Отель «Ирис»

Ёко Огава

Аннотация

   Жизнь семнадцатилетней Мари, служащей отеля «Ирис», протекает на редкость бесцветно и однообразно. Но однажды ночью в отеле появляется необычный постоялец, загадочный немногословный мужчина, и с этого момента для девушки начинается новый отсчет времени…

   Ей только семнадцать. Ему на полвека больше.

   Она всего лишь служащая маленького отеля.

   Он – известный переводчик.

   Это могла бы быть история страстной любви. Если бы не стала историей губительной страсти…




Ёко Огава
Отель «Ирис»

Глава первая

   Этот человек поселился в отеле «Ирис» перед самым началом летнего сезона. В тот день дождь лил не переставая с раннего утра, а ночью еще более усилился. Море было бурным и серым. От беспрерывного хождения постояльцев взад и вперед дождь то и дело врывался внутрь как шквал, ужасно заливая ковер в прихожей. Неоновые рекламы на вывесках соседних магазинчиков были погашены, и на улицах не было видно ни одного прохожего. Время от времени проезжали машины, и светом их фар высвечивались потоки дождя.

   Я закрыла кассу, выключила свет в вестибюле и собиралась пройти внутрь дома. Вдруг что-то тяжелое с глухим звуком упало на пол, а затем я услышала женский крик.

   Долгий, непрерывный вопль. Настолько долгий, что могло показаться: а уж не хохочет ли она?

   – Гнусный извращенец! – выкрикнула женщина, вылетая из номера 202. – Мерзкий старикашка!

   Женщина зацепилась за шов на ковре и упала на лестничную площадку, продолжая изрыгать проклятия в направлении комнаты.

   – Не считай других идиотами! Не можешь переспать с женщиной! Жулик! Мерзавец! Импотент!

   Она несомненно была проституткой. Даже мне это было ясно. Немолодая, крашеные волосы, химическая завивка. Заметные морщины на шее. Яркая и липкая губная помада, размазанная даже по щекам. Тушь, растекшись из-за пота и слез, скопилась в уголках глаз. Блузка была расстегнута, и левая грудь вывалилась наружу, из-под мини-юбки выступали массивные розовые ляжки. От ее кожи пахло недавними ласками. На одной ноге еле держалась туфля из дешевого винила.

   В тот момент, когда женщина наконец прекратила вопить, в нее из комнаты полетела подушка, попав ей прямо в лицо. Женщина снова завопила. Подушка свалилась на лестничную площадку, и на ней остался след от губной помады.

   Встревоженные воплями, из своих номеров, прямо в ночном белье, выскочили другие постояльцы и столпились в коридоре. Тут из комнаты вышла и моя мать:

   – Кем ты себя считаешь, идиотка? Думаешь, что другие обязаны тебя терпеть?! Да ты на коленях должна благодарить меня за то, что я тебя выгнала отсюда. В таких случаях даже уличная кошка просит прощения. А ты похожа на нее!!

   Голос женщины стал хриплым. К хрипам примешивался кашель, изо рта проститутки текла слюна.

   Из комнаты безжалостно вылетели вешалка, смятый в комок бюстгальтер, еще одна туфля на каблуке, дамская сумочка. Сумочка раскрылась, и ее содержимое рассыпалось. Женщина хотела побежать вниз по лестнице, но то ли у нее подвернулась нога, то ли она переволновалась, но подняться она не смогла.

   – Что за шум? Прекратите!

   – Успокойтесь же наконец! Вы ведь другим спать не даете!

   Постояльцы отеля перебрасывались такими фразами, и от этого поднялся еще больший шум. Только за дверью комнаты 202 царила глухая тишина.

   С того места, где я стояла, мужчину не было видно. Он не произнес ни единого слова в ответ на проклятия женщины. Признаки его присутствия проявлялись только в ненавидящем взгляде женщины и в выброшенных из комнаты вещах. Женщина продолжала вопить, даже когда вокруг установилась полная тишина.

   – Уважаемые гости, то, что вы делаете, возмутительно. Если вам нужно ссориться, выйдите на улицу.

   – Я все поняла. Если бы вы даже этого не сказали бы, я все равно бы ушла. Больше я сюда не приду! – крикнула женщина моей матери.

   – Обращаться в полицию я не собираюсь, но вы должны компенсировать мне нанесенный ущерб. Как мы порешим? Попрошу всех успокоиться и отправиться спать. Извините за беспокойство. Вы нанесли мне большой ущерб. Я имею в виду не только плату за комнату.

   Когда моя мать поднималась по лестнице, женщина подобрала содержимое сумочки и, не застегивая пуговицы блузки, бегом спустилась по лестнице. Ее грудь снова вывалилась наружу, и при виде такого зрелища один из постояльцев присвистнул.

   – Подожди-ка. А кто будет платить? Если попытаешься улизнуть, я это так не оставлю!

   Для матери превыше всего были деньги. Не обращая внимания на ее слова, женщина с воплями открыла входную дверь. Вдруг раздался мужской голос:

   – Заткнись, шлюха!

   И она заткнулась.

   У него был зычный голос, в котором не присутствовало ни раздражения, ни гнева. Скорее – отголосок глубоких раздумий. Так бывает, когда виолончель или рожок на мгновение вторгаются в мелодию на одной долгой ноте и исчезают, как галлюцинация.

   Я обернулась. На лестничной площадке стоял мужчина. На первый взгляд можно было сказать, что он миновал возраст зрелости и находится на пороге старости. На нем были тщательно выглаженная белая рубашка и брюки чайного цвета. В руках он держал пиджак того же цвета, что и брюки. Женщина казалась совсем потерявшей голову, а у мужчины дыхание было ровным, и он даже не вспотел. В нем решительно не было ничего ужасного. Только спутанные жидкие волосы свидетельствовали о его усталости.

   Я подумала, что никогда прежде мне не доводилось слышать столь красиво звучащее приказание.

   В голосе незнакомца присутствовали спокойствие, величественность и решимость. Даже в слове «шлюха» слышалось что-то дружелюбное.

   «Заткнись, шлюха» – я попыталась несколько раз повторить эти слова про себя. Больше мужчина рта не открывал. Женщина плюнула в его сторону и вышла из отеля. Конечно, плевок не достиг цели и попал на пол.

   – Значит, всю ответственность вы берете на себя? Вы должны заплатить за причиненное гостям беспокойство и за уборку комнаты. Впрочем, и этого мало. Отныне я запрещаю вам здесь появляться. Я не беру постояльцев, которые устраивают скандалы с женщинами. Хорошенько это запомните! – сказала моя мать, на этот раз обращаясь к мужчине.

