, повесился.

   Долго мучиться сомнениями и страхами Печенкову не пришлось, его вызвал сам начальник оперчасти Стариков, по кличке Цербер. У главного кума была грозная репутация, зеки его боялись, и все знали – по пустякам Цербер не дергает, для этого есть четыре опера, с которыми обитатели СИЗО в основном и имели дело.

   Вопреки рассказам, выглядел Цербер добродушно и встретил следственно-заключенного приветливо, почти дружески.

   – Молодец, Миша, что раскололся, – улыбнулся он. – Этих мудаков в камере не послушался и правильно сделал.

   Печенков вытаращил глаза.

   – Что удивляешься? У вас еще не завоняло, а я уже знаю, кто пернул! Они говорят, надо стойку держать, «закону» следовать... А сами и колются, и стучат друг на друга, только успевай записывать! Вон, видишь, сколько набралось!

   Цербер похлопал пухлой ладошкой по толстой папке.

   – А тебе за сотрудничество со следствием поблажка вышла! Вот читай, расписывайся!

   Широким жестом главкум положил перед ним лист бумаги с машинописным текстом и печатью. Полупарализованный словами «сотрудничество со следствием», Миша стал читать. Перед ним лежало постановление об освобождении из-под стражи под подписку о невыезде.

   – Ну, доволен? – Стариков встал, обошел стол и, улыбаясь от полноты чувств, обнял подследственного за плечи.

   – Что застыл, дурашка? – ласково сказал он. – Расписывайся... Ничего не понимающий Печенков взял ручку.

   – Гражданин начальник, разрешите обратиться, – в дверях стоял шнырь из хозобслуги. – Гражданин капитан прислал на уборку кабинета...

   – Ты как посмел без стука войти! – побагровев, рявкнул Стариков. – Да я тебе, мерзавец, ливер отобью! Ты у меня зубы в руке носить будешь! Неделя карцера! Пошел вон!

   Шнырь исчез. Но он видел, как Цербер по-отечески обнимал Печенкова, а тот подписывал какуюто бумагу. Через три часа об этом будет знать вся тюрьма, независимо от того, вернется шнырь в свою камеру или сразу попадет в карцер. А еще через день и на воле узнают, что Миша стучит Старикову лично. А факт освобождения это подтвердит на сто процентов.

   Печенков хотел сбросить тяжелую руку со своего плеча, но не посмел: выбитые зубы и отбитые почки не оправдают его в глазах братвы. Впрочем, Цербер и сам убрал руку и вернулся на место.

   – Желаю тебе честной трудовой жизни, – уже без особого тепла напутствовал он Печенкова. – Чтобы к нам больше не попадал. Иди, тебя отведут на оформление...

   Когда Печенков вышел, добродушие из облика Старикова мгновенно исчезло. Придвинув старинный телефонный аппарат, он набрал номер.

   – Через полчаса выйдет, – деловито сообщил он. – Я тут такую красивую комбинацию провернул, все как ты просил.

   – Спасибо, – сказал Лис в трубку сотового телефона. Он сидел в машине рядом с Валерой Поповым. Сзади развалился Литвинов. Все трое не сводили глаз с зеленых ворот тюрьмы, в которых угадывались контуры маленькой, плотно подогнанной калитки. Именно сквозь нее возвращаются в мир свободы отдельные счастливцы.

   Обычно заинтересованные люди об этом знают, и на потертом асфальтовом пятачке толпятся встречающие: друзья, подруги, родня, чтобы воздать почести освобожденному страдальцу. По торжественности встречи и размаху последующего банкета такие торжества порой могут сравниться с чествованием героев космоса, вернувшихся на многогрешную землю. Кавалькады крутых тачек, снятый на сутки кабак, съехавшиеся из близка-далека авторитеты, дорогие подарки... После фильма «Однажды в Америке» у братвы вошло в моду радовать истомившегося в застенках друга немедленным сексом: пока лимузин с наглухо затемненными стеклами движется от СИЗО к ресторану, виновник торжества успевает сбить оскомину вынужденного воздержания.

   Иногда процедура освобождения выглядит гораздо народнее и напоминает деревенскую свадьбу: самогон, гармошка, цветастые платья и бумажные цветы в волосах непомерно наштукатуренных девок, пляски с повизгиванием, хороводы вокруг бывшего узника, рожа которого наглядно подтверждает, что корни его произрастают из той же хорошо унавоженной почвы, что и самогонно-гармошечные обычаи.

   Случается и еще скромнее: пять-шесть человек обнимут освобожденного и увезут без всяких внешних эффектов, шуму и пыли.

   А малолетки дождутся своего, погогочут, поматерятся, заплюют асфальт под пряный аромат анаши и двинут себе пешком в какой-нибудь кильдюм.

   Только одного не бывает: чтобы «откинувшегося» никто не ждал. Не потому, что у любого арестанта куча друзей и нет таких, которые никому не нужны. Наоборот, ненужных и бесполезных до хрена. Но их, убогих, в наше кланово-родовое время всеобщего кумовства-блатовства никто и не освобождает – парятся от звонка до звонка.

   Печенку тоже, конечно бы, встретили: раз было кому хлопотать да чекулдаевские гонорары оплачивать, то и приветить за роковой калиткой, лапу пожать да по плечу похлопать – тоже бы нашлось. Но Лис через Старикова запустил дезу, что выпустят его из-за непорядка в документах только завтра с утра, когда убедятся, что печать на постановлении всамделишная, хотя и плохо поставленная, а не липовая, вырезанная из старого каблука.

   Так и оказался Миша Печенков один на видавшем виды асфальтовом пятачке, но повел себя необычно: вместо того, чтобы вертеться в поисках дружбанов-кентов, втянул голову в плечи и рванул за угол как ошпаренный.

   Видавшая виды руоповская «Волга» поехала следом, догнала на тихом ходу, и Лис через приспущенное стекло тихонько окликнул его по имени. И снова Печенка повел себя странно: шарахнулся в сторону, вроде бежать хотел, а когда оглянулся и заклятых своих врагов – ментов – рассмотрел, то успокоился и подошел добровольно, и сел в машину сам, без всякого принуждения.

   «Волга» рванула против движения, рисково разминулась с возмущенно взревнувшим грузовиком и помчалась прямо по трамвайным рельсам, словно какая-нибудь дрезина. Попов удерживал скаты на сточенных добела полосках стали, и машина шла ровно, не ощущая многочисленных выбоин и ухабов дороги. Печенков сидел молча и даже не задал естественнейшего вопроса – куда его везут. Так бывает, когда человек сам не знает, куда деваться, и полностью доверяется складывающимся событиям.

   Они выскочили на Магистральный проспект и мчались в сторону Северного жилого массива. Когда-то справа несколько километров подряд сплошняком простирались глухие заборы военных заводов, но рыночная экономика последних лет пробила в них многочисленные бреши: «оборонка» потеснилась, подалась назад, освободив территорию для бензозаправки, торгово-выставочного комплекса, ресторана и сети фирменных магазинов.

   Район преобразился – стал шумным, многолюдным, и строгий в вопросах конспирации отставной полковник НКВД СССР, бывший «первый номер» спецгруппы «Финал» Иван Алексеевич Ромов обязательно поставил бы вопрос о переносе «точки исполнения» в другое место. Но он до новых времен не дожил, «первую» роль – исполнение – теперь играл Валера Попов, а поскольку эта государственная функция отмирала сама собой, то и вопрос о переносе «точки» утратил актуальность. Поэтому он и посчитал возможным использовать ее в оперативных целях, хотя это и было сопряжено с расшифровкой особо секретного объекта перед посторонними лицами.

   И хотя «посторонними» являлись до мозга костей свои подполковник Коренев и майор Литвинов, всего пару лет назад представить, что на «точку» попадут люди, не входящие в «Финал», да еще и преступник, которому не предстоит перевод из одного состояния в другое – из живого в мертвое, было совершенно невозможно. Но еще более невозможным был приказ освободить приговоренного к смерти убийцу. По сравнению со столь вопиющим попранием закона все остальное казалось детской игрой, поэтому Попов не испытывал угрызений совести. Только насчет Печенки колыхалось сомнение: если уж туда привезем, так, может, обратно и не выпускать? Одним гадом меньше, а обществу польза...

   – Мешок! – почти не разжимая губ, бросил Попов, и Литвинов ловко насадил на голову освобожденному подозреваемому вязаную лыжную шапочку, которые любят «быки» за то, что в нужный момент ее можно раскатать до самого подбородка, закрыв лицо от запоминающих взглядов свидетелей и потерпевших. Именно до подбородка командир СОБРа и насадил заранее раскатанную шапочку, правда, на этот раз в ней не было прорезей для глаз.

   – Не дергайся, руками не трогай! – тихо попросил майор, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы вскинувший было руки Печенка прилежно опустил их на колени.

   Попов объехал заправку, развернулся, несколько раз свернул в переулки, проехал по проспекту в обратном направлении, развернулся еще раз и вновь лег на нужный курс. Для того чтобы подозреваемый потерял ориентировку, этого было вполне достаточно. «Волга» миновала торговый комплекс, шикарный магазин «Электрон», ресторан «Тройка» и свернула в проулок, над въездом в который висел дорожный знак «тупик».

   Раньше слева шла глухая стена завода «Конструктор», сейчас она отступила на два десятка метров, отдав территорию под несколько магазинов и банно-массажный центр отдыха, строительство которого должно было к осени завершиться. Попов представил, сколько здесь будет машин в любое время суток, и скривился, словно от зубной боли.

   Справа, как и прежде, тянулся забор «Прибора» с четырьмя воротами в сотне метров друг от друга. Тремя не пользовались с незапамятных времен, четвертые регулярно открывались, хотя в последнее время все реже. За ними располагалась бывшая рембаза автохозяйства УВД, превращенная затем в точку исполнения смертных приговоров, которую сами «финалисты» по-домашнему называли «уголком».

   Выйдя из машины, Попов отпер замок, открыл ворота и въехал в небольшой двор. Лис и Литвинов с любопытством озирались по сторонам, но двор не имел сколько-нибудь специфического или зловещего вида: обычная ремзона, как сотни других. Слева гараж на три бокса под прямым углом примыкал к кирпичному зданию мастерских, справа громоздилась куча металлолома: проржавевший остов грузовика, массивный задний мост, покореженная дверь от «ЗИЛа-130» и прочий хлам – когда-то «финалисты» устроили тут субботник, собрали все в одно место и собирались вывезти, но руки так и не дошли.

   Снова покинув машину, Попов запер ворота, потом направился к гаражу и принялся возиться с тугим замком третьего бокса. Наконец замок поддался, но сильно заскрипели петли железных ворот – хозяйство «уголка» постепенно приходило в упадок.

   – Куда вы меня привезли? – испуганно отреагировал на скрип Печенков, но ему никто не ответил.

   Оттерев руки от ржавчины, Попов загнал «Волгу» в третий бокс. Обычно открывания-закрывания производят пятый и шестой номера, сотрудники так называемого «внешнего круга» спецгруппы, не допущенные напрямую к той работе, которую выполняет ядро «Финала» – номера с первого по четвертый. Сегодня все приходилось делать первому, самому главному.

   Заперев и эти ворота, он подошел к массивной стальной двери, заподлицо вделанной в кирпичную стену. Раньше ключ от нее имелся только у одного человека – руководителя спецгруппы «Финал» подполковника Викентьева. Теперь дубликат был и у первого номера. Попов отпер массивный замок, нажал плечом на тяжелую дверь, открылся темный проем с уходящими вниз ступенями. Из темноты пахнуло сыростью и чем-то еще...

   – Давайте! – привычно бросил он, не оборачиваясь назад, и первым пошел вниз, чтобы зажечь свет. По этой команде смертника вытаскивали из спецавтозака и тащили в последний путь.

   Сейчас не было смертника, не было членов ни внутреннего, ни внешнего круга, но команду поняли.

   – Выходи! – Литвинов довольно бесцеремонно вытолкал Печенку из «Волги», Лис принял его и подхватил под локоть. Темный проем осветился призрачным желтым светом.

   – Сюда. Сюда. Пригнись... Когда они повели его по ступенькам, Печенков стал вырываться.

   – Пустите, не хочу, пустите!

   На допросах он держался стойко, но одно дело выдерживать «третью степень» в официальной обстановке служебного кабинета, и совсем другое – с завязанными глазами спускаться в неизвестный подвал, пропитанный предсмертным ужасом сотен расстрелянных насильников и убийц.

   Полтора десятка крутых ступеней закончились бетонным полом. Маленькая комната с голыми кирпичными стенами, допотопный канцелярский стол, такой же стул, две расшатанные табуретки... Попов сорвал с Печенки импровизированную повязку. Тот тревожно озирался, щурясь от неяркого света голой лампочки, висящей на завязанном узлом шнуре.

   – Где мы? Зачем вы меня сюда...

   Слева, сквозь низкий дверной проем просматривалась еще одна комната, поменьше первой, пол в которой был засыпан опилками. И хотя Печенка не мог догадываться об их предназначении, именно эта деталь привлекла интуитивно обостренное внимание.

   – Зачем здесь опилки? Опилки зачем? Нет, вы скажите...

   – Сколько вопросов! Ты, оказывается, любопытный парень. – Лис по-хозяйски уселся за стол, на место прокурора, объявляющего смертнику, что ходатайство о помиловании отклонено. Литвинов опустился на табуретку, на которой обычно дожидался выстрела врач, констатирующий смерть. Попов на всякий случай прикрывал выход на лестницу.