   Остальные гости постепенно разбрелись по своим комнатам. Мужчина постоял молча, опустив глаза, потом надел пиджак и спустился по лестнице. Достал из кармана брюк две купюры и положил их на стойку. Они оказались так страшно измяты, что на них было больно смотреть. Я взяла деньги и тщательно разгладила их ладонью.

   Мне казалось, что я чувствую оставшееся на них слабое тепло этого человека. Не взглянув на меня больше ни разу, мужчина ушел в дождь.


   Иногда я задаюсь вопросом: кто и почему дал этому отелю такое странное название – «Ирис». Все гостиницы на нашем перекрестке, за исключением «Ириса», носили названия, имевшие хоть какое-то отношение к морю.

   «Ирис – это такой цветок. Очень красивый. А, кроме того, это имя богини радуги в греческой мифологии, – объяснял с гордостью мой дедушка, когда я еще была ребенком. – Тебе такое название кажется неизящным?»

   Во дворе отеля не росло никаких других цветов, кроме ирисов. Ни роз, ни анютиных глазок, ни жонкилей. Украшением служили все затмевающий кипарис и кавказский вяз.

   Необычным здесь был разве что обложенный кирпичами фонтанчик, вода из которого испарилась уже много лет назад. Посреди него возвышалась гипсовая статуя, испачканная птичьим пометом. Кудрявый мальчик во фраке играл на арфе, слегка склонив головку. Губы и густые брови придавали ему грустный вид.

   Мне было интересно, откуда дедушка выкопал эту историю про богиню. В доме не было никакой библиотеки, не говоря уж о книгах по греческой мифологии.

   Я пыталась представить, как выглядит эта богиня радуги. Стройная шея, пышная грудь, зоркий взгляд, устремленный куда-то вдаль, и платье, украшенное семицветными ирисами. Ей достаточно колыхнуть этим платьем, чтобы весь мир тотчас же расцвел под чарами ее красоты.

   Мне кажется, что если бы богиня радуги вдруг соизволила спуститься в наш отель, ей не нашлось бы там достойного места, и даже мальчик в фонтане перестал бы печально играть на своей арфе.

   Буква «р» на вывеске с надписью «ОТЕЛЬ "ИРИС"» на крыше второго этажа покосилась вправо. Говорили, что в наклоне буквы было что-то странное, даже зловещее, но никому и в голову не приходило поправить ее.

   Дедушка умер два года назад. От рака поджелудочной железы или от рака желчного пузыря, во всяком случае, от какой-то болячки в животе, а метастазы пошли в тазовые кости, в легкие и в мозг, отчего было невозможно точно определить причину рака, и он отдал душу господу после полугода страданий.

   За стойкой регистрации находились три маленькие комнаты, в которые никогда не заглядывало солнце. Там жили мы с матерью. Когда я родилась, мы жили там впятером. Первой нас покинула бабушка, но я была тогда совсем малюткой и не помню ее. Вроде бы бабушка умерла от какой-то болезни сердца. Затем, когда мне исполнилось восемь лет, умер отец, и это событие я помню хорошо, в мельчайших подробностях.

   Потом настал черед дедушки. Дедушка спал на кровати со сломанными пружинами, которая прежде предназначалась для постояльцев. Когда он ворочался во сне, раздавался такой звук, будто дед наступил на лягушку.

   Каждый день, вернувшись из школы, я должна была, по приказу матери, дезинфицировать трубку, подведенную к его правому боку, и выливать жидкость, скопившуюся в прикрепленном к ней мешку. Мне было страшно прикасаться к этой трубке, потому что я боялась, что при малейшем прикосновении она разорвется и оттуда вывалятся изъеденные раком внутренние органы.

   Жидкость вытекала легко. Она была приятного желтого цвета, и я удивлялась, что такой красивый цвет скрывается внутри человеческого тела. Я выливала мочу в фонтан во дворе. Поэтому кончики пальцев играющего на арфе мальчика всегда были мокрыми.

   Страдания дедушки продолжались круглосуточно, но особенно сильными они были по утрам. Стоны перемежались с кваканьем лягушек, и это не прекращалось до наступления сумерек. На окнах у нас двойные стеклопакеты, однако находились постояльцы, которые все равно жаловались на эти невыносимые крики.

   – О, прошу нас извинить. Это кричат кошки, у них течка, каждый вечер собираются во дворе, – сладким голосом отвечала мать, постукивая колпачком от шариковой ручки по стойке.

   Даже в день смерти деда отель функционировал. Хотя стоял мертвый сезон и гостей почти не было, но именно в этот день прибыла группа пожилых дам, певиц какого-то хора. И в тот самый момент, когда пели молитвы за упокой дедушкиной души, неподалеку раздавались «Эдельвейс», «Свет в лощине» и «Лорелея». Священник проводил церемонию, опустив глаза и с самого начала делая вид, что он ничего не слышит. А когда у собутыльницы священника, хозяйки магазина, где продавались западные товары, перехватило горло, то, чтобы не нарушать гармонию, инициативу взял на себя сопрано. В ванной комнате, в столовой, на веранде – везде кто-нибудь что-то пел. Все эти поющие голоса витали над умершим. А богиня радуги так и не решилась ради моего деда надеть свое семицветное платье.


   В следующий раз я увидела этого мужчину недели через две после ночного инцидента. Стоял теплый воскресный день, и мать послала меня в город за покупками.

   На небе не было ни облачка, и от жары я немного вспотела. На пляже загорали храбрые молодые люди и девушки в купальниках. На море был отлив, и отчетливо виднелись скалы, тянущиеся до самой крепостной стены. На причалах прогулочных суденышек и на террасах ресторанов начали появляться туристы. Видимо, море было еще холодным, но по отражениям света на влажных крепостных стенах, по доносящемуся из города гулу было ясно, что лето приближается.

   Наш город оживал только на три месяца в году, а потом опять становился тихим, будто окаменевшим. Летом спокойное море окутывало город, и на песке тянущегося с запада на восток пляжа плясали золотые блестки. Разрушенные стены замка, которые можно было увидеть только во время отлива, и возвышающийся у основания мыса зеленый холм придавали побережью невыразимое очарование. Улочки были заполнены потоками людей, желающих насладиться своим отпуском. Раскрывались пляжные зонтики, струилась вода в душах, выскакивали пробки от шампанского, взлетали фейерверки. Рестораны, гостиницы, прогулочные катера, магазинчики сувениров и гавань для размещения яхт – все пытались, каждый по-своему, продемонстрировать свои прелести. Даже в отеле «Ирис» в разгар сезона устанавливали козырек над террасой, делали поярче электричество в холле и вывешивали на стене новые цены.

   Мертвый сезон у нас наступает внезапно. Меняется направление ветра, другими становятся волны. Люди возвращаются в неведомые мне дальние края. Еще вчера ярко сверкавшие на обочине дороги обертки от мороженого за одну ночь оказьшаются сметенными на асфальт.

   Это случилось, когда я отправилась в магазин «Тысяча мелочей» купить зубную пасту. В тот вечер у меня не было времени хорошенько рассмотреть его лицо, но при свете тусклой лампы витрины у меня отчетливо всплыли в памяти очертания его фигуры и ладоней. Мужчина выбирал хозяйственное мыло.

   Он долго не мог его выбрать. Перебирал мыло, изучал этикетки и цену. Уже клал его в корзину, но потом, словно что-то вспомнив, перечитывал надпись на обертке и возвращал мыло на полку. Он искал мыло для стирки белья. Наконец выбрал одно, самое дешевое.

   Я и сама не пойму, почему мне пришла в голову мысль проследить за ним. Это было никак не связано с инцидентом в «Ирисе».

   В моих ушах звучал единственный произнесенный им приказ, и отзвук этого приказа притягивал меня к нему. Выйдя из «Тысячи мелочей», мужчина зашел в аптеку. Он протянул бумажку с рецептом и, получив взамен два пакетика с лекарствами, положил их в карман пиджака. Потом направился в канцелярский магазин, находившийся через два дома. Я стояла, опираясь на фонарный столб на тротуаре, и мне прекрасно было видно, что происходит внутри. Похоже, что он хотел вернуть обратно перьевую авторучку и долго обсуждал эту проблему с хозяином магазина. Тот разобрал авторучку, внимательно осматривая каждую ее часть. Хозяин ручки явно был озадачен и что-то все время говорил. Мне хотелось бы услышать его голос, но до меня он не долетал. Наконец продавец неохотно принял ручку.

   После этого мужчина побрел по берегу моря на восток. Хотя было жарко, на нем был и пиджак, и плотно затянутый галстук. Прямо держа спину, он решительным шагом двигался вперед. В левой руке у него был пластиковый пакет с мылом. Карман пиджака раздулся от лекарств. Навстречу ему шло много людей, и иногда он задевал прохожих своим пакетом с мылом, но никто не оборачивался. Только я не спускала с него глаз. Почувствовав это, я еще сильнее увлеклась этой игрой.

   Перед цветочными часами на площади парень примерно моего возраста играл на аккордеоне. То ли из-за того, что инструмент у него был старый, то ли потому, что играл он мастерски, но мелодия звучала очень печально.

   Мужчина остановился и некоторое время слушал музыку. Остальные, бросив мимолетный взгляд, проходили мимо. Встав поодаль, я не аплодировала и ничего не просила мне сыграть. Мужчина был зачарован звуками аккордеона, а паренек продолжал играть. За его спиной двигались стрелки цветочных часов.

   Мужчина бросил монетку в чехол от аккордеона. Раздался слабый звук, похожий на звон колокольчика. Юноша поблагодарил и поклонился, но мужчина, не меняя выражения лица, молча развернулся и двинулся дальше. Лицо парнишки чем-то напомнило мне лицо гипсовой статуи в нашем фонтане.

   Куда этот человек направляется? Я ведь так и не купила зубную пасту. Я встревожилась. Мать, конечно, придет в ярость и потребует объяснения, куда я запропастилась именно в тот час, когда начинают прибывать гости. Тем не менее я не могла оторвать взгляда от спины мужчины.

   Мужчина зашел в зал ожидания для пассажиров прогулочных катеров. «Скоро кораблик придет», – подумала я. Зал ожидания наполнился парочками и родителями с детьми. Суденышко огибало остров Ф., ненадолго там останавливалось и через полчаса возвращалось обратно. До очередного отправления оставалось еще двадцать пять минут.

   – Почему вы меня преследуете, барышня? – вдруг услышала я голос за спиной. Вначале я не поняла, что обращаются ко мне. Вокруг было так шумно, а вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я не сразу поняла, что он принадлежит тому самому человеку, который кричал ранее: «Заткнись, шлюха!»

   – Что вам от меня нужно? – растерянно спросила я, застигнутая врасплох.

   Однако мужчина смутился еще больше. Он нервно моргал и облизывал губы после каждого произнесенного слова. Я не могла представить, что это тот самый человек, который недавно ночью в «Ирисе» произнес такие великолепные слова.

   – Вы девушка из отеля? – спросил он.

   – Совершенно верно, – ответила я и потупила взгляд.

   – Вы сидели за стойкой регистрации гостей. Я наблюдал за вами, начиная с магазина мелочей.

   Входили все новые группы школьников, и в зале стало тесно. Оттесненные человеческой волной, мы оказались прижатыми к окну.

   Я с тревогой спрашивала себя: чего этот человек хочет от меня? Когда я впервые его увидела, то не думала, что он вообще откроет рот. Я не могла решить, что лучше: немедленно уйти, сказав что-нибудь напоследок, или немедленно уйти, не произнеся ни единого слова.

   – Вы хотите еще в чем-то меня обвинить?

   – Обвинить? Но…

   – Прошу прощения за тот инцидент. Я доставил вам неприятности.

   Он был совсем не похож на того человека, который в отеле «Ирис» оскорбил женщину грязным словом. От этого я еще больше напряглась.

   – Не обращайте внимания на то, что говорила моя мать. В конечном счете, вы оставили ей денег более чем достаточно.

   – Это была ужасная ночь.

   – Лил страшный дождь…

   – Да. Я сам не понимаю, почему так все получилось.

   Разговор у нас не клеился.

   Я вспомнила, что после того как этот мужчина ушел, я обнаружила на лестничной площадке скомканный бюстгальтер и выбросила его. Он был фиолетового цвета и богато отделан кружевами. Я взяла его двумя пальцами, как труп животного, и выбросила в мусорный ящик на кухне.

   Вокруг бегали и дурачились дети. Солнце еще стояло в зените, а по ту сторону оконного стекла сверкало море. В нем плавал похожий на человеческое ухо остров Ф. Я видела, как суденышко, обогнув последний мыс острова, направляется в нашу сторону. На каждой свае понтонного моста сидело по чайке.

   Когда я увидела этого человека вблизи, он оказался более хрупким, чем я себе представляла. Он был примерно такого же роста, как и я, и, можно сказать, у него была впалая грудь. Волосы, растрепанные в прошлый раз, теперь были тщательно приглажены, но я обратила внимание на плешь на затылке. Когда беседа оборвалась, мы оба смотрели на море. А что еще оставалось делать? Когда мужчина прищурился, у него было такое выражение лица, словно у него что-то болит.

   Молчание становилось невыносимым, и я первая открыла рот:

   – Вы ждете катер?

   – Да, – ответил он.

   – Местные жители им не пользуются. Даже я только раз в жизни плавала на нем, когда была маленькой.

   – Дело в том, что я живу на острове Ф.

   – Разве там кто-то живет?