   Наступила тишина. Полная тишина. Часто ее называют мертвой, но только в этом месте избитая метафора была на сто процентов оправданна.

   Печенка по-новому всмотрелся в лица окружающих его людей. Он не знал их биографий и послужных списков, так же, как не знал о том, куда именно попал, но сейчас почувствовал, что эти люди и это место соответствуют друг другу. От них исходили такие же невидимые волны, как от Гайдана, когда их пятерка выезжала «на дело». Гайдан был готов убивать и делал это, как только подворачивался случай.

   – Слушай внимательно, Миша, – негромко проговорил Лис, и Печенка превратился в слух. – Мы знаем, что ты работал на Колдуна.

   Подполковник сделал едва заметную паузу, как бы давая возможность опровергнуть это предположение.

   «Что за базар, начальник! Какой колдун? Не надо лепить горбатого к стенке!» – в таком духе отвечал на предыдущих допросах Печенков и через силу кривил разбитые губы в презрительной усмешке.

   Но сейчас никакого опровержения не последовало. По сравнению с прежним поведением это уже был шаг к признанию.

   – Мы знаем, что Колдун приговорил тебя к смерти.

   На этот раз Миша не только не стал опровергать, но и скорбно наклонил голову, соглашаясь.

   – А ты знаешь, что он не бросает слов на ветер.

   Теперь Печенков откровенно кивнул.

   – И куда же тебе деваться?

   Подозреваемый молчал.

   – Но это твои проблемы, – Лис сделал небрежный жест, выражающий вполне однозначное отношение к трудностям Миши Печенкова.

   – А у нас другие задачи. Взять Колдуна и всю вашу шоблу за хвост, и чем быстрее, тем лучше! Потому что гадите вы сильно, кровь льете, людей пугаете!

   Коренев повысил голос и рассматривал Печенку, как исследователь изучает опасное насекомое, раздумывая над тем, представляет оно интерес или надо его попросту раздавить.

   – Ты вот из себя крутого корчил, не кололся и думал, что все будет хорошо. А так не бывает. Где ты сейчас есть?

   Неожиданный вопрос застал Печенку врасплох.

   – Не знаю...

   – Вот! И никто не знает! Из изолятора выпустили, и ты пропал. Не объявишься – подумают, что свои тебя в лесочке прикопали...

   – А мы тоже закапывать умеем, – сказал в пространство Попов. – Помнишь, как ментов крыл по рации? Тогда смелый был! А ну-ка загляни в ту комнату!

   Он подтолкнул Печенкова к зловещей маленькой комнате с выразительно засыпанным опилками полом. Тот уперся. Внезапно пришло полное понимание, для чего тут опилки и вообще – для чего идеально подходит это место.

   – Нет! Нет! За что меня стрелять? Я ничего не делал, только рядом стоял...

   Лис и Литвинов понимающе переглянулись. Раскол начинается с маленького признания. Самый трудный шаг – первый. А потом дело идет быстрее.

   – Слушай меня, Миша, – вновь вступил в беседу Лис. – У тебя есть только один выход. И в прямом смысле, и в переносном. Хочешь подняться из этого подвала – колись до конца! Вываливай все, что знаешь. Хрен с тобой – оформлю явку с повинной! И спрячу в изолятор ФСБ, там будешь сидеть спокойно, как на курорте!

   Мысль об изоляторе ФСБ Печенкову понравилась. На воле или в обычной тюрьме его ждет смерть, а туда не дотянется даже Колдун... И все же сдавать своих – самое наипоследнее дело!

   – А хочешь здесь остаться – пожалуйста. Заведем туда и пристрелим. Без всяких понтов.

   Попов вновь рванул Печенку за плечо.

   – Посмотри на эти опилки внимательно... Видишь брызги, пятна? Их каждый раз смывают, но совсем не скроешь, а заменить свежими денег нет... Вот на них и твои мозги останутся!

   – На воле ты тоже не заживешься, – вмешался молчащий до сих пор Литвинов. – Но на волю нам тебя пускать резона нет.

   Печенков молчал. Человек может противостоять прессингу, если он знает, что страдает за близких или друзей, которые оценят и одобрят его стойкость. До сих пор выдерживать «третью степень» ему помогало осознание того факта, что он принадлежит к могущественному братству, на поддержку которого сможет рассчитывать и в тюрьме, и в суде, и, если придется, – в зоне. Сейчас за спиной никого не было – вчерашние братья превратились в лютых и беспощадных врагов. Правда, он так и не мог понять – почему?

   – За что меня приговорили? – хрипло спросил он. – Что я такого вам выдал?

   – Как что? – удивился Лис. – Фитиля и Самсона сдал? Думал, раз они готовы, то и спроса с них нет? А мы обыски сделали, по связям прошлись, засаду поставили и такого накопали! Еще двоих ваших взяли, причем не туфтовых, а настоящих, которые действительно на трассе шустрили!

   Импровизация удалась. Печенке стало все ясно. Он действительно распустил язык и причинил организации вред. А объяснять, что это произошло случайно, – совершенно пустое и бесполезное дело.

   Чувство вины усугубляет раскаяние. Даже когда виноват перед одним, а каешься другому.

   – Ладно, – по-прежнему хрипло сказал он. – Только пусть они выйдут... Это была видимость компромисса. Только видимость. И дураку ясно: что

   знает один мент, узнают и другие. Никакого компромисса не было – был полный раскол. Но человеку приятней думать, что ему тоже сделана уступка. Он попросил – и двое ушли. Тогда он тоже сделал уступку – и все рассказал. Когда сохраняется имитация равноправия, поражение не так обидно...

   В третьем боксе было пыльно и душно. На стене висел прошлогодний календарь – красавица в черном трико с широко расставленными, словно собирается помочиться, ногами. Это Шитов украшал помещение в соответствии со своими представлениями о прекрасном. В углу лежали свернутые куски брезента – три на три метра.

   – Заворачиваете? – кивнул в их сторону Литвинов.

   – Да. Пойдем на воздух.

   Попов отпер скрипучую дверь, по привычке обежал взглядом периметр, достал сигареты. Раньше он не курил, но в последние годы пристрастился.

   – Будешь?

   – Нет, – Литвинов, ко всеобщему удивлению, не расслаблял нервы никотином.

   – Пойду забор проверю...

   Тоже по привычке Попов двинулся вдоль высокого бетонного забора, отыскивая щели, отверстия, царапины или другие следы проникновения. Когдато они не придали должного значения проковырянному насквозь шву, и это имело неприятные последствия... Сейчас то, что он делал, не имело никакого смысла. Конвейер жестокой справедливости, переводивший отъявленных мерзавцев и негодяев из опасного для окружающих состояния жизни в поучительное для других таких же уродов состояние смерти, засбоил и в конце концов застопорился вообще. Может, когда-нибудь он и стронется с места, Попов был уверен, что рано или поздно это обязательно случится, но тогда запускать машину придется уже не здесь...

   У «Прибора» накопились огромные долги, и он продал часть своей территории крупным тиходонским коммерсантам. Точка исполнения принадлежала не заводу, а УВД, но пять соток чужой земли на гектаре выкупленной были хуже, чем бельмо на глазу. Здесь должен расположиться центр по торговле и обслуживанию автомобилей «Рено», в проект вложены огромные деньги, и существование «уголка» не укладывается в коммерческие планы. Бизнесмены уже обратились к местным властям с просьбой снести бездействующую рембазу, районная и городская администрация ходатайство поддержали. Начальник УВД получил соответствующее предписание.

   Десять лет назад генерал бы попросился на прием к первому секретарю обкома партии и доверительно рассказал об истинной предназначенности точки. После чего самые мощные поползновения, от кого бы они ни исходили, получили бы сокрушительный отпор, без всяких объяснений и извинений. Но теперь другие времена. Противостоять большим деньгам трудно, а самое главное – не находится желающих. Скорей всего в ближайшее время некогда сверхсекретный объект перестанет существовать.

   Доведя осмотр до конца, Попов вернулся к Литвинову. Тот сидел на длинной, плохо оструганной скамейке, прислонившись к кирпичной стене и закрыв глаза. Казалось, что он спит. Может, так оно и было, но бойцы СОБРа знали: командир способен ответить на вопрос, подать команду, если надо – выстрелить. Называется ли такое состояние сном – можно спорить, но в другом собровцы его не видели.

   Попов сел рядом и снова закурил. Сегодня в точке впервые побывали посторонние, брать это слово в кавычки или нет – дело другое, но и Коренев, и Литвинов не имели права тут находиться, а он не имел права даже рассказывать об этом месте, не говоря о том, чтобы приводить кого-либо сюда. Через несколько дней должно было произойти вообще невероятное, Попов даже не мог представить, как это будет выглядеть... Но это еще предстоит, а вот то, что происходит сегодня...

   Коренев и Литвинов – проверенные, свои ребята, плевать на формальные признаки и говенные бумажные допуски! А вот трассовый бандит... Все существо Валеры протестовало, чтобы преступник, опасный преступник, побывал в точке исполнения и вышел обратно! Его болтовне никто не поверит, тем более что он никогда не найдет объект: укажет район – и все... Но сам факт! Если уж его выхватили из обычной жизни и привезли сюда, если известно, что он активный член кровавой банды Колдуна, если он взят с поличным и, несмотря На это, отмазан от тюрьмы, то принцип справедливости требует одного решения... Здесь нет слюнтяев, мужики тоже делали эту жестокую и грязную работу, так что не возникает никаких проблем... И потом тоже: он знает нужный квадрат кладбища, знает, как надо сделать, чтобы никто не сунул нос в захоронение «неизвестного мужчины»... Да, с технической стороны все понятно, никаких проблем не возникает. Но...

   – Что будем делать с Печенкой? – не открывая глаз, спросил Литвинов. У Попова появилось неприятное ощущение, что тот читает мысли.

   – А что делать? В жопу его целовать, что ли? – повторил Валера излюбленное выражение Ивана Алексеевича Ромова. – Ясно что...

   В третьем боксе послышалось какое-то движение, тяжело захлопнулась дверь в подвал.

   – Закончил! – Попов поднялся, а Литвинов только приоткрыл глаза. На пороге появился Лис с несколькими листами убористо исписанной бумаги.

   – Все! – Он потряс явкой с повинной, желтые листы растрепались. Радости на лице у опера не было, выглядел он страшно усталым и разочарованным жизнью.

   – Дайте посижу...

   Лис тяжело плюхнулся на скамейку. Он всегда азартно относился к раскрытиям, и такое поведение было нехарактерным.

   «Задолбили со всех сторон», – подумал Попов, протягивая руку за желтыми листками.

   Быстро проглядев показания, он присвистнул:

   – Ничего себе!

   Литвинов тоже прочел и тоже удивился. Печенка дал полный расклад. Структура банды, правила конспирации, сигналы сбора, совершенные преступления. Он назвал восемнадцать эпизодов и пояснил, что о деятельности других пятерок ничего не знает. Но и этого было более чем достаточно!

   – Давай, Филипп, верти дырку для ордена! – Литвинов хлопнул друга по плечу.

   – Ну их на хер! – с чувством ответил тот. – Я уже ничего не хочу. Надоело. Я вообще не понимаю, зачем мне все это надо? За сраные два миллиона, которые постоянно задерживают? Можно делать «крыши» и иметь столько за день! Причем никто не будет дергать и мотать нервы!

   – Ладно, брось! – сказал Литвинов, хотя чувства Лиса были близки к его собственным – в последнее время все чаще появлялось ощущение полной бесперспективности и бессмысленности их работы. Идеалы отмерли, честь, смелость и геройство уже не в цене, на первом месте только бабки, а еще первей – большие бабки. А тебя и ребят попросту используют, используют как пушечное мясо! За смешные деньги – половину заработка лоточника – бросают во все «горячие точки», постоянно заставляют рисковать жизнью... Взамен ни квартир, ни премий, ни кредитов под застройку. Иногда – ордена и медали, которые превратились в простые железки, потому что никаких льгот не приносят. Но давать волю этим мыслям нельзя: или в психушку попадешь, или застрелишься в приступе черной тоски...

   – Есть предложение, парни! Давайте сегодня посидим, врежем как следует, расслабимся малость!

   Попов помолчал:

   – Валентина и так ругается. Говорит – спиваюсь...

   – Так понемногу. Для настроения и разговора. Филипп, ты как?

   – Разве что для настроения...

   – Ну и отлично. Этот где?

   – Там, внизу.

   – ???

   – А где ему быть? Сказал, чтоб пока там сидел.

   – А-а-а... И что с ним делать будем?

   – Что делать! Оформим и в ИВС. Я обещал в фээсбэшный, надо договориться...

   – А может, так... Пропал и пропал! Валера, ты как считаешь?

   – По-моему, правильно.

   – Да нет, парни... Я уже всем этим сыт по горло. – Лис характерным движением провел ладонь под кадыком. – И УСБ меня задолбило, и следователи, и Жук чего-то зверем смотрит. Я больше в эти игры не играю. Я теперь добрым буду. Добрых больше любят.

   – Тогда тебе надо в детский сад переводиться. Воспитателем.

   – Может, так и сделаю. Только не в детский сад, а в банк. Место есть хорошее. Могу и вас взять.

   – Не хочешь, значит?

   – Нет. К тому же я ему пообещал. Сам понимаешь.

   – Ну ладно. – Литвинов снова откинулся к стене и закрыл глаза.

   Попов о чем-то напряженно раздумывал.

   – Постой, как же ты его арестуешь? Суд-то меру пресечения изменил! Он теперь под подпиской!

   – Это только по одному эпизоду, когда мы его задержали. А сейчас еще семнадцать добавилось! Вот за них и арестуем! Иди, выводи его...

   Через несколько минут руоповская «Волга» выехала с территории «точки исполнения». Впервые за все время существования спецобъекта его покидал живой бандит, которому повезло больше, чем когдато капитану милиции Лунину. И в этом Валера Попов усматривал явную несправедливость. Ему начинало казаться, что вся жизнь состоит из одних несправедливостей.


* * *

   – Ну что скажешь, дружок? – Несмотря на ласковое обращение, в голосе Николая Ивановича не было ничего дружеского. – Твои корешки как сквозь землю провалились! А ты здесь, на моих харчах жируешь. Так с кого мне спрашивать-то? Видно, с тебя придется! Расскажешь, какую вы против Николая Ивановича хитрость придумали...

   Боря в своих дурацких темных очках угрожающе навис над Каратистом. Вряд ли он был сильнее, просто Сергей окунулся в жизнь, в которой физическая сила не определяла положение человека. Здесь главенствовала способность «проливать кровь». А вид Бори не давал оснований сомневаться, что такая способность у него развита достаточно хорошо.

   – Подождите, подождите... Можно попробовать через эту мартышку... Зойку, Светкину подругу! Она найдет Светку, Светка живет с Алексом, а Алекс знает, где Кривуля!

   – Попробуй, – охотно согласился Желтый. – Только помни, если ничего не получится, ты в эту комнату уже не вернешься. Прямиком в подвал! Боря, ты показывал ему подвал?

   Тот отвратительно ухмыльнулся одной половиной рта. Будто скривил издевательскую гримасу. Подвал на даче был глубокий, темный, сырой и предназначался явно не для того, чтобы хранить зимние запасы яблок, компоты и варенье. И пахло из него не тем, чем обычно пахнет в дачных подвалах, в привычный дух затхлости и плесени вплетался страшноватый кисловатый запашок, какой явственно ощущается у забора бойни...

   Они поехали втроем: Каратиста запихнули на заднее сиденье джипа, рядом устроился Боря, который, судя по всему, ходил у Желтого главным подручным, а гориллообразный парень с длинными руками и выступающим подбородком сел за руль.

   Зойка торговала в ларьке на Магистральном проспекте, Сергей как-то заглянул к ней и даже вдул разок на узкой твердой кушетке, поставленной у задней стены для неизвестно каких, а на самом деле хорошо известных целей. Найти ларек не составляло труда, но если попасть на другую смену, то ниточка поиска оборвется. На счастье Каратиста и свое несчастье, Зойка оказалась на месте.

   – Иди, приведи ее, – процедил Боря. Сегодня он был не только в черной кожаной куртке, но и таких же облегающих штанах. Все время он с остервенением жевал резинку. – Только не вздумай рыпаться...

   Выйдя на оживленную улицу, Каратист испытал острое желание стрекануть в ближайший двор и навсегда скрыться от Алекса, Кривули, Желтого, Бори... Они все стоили друг друга. Но и он стоил их, потому бежать ему было некуда.

   – Привет, – стараясь не напрягать шею, он склонился к окошку. – Выйди на минутку. Посидим в машине, музыку послушаем, поговорим... Увидев знакомое лицо, Зойка приветливо улыбнулась.

   – Чего это ты такой перевязанный?

   – Убить хотели, – глухо ответил он.

   – Ой! Кто?

   – Выходи, расскажу.

   – Сейчас, закроюсь. Только мне долго нельзя...

   Сергей подвел Зойку к джипу и открыл заднюю дверь. Мелькнула черная кожа, и девчонку будто вихрем втянуло внутрь. Хлестко прозвучала оплеуха.

   – Вперед садись! – рявкнул Боря, и дверь захлопнулась. Каратист выполнил команду, и джип резко рванулся с места. Сзади раздавались ругательства, стоны и звуки ударов. Хотя прошло всего несколько секунд, Зойка была основательно избита: губы разбиты, из носа течет кровь. Внезапность и жестокость нападения вызвали у нее шок, она даже не сопротивлялась, только тихо повторяла одно и тоже:

   – За что? За что? За что?

   – Раздевайся, сука, быстро! Да не так, все снимай!

   Это требование было ей понятно, и она сноровисто разделась догола, ожидая дальнейших команд и готовая выполнить каждую из них.

   – Видишь пику?! Видишь пику, я спрашиваю?! – Боря орал как невменяемый. – Сейчас сиськи отрежу!

   – Не надо, не надо... Я и так все сделаю...

   Джип с затемненными стеклами несся по оживленной улице. Громко играла музыка. Глядя со стороны, никто не смог бы догадаться, что происходит внутри.

   – Где эта блядь Светка?! Где она, говори!

   – Дома... Зеленая, восемь. Флигель во дворе...

   – Кто еще там?! Живо! Говори живо!!

   – Она с Алексом и бабка... Больше никого...

   – Сейчас вызовешь ее! Поняла? Поняла, я спрашиваю?!

   – Поняла...

   – Одевайся, сука! Жарить тебя после будем!

   Достав телефон, Боря повторил адрес.

   – Давайте, ждем.

   Зеленая улица располагалась на окраине, в поселке Котовского. Они подъехали к первому дому и остановились. Через несколько минут подкатил второй джип с тремя бойцами.

   – Иди зови. Скажешь – ограбили, нужна помощь... Если что... В лицо Зойке ткнулся кургузый ствол «макара».

   – Сразу завалю, поняла? Сразу! Поняла, я спрашиваю?!

   Зойка кивнула:

   – Дайте что-нибудь кровь вытереть...

   – Платьем оботрись! Или так иди, сейчас твоя рожа никому не нужна! Джипы бесшумно подкатились к восьмому номеру. Покосившийся саманный домишко с наглухо закрытыми ставнями производил впечатление нежилого. Хилый заборчик, ветхая калитка...

   – Иди, Зоя, – вежливо попросил затянутый в кожу ублюдок, и это получилось еще страшнее, чем когда он ругался. – Вызовешь, и все. Больше тебя никто не тронет.

   – Правда? – с замиранием сердца спросила Зойка. Все лицо у нее распухло, губы превратились в лепешки, нос напоминал лопнувшую от спелости грушу.

   – Зуб даю! – Боря щелкнул ногтем о золотую коронку.

   Прикрывая ладошкой разбитое лицо, девушка вошла в калитку. Через несколько минут следом устремились трое «быков». Они двигались пружинисто и бесшумно, как волки, настигающие добычу. В глубине двора раздался короткий вскрик и несколько глухих ударов. Вскоре бойцы вышли обратно. Двое тащили обмякшего Алекса, один вел за руки девчонок. Зойка шла спокойно, Светка дергалась и пыталась вырваться.

   Алекса и Светку запихали во второй джип, Зойку вернули на место. Улица оставалась пустынной. Если кто-то что-то и видел в окна, то вмешиваться не стал. Завершив операцию, боевые машины бандитов направились на базу.

   Во дворе дачи Николая Ивановича опомнившаяся Светка набросилась на Зойку и вцепилась ей в волосы.

   – Ах ты, шалава! Сдала меня с потрохами! А клятву забыла? Если бы не я, ты бы весь срок «французскую мадеру» пила!

   – Посмотри, что он со мной сделал, – вяло отбивалась Зойка. – Заставил, хотел груди отрезать... Да отпусти ты! – Ногтями она вцепилась подруге в лицо и резко рванула. На щеках Светки вспухли багровые полосы. Закричав, она отскочила.

   – Ну, я тебя урою! – в ярости бросилась вперед Светка.

   – Разнимите их! – раздалась с крыльца команда, отданная уверенным и немного ленивым барским голосом. – И отведите в сарай.

   Сарай из красного кирпича стоял в углу участка, снаружи он напоминал хороший крепкий дом, а изнутри – ангар для легких самолетов. Посередине пятачок два на три был засыпан несвежим сеном. С девушек быстро сорвали одежду и вытолкнули на солому. Обе испуганно озирались на сгрудившихся вокруг парней. Каратист стоял рядом с Борей, как один из своих, а Алекс полулежал на цементном полу, на шею ему, словно ошейник, накинули удавку.

   Николай Иванович в сопровождении свиты из десятка коротко стриженных «быков» зашел последним и приказал закрыть ворота. Под высоким потолком вспыхнули яркие лампы. Он был в прикольном прикиде: заправленные в ковбойские сапоги джинсы, расстегнутая на груди клетчатая рубаха с ярким шейным платком, настоящая «стетсоновская» шляпа, неизменные очки с желтыми, просветляющими стеклами. В руке хозяин держал два больших кухонных ножа и собачью плеть.

   – Держите! – Он вручил девушкам ножи. – Хотите, поритесь до конца, хотите – до первой крови. Начали!

   Их толкнули друг к другу. Но ни Зойка, ни Светка не были готовы к такому обороту дела. Они стояли неподвижно, и ножи были опущены к земле. В воздухе свистнула плеть – бледные ягодицы Светки рассек кровавый рубец. Еще свист ремня, и такой же рубец косо перечеркнул спину Зойки. Вторую плеть держал в длинной руке гориллообразный водитель. Девчонки продолжали стоять и тут же получили по второму удару. Вывод о том, что от них требуется, напрашивался сам собой.

   – Значит, продала меня, шалава! – заводя сама себя, Светка выставила вперед нож и двинулась к противнице. – Все хорошее забыла, клятву забыла!

   Пригнувшись к земле и расставив руки, девушки кружились в зловещем танце, выставив перед собой остро отточенные клинки. Они то бросались вперед, то отскакивали, наносили удары и уворачивались, подпрыгивали и приседали. Девичьи тела покрылись потом. Упруго подпрыгивали Светкины груди, свободно раскачивались более мягкие Зойкины. Когда они нагибались и приседали, открывались новые ракурсы, и зрители возбужденно сопели.

   – Работайте живее! – плеть хлестнула Светку по плечам.

   Она сделала резкий выпад, Зойка отскочила и тоже взмахнула ножом слева направо. Клинок описал сверкающий полукруг и едва не задел подбритый Светкин лобок.

   Зрители одобрительно зашумели.

   – А ты сейчас клятву помнишь? – спросила Зойка, внимательно следя за оружием противницы. – Меня заставили так же, как тебя сейчас заставляют. Нас обеих заставляют...

   – Хватит болтать! – плетка обвилась вокруг Светкиных ног, и она снова прыгнула вперед, достав предплечье соперницы. Потекла кровь.

   – Молодец! Коли ее! – возбужденно закричали вокруг.

   Зойка бросила нож и зажала рану.

   – Мочи! По горлу! По горлу давай! – надсаживался Боря, и Каратист подумал, что он действительно ненормальный.

   Нож в руках Светки описал полукруг и упал на землю.

   В ангаре прокатился вздох разочарования.

   – Мочалка позорная! – злобно выкрикнул Боря.

   Николай Иванович поднял руку, шум сразу смолк.

   – Этих – ко мне, а баб – в работу, – деловито распорядился он и вышел. Возбужденно сопящая толпа набросилась на потных окровавленных девушек, подминая их и вдавливая в солому.

   – Значит, решил от меня избавиться? Думал, это так просто?

   Николай Иванович поднес настольную лампу к груди Алекса. Стеклянная колба лампочки была аккуратно разбита, и раскаленная спираль зловеще желтела. Когда расстояние сократилось до нескольких миллиметров, между вольфрамовым волоском и кожей с треском пробежала искра, тело сотряс электрический удар.

   – Да врет он, гад! Врет! – истошно кричал Алекс, зная, что признаваться ни в коем случае нельзя – это верная смерть. – Он в карты продулся и хочет свои расклады на меня перевести...

   – А как ты за мной гнался, скотина! – Каратиста мутило, и он старался смотреть в сторону. – Стрелял в спину! Это я тоже вру?

   – Конечно, врет! Неужели из-за картошки я бы такое придумал? Да я вас всегда уважал, как отца!

   – Как отца, это хорошо, – спираль с шипением вгрызлась во влажную кожу. Алекса выгнуло дугой. Что-то щелкнуло, и верхний свет погас.

   – Черт, опять... Пойди, вруби пробки...

   Боря поспешно метнулся выполнять распоряжение шефа. Николай Иванович отложил лампу.

   – А где твой дружок массажист? Чего это вы оба спрятались, если не виноваты?

   – Да мы и не прятались! Не прятались мы... Алекс хватал ртом воздух, с трудом приходя в себя.

   – Он, гад, все брешет! Ну откуда у нас люди, чтобы его по всему берегу искать? Кто мы такие? – Он чувствовал, что дальнейших пыток не перенесет.

   – Это верно, вы никто, – согласился Желтый. – Тут у него действительно концы с концами не сходятся.

   И повернулся к Каратисту:

   – Слышь, ты, если у них столько бойцов, зачем тебя просить? Сами бы грохнули меня, и все... Если б, конечно, смогли!

   Вновь загорелся свет, и Желтый протянул руку к приспособленной для пыток настольной лампе.

   – Видно, придется и тебя прижечь...

   – Постойте, – всполошился Каратист. – Давайте туда поедем. Я место покажу. Там и кровь осталась, и гильзы! Сразу убедитесь!

   – Поехали! – обрадованно подхватил Алекс, надеясь хоть ненадолго отодвинуть мучения. – Там сразу все увидите!