   – Да, хотя обитателей там немного. Лишь на этом кораблике я могу вернуться домой.

   На острове имелись лавка товаров для аквалангистов и оздоровительный центр металлургов, но я и не подозревала, что кто-то живет там постоянно.

   Мужчина говорил, теребя кончик галстука. На галстуке даже образовались складки. Прогулочное суденышко по мере приближения увеличивалось в размерах. Школьники, которым было уже невмоготу ждать, выстроились на набережной.

   – Со своим пластиковым пакетом из лавки мелочей я буду выделяться среди поднимающихся на борт. Я единственный, у кого нет при себе камеры, удочки и кислородной трубки.

   – Почему вы поселились в таком неудобном месте?

   – Я чувствую себя там свободно. Кроме того, я ведь, в основном, работаю дома.

   – А чем вы занимаетесь?

   – Я переводчик с русского языка.

   – Пере… вод… чик… – повторила я, запинаясь.

   – Это кажется вам странным?

   – Нет. Это меня удивило, потому что я никогда еще не встречала представителя такой профессии.

   – Я весь день провожу за письменным столом, листая словари и отыскивая там нужные слова. Только этим и занимаюсь. А ты? Учишься в школе?

   – Нет. Вот уже полгода, как не учусь.

   – Тогда сколько же тебе лет?

   – Семнадцать.

   – Семнадцать, – повторил мужчина, словно в моем ответе был какой-то тайный смысл. – Но, пожалуй, сейчас мне уже самое время возвращаться домой. Я живу в маленьком домике, который кто-то построил давным-давно, намереваясь устроить в нем загородную виллу. Он находится с задней стороны, за причалом, и если представить себе ухо, он будет точно здесь.

   Он наклонил голову и указал ниже мочки уха. Я остановила взгляд на том месте, куда мужчина указывал. Наши тела на какой-то короткий момент вдруг оказались очень близко, что мы сразу же почувствовали. Я отвела взгляд, а мужчина убрал свое ухо.

   Тогда я впервые узнала, что уши тоже стареют. Это был отвисший и дряблый кусок плоти. Прогулочный катер издал гудок, оповещая о своем прибытии. Чайки сразу слетели с понтонного моста. Кораблик пришвартовали к берегу при помощи цепи, а в зале ожидания объявили о посадке.

   – Мне нужно идти, – пробормотал переводчик.

   – До свидания, – сказала я.

   – До свидания.

   У меня создалось такое впечатление, что мы не просто обменялись с ним прощальными словами.

   Я видела через окно, как он идет по понтонному мостику, исчезая в толпе. Хотя он и не был высоким, но его широкоплечая фигура выделялась среди экскурсантов. По дороге он оглянулся. Я помахала ему рукой, думая о том, как странно махать человеку, с которым меня ничто не связывает и даже имени которого я не знаю. Он собрался было помахать мне в ответ, но испугался и, передумав, засунул руку в карман.

   Издав гудок, катер отчалил от набережной.


   Мать меня наказала. Еще бы, я ведь вернулась в «Ирис» только через пять с лишним часов. Мало того, в спешке я забыла забрать из гладильной ее платье.

   – Как ты посмела так поступить? Я собиралась надеть его сегодня вечером, когда пойду на просмотр в танцевальной студии!

   Раздался звонок, который нажал на конторке какой-то гость.

   – У меня только одно бальное платье, и тебе это хорошо известно. Без него я не смогу танцевать. А начало в полшестого, я не успеваю. Я так ждала твоего возвращения. Что мне теперь делать? И все из-за тебя!

   – Извини меня, мама. В городе я случайно повстречала одну старую даму, которой стало плохо. Лицо у нее было землистого цвета, по телу пробегали судороги, ей было действительно очень плохо. Мне пришлось доставить ее в больницу, и потом я никак не могла сразу уйти оттуда. Поэтому и задержалась.

   Я придумала эту ложь по пути домой. Как будто для того, чтобы усилить гнев матери, непрерывно звенел звонок.

   – Отправляйся же наконец на свое место! – гневно крикнула мать.

   На просмотр, о котором она говорила, собралось человек десять, в том числе жены местных торговцев, служащие завода по переработке рыбы, пенсионеры, – и все танцевали крайне плохо. Так что моя забывчивость не имела никакого значения. Если бы я даже принесла маме платье, как она того требовала, она могла бы заявить, что у нее нет никакого желания туда идти.

   Я никогда не видела, как танцует моя мать. И с неподдельным ужасом представляла в танце ее дрожащие телеса, выступающие за края бальных туфель толстые ноги, руки незнакомого мужчины на ее бедрах и макияж, размазавшийся от струящегося пота. При мысли обо всем этом меня начинало тошнить.

   С ранних лет мать постоянно расхваливала перед другими мою внешность. Разумеется, на первом месте у нее всегда стояло получение хорошей платы от постояльцев, но вот на втором – получение от них комплиментов, пусть даже неискренних, по поводу красоты ее дочери.

   «Вы когда-нибудь видели такую прозрачную кожу? Мне даже становится страшно, что она просвечивает. А эти огромные, почти черные глаза? Они не изменили цвета с тех пор, как она была младенцем. А какие длинные ресницы! Когда я выходила из дома, держа малышку на руках, меня каждые пять минут останавливали, чтобы посмотреть на нее, и восклицали: „Какая хорошенькая!" Кстати, один скульптор, имени которого я не помню, хотел даже сделать мою девочку своей моделью. На конкурсе он получил первую премию». У матери имелось бесконечное количество эпитетов, чтобы удовлетворить свое самолюбие за мой счет. Но половину своих историй она придумывала. Так называемый скульптор оказался насильником, и необходимость ходить к нему отпала. Мать пела мне дифирамбы, но совсем не потому, что очень меня любила. Напротив, чем больше она меня нахваливала, тем больше мне казалось, что я становлюсь уродливой, и это было невыносимо. Ни на мгновение я не считала себя красивой.

   А теперь вдобавок мама каждое утро еще и расчесывает мне волосы. Она заставляет меня садиться перед зеркалом, левой рукой сжимает мои рассыпавшиеся волосы, и больше я уже не могу шевелиться. Мать с такой жестокостью массирует щеткой кожу у меня на голове, что даже раздается слабый звук. Стоит мне чуточку пошевелиться, как она еще сильнее тянет мои волосы левой рукой. Когда волосы находятся в ее власти, я полностью утрачиваю всякую свободу. Полностью утрачиваю свободу.

   Опустив расческу в бутылочку с маслом из камелии, она делает мне шиньон. Она не упускает ни одного волоска. Масло противно пахнет. Иногда она украшает мои волосы дешевыми шпильками или булавками.

   – Ну вот, готово.

   Услышав довольный возглас матери, я впадаю в мрачное настроение.