   Желтый подумал несколько секунд.

   – Давайте съездим. Там все выясним. Все, до конца.

   И небрежно бросил вернувшемуся Боре:

   – Захвати с собой лопаты!

   Каратист неточно указал место, он ошибся метров на сорок. Долго лазил по земле, обнюхивал каждую травинку, но ничего подтверждающего его рассказ, не находил. А Алекс все время поворачивал голову, отыскивая дуб с приметно изогнутым стволом. Если пистолет все еще лежит в дупле... Только чтобы не дергаться зря – вдруг отпустят! А дернешься – еще хуже будет...

   – Вот! Вот кровь! – в очередной раз вскричал Каратист и тут же упавшим голосом поправился: – Нет, это не то... Показалось... Желтый в ковбойском наряде картинно прислонился к дереву.

   – Значит, оба врете. Тогда выбирайте: в одну яму вас класть или в разные?

   Боря и гориллообразный заржали. Алекс с пронзительной отчетливостью понял: не отпустят. После того что они видели, оба стали опасными свидетелями. Даже если отбросить все остальное, этого достаточно, чтобы закопать их прямо здесь, под шуршащими деревьями... Все тело ломило, разламывались суставы, огнем пекла сожженная кожа. Сил не было, но надо было собраться на один рывок...

   Как прыгая в холодную воду, Алекс бросился бежать. Ветки секли лицо, сучки цеплялись за рубашку, но он не обращал на это внимания.

   – Ты что! Стой, сука! – с секундным запозданием донеслось сзади. – Хуже будет!

   Еще через секунду за ним побежали. Тяжелый топот, хруст веток, злая матерщина за спиной шали его вперед, как попутный ветер разгоняет парусник. Только не промахнуться, не пролететь мимо...

   Но дерево действительно оказалось приметным. Прижавшись к грубой, пахнущей пылью коре, он сунул руку в расщелину и сразу ухватил «тэтэшник» за рукоятку. Тряпка, в которую он завернул оружие, развернулась и осталась только на стволе. Развернувшись всем корпусом, он взвел курок и тут же надавил спуск. До бегущего на него Бори было не больше двух метров. Лицо бритоголового исказилось, но он уже ничего не мог сделать.

   – Бах! – длинное пламя прожгло тряпку и, казалось, проткнуло грудь бритоголового. Словно срубленное дерево, он рухнул Алексу под ноги. Темные очки запрыгали по траве.

   – Бах! – летящий следом горилла наткнулся на пулю и, заверещав, как заяц, припал к земле.

   – Не надо! Не надо!

   – Бах! – Крик оборвался.

   Ничего не соображая, Алекс бросился назад. У него не было никакого плана действий, не было и чувства мести, лишь одна мысль билась в голове: «Сколько осталось патронов?»

   Николай Иванович так и стоял у дерева, но выстрелы и предсмертные крики подручных произвели на него разрушающее впечатление: он был парализован ужасом и не мог пошевелиться. В кинобоевиках герой обязательно произнес бы красивый монолог, перед тем как расквитаться с врагом, но у Алекса язык присох к гортани, и в голове царил полный хаос. Ему было не до разговоров. Но указательный палец мог сгибаться.

   – Бах!

   «Ковбой» ударился о дерево головой и сполз вдоль ствола на землю. Алекс осмотрелся. Каратиста нигде не видно. Да он ему и не нужен.

   Подбежав к берегу, Алекс забросил пистолет как можно дальше в озеро и, продираясь сквозь заросли, пошел в сторону города. В крутом боевике он должен был собрать оружие убитых врагов и вернуться на выручку девчонкам. Но такой подвиг был свыше его сил. К тому же им не грозит ничего больше того, что они уже получили. Бабы есть бабы... Судьба его решилась сама собой – в Дураевку! Хорошо бы взять Кривулю – это он научил его пользоваться оружием, он подсказал спрятать здесь пистолет и тем самым спас ему жизнь. Но Вовчик парень тертый, он не пропадет. И не все его тайны Алексу удалось разгадать...


* * *

   Когда Вова Рогалев познакомился со Славкой Зименцом, он еще не прозывался Кривулей. Рослый пятнадцатилетний парень учился в восьмом классе, ни с блатными, ни с приблатненными не кентовался, а потому кликухи не имел. Если, конечно, не считать школьных прозвищ, которые обычно, как шелуха, осыпаются после выпускного бала. Он много читал, любил детективы, причем увлекался не пресным советским милицейским романом, действие которого развивалось в узких рамках, установленных ведомственной и государственной цензурой, а крутым западным чтивом, просачивающимся сквозь плотные заслоны официальной идеологии. Иногда какой-то журнал вдруг публиковал Чейза или Стаута, иногда на запрещенном и регулярно разгоняемом книжном рынке удавалось купить сброшюрованную перепечатку нелегального перевода, это уже был «самиздат», с которым шутки плохи... Вовчик старательно делал вырезки из журналов, сам сшивал их и мастерил обложки. Содержание их он выучивал практически наизусть...

   Жил он с матерью в ветхом двухэтажном доме на восемь семей в самом центре Лысой горы. Отсюда было рукой подать и до городского центра: десять минут ходьбы – и ты на проспекте Маркса. Но когда темнело, Лысая гора превращалась в отрезанный от материка цивилизации дикий остров: телефоны в аварийных домишках не водились, у ближайшего автомата на Богатяновском спуске постоянно разбивали трубку, если что – надо бежать в общежитие на Соляном спуске.

   Вечером путь домой становился долгим и опасным: ни одного фонаря, девять месяцев в году – непролазная грязь, злые стаи бродячих собак, а главное – речпортовская шантрапа, бродяги, бомжи, подвальные проститутки облюбовали для ночлега десятки отселенных под снос зданий. Целые пустые кварталы пугающе чернели провалами выбитых окон, кое-где внутри запаливали костерки, с одной стороны доносились хриплый смех и сладострастные стоны, с другой – пьяные песни, с третьей – ругательства, звуки ударов и звон разбиваемых бутылок...

   Вовка здесь вырос, а потому привык и Воспринимал все как данность. Месяц назад порезали соседа; на той неделе средь бела дня изнасиловали почтальоншу, вчера напали на него самого, но он отбился припасенной цепью. Значит, такова жизнь, он долго думал, что все остальные тиходонцы тоже бегают в дворовый туалет, греют воду на плите в выварках и носят с собой кто шило, кто отвертку, кто молоток.

   Вовкин отец работал электриком на заводе, однажды, когда он чинил входной понижающий трансформатор, похмельный сменщик включил рубильник и одним движением сделал сразу три дела: осиротил Вовку, устроился на три года в тюрьму и оставил завод без специалистов по электрической части. Начальство вгорячах пообещало матери дать квартиру, но, когда острота момент прошла, обещание было забыто.

   Рогалевы, как и все на Лысой горе, ждали сноса. Тогда, после переселения в отдельные квартиры с газом и горячей водой, и должна была начаться настоящая жизнь, а пока жили как бы предварительно, на черновик. Многие не доживали до «чистого листа», и унылый желтый автобус перевозил их из временного неблагоустроенного жилья в еще менее благоустроенное, но постоянное. Да и у остальных мечта никак не могла обрести материальные формы: принцип отселения: был непонятен и в районных инстанциях тщательно засекречен. Попытки выяснить, почему одним дали квартиру, а другим – нет, ни к чему не приводили. Ясно было одно: материальный достаток и возможность скорого отселения находятся в прямой зависимости.

   В конце концов обитать на Лысой горе осталась сплошная голь и нищета. Вовкина мать работала медсестрой в поликлинике за восемьдесят семь рублей в месяц да ходила по домам делать уколы – полтинник внутримышечно, рубль – внутривенно. Приработок позволял сводить концы с концами, но не давал оснований надеяться на скорые перемены.

   Район ветшал, дома разваливались, мусор не вывозился, постепенно коммунальные службы перестали приезжать на аварии, и когда мать с работы дозванивалась в электросеть или водоканал, ей с удивлением отвечали: «Чего там чинить, там уже давно никто не живет!» В каждой завалюшке поселилась керосиновая лампа, но вот беда – не было керосина: не поставлялся в крупный город за ненадобностью. А шантрапа совсем обнаглела: ночью пять-семь рыл выбивали, дверь, врывались в квартиру и творили, что хотели.

   В этот момент и откинулся с зоны Славка Зименец, он жил по соседству и отволок пять лет за мошенничество и кражи. К нему стали приходить друзья-приятели, все в наколках, со специфической речью и манерой держаться. Они часами сидели кружком на корточках, вытянув руки перед собой, и негромко переговаривались, смоля папиросы и заплевывая все вокруг.

   Как ни странно, именно Славка и его приятели очистили район от бомжей. Вечерами они подбирали палки и отрезки труб и отправлялись шерстить брошенные дома.

   – Пойдем поохотимся, – подмигивая, говорил Зименец Вовке, и тот не мог понять – в шутку или всерьез. Он, конечно, отказывался, а про себя удивлялся, почему блатные с таким остервенением преследуют себе подобных. Потом понял, что они вовсе не стремились навести порядок. Просто их самих всю жизнь преследовали официальные власти, и теперь они самоутверждались за счет еще более бесправных и никому не нужных бичей.

   Каждый раз охоты проходили одинаково: Вовка слышал глухие удары, крики, отборную матерщину и в конце концов топот ног. Шантрапа разбегалась, а победители покупали крепкого дешевого вермута и садились праздновать победу. Славка бренчал на гитаре и пел надрывные и жалостливые зоновские песни.

   Однажды исход оказался другим; Зименец вернулся один, перетягивая платком окровавленную руку. Вовка подошел, развернул платок, поводил сверху пальцами, подул – и остановил кровь.

   – Ништяк! – удивился Славка. – Как ты это делаешь?

   – Не знаю, – ответил Рогалев-младший. И это была чистая правда.

   На следующий день в развалинах нашли два трупа. Понаехало много милиции, оперативники ходили по домам и расспрашивали: кто что видел или слышал, но по результатам обхода можно было сделать вывод, что в этом районе живут исключительно слепоглухонемые. После этого участковые несколько раз проводили рейды по нежилым кварталам, в результате то ли убийства, то ли рейдов, а может, и того и другого, но Лысая гора освободилась от наплыва полууголовного люда. Обстановка заметно оздоровилась, и жители не могли нарадоваться этому обстоятельству, считая, что у властей наконец дошли руки и за район взялись. Вначале милиция навела порядок, теперь и исполком зашевелится с квартирами...

   Вовчик Рогалев знал, что порядок навела не милиция, а совсем наоборот... И Славка знал, что он знает. Улыбался, как своему, здоровался за руку, показывал заживший порез, интересовался – чего еще такого необычного может сделать пацан.

   Зименцу уже стукнуло двадцать пять, но они както быстро сошлись: по вечерам Славка рассказывал про зону, Вовчик с интересом слушал, потом роли менялись, Рогалев пересказывал крутые детективы, а Славка внимал каждому его слову. Особенно его задела история про налет на инкассаторскую машину с несколькими миллионами долларов.

   – Я когда сидел, много думал и одно понял, – медленно проговорил он.

   – Знаешь, почему все залетают?

   Неопытный Рогалев пожал плечами.

   – Потому что дураки! Смотрел я на их рожи, разговаривал... Ничего в бошках нет! Достали волыну, на сберкассу налетели, а про то, что там сигнализация – не знали! Или в квартиру зашли, хозяев побили, тысячу взяли, нажрались в кабаке и опалились! А я тебе так скажу: если голову на плечах иметь и все хорошо продумать, можно очень большие дела делать! И никто тебя ни в жизнь не поймает!

   – Прям-таки и не поймают? – усомнился Вовчик.

   – Ни в жизнь! – убежденно повторил Зименец. – А насчет этой машины... Я еще там задумал: чтобы жить нормально, по-человечески, надо собрать надежную группу и бомбить инкассаторов! У них за один раз можно мешок денег взять!

   С этого разговора и началась история банды «Призраков». Когда освободились Самохвал и Щеков, провели первое «дело»: разоружили охранника на железнодорожном мосту, отобрав карабин с десятью патронами. Потом отобрали пистолеты у смены ВОХРа. Затем к группе присоединился Петукаев. И пошло... На инкассаторов вначале нападать опасались – у них оружие, поэтому первые налеты производили на крупные магазины.

   К Рогалеву старшие относились с недоверием, но именно он придумал хронометраж времени и, затесавшись в толпу на месте происшествия, фиксировал – через сколько прибудет милиция. Ехали обычно пятнадцать-двадцать минут. Значит, резерв времени у нападающих оставался приличным. Вовчик придумал и новую тактику действий.

   – Знаешь, кто приезжает по вызову? – говорил он Зименцу. Обычно они вели разговоры один на один. – Два сержанта. Пистолет у одного. На Профсоюзную оба приехали без пистолетов.

   – Ну и что? – не понял Славка. Для него было ясно одно: до приезда ментов надо унести ноги, иначе кранты! Пацан подал совершенно неожиданную идею.

   – Да то, что вас четверо! И все вооружены! Что они вам сделают?

   Зименец подумал:

   – Да... Верно...

   – А если автоматы достать, то вообще можно ничего не бояться. И инкассатор со своим «наганом» против автомата ничего не сделает!

   – Ну ты сказал! – удивился Зименец. – Где ж ты автоматы достанешь? Действительно, в конце семидесятых годов раздобыть в Советском Союзе автоматы было совершенно невозможно.

   – Самим сделать! Чертеж у меня есть! Стволы от карабинов отрезать, остальное на заводах заказать. Там деталь, там другую. Кто поймет, что это такое? А если могут понять, надо туману напустить: пририсовать какую-нибудь загогулину, а потом ее спилить аккуратно – и все дела!

   – А патроны где взять? – Славка сразу поверил в идею и ухватился за нее.

   – Тоже сделать! Гильзы выточить. Охотничьи капсюли вставить, пули отлить!

   – Ну, давай попробуем...

   Затея Рогалева удалась. Ствольную коробку заказали под видом детали для лодочного мотора, корпус затвора замаскировали под часть поливальной установки, гильзы выдали за штепсельные разъемы...

   Так начался второй этап деятельности «Призраков». Вооружившись автоматами, они уже не боялись ни милиции, ни инкассаторов и несколько раз сорвали хороший куш. Пацана признали все, даже суровый Щеков стал ласково называть его жориком.

   – Это молодой, но деловой, – пояснил он удивленному Вовчику. – Наш пацан, шпанский.

   Но и милиция не дремала. В каждом райотделе создали специальную группу: трое в бронежилетах и с автоматами целый день сидят в машине, ожидая вызова. Хронометраж и наблюдения выявили настораживающую картину: милиция стала прибывать через пять-семь минут, причем вооруженная до зубов и готовая к перестрелка. Состязаться своими самоделками с проверенными «АК» ни у кого желания не было. Жорик придумал изготовить бронежилеты, они сделали два, получилось громоздко, тяжело и ненадежно. Надо было искать новые пути...

   Рогалев повадился в банк менять порванные или истрепанные купюры. Причем эти походы совпадали с днями повсеместной выдачи зарплаты – пятого и двадцатого. Наблюдения дали поразительные результаты. Кассиры предприятий – молодые женщины и грузные тетки средних лет – спокойно засовывали в хозяйственные сумки по тридцать-сорок тысяч (а тогда «жигуль» стоил шесть-восемь) и пешочком возвращались к себе на работу. Некоторые по дороге заглядывали в магазины, некоторые заходили домой перекусить. Иногда кассирш сопровождала «охрана» – безоружный и явно не готовый к серьезной схватке мужик.

   «Призраки» разделились по двое и ожидали у выхода из банка, жорик выходил и незаметно показывал жертву. Через пятнадцать минут сумку вырывали у беззаботной женщины без всяких последствий, если не считать последствием истошные крики. По сравнению с налетами на магазины и нападениями на инкассаторов это была легкая и безопасная детская игра, хотя приносила она не меньший, а порой и больший доход.

   Но скоро картина изменилась: кассиров стали возить на машине, в сопровождении вооруженного ружьем сторожа или добровольца из числа охотников, а если речь шла о суммах свыше десяти тысяч, то перевозку зарплаты страховал милицейский автомобиль.

   Следовало в очередной раз менять тактику. И хотя главарем официально считался Славка Зименец, но все ждали, что придумает жорик. И Вовчик не ударил в грязь лицом. Ход его мыслей был прост, последователен и логичен. Чем больше работающих в учреждении, тем крупнее сумма зарплаты. Заводы из числа возможных объектов исключались: во-первых, с кассиром ехали два-три вооруженных вохровца, во-вторых, милицейский автомобиль сопровождал деньги до проходной, а проникнуть через охрану посторонние не могли. Поэтому он выбрал огромный проектный институт, дважды пронаблюдал за процедурой перевозки денег и установил, что, когда кассир в сопровождении двух безоружных активистов заходит в вестибюль, машина сопровождения уезжает.

   – А мы будем внутри и там их встретим! – голосом отличника, хорошо знающего предмет, доложил Рогалев. Он действительно учился в медучилище на «отлично». И в банде зарекомендовал себя тоже отлично.

   План был хороший, можно сказать, безупречный. Но он, как и любой самый лучший план, не учитывал случайностей. Их вообще никогда невозможно учесть, поэтому и не бывает верных на «все сто» преступлений.

   Жорик уже участвовал в налетах, он вошел во вкус силы, приносимой оружием и вседозволенностью, ему доводилось стрелять, и тормоза, удерживающие неподготовленного человека от того, чтобы нажать спуск в решающую минуту, уже были сняты. Он сам принял участие в последнем деле, и все вначале шло как по маслу: патрульный автомобиль уехал, кассир с сопровождающими поднимался на второй этаж, здоровенные мужики, пыхтя, тащили рюкзак с деньгами.

   Вовчик заблокировал лестницу снизу, Петукаев – сверху, Зименец со Шоковым встретили процессию на промежуточной площадке и без особого труда отобрали рюкзак. Увидев оружие, профсоюзные активисты не стали защищать общественные деньги личными жизнями и сразу же отступили, тем более что за кассу они ответственности не несли: А вот материально ответственное лицо – толстая тетенька в очках и дешевом платье с плачем и криками повалилась на ступеньки.

   – Люди добрые, помогите! Да за что же мне такое... Я же никогда теперь не расплачусь...

   Не обращая внимания на причитания кассирши, Славка с напарником резво рванули на улицу. В сорока метрах от входа в машине ждал Самохвал. Надо бы подъехать вплотную, но там не было места для разворота, а сдать задним ходом он не догадался. Это мелкая неувязка, но и она, плюсуясь с последующими накладками, сыграла роковую роль.

   Пропустив ребят, жорик двинул следом. Тут и начались случайности. Во-первых, сыграло очко у Петукаева. Он должен был до последнего удерживать в здании кассира и очевидцев ограбления. Но на вопли очкастой тетки сбежалась половина института, а он, оставшись без поддержки, просто-напросто струсил. И побежал вдогонку за друзьями. Следом вывалила возбужденно кричащая толпа.

   – Деньги! Отдайте деньги! – голосила женщина, размазывая слезы по меловому лицу. Ее обгоняли решительно настроенные конструкторы, инженеры и техники.

   – Ты что, сука! – заорал Вовчик, выдергивая изпод пиджака «наган» и понимая, что незамеченными уйти не удастся. – Держи их!

   Поддержка соучастника приободрила труса.

   – Назад! – рявкнул он, наводя на преследователей автомат. Это охладило пыл потенциальных героев, толпа качнулась назад, однако внимание к происходящему уже было привлечено. Еще ничего не пропало, планом было предусмотрено такое осложнение, главное – удержать всех на расстоянии и добраться до машины.

   – Вы че, пацаны, кончайте дурковать!

   Изрядно выпивший мужик в план не вписывался, потому что любой прогноз охватывает только штатные действия, а поведение пьяного человека неадекватно и труднопредсказуемо. Он решил кончить дело миром и, догнав Щекова и Сименца, вцепился в рюкзак.

   – Ребята, бросьте, зачем вам это надо? На бутылку не хватает? Так я дам... Щеков направил на него пистолет.

   – Дергай отсюда, мозги выбью!

   – Да кончай, брат, я сам блатной...

   – Бах! – сухо ударил выстрел. Мужик отскочил в сторону, развернулся на одной ноге и тяжело упал, вытянувшись на асфальте.

   Третьей случайностью явилось то, что патрульный автомобиль не уехал, а остановился за углом, старший наряда, офицер, зашел в магазин, а сержантводитель ожидал за рулем. Услышав выстрел, он включил двигатель и через полминуты оказался на месте. Один против четверых, с пистолетом против автоматов. Но как гласит грузинская пословица: «Если сердце из железа – и деревянный кинжал хорош».

   Четвертой случайностью было то, что сержант недавно демобилизовался из погранвойск, где его два года натаскивали не раздумывая стрелять в нарушителей границы. Упустить нарушителя означало верный трибунал. Неизвестно, было ли у милиционера железное сердце, но дисциплинированность и решительность замполиты погранвойск воспитали в нем действительно стальную. Он с ходу открыл огонь, отсекая бандитов от машины.

   – Бах! Бах! Бах!

   С криками и визгом бросились врассыпную прохожие. Раненный в бедро Петукаев упал на колено и поднял автомат.

   – Тра-та-тах!

   В доме напротив вылетело стекло, истошно закричала женщина.

   – Бах! Бах! Бах!

   Петукаев выронил автомат и опрокинулся на спину. Схватился за голову и ничком рухнул на асфальт Зименец. Скрючился, держась за бок. Самохвал.

   В отличие от пехотных частей, где стрельбы проводятся дважды в год, пограничников тренируют каждый день. И сейчас это давало результаты.

   Вовчик бросил револьвер и побежал к машине, побледневший Щеков ждал его, не трогаясь с места, нетерпеливо взревывал движок.

   – Бах! Бах!

   Пуля ударила жорика в спину, и он шмякнулся на землю, вторая пробила заднее и лобовое стекла. Паутина трещин искажала обзор, Щеков стал выбивать поврежденное стекло, но не успел – сержант с перекошенным лицом подбежал сбоку, рывком распахнул дверь и дико заорал:

   – Руки вверх, убью!

   Пистолет смотрел Щекову в лицо, и хотя патроны кончились, а затвор застрял в заднем положении, нелепо обнажив ствол, ни сержант, ни задерживаемый этого не замечали. Беспощадный Щеков, как перепуганный щенок, послушно поднял руки... Банда «Призраков» перестала существовать.

   У Рогалева было много времени, чтобы анализировать причины провала и делать выводы. А они напрашивались сами собой. Одни и те же люди, интенсивно совершая дерзкие преступления, привыкают к риску и утрачивают осторожность. Планировать нападение средь бела дня, в самом центре города было подобно самоубийству. Петукаев нормально действовал в группе, но, оставшись один на один с толпой, не выдержал. «В следующий раз надо действовать умнее. И осторожнее», – решил он, хотя еще не знал, наступит ли этот «следующий раз».

   К моменту освобождения мать умерла, так и не дождавшись сноса, он поселился в том же домишке на Лысой горе, но через семь лет передняя стена отвалилась, жильцов отселили в так называемый «переселенческий фонд», который был еще хуже прежнего жилья, но, как понял Вовчик, – столь же постоянным. Он переехал к тетке, старая мегера терпела его потому, что он снимал ломоту в суставах, хотя совместное существование было почти непереносимым. Потом грянули новые времена – каждый за себя, у кого деньги – тот и пан. Стало ясно, что без «следующего раза» не обойтись...

   Колдун вылез из ванны и, обмотав бедра полотенцем, вышел в гостиную. Тихо играла музыка, Виолетта лежала на кожаном, застеленном простынкой диване, болтала ногами, пила шампанское из огромного бокала и ела ананас.

   – Ты меня всю разодрал своими дурацкими «спутниками», – пожаловалась она, отрезая очередной ломтик некогда экзотического, а нынче привычного для дам ее круга фрукта. Колдун польщенно улыбнулся и потрепал по упругой попке с дразнящим цветным ротиком. Виолетта действовала на него как широко рекламируемый экстракт иохимбе.

   – Ну-ка, перевернись...

   Колдун стал умнее. Тщательно отбирал новых членов, каждому устраивал «кандидатский стаж» с обязательным экзаменом. Поэтому и придумал Алексу «заказ», потому и привлек Каратиста... Хотел проверить сразу двоих, причем сами они и не подозревали, что проходят испытание... И никто из прошедших в организацию не подозревал о роли скромного массажиста, хотя каждый в той или иной степени имел с ним дело.

   Он сам не участвовал в акциях, хотя нередко наблюдал со стороны, проводил хронометраж и устраивал «разбор полетов». Причем заочно, так что члены организации его не видели, но знали, что главарь в любой момент может наблюдать за ними – на то он и Колдун.

   Отложив ананас, Виолетта охотно перевернулась на спину. Он провел по ней рукой сверху вниз, от шеи до щиколоток, задерживаясь на наиболее чувствительных местах. Баба всем хороша, и все же что-то в ней настораживало. С первого появления. И само это появление было странным...

   Крупная ладонь проехалась по атласному животу – раз, другой, внимательно описала полукруг между пупком и короной волос на лобке.

   – Светка говорила, что ты беременна. А у тебя там ничего нет!

   И еще он стал очень осторожным.

   Виолетта беспечно улыбнулась:

   – На этот раз обошлось... Ноги парила, чуть не обварила, и сорвала....

   – А ну, покажи! – он нагнулся к ступням, но никаких признаков ожога не обнаружил.

   – Ничего ты не парила! И вообще ты мне про беременность не говорила! Светке сказала, а мне – нет! А ведь вроде для этого шла знакомиться! Или для чего-то другого?

   Облик Кривули изменился. Лицо стало сумрачным, глаза злыми и беспощадными. Как у Щекова. Или у Смотрящего зоны, когда он проводил очередной «разбор».

   – Да чего ты привязался! – Мальвина попыталась перевести все в шутку.

   – Беременна, не беременна... Ты что, муж мне, что ли? Иногда и мужу не говорят...

   Она подняла ногу и хотела погладить пальцами по волосатой груди, но Колдун больно ударил ее по щиколотке.

   – Менты подослали... Выследили, суки...

   Вопросительные интонации в голосе исчезли, и Мальвина поняла, что шутки кончились. Светка говорила, что он умеет читать мысли, Лис уверил, что так не бывает. А похоже, и вправду читает...

   – Какие менты, милый? Ты что, плана обкурился? Или переширялся? – Виолетта перешла на развязный босяцкий тон, который иногда помогал выпутаться из передряги. Но сейчас прием не сработал.