   В тот вечер я не имела права на ужин. С раннего детства это было традиционным наказанием. В те ночи, когда я ложилась спать с пустым желудком, мрак казался еще более глубоким.

   В полной темноте я несколько раз пыталась представить форму ушей и спину того мужчины.

   На следующий день после наказания мать занималась укладкой моих волос с еще большим рвением. Она слишком сильно намазывала их маслом из камелии и при этом восхваляла мою красоту.

   Отец моего деда открыл отель, перестроив бывшее питейное заведение. Это случилось давно, лет сто назад. Все ближайшие рестораны и гостиницы находятся на морском побережье, и чем ближе они к развалинам замка, тем более шикарными считаются. «Ирис» проигрывает по сравнению с ними по всем статьям. Чтобы дойти до развалин замка, требуется более получаса, и только из двух комнат можно видеть море. Из остальных окон открывается вид на фабрику по переработке рыбы.

   После смерти дедушки мать велела мне бросить школу, чтобы я могла помогать ей в отеле.

   Сначала я работала на кухне, готовя завтраки. Я мыла фрукты, нарезала ветчину, выставляла на лед коробочки с йогуртом. Как только я слышала, что вниз спускаются первые постояльцы, так сразу же начинала молоть кофе и нарезать хлеб.

   Когда приближался час выписки из отеля, я делала расчеты за стойкой. Работала я молча. Попадались, конечно, клиенты, которые обращались ко мне с какими-нибудь словами, но я давала только краткий ответ, сопровождаемый улыбкой, и никогда не болтала с ними. Дело в том, что мне трудно разговаривать с людьми, которых я вижу впервые, а кроме того, мать ругала меня, если я делала ошибку в расчетах или случалась недостача в кассе. Домработница появлялась поздним утром и начинала вместе с матерью убирать комнаты. Я тем временем приводила в порядок кухню и столовую. Я принимала звонки от клиентов, которые хотели забронировать номер, из фирмы, поставлявшей постельное белье, из туристических компаний. Когда мать замечала, что у меня растрепались волосы, она сразу же хваталась за расческу, чтобы привести их в порядок. А потом мы начинали обслуживать новых клиентов.

   Большую часть времени я проводила на приеме гостей за регистрационной стойкой. Там было так тесно, что я могла достать все, что нужно, не вставая со стула. Колокольчик, старомодный кассовый аппарат, журнал регистрации, авторучка, телефон, рекламные буклеты для туристов. Стойка, о которую опирались бесчисленные руки, была исцарапанной и почерневшей. Когда я пряталась под нее, чтобы передохнуть, до меня долетал запах сырой рыбы с рыбоперерабатывающего завода. Я видела, как через щели в окнах проникает запах от готовящейся пасты для сурими. Видела одичавших котов, которые всегда начеку, поджидая, когда с грузовика упадет какая-нибудь рыба.

   В тот момент, когда все постояльцы, зарегистрировавшись, удаляются в свои номера, в тот час, когда они собираются лечь спать, мои нервы всегда напряжены до предела. Когда я сижу на своем высоком табурете у стойки, я слышу шумы, чувствую запахи, ощущаю, что происходит в отеле.

   Единственное, что заставляет меня сидеть у стойки, это возможность восстановить в памяти образы тех, кто проводит эту ночь в «Ирисе». Одну за другой я выдаю расписки об оплате, а потом, повернувшись боком к стойке, засыпаю.

   В четверг утром я получила письмо от переводчика. Письмо было написано красивыми иероглифами. Я тайком прочитала его в закутке приемной.

...

   Дорогая Мари!

   Прости меня великодушно за то, что я решился написать это письмо.

   Я даже представить себе не мог, что мы поговорим с тобой так, как это произошло в тот воскресный день в зале ожидания, возле пристани для прогулочных катеров.

   В моем возрасте уже почти все можно предвидеть. И обязательно нужно помнить, что не следует слишком страдать или безрассудно терять голову, а лучше заранее подготовить к этому свое сердце. Ты, несомненно, не способна этого понять, но у тех, кому могут объявить, что завтра они умрут, это входит в привычку.

   Но в воскресенье все было по-другому. Колеса времени медленно зашевелились и привели меня в такое место, о котором я не имел даже представления.

   Ты, несомненно, должна меня презирать за тот неприятный инцидент, который я спровоцировал в отеле «Ирис». Честно говоря, мне и самому за него стыдно. Но взгляд, который ты бросила на меня, тогда был настолько беззащитным, что сбил меня с толку, и я ничего не мог сказать. Еще раз приношу свои извинения.

   Я уже давно живу один, у меня практически нет друзей, потому что я целыми днями занимаюсь переводами, уединившись на своем острове.

   Такого удовольствия, чтобы кто-то провожал меня и махал на прощание рукой, я не испытывал уже несколько десятков лет. Сколько раз я садился на этот катер – и всегда один. Ни одна живая душа никогда не провожала меня с понтона.

   Тебе захотелось подать мне слабый знак рукой, как если бы мы были давно знакомы. Ты далее представить себе не можешь, сколько этот банальный жест значил для меня.

   За это я тебе очень признателен. Спасибо, Мари.

   Каждое воскресенье я отправляюсь в город за покупками. К двум часам пополудни обычно оказываюсь под цветочными часами на площади. Выпадет ли мне еще раз счастье увидеть тебя? Не подумай только, что я назначаю тебе свидание. Мало ли что хочется старику, пусть себе бормочет. Не бери в голову.

   С каждым днем жара усиливается. Я полагаю, что у тебя будет в отеле все больше и больше работы. Пожалуйста, береги себя.

   P.S. Извини, что я взял на себя смелость узнать твое имя. Оказалось, что по случайному совпадению героиню романа, который я сейчас перевожу, тоже зовут Мария.

Глава вторая

   – Ты все же пришла? – первым делом сказал он.

   – Да, – ответила я.

   Переводчик выглядел не столько счастливым, сколько растерянным. Он упрямо не сводил взгляда со своих ног и, казалось, вовсе не желал смотреть на меня. Он беспрестанно теребил кончик своего галстука, словно пытался подобрать нужные слова, которые не успел приготовить.

   Мы остановились, чтобы послушать аккордеон. Паренек, одетый точно так же, как на прошлой неделе, застыл на том же самом месте. Не знаю, может, он просто не знал другой мелодии, но в сиплых звуках его музыки не произошло ни малейшего изменения.

   Денег в футляре практически не было. Большая стрелка часов подошла к цифре пять с изображением цветка шалфея.

   – А не прогуляться ли нам немного? – предложил переводчик, доставая из кармана монетку. Прежде чем удалиться, мы услышали, как она звонко ударилась о дно футляра.