   – Я сразу понял, что тебе нет интереса к нам идти. А ты пришла и зацепилась... Ради чего? Даже ни разу денег Не попросила! Или влюбилась?

   Он скверно улыбался. Мальвина поняла, что пора уносить ноги. Хоть голой прыгай в окно..."

   – Милок, откуда у; тебя деньги? Шишка хорошая, это да, ради нее и приходила. А в этот дом ты меня только сегодня привел, если твой – тогда ты крутыш! Теперь и о бабках поговорить можно. Давай штуку в месяц, и я работу бросаю!

   – Знаешь, что с такими блядями, как ты, делают? – Кривуля раздвинул ей ноги, вставил два толстых пальца в скользкое, прилично разработанное отверстие и резко согнул. Виолетта вскрикнула от боли.

   – Ты что, совсем долбанулся!

   – Я тебе сейчас сюда скипидара налью! – пухлые красные губы оттопырились в предвкушении предстоящего удовольствия. – И ты все расскажешь!

   Он резко дернул руку вверх, словно пытаясь оторвать попавшую на крючок девушку от дивана. Виолетта закричала.

   – Заткнись, сука! – не вынимая левой руки, правой он дал ей сокрушительную оплеуху. В голове у Мальвины помутилось. Нож, которым она резала ананас, лежал рядом, на столе. Пластмассовая рукоятка удобно легла в ладонь.

   – Ты! – Бешеные глаза выкатились из орбит, но выкрик тут же оборвался.

   Блестящая сталь вонзилась в волосатую грудь под левый сосок и очень легко, словно в пустоту, вошла по самую рукоятку. Смертельно побледнев, Колдун опрокинулся с дивана и с грохотом упал на пол. Виолетта вскочила и принялась быстро одеваться. Мальвина сообразила протереть бокал, бутылку и, преодолевая брезгливость, вытерла упруго-податливую ручку ножа. Потом расчетливо осмотрелась, сунула в сумочку выпавший тюбик помады и исчезла. В богато обставленной комнате продолжала играть тихая музыка.


* * *

   Подъехав к зданию РУОПа, Лис сразу обратил внимание на маленькую фигурку у КПП. Что-то в облике показалось знакомым, но, только подойдя вплотную, он узнал сержанта Трофимова.

   – Уже гуляешь? – спросил Лис, стараясь скрыть удивление. Он не ожидал, что вмешательство Чекулдаева скажется столь быстро и наглядно.

   – Поблагодарить пришел, – милиционер долго тряс руку Лиса. – Враз все переменилось... Подписку дали, говорят, и статью изменят... Вместо убийства превышение самообороны...

   – Отлично, поздравляю! А чего такой озабоченный, невеселый?

   Трофимов замешкался с ответом. Первое, что он сделал, выйдя из изолятора – вызвал на переговоры жену. Валюшка не очень обрадовалась освобождению мужа, во всяком случае, тон у нее был растерянным.

   – У меня все нормально, – сообщила она. – Я сейчас у Михайлыча работаю. Секретарем.

   Его будто жаром обдало.

   – У меня подписка, домой ехать не могу, – выдавил он. – Приезжай, свидимся.

   – Как же я приеду! – затараторила Валюшка. – Только на работу вышла, кто же меня отпустит...

   Трофимов понял, что у жены новые дела, новые заботы, новая жизнь. Но всего этого он своему благодетелю говорить не стал.

   – Домой съездить хотел, следователь разрешил ненадолго... А денег нет... Лис вытащил бумажник, извлек три сотенные купюры.

   – Держи. Разбогатеешь – отдашь!

   Он хлопнул сержанта по плечу и, не слушая слов благодарности, прошел через КПП. Только он зашел в кабинет, как по внутреннему позвонил Нырков.

   – Зайди ко мне, хорошие новости...

   Хорошие новости у ментов бывают гораздо реже, чем плохие, поэтому через несколько минут Лис уже сидел у начальника.

   – Опять позвонил Крамской, – удивленно рассказывал Жук. – И дает задний ход по всем статьям, дескать, служебная проверка закончена, претензий к Кореневу нет, пусть работает спокойно! Как будто это я спокойствию мешал...

   Генерал внимательно рассматривал Лиса. Но прочитать отгадку на его лице не мог, ибо тот сам ничего не понимал.

   – Странно все это... То так, то эдак... Я позвонил в УСБ, Зимину, он тоже удивлен: Говорит, поступила команда проверку свернуть. Но ваш Коренев, сказал, так обставился, что его и зацепить не за что... Чист, словно младенец!

   – В этом он прав, – не стал спорить Лис.

   – А что с Колдуном? – Колорадский Жук понял, что ничего не вытянет из своего хитроумного подчиненного.

   – Сегодня буду знать, где он, – ответил Лис.

   – Ладно, докладывай! – эта фраза означала, что разговор окончен.

   В середине дня из больницы доставили Ужаха Исмаилова. Перевязанная голова, ссадина на переносице, бледное лицо свидетельствовали, что он еще не оправился после аварии. Но вел себя чрезвычайно дерзко и враждебно, ни на один вопрос не отвечал.

   – Ты кто такой? – спросил он у остолбеневшего от такой наглости Лиса.

   – Ты прокурор, судья, начальник? Ты – никто! И сделать мне ничего не можешь! Потому и говорить с тобой я не буду!

   – Вот так, да? – кротко спросил Лис. – Ну и ладно.

   И, обращаясь к конвоирам, сказал:

   – Отведите его в ИВС, в «тройку». Я позвоню дежурному, предупрежу... В третьей камере изолированно от других задержанных сидел Джафар.

   Направляя к нему Ужаха, Лис никаких нарушений не допустил. Закон предписывает содержать раздельно мужчин и женщин, взрослых и несовершеннолетних, ранее отбывавших срок и попавших за решетку впервые. Помещать в одну камеру лиц, состоящих между собой в неприязненных отношениях или даже кровных врагов, закон не запрещает. Может быть, это дело морали, но соблюдение этических норм – дело хотя и желательное, но вовсе не обязательное. К тому же представления о том, что морально, а что нет, становятся с каждым годом все более размытыми.

   Лис действительно не был ни прокурором, ни судьей – обычный оперативный работник, в его функции не входило карать и миловать, выносить приговоры и освобождать условно-досрочно, обвинять и оправдывать. Распределение задержанных и арестованных по камерам не имеет никакого отношения к правосудию, это просто организационно-технический акт.

   Через день задержанный Арцатов зарезал половинкой бритвенного лезвия задержанного Исмаилова. Крохотный кусочек заточенной стали перехватил сонную артерию, и вся камера была забрызгана кровью. Каким образом Арцатов раздобыл лезвие, установить так и не удалось: сам он никаких показаний не давал, а сотрудники ИВС, естественно, клялись, что обыск был проведен тщательно и по всей форме.

   Лису позвонил Чекулдаев. Ему не терпелось выслушать благодарность за Трофимова, и он ее выслушал.

   – Скажите откровенно, Филипп Михайлович, – пророкотал в трубку адвокат. – Какой у вас интерес в этом парне? Я думал, у вас совместные дела, а он обычный затурканный работяга... Но молодец, держался стойко, как я ни выпытывал, говорил, что вообще вас не знает, случайная встреча...

   – Так и есть. Я видел его два раза. Точнее, три, но последний уже после освобождения... Просто за него некому было заступиться, я это и сделал...

   Адвокат озадаченно помолчал. До него начинал доходить смысл происшедшего: Лис просто заставил его бесплатно сработать на совершенно постороннего человека. Если бы сержант как-то был связан с подполковником – сват, брат, шурин, партнер по криминальному бизнесу, можно было бы рассчитывать на ответную благодарность. А так получилась ничего не стоящая услуга, которая очень быстро забудется... Неловкая пауза затягивалась.

   – Получается, что и вам случается быть защитником? – принужденно засмеялся Чекулдаев.

   – Да. Но, как правило, бесплатно. И я предпочитаю отстаивать интересы действительно невиновных. – Лиса разговор утомлял, и он бы уже давно положил трубку, но, в конце концов, любезная беседа не очень большой гонорар за то, что адвокат сделал. Хотя и меньший, чем тот, на который он рассчитывал.

   – Кстати, я принял поручение на защиту Арцатова. Не знаю, как его можно держать под стражей! Никаких доказательств виновности нет, а теперь его и вовсе пытались убить, он оборонялся и сейчас очень переживает случившееся... Лис опять удержался от резких оценок:

   – Вряд ли на него удастся напялить овечью шкуру. Слишком матерый волк, хвост и клыки не спрячешь...

   – Пусть суд решает, – лицемерно вздохнул Чекулдаев. – Мы хорошо подготовимся к заседанию... Но необязательно же во время следствия сидеть в тюрьме!

   – Наверное... – уклончиво ответил Лис.

   Закончив наконец разговор, он позвонил в СИЗО.

   – Приветствую, Иван Никанорович, Коренев.

   – Привет, привет, – прогудел в ответ Стариков. – Что хорошего скажешь? Позовешь водку пить или будешь свои вопросы ставить?

   Они никогда не пили вместе водку, только собирались. Но Цербер никогда не забывал напомнить о том, что все опера ему должны. В известной степени это соответствовало действительности.

   – К вам перевезут Джафара Арцатова...

   – Знаю. Который сокамерника бритвой распластал! Я его в одиночку засуну! Там только себя загрызть сможет...

   – Не надо. В большой хате ему тоже не дадут разгуляться.

   – Ах вот оно что! – Старков по-своему истолковал его фразу. – Значит, так и сделаем...

   Джафара поместили в камеру на шестьдесят человек. На вторую ночь его обнаружили повешенным на жгуте из разорванной простыни. Вскрытие обнаружило следы жестоких побоев, да и длина жгута оказалась коротковатой – покойному надо было впрыгивать в петлю, либо ему кто-то помогал... Но смерть заключенного обычно стремятся объяснять естественными причинами, и следствие приняло версию о самоубийстве. Все знали, что Джафар был борзым и сам затевал драки, а не добившись победы над численно превосходящими сокамерниками, вполне мог покончить с собой. А длина жгута... Может, измерили неправильно, может, когда снимали тело, отрезали лишний кусок. Кто обращает внимание на такие мелочи!

   В Тиходонске стало на двух опасных преступников меньше. Лис считал, что это правильно, и угрызения совести его не мучили.


* * *

   Спецавтозак группы «Финал» уже не был закамуфлирован под хлебный фургон. Времена изменились, появилось множество пекарен, централизованная доставка крупных партий хлеба прекратилась, и машина с такой раскраской скорей привлекала внимание, чем рассеивала его. Теперь стальной кузов украшала надпись: «Аварийно-техническая», а сверху, на маленькой площадке, были намертво закреплены несколько полудюймовых труб. Когда фургон разгонялся до семидесяти, они все равно дребезжали. Обычно Викентьев не обращал на это внимания, но сейчас монотонный вибрирующий звук действовал на нервы.

   Спецмашина шла на предусмотренной инструкцией скорости – восемьдесят километров в час. За рулем сидел многолетний пятый номер сержант Сивцев, рядом с ним номер два – подполковник Викентьев, в кузове, за неимением свободного места, находился первый – майор Попов. В былые времена первый забирать «объект» не ездил – основная нагрузка ложилась на второго, третьего и четвертого. Но сейчас ни третьего, ни четвертого не было в фургоне вообще. Шестой тоже сегодня не задействован, и уж, конечно, не будет ни врача, ни прокурора. Потому что впервые в истории всех групп «Финала» проводилась не операция по исполнению смертного приговора, а ее имитация, фарс, позорный и стыдный спектакль, смысла которого не понимал только сержант Сивцев. Больше того, совершалось должностное преступление.

   Но все было обставлено, как обычно, и автомат «АКС-74 У» лежал под рукой у второго номера, потому что преступление всегда опасней, чем самое рискованное служебное задание. Каждая легальная операция спецгруппы страховалась специальной директивой дежурному по УВД. В детали его не посвящали, но при поступлении радиовызова с особым паролем он был обязан принять все возможные и невозможные меры для выполнения поступающих распоряжений, используя для этого силы и средства райотделов, вневедомственной охраны, ГАИ и любых других служб. Сейчас такого прикрытия у группы не было.

   К тому же каждое исполнение, как и любая боевая операция, хранились в глубокой тайне. Время, место и условия перевозки знал очень ограниченный круг лиц: номера с первого по четвертый, начальник Степнянской тюрьмы да начальник УВД. Пятый и шестой номера ставились в известность в последнюю минуту, когда ничего и никому сообщить не могли, а прокурор и врач не были посвящены в технические детали – они наблюдали только саму процедуру исполнения. Осведомленные были многократно проверенными и совершенно надежными людьми, утечка информации исключалась, тем более что ранее отношение к секретам было совершенно иным. Сейчас надежность генерала Крамского вызывала серьезные сомнения: раз он вступил в сговор с другой стороной, а называлось происшедшее именно так, неважно в каких кабинетах и с кем он обсуждал предстоящее дело, то мог между делом шепнуть и невинную фразу: «Трое, на Степнянской трассе с полуночи до часу, аварийный фургон...»

   Всего трое... Это пять лет назад бандиты не имели автоматов, гранатометов и принудительных систем остановки автотранспорта «Еж»... Сегодня бронированные стены фургона и короткий малокалиберный автомат Викентьева – просто антураж, а не средства для отражения продуманного и хорошо организованного нападения... Впрочем, такое нападение можно ожидать только на обратном пути.