   На морском побережье уже чувствовалось дыхание лета. На открытых террасах ресторанчиков и кафе были выставлены столики, сновали торговцы мороженым, а на пляже начали устанавливать душевые кабинки. В море вышло много яхт, и отблески света, переливающегося на их парусах, были такими яркими, что глазам становилось больно.

   Но моего спутника сияние лета совсем не затрагивало. Он был одет в темный, тщательно выбранный костюм, и галстук его тоже был темного тона. Мне показалось, что костюм не новый, довольно потертый, но при этом прекрасно попштый и весьма солидный.

   Мы направились в другую сторону от водораздела. Сами не зная куда, мы шли прямо по дороге.

   – Сегодня в отеле многолюдно?

   – Нет. Только три постояльца. Какая жалость, что сегодня развалины крепости полностью скрыты водой…

   – Да, согласен.

   – С каких пор вы живете на острове?

   – Да вот уже более двадцати лет.

   – И всегда жили там один?

   – Да.

   Наша беседа шла с некоторым усилием и то и дело прерывалась. Паузы тянулись бесконечно, и все это время я постоянно ощущала рядом с собой тело переводчика. Я старалась краем глаза уловить малейшее его движение, наблюдая, как он старается избежать солнечных лучей, сдувает паутинку с груди или, наклонив голову, откашливается.

   Я думаю, что причина моего стеснения заключалась в том, что мне никогда не приходилось ходить с кем-то рядом. Мой отец умер слишком рано, а мать всегда шла впереди меня. У меня не было даже подруг, с которыми я могла бы, болтая, гулять по городу. Поэтому меня так пугало ощущение тепла этого незнакомого тела, оказавшегося совсем рядом со мной.

   – А я думал, что ты не придешь.

   Добравшись до оконечности мыса, мы наконец присели на скамейку.

   – Почему?

   – Потому что для семнадцатилетней девушки невеликое удовольствие – проводить воскресенье со стариком вроде меня.

   – Но если бы я осталась дома, меня завалили бы работой. Да и чем плохо прогуляться с человеком, который становится счастливым от того, что ему на прощание помахали рукой?

   Честно говоря, мне не хотелось вспоминать окаменевший силуэт переводчика перед цветочными часами. Если бы я не ответила на его письмо, то, несомненно, сидела бы сейчас в приемной отеля уже более двух часов и при этом думала бы о нем. Мне не хотелось отождествлять силуэт ждущего меня человека с тем, кто в ту ночь на лестничной площадке предстал пред удивленными взглядами постояльцев нашего отеля.

   – А какая из себя эта Мария из русского романа? – спросила я.

   – Это достойная, умная и красивая женщина. Она скачет на лошади и плетет кружева. В одном месте говорится, что она прекрасна, как лепесток распустившегося бутона розы…

   – Значит, сходство заключается только в именах.

   – И еще Мария влюбляется. В своего учителя верховой езды. Это самая страстная и чудесная любовь, которая только бывает на свете.

   – Это мне немного что-то напоминает.

   – Когда я впервые увидел тебя в отеле «Ирис», то сразу подумал о ней. Ты сильно напоминаешь мне тот образ, который я создал в своем переводе. Поэтому меня так сильно и удивило, когда я узнал, что тебя зовут Мари. Ведь на свете так много других имен…

   – Это имя дал мне отец.

   – Очень красивое имя, тебе оно подходит.

   Переводчик скрестил ноги и, прищурившись, посмотрел на море. Как я была бы счастлива, сделай мне отец подобный комплимент.

   На мыс приходило мало туристов, и поэтому все скамейки, за исключением той, на которой сидели мы, были пустыми. Склоны здесь были покрыты полевыми цветами, стебли которых покачивались при малейшем дуновении ветерка. Огороженная перилами пешеходная дорожка вела на вершину холма, откуда можно было любоваться морем.

   Море находилось по левую руку от дорожки, по которой мы шли. Дамбы всегда были скрыты под водой. Вдали виднелись очертания острова.

   – Я никогда не читала русских романов.

   – Когда я закончу перевод, ты будешь первой, кому я его покажу.

   – Наверняка для меня он окажется слишком сложным.

   – Ничего подобного. Я думаю, ты все прекрасно поймешь.

   – Если я пойду в библиотеку, то смогу найти там книги, которые вы перевели?

   – К сожалению, нет… Должен признаться, что я не профессиональный переводчик вроде тех, которым издательства предлагают книги для перевода.

   Я не видела большой разницы между профессиональным и непрофессиональным переводчиком, но он с унылым видом покачал головой:

   – Чаще всего мне дают переводить туристические справочники, коммерческие проспекты и разные объявления в журналах, а кроме того – медицинские рецепты, инструкции по пользованию электроприборами, деловые письма, рецепты русской кухни и, наконец, разную ерунду, не имеющую ничего общего с миром искусства. Никто не просил меня переводить этот роман, я решил сделать это ради своего удовольствия.

   – Мне кажется, что это удивительная работа – придавать смысл словам, которые иначе бы никто не понял.

   – Никто еще мне такого никогда не говорил.

   Чувство неловкости постепенно улетучивалось. Задавая вопросы, я могла время от времени бросать на собеседника взгляд и смотреть на него в профиль. Он перестал теребить свой галстук.

   Но его неуверенность не исчезала. Можно было объяснить все вежливостью и скромностью, но, похоже, ее корни уходили намного глубже. Вначале я считала, что это как-то связано с тем, что случилось в отеле, но ведь с той поры прошло уже много времени. У меня возникло такое чувство, что мой спутник просто боится того, что от малейшего его слова или взгляда находящаяся перед ним девушка рассыплется на тысячу кусков.

   Мне было любопытно: чего можно бояться в его возрасте? Переводчик смахнул травинку, лежавшую на скамейке, и осторожно переставил свои скрещенные ноги, чтобы не потревожить присевшую рядом бабочку-капустницу. Руки у него были в пятнах. Узел плотно затянутого галстука наполовину скрывался в складках шеи. Лицо самое обыкновенное, но вот уши впечатляли. Они были похожи на остров, и это была моя любимая часть его тела, которую я обожала рассматривать.

   – У вас совсем никого нет? – спросила я.

   – Совсем, – ответил он.

   Да уж, переводчик не производил впечатления человека, у которого имеется семейный очаг. Трудно было даже представить, что он вырос в семейной атмосфере, что у него когда-то были родители. Еще труднее мне было вообразить себе его дом на острове. У меня создавалось впечатление, что он внезапно появился на площадке отеля, выскочив из какого-то отдаленного места, неподвластный течению времени.

   – Я однажды женился, когда мне было тридцать пять, но через три года смерть нас разлучила. С той поры я и поселился на острове.

   Солнце поднималось все выше, и жара усиливалась. Мимо нас прошла парочка. Звук их шагов по гравию сначала приблизился, потом удалился. Интересно, кем они нас посчитали? Дедушкой и внучкой? Учителем и ученицей? А и правда: кто мы друг другу? Что нас связывает с этим человеком?

   С моря дул непрекращающийся бриз, такой сильный, что мне приходилось постоянно придерживать край юбки. Тут и там вздымались, а потом исчезали гребни волн.

   – Если вам жарко, можете снять галстук, – предложила я.

   – Не стоит, мне и так хорошо.

   Мы молча смотрели на море. Но оно уже не было таким тяжелым, как прежде. Казалось, что оно превратилось в легкий, окутывающий нас парус.

   Шум волн, разбивающихся о мыс, доносился до наших ног. Высоко в небе кричали чайки. Сквозь пелену паруса всякий шум казался мне очень далеким. Дыхание этого человека представлялось мне каким-то особым, имеющим тайное значение звуком.

   – Ну что же, мне, пожалуй, пора.

   – Спасибо за сегодняшнюю встречу, – сказал переводчик.

   Может быть, из-за того, что час на этот раз был более поздний, чем на прошлой неделе, но в зале ожидания оказалось не так многолюдно. По радио звучали объявления, приглашающие пассажиров на борт судна.

   – Может быть, ты захочешь подать мне еще один знак?

   – Конечно.

   Он улыбнулся. И прежде чем удалиться, легким движением слегка вскинутых глаз послал мне прощальный привет.

   – Я тебе действительно благодарен.

   Он протянул ко мне руку. Кончиками пальцев прикоснулся к моей щеке. Я напряглась, у меня перехватило дыхание. Этот жест не был мне неприятен, просто сердце вдруг так заколотилось, что я почувствовала боль в груди.

   Не зная, как ответить на подобное проявление чувств, я опустила голову. Его пальцы потеребили мое ухо, после чего погладили волосы.

   – Какая красивая прическа, – пробормотал переводчик.

   Его пальцы дрожали. Я находилась совсем рядом с ним, и он всего лишь коснулся моих волос, но вид у него был ошарашенный.

   Я стояла с опущенной головой, не в силах пошевелиться. Я не могла успокоиться при мысли, что в волосах еще сохраняется запах масла из камелий. А вдруг ему, в отличие от меня, этот запах неприятен?

   Заходящее солнце освещало понтонный мост. Выполняя обещание, я махала ему рукой из-за стекла зала ожидания. Я больше не казалась себе смешной. Мне вдруг подумалось, что в тот момент я совершаю нечто самое важное из всего, что могу сделать. Подойдя к трапу, ведущему на судно, он обернулся. Я не различала выражения его лица, поскольку лучи заходящего солнца были слишком сильными, но я не сомневалась, что он меня видит. Переводчик поднял правую руку и помахал мне на прощание.

   После того как судно отплыло, я провела рукой по волосам в том месте, где он их коснулся.

   Они были еще слегка растрепанными, когда на следующее утро мать завязывала их узлом.

   – Да, она была очень любезна: предложила мне чай и кучу пирожных. Пирожные с кремом, кекс с фруктами, шербет. Все спрашивала, что мне угодно. А ведь там сплошные заморские сласти, о которых я не имею ни малейшего представления. Эта женщина живет в роскошном загородном особняке. В нем не меньше пяти комнат, и, похоже, она живет там совсем одна. И все время без устали меня благодарила. Мне впервые в жизни выражали такую признательность. И все только за то, что я помогла этой женщине добраться до больницы. Она, наверное, чувствует себя очень одиноко. Достала старые альбомы, показывала мне свои сборники рисунков, ставила пластинки, чтобы меня развлечь. Я несколько раз говорила ей, что мне нужно домой, но она всякий раз меня удерживала, вот почему я и припозднилась. Прости меня, мама…

   Чем больше веришь в свою ложь, тем легче обманывать. Я совершенно не испытывала чувства вины. К тому же было забавно наблюдать, как первая ложь все больше разрастается. Всякий раз, рассказывая о пирожных и загородной резиденции, которой я и в глаза не видела, я в глубине души думала о переводчике. Я вспоминала его потертый галстук и бабочку-капустницу, порхающую у его ног.

   – В самом деле?

   Моя мать не проявляла особого интереса, но не забывала добавить:

   – И она тебе ничего не дала с собой? Ну и ну! Могла бы!

   Я была убеждена, что мама что-то подозревает, и поспешно добавляла:

   – Я так много съела, что больше уже не могу. Сегодня я не буду ужинать.

   Я стремилась как можно скорее оказаться одна. Я мечтала, запершись в конторке, оживить в своем сердце все, что произошло за этот день. Скоро моей ежедневной заботой стало ожидание почтальона, который приходил в одиннадцать утра. Переводчик писал на конвертах имя вымышленной богатой старушки. Если бы моя мать стала задавать вопросы, я сказала бы, что переписываюсь с пожилой дамой. Но, к счастью, в одиннадцать утра мать всегда была далеко от конторки. Почтальоном служил очень милый юноша, который доставлял почту до самой стойки. Иногда мы перебрасывались несколькими словами о том, сколько времени занимает его работа, или о том, как идут дела в отеле.

   Я не протягивала руку к оставленному на конторке пакету с письмами до тех пор, пока велосипед почтальона не исчезал в конце улицы. Мне казалось обидным с такой легкостью вскрывать письмо от переводчика. По крайней мере, я не боялась сразу узнать, что писем сегодня нет.

   Мне было знакомо это чувство нетерпеливого ожидания. Так я ждала когда-то возвращения отца. Вечер за вечером я молилась, чтобы он вернулся не в доску пьяным. Лежа в постели, прислушивалась к малейшему шуму. По ночам моим уделом было ожидание, хотя чаще всего, устав от него, я засыпала. А на заре просыпалась от воплей родителей и знала, что мои молитвы были услышаны.

   Но однажды мой отец не вернулся. Вечером следующего дня мы все еще не знали, что с ним случилось. Я поругалась с матерью, потому что ей не нравилось, что я то и дело выбегаю на улицу, чтобы первой увидеть папу, когда он появится в конце улицы.

   Наконец поздно ночью нам доставили его труп. Распухшее лицо было вздутым, покрытым запекшейся кровью, словно это был кто-то совершенно чужой. С этого момента мне уже больше нечего было ждать.

   В письмах не содержалось ничего важного. Размышления о ходе времени, продвижении его работы, состоянии Марии, воспоминания о том дне, когда мы вдвоем гуляли по мысу, забота о моем здоровье. Все это было написано его особым стилем – пропитанным нежностью, почти величественным.

   В свою очередь, для меня время чтения украдкой его письма, начиная с того мгновения, когда я узнавала его почерк, было самым важным моментом дня. Я осторожно вскрывала конверт и перечитывала письмо три или четыре раза и прежде, чем ответить, тщательно складывала лист бумаги и убирала его обратно в конверт.

   Я не могла вспомнить лица переводчика. В нем не было никаких особенных признаков, кроме налета старости. Я вспоминала только его взгляд, хотя он старался всегда держать лицо опущенным, неуловимый жест его пальцев, его дыхание, некоторые интонации его голоса. Таким образом, я могла достаточно точно восстановить мельчайшие нюансы, но стоило мне попытаться свести их воедино, как очертания расплывались.

   Однажды после полудня, когда мать отправилась на танцевальные занятия и у меня оставалось еще некоторое время до появления постояльцев, я достала из кармана письмо, чтобы еще раз взглянуть на строки, написанные черно-синими чернилами. Оно начиналось словами «Дорогая Мари» и продолжалось в правильной и надлежащей форме до последней строки.

   Когда я его читала, у меня возникло ощущение, что каждое слово наблюдает за мной. Такое же чувство я испытывала по отношению к его пальцам, когда он почти незаметным жестом поглаживал мои волосы. Я почувствовала, что этот человек меня хочет. И продолжала перечитывать его письмо, чтобы еще раз испытать то чувство, которое нахлынуло на меня в зале ожидания.


   – Давай, перекуси немного. Я тебе накрою.

   Приходящая уборщица была старой подругой моей матери. Муж довольно быстро ее бросил, и она зарабатывала шитьем и уборкой в «Ирисе». За ее спиной мать говорила, что она хорошая работница, но слишком прожорлива. А по условиям договора, уборщица должна была у нас только обедать.

   – Молодые должны хорошо питаться. Нет ничего более важного, – говорила она мне, предлагая остатки картофельного салата и пользуясь случаем, чтобы самой немного подкрепиться.

   За едой моя мать болтала с уборщицей. Каждая выпивала по два стакана вина. Большую часть времени обе перемывали людям косточки. Если в приемной звонил телефон или появлялся грузовик с продуктами, отвечать на звонок или встречать машину было моей обязанностью.

   – Мари-тян, у тебя есть дружок? – иногда спрашивала она, и я перестала с ней разговаривать.

   – Это же невыносимо – целыми днями оставаться взаперти в отеле. Ты должна получать маленькие радости. Ты же такая милая девочка, не годится сидеть, ничего не предпринимая, рассчитывая, что мальчики сами обратят на тебя внимание. Ты увидишь, какое платье я тебе сошью. Сексуальное, с вырезами на груди и на спине, спускающееся до самых бедер. Что ты на это скажешь?

   Сделав большой глоток вина, уборщица дико расхохоталась. Сошьет она мне платье, как же.

   Я знала, что она страдает клептоманией, но при этом крадет только совершенно неинтересные вещи, не представляющие никакой ценности. Уборщица никогда не трогала ни собственность моей матери, ни гостиничное имущество. Она тщательно выбирала вещи и выносила их тайком, чтобы мать ничего не заподозрила.

   Сначала я обнаружила, что пропал мой любимый компас, которым я пользовалась еще в школе. Теперь он пылился в ящике стола, и вдруг я заметила, что он исчез. Поскольку компас был мне больше мне нужен, я даже не стала его искать.

   Затем исчезли из кухни нож для масла, ржавая бритва из туалетного ящичка, гигроскопическая вата из аптечки и моя маленькая, инкрустированная перламутром шкатулка. Именно с этого момента все и показалось мне несколько странным. Выбор предметов стал понемногу ограничиваться исключительно моими вещами. Носовые платки, пуговицы, чулки, юбки… Но уборщица не взяла ни одного предмета, связанного с моими волосами: расчесок, заколок, масла из камелии. Несомненно, это объяснялось тем, что она знала, с какой тщательностью мать следит за моими волосами. Однажды я заметила свою шкатулку с перламутром в ее приоткрытой сумке, небрежно поставленной в угол. Я купила шкатулку на ярмарке, когда была еще маленькой. А теперь уборщица положила туда свою помаду, какие-то чеки и мелкую монетку.

   Матери я об этом не сказала, из опасения, что ситуация еще больше осложнится. Напротив, я так боялась, что она это заметит, что осторожно закрыла сумку. Вот поэтому разные мелочи вокруг меня и продолжали исчезать одна за другой.

   – Мари – еще ребенок, – сказала мать, прежде чем закурить сигарету.

   – А не знаешь, что с тем клиентом, который как-то ночью затеял скандал с проституткой? – начала уборщица, протягивая руку к куску рыбы, оставленному матерью.

   Моя вилка невольно застыла посреди картофельного салата.

   – Как мне рассказывала одна пожилая дама, приходившая с просьбой перекроить ей пальто, он и раньше устраивал подобные скандалы.

   – Это и не удивительно. Мужчины вроде него не сдаются. Он, несомненно, хотел заставить бедную женщину делать какие-нибудь мерзости.

   – Например?

   – Могу сказать, но боюсь, что вы не поверите.

   И обе громко расхохотались, после чего допили вино. Я опустила голову, ковыряясь вилкой в тарелке.

   – У него репутация человека со странностями. Никто не знает, как он зарабатывает на жизнь, но он всегда одет с иголочки и ни с кем не здоровается.

   – Так ведут себя многие извращенцы.

   – Кажется, одна пожилая дама как-то встретила его в супермаркете, куда он пришел жаловаться, что купленный им хлеб оказался заплесневелым. Он был груб, настырен и вообще на себя не похож. Вид у него был ужасный, словно решался вопрос жизни и смерти, и он возмущался с такой яростью, что его сжатые кулаки дрожали. В общем, в конечном счете, довел молодую продавщицу до слез. И представьте себе, все из-за какой-то буханки хлеба.

   – Неприятные клиенты встречаются повсюду.

   – Кстати, вы знаете, что он живет на острове?

   – Да он и в самом деле чокнутый.

   – Поговаривают, что этот человек убил свою жену и теперь является сюда только для того, чтобы все позабыть. Этим и объясняется, почему он живет отшельником на этом островке.

   – Что, убийца? Этого еще только не хватало!

   – Да уж, действительно.

   Мать выпускала дым сигареты на разворошенный стол, а уборщица обсасывала свои жирные пальцы.

   Я размазываю вилкой по тарелке картофельный салат. Меня привела в ужас не столько сама мысль о том, что мой переводчик может оказаться убийцей, сколько рассуждения, которыми обменивались две собеседницы по этому поводу. Я усилием воли затолкала салат в рот и попыталась его проглотить. Картофель застрял у меня в глотке, и я чуть не задохнулась.

Глава третья

   Иностранка по имени Ирис заинтересовала меня больше всех остальных клиентов.

   Однажды нам пришел факс на английском. «Прошу забронировать мне одноместный номер с завтраком на две ночи, 17 и 18 сентября. Я приеду на такси к пяти часам вечера