   В Сгепнянскую тюрьму, именуемую в официальных документах «Учреждение КТ-15», спецавтозак вкатился точно по графику – ровно в ноль тридцать. Начальник учреждения полковник Кленов лично встречал машину. Он был обязан Викентьеву: несколько лет назад наряд особого блока не смог отразить нападение смертника, но второй и третий номера заломали озверевшего преступника, предотвратив кровавую развязку. К тому же Викентьев не написал об этом рапорт, чем спас Кленову карьеру.

   – Что, опять тронулось? – спросил полковник, поздоровавшись со вторым номером за руку и кивнув Попову. – А говорили – мораторий...

   – Говорят одно, делают другое, – спокойно ответил Викентьев. – Политика. Как их можно не стрелять?

   – Это верно, – на вытянутом, не по возрасту морщинистом лице начальника тюрьмы отразилось полное согласие с такой постановкой вопроса.

   – Тех горлопанов, правозащитничков, к нам бы в особый корпус, пусть подежурят пару суток да посмотрят на этих...

   Викентьев протянул зловещий бланк с красной полосой – предписание на выдачу смертника.

   – А уведомление из Москвы мы не получили... – с недоумением сказал Кленов, рассматривая подпись генерала и гербовую печать управления. – Я еще удивился, что вы едете...

   – Их теперь не дублируют, – импровизировал второй номер. – Нам прислали, считают – достаточно.

   – Хоть бы сообщили... Порядки меняются каждый месяц, а инструкции присылают через полгода... Кленов проставил на бланке время и расписался.

   – А вас что, только двое?

   – Так он вроде не супермен! Не то что Удав...

   Напоминание о давнем промахе отбило у Кленова охоту дискутировать, но для себя он отметил, что всеобщее разгильдяйство и похуизм проникли даже в спецгруппу и разъели даже такого железного человека, как подполковник Викентьев.

   Они прошли в особый корпус, из камеры вывели невзрачного человечка, в котором непросто было угадать кошмар Тиходонска – любителя черных колготок Киршева. Он трясся и монотонно выл, как будто скулила жестоко избитая собака.

   – Руки! – рявкнул Кленов, тот послушно завел руки назад, и Викентьев защелкнул наручники. После этого второй номер расписался в получении смертника, и его отвели в фургон. Часы показывали ноль пятьдесят, когда группа тронулась в обратный путь.

   – Это не я... Они меня заставили... Говорили, не признаюсь – убьют... Сейчас я вам всю правду расскажу, только послушайте...

   Кошмар Тиходонска плакал и нес обычную в таких случаях ахинею. Попов привык ко всему этому, но сейчас вой и бессвязное бормотание вызывали прилив злобы, и он понял, чем это вызвано. Когда ехали на настоящее исполнение, плакать и оправдываться смертнику оставалось от силы сорок минут, и с этим мирились. Но сейчас жалко лепечущего кровавого маньяка ожидала свобода, все существо милиционера протестовало против происходящего, и вой являлся поводом излить этот протест.

   – Заткнись, а то почки отобью! – рявкнул он, и, как ни странно, угроза подействовала, Киршев замолчал.

   Обратный путь тоже прошел без приключений, через сорок минут спецавтозак въехал на территорию точки исполнения.

   – Гля, а где же все остальные? – удивился Сивцев.

   – Меньше вопросов! Ты не у тещи на блинах! – резко оборвал его Викентьев. – Сейчас разгрузимся, и тоже будешь свободен!

   Сержант прикусил язык. Второй номер никогда не грубил, сейчас явно происходило что-то непонятное. А от непонятного, как известно, лучше держаться подальше.

   Фургон не стали загонять в бокс, Киршева просто выдернули из кузова и затолкали за скрипучую дверь. Повязки на рот и глаза тоже надевать не стали, поэтому маньяк таращился вокруг и явно не понимал, зачем его привезли в этот гараж. Первый и второй номера молча стояли рядом, дожидаясь, пока уйдет Сивцев. Когда калитка ворот захлопнулась, они переглянулись. Процедура отправки приговоренного на тот свет была отработана достаточно четко, а вот как надо выпускать его на свободу, они не знали. И Попов, и Викентьев всю жизнь занимались совсем другим: разыскивали преступников, задерживали их, охраняли за колючей проволокой, а наиболее злостных переводили из живого состояния в мертвое.

   – Повезло тебе, ублюдок, – сказал Викентьев и расстегнул наручники. – Сейчас мы тебя отпустим. Выведем отсюда, посадим в такси и езжай к дяде Леше. Понял? К дяде Леше. Он знает, что с тобой делать дальше.

   Про дядю Лешу второму номеру сказал Крамской. Кто сказал про него генералу, Викентьев не знал. Процедура подполковника тяготила, но она подходила к концу.

   – Ты понял, что я сказал?

   Киршев мелко-мелко затрусил головой. Если бы не упоминание родственника, он бы подумал, что это какая-то провокация. А сейчас он понял, что произошло чудо.

   Буквально на глазах с приговоренным произошла разительная перемена. Он перестал трястись, распрямился и увеличился в объеме, как подкачанная резиновая кукла. В глазах появились осмысленность, и он по-новому осмотрелся вокруг.

   Внезапно до Попова с удивительной отчетливостью дошло, что маньяк остается на этой земле, причем совсем рядом... Никто не повезет его за границу – не та фигура, да и не приживется он там. Выдадут паспорт на другую фамилию, примитивно изменят внешность, ну, может, перевезут в другой город... Никто не станет держать его под контролем, потому что это трудно, хлопотно и дорого, его просто выпустят в мир людей, как зубастую щуку выпускают в пруд с карасями и лещиками.

   На лице Киршева промелькнуло новое выражение. Он весь подобрался, как волк перед прыжком, верхняя губа задергалась, приоткрывая стиснутые зубы, глаза хищно устремились на какой-то объект, в облике появилась опасная целеустремленность. Попов повернулся в направлении хищного взгляда. Смертник смотрел на повешенный пятым номером календарь, на женские ноги, обтянутые черным трико. В заброшенном гараже стоял возвращающийся в мир тиходонский кошмар.

   Валера держал руку в кармане, раздался характерный щелчок, и Викентьев, тоже отвлекшийся на плакат, резко повернулся. Все произошло у него на глазах. Попов быстро протянул ствол к остриженной голове смертника, громыхнул гром, пуля проломила височную кость и вылетела из глазницы, труп шлепнулся на бетонный пол. Потом осело эхо от выстрела. Железный Кулак остолбенело смотрел на напарника. Тот спрятал пистолет и полез за борт пиджака.

   – Вот. Я не собирался этого делать. Но и служить дальше тоже не собирался. Потому что дальше – край...

   Сунув лист бумаги второму номеру, Попов вышел из бокса. Калитка хлопнула еще раз. Викентьев машинально заглянул в листок. Это был рапорт об увольнении. А на полу лежал труп смертника, застреленного вопреки мораторию на смертную казнь и установленной для этого процедуре. В Степнянской тюрьме осталась подпись Викентьева в том, что в ноль сорок пять он принял осужденного под свою ответственность. Если при полюбовном исходе никто не стал бы жаловаться и документы осели в архивах или попали в печь, то сейчас поднимется шум и все выплывет наружу.

   Единственное, что могло спасти второго номера, это предписание на выдачу Киршева спецгруппе «Финал», подписанное лично Крамским. Надо поднимать генерала...

   Тяжело ступая, Викентьев направился к спецмашине, где имелась рация, настроенная на нужную волну.

Глава десятая.
ИНТУИЦИЯ ЛИСА

   Интуиция – прямое постижение умом истины, не выведенное логическим доказыванием из других истин и не вытекающее непосредственно из наших чувственных восприятии.

Философский словарь.

   – Послушай, Филипп, а чего ты все расспрашивал девчонок, совершеннолетние они или нет? Ну когда мы были в «Аквариуме» и потом, в «Золотой горке»?

   – А-а-а... Я же наливал. А в принципе это статья – вовлечение несовершеннолетних в пьянство, – нехотя ответил Лис.

   – Какой ты законопослушный! А то, что ты делал пять минут назад... Это тоже статья? Как она называется?

   Лис засмеялся и потрепал Ребенка по голове.

   – Раньше – да. А теперь нельзя только до шестнадцати лет. Гуманизация!

   – Очень интересно! Значит, если ты со мной спишь, это ничего, а если ты налил мне шампанского, то тебя могут посадить в тюрьму? Так?

   – Получается так.

   – Ну разве не дурацкие у вас законы?

   – У нас, зайка, у нас у всех. Мы только исполняем их. Если это можно назвать исполнением...

   – А я вначале подумала, что ты бандит. И девчонки так подумали.

   – И испугались?

   – Нет. Чего им пугаться? Бандит – тот же бизнесмен. Только покруче. Позавидовали: клевый папик, щедрый, красивая тачка...

   – В кино больше сниматься не зовут?

   – Нет. Ты представляешь – пропали куда-то...

   – Думаю, они сидят в тюрьме. Если тебе будут делать предложения такого типа: сниматься для журналов, участвовать в конкурсе моделей, дарить дорогие вещи, – посоветуйся вначале со мной.

   Наступила пауза. Ребенок держалась подчеркнуто независимо и не любила вторжений в свою жизнь. Поэтому от ее ответа многое зависело.

   – Хорошо, попробую... Лис обрадовался, хотя внешне никак этого не проявил.

   – А правду говорят, что какие-то бандиты убивают людей выстрелами в глаза?

   – А что? – насторожился Лис. Он не любил разговоров о «живых» делах.

   – А то, что в одной книжке это было. Чтобы портрет убийцы не отпечатывался в зрачке. А правда отпечатывается?

   – Нет, ерунда... Что еще было в той книжке?

   – Один хитрый преступник придумал банду, в которой его никто не знал.

   – Что? – Лис даже сел на постели, но тут же сделал вид, что просто решил подняться. – Это как же?

   – Очень просто. Он давал команды по телефону. А его подчиненные были разбиты на пятерки, и тот, кто стоял ниже, не знал своего командира...

   – Что же это за книжка? – с искренним интересом спросил Лис.

   – «Яблоки с дерева зла», у меня она с собой, могу оставить...

   – Оставь, пожалуйста. Давно не читал хорошую занимательную книгу...

   – Сколько время?

   – Девять. Мне пора на службу.

   – Сегодня же суббота!

   – Я работаю и по субботам.

   – За это тебе много платят и выдали крутую тачку?

   – Ну... Не совсем.

   Ребенок встала, босиком подошла к окну и выглянула на улицу. Лис внимательно рассматривал стройную фигурку, и в душе шевелилось какое-то новое, неизвестное ранее чувство.

   – И что там видно?

   – Будет хороший день.

   Она повернулась и улыбнулась Лису. Без косметики, с распущенными волосами, она выглядела совсем ребенком.

   – Ты всегда носи с собой паспорт.

   – Зачем?

   – Чтобы меня не упекли. На вид тебе можно дать четырнадцать.

   Внезапно Лису в голову пришла свежая мысль, и она ему понравилась.

   – Оставайся у меня. А вечером я приду, и чтонибудь придумаем...

   – А мама?

   – Ты же на выездной демонстрации. А она может затянуться.

   – Верно. Тогда я сготовлю тебе завтрак и еще поваляюсь...

   На работу Лис пришел в прекрасном настроении. Бегло просмотрел сводку происшествий, наткнувшись на совершенно необычный факт: в Степнянской тюрьме при попытке к бегству убит приговоренный к смертной казни Киршев. Однако! Как можно пытаться бежать через десятки дверей и решеток особого блока?

   Несмотря на субботний день, все, кроме Попова, были на местах. Разобравшись с бумагами и отдав необходимые распоряжения, Лис посидел, прикидывая, чем заняться в первую очередь. Надо заканчивать с Колдуном, но Мальвина вчера на связь не вышла. Кстати... Он открыл принесенную Ребенком книгу и погрузился в чтение. Последние годы он читал только оперативные донесения, рапорта, планы раскрытии. Но сейчас в художественном произведении отражались реалии розыскного дела «Колдун».

   Показания Печенкова один к одному совпадали с содержанием романа. Глубоко законспирированная преступная организация, боевые пятерки, жесточайшая дисциплина, показательные убийства выстрелами в глаза... Демонический главарь, которого никто никогда не видел. Команды по телефону, система связи, пароли, отзывы, негласный контроль... В объяснении Печенкова вместо телефонов фигурируют пейджеры, это более современно и лучше позволяет сохранять анонимность. Даже когда сыщик арестовал главаря, никаких доказательств его вины обнаружить не удалось. Помог случай: неосторожный выстрел разбил зеркало в прихожей, а между стеклом и рамой оказалась схема организации с фамилиями участников и номерами телефонов... В это время раздался звонок.

   – Это я, – тихо сказала Мальвина. – Надо встретиться. Срочно. На треугольнике через полчаса.

   Треугольником они называли место в нижнем ярусе городского парка, между фонтаном, детской площадкой и обсерваторией. На ходу Лис почему-то вспомнил, как ему позвонил возбужденный Леший со своим неприятным сюрпризом. Почему ему это пришло в голову, он объяснить не мог.

   Мальвина уже сидела на скамейке в узком коротком платье, высоко открывающем бедра. Эффектная девушка в таком наряде привлекает внимание, что совершенно излишне при встрече агента с курирующим офицером. Лис много раз говорил ей о правилах конспирации, но беседы не достигли цели. Что ж, делать нечего...

   С безразличным видом он опустился на другой край скамейки, достал сигареты, закурил, не глотая дым.

   – Пионерская четыре, новый дом в полтора этажа, – сказала Мальвина, глядя в другую сторону. – Я вчера была у него до вечера, а сегодня пришла – он лежит мертвый...

   – Что?! – Лис в который раз подивился своей интуиции. Такое же сообщение сделал тогда и Леший. Только он не крутил, а выложил все, как есть.

   – Мертвый... – безучастно повторила Мальвина.

   – Убитый? Как, чем?

   – Не знаю. Я не доктор. Пришла, увидела и убежала...

   Лис хотел спросить, не она ли прикончила Колдуна, но сдержался. Зачем? В таких случаях чем меньше знаешь, тем лучше...

   – Иди домой, я сам тебя найду.

   Он встал, бросил сигарету в урну и, не торопясь, пошел по посыпанной желтой тырсой аллее. Человек посидел, покурил и гуляет себе дальше...

   Через двадцать минут Лис был на Пионерской. Машину он оставил за пять кварталов, несколько раз обошел дом со всех сторон, присматриваясь и прислушиваясь, наконец скользнул в незапертую калитку. Задержавшись на веранде, надел белые нитяные перчатки. Дверь в дом тоже оказалась открытой. Из просторного холла двери вели в гостиную, каминный зал, спальню и кухню-столовую. Изящная винтовая лестница приглашала на второй этаж. Неплохое гнездышко свил себе Колдун! А главное – никому не известное...

   В гостиной громко играла музыка. Подчиняясь интуиции. Лис направился туда. Рука сама извлекла из открытой кобуры нетабельный «ПМ». Служебный пистолет сдан до окончания расследования стрельбы в Шерипова. По закону он должен сейчас то, что он ищет. Так и получилось: под покрытым амальгамой стеклом скрывался листок бумаги. Опер извлек его и, не разглядывая, сунул в карман. Потом посмотрел на часы. Он находился в доме пять минут. Можно себе позволить еще столько же.

   У окна стоял письменный стол. Бегло просмотрев содержимое ящиков, он не нашел ничего интересного. Но, нагнувшись и осмотрев каждый из них снизу, наткнулся на приклеенный лейкопластырем конверт – этот прием, многократно описанный в шпионских романах, был известен даже не искушенному в литературе Лису. В конверте находился десяток визитных карточек только с одним словом: «Колдун». Одну он зажал в левой руке, остальные положил в карман. На миг вернувшись в гостиную, он разжал пальцы, и карточка, кувыркаясь, спланировала на грудь убитого. Больше в этом доме ему было нечего делать.

   Проехав через весь город, он выехал на набережную. Только здесь обнаружил, что забыл снять перчатки. Правая прилипла к ребру ладони. На белой ткани проступало пятнышко крови размером с пятирублевую монету. Когда он все-таки сорвал перчатку, присохшая ранка вновь стала кровоточить. Черт! Перехватив ладонь платком, он осторожно достал зазеркальный листок, внимательно всмотрелся в схему. Четыре квадратика, в каждом пять фамилий с указанием номера пейджера и командного пароля. Судя по подчисткам, персональный состав время от времени претерпевал изменения. Лис без труда нашел фамилию Печенкова. Рядом стоял вопросительный знак.

   От квадратиков тянутся вверх четыре линии, сходящиеся в один кружок. В нем фамилия, номер пейджера, телефона, опять пароль. От кружка снова идет линия вверх, но она обрывается в никуда. Теперь этот обрыв выглядел весьма символичным.

   Лис задумался, приводя в систему то, что как-то само собой вызрело в голове. Рано или поздно труп гражданина Рогалева, скромного массажиста спорткомплекса «Прогресс», будет обнаружен. Карточка Колдуна и нетрадиционный способ убийства дадут пищу следственным версиям и обывательским пересудам. То, что убитый Рогалев и есть всемогущий Колдун, знает только один человек. Тот самый, кто теперь держит в руках упирающуюся в никуда линию на схеме Организации. И только он знает, как Организацией управлять... Фактически он занял место Колдуна!

   Выйдя из машины, Лис поискал глазами небольшой, но увесистый камень, засунул его в окровавленную перчатку, сверху надел вторую, на миг задумался: не положить ли туда визитки Колдуна? Но решил этого не делать. Любая экспертиза покажет, что визитки подлинные, а это может пригодиться... Мало ли, как сложится жизнь! Завязав перчатки в компактный узел. Лис швырнул его как можно дальше от берега. Бесшумно всплеснулась холодная весенняя вода.

   Он вернулся в кабину невзрачной «Волги». Разгромить Организацию Колдуна теперь можно в течение нескольких часов. Вопрос в том, кому это выгодно? И ответ готов: закону, обществу и государству. Но окружающая действительность учит каждого, что эти абстрактные категории хороши только для откровенной демагогии. Все действия и решения должностных лиц на любом уровне диктуются исключительно личной выгодой. А личную выгоду от успешно проведенной операции поимеют в первую очередь генералы Нырков и Крамской, показавшие умение руководить борьбой с организованной преступностью в городе Тиходонске. Подполковник Коренев может рассчитывать на досрочное снятие ранее наложенного взыскания да денежную премию в размере оклада.

   Лично ему выгодней дергать ведущую вниз ниточку, управляя Организацией в своих целях. Но превращаться в Колдуна он не собирался: волкодав, всю жизнь защищавший отары от волков, не может сдружиться с серыми разбойниками и вместе с ними резать овец! Так что же делать?

   Три года назад, когда ему в руки попал миллион долларов, Лису уже приходилось ломать голову над схожей дилеммой. И он честно вернул его государству, хотя и злоупотребил служебным положением, трахнув на нем Натаху. Но с тех пор миллион долларов перестал быть оглушительной суммой, во всяком случае, ежемесячно пресса обыденно сообщает о хищениях сотен миллионов, и эти сообщения столь же обыденно тонут в потоках другой информации. Так кого и чему научил пример честности Лиса? Многие просто считают его дураком... Так и не придя к окончательному решению, Лис завел мотор.


* * *

   Валера Попов еще проходил медкомиссию, но Лис уже устроил его в «Золотой круг» начальником службы безопасности вместо Байкова. Заработок майора возрос сразу в четыре раза. Хондачев был очень доволен своим «консультантом» и беспрекословно выполнял его рекомендации.

   – Расскажи, как ты это сделал? – несколько раз расспрашивал банкир Лиса. – Они отступились до всем статьям: вернули все документы, никаких претензий... Напротив, недавно меня принимали Пастряков с Лыковым, обговаривались кредиты для городского строительства и сотрудничество с областной администрацией, причем на взаимовыгодных условиях. И оба были чрезвычайно любезны. Только смотрели как-то странно...

   – Что тут удивительного, – отвечал Лис. – Просто они поняли, что не правы. Ведь в людях больше хорошего, чем плохого. И каждый должен сдать экзамен на доброту... Хондачев скептически улыбался:

   – Опять не хочешь говорить. Как тогда...

   – Я не люблю пустых разговоров. Слова должны подкрепляться делами. Тогда получается результат.

   Это была чистая правда. Пастряков и Лыков получили по почте визитные карточки Колдуна, после этого у Пастрякова взорвался недостроенный дом. Характерно, что Лис в момент взрыва находился на службе, и его алиби могли засвидетельствовать не менее десятка человек. А губернатору позвонил по прямому телефону неизвестный, вежливо поздоровался и сказал:

   – Анатолий Степанович, мы лично не знакомы, но вы, наверное, обо мне слышали. Меня называют Колдуном. У меня есть небольшая просьба: поддержите банк Хондачева. Я лично в этом заинтересован. Пожалуйста.

   Напряженное молчание на другом конце провода не было нарушено ни одним словом, но поскольку к телефону-автомату не примчалась опергруппа ни одного силового ведомства, то Лис решил, что просьба встречена с пониманием. И не ошибся.

   – Ладно, у каждого свои методы, – сказал банкир. – Твой гонорар – тридцать тысяч. Если мало, скажи...

   – Достаточно, – ответил Лис.

   Втроем с новым начальником службы безопасности они отметили назначение Попова. В конце застолья Валера отозвал бывшего начальника в сторону.

   – Вы мне помогли, а я вас подвел...

   – Это чем же? – удивился Лис.

   – Тем... Подробностей сказать не могу... Только я договорился, чтобы от вас отъехали, а дела своего не сделал... Глаза Попова горячечно блестели.

   – Теперь на вас пойдет новый накат. Сто процентов! Но я не смог душу дьяволу продать! Не смог!

   А через пару дней подполковника Коренева вызвали на кадровую комиссию. Председательствовал сам Крамской, рядом восседали зам. по кадрам – толстенький низкий подполковник Федунцов, начальник УСБ подполковник Окошкин, за приставным столом сидели руководители отделов и служб, среди них находился и Колорадский Жук.

   – Начальник оперативного отдела РУОПа подполковник Коренев для прохождения кадровой комиссии прибыл! – по всей форме доложился Лис.

   Сесть ему никто не предлагал, он так и остался стоять у торца приставного стола, как подсудимый на допросе. Ему задали несколько ничего не значащих вопросов, просто так, для разминки.

   Каковы показатели отдела, почему участились факты применения оружия, в том числе и лично им, Кореневым, почему до сих пор не обезврежен терроризирующий весь город Колдун... Лис отвечал то, что принято отвечать в подобных случаях, и все присутствующие знали, какими будут ответы еще до того, как прозвучали вопросы. Так опытный матадор изнуряет быка безобидной мулетой, чтобы в конце вогнать спрятанную до поры шпагу прямо в загривок.

   – А это что значит? – спросил наконец Окошкин и бросил на стол фотографии. Они веером рассыпались по полированной поверхности. Присутствующие их, очевидно, уже видели, поскольку интереса никто не проявил.

   – Можно посмотреть? – спросил Лис. Сердце учащенно колотилось. Это должен быть единственный и неотразимый козырь, против которого невозможно подобрать аргументы и который должен раз и навсегда решить его судьбу.

   – Подойдите, посмотрите. И объясните, если сможете.

   Лис сделал несколько шагов и взял снимки. От сердца сразу отлегло. Темой компромата были его отношения с Ребенком. Он и Ребенок за столом уличного кафе. Он и Ребенок заходят к нему в подъезд. Выходят оттуда. Судя по пробитым датам и времени, можно судить, что они провели вместе ночь. Ребенок, наклонившись к окну машины, целует его в губы. И так далее, и тому подобное. Он боялся, что в пачке есть совершенно интимные снимки, но таковых не оказалось, видно, не рискнули забираться к нему в квартиру либо посчитали, что и этого достаточно. Это, конечно, недоработка – сам Лис без убедительного интима не стал бы затевать экзекуцию. Впрочем, когда нужен только формальный повод для утверждения уже имеющегося решения, то и этого должно хватить.

   – Полюбовались? – спросил Крамской. Лису показались, что в голосе генерала послышались злорадные нотки. Странно, у них никогда не было личных конфликтов...

   – Как вам не стыдно? Ведь эта девочка вам в дочери годится! Она же несовершеннолетняя, это растление!

   – Что за ерунда! – выпятил челюсть Лис, как делал всегда перед дракой. – Это моя жена! Кому какое дело, сколько ей лет!

   В кабинете воцарилась мертвая тишина. Строгое заседание превращалось в фарс и балаган.

   – Как жена?! – попытался спасти положение Окошкин. Ведь это его служба готовила материалы, и он нес ответственность за провал сценария. – Документы есть?

   – Так и жена! – в тон ему ответил Лис и, сделав еще несколько шагов вперед, положил между Окошкиным и Крамским свидетельство о браке. Оба заглянули в картонную обложку.

   – Позавчера зарегистрировались, – нервно зашептал начальник УСБ. – Видите дату, товарищ генерал? Только позавчера!

   – Да какая теперь разница! – раздраженно ответил Крамской и протянул документ обратно Лису.

   – Произошло недоразумение, – веско сказал он. – Заседание не подготовлено по вине товарища Окошкина: Мы ему на это укажем. А сейчас давайте поздравим товарища Коренева с законным браком...

   Руководитель должен уметь делать хорошую мину при плохой игре. Крамской встал и протянул Лису руку. Но она повисла в воздухе. Правда, только на несколько секунд. Ровно настолько, чтобы пауза стала заметной. Потом Лис шагнул вперед и крепко сжал генеральскую кисть.

   – Спасибо, товарищ генерал! – радостно улыбнувшись, произнес он. Но эта улыбка никого из присутствующих не обманула. Просто все поняли, что Коренев тоже умеет играть в любые игры.

   В коридоре его догнал Нырков.

   – Кто тебя предупредил? – без обиняков поинтересовался он. – Я только здесь узнал, о чем пойдет речь!

   – Никто ни о чем не предупреждал, – доброжелательно ответил Лис.

   – Зачем же ты взял с собой свидетельство о браке? – по инерции продолжал расспрашивать Колорадский Жук, хотя понимал бесполезность этого занятия.

   Лис пожал плечами:

   – Не только свидетельство – и жена собственной персоной ждет на улице. Вы же знаете мою интуицию...

   С сомнением покачав головой, Нырков прекратил расспросы. Но на этот раз Лис ответил правду.

   Ребенок стояла в нескольких метрах от массивных, обитых желтой медью дверей управления. Затянутая в короткое синее платьице невесомая фигурка, казалось, рвется в небо. И только тяжелые «копыта» удерживали ее на грешной земле. Глубоко вдохнув свежий воздух, Лис направился к ней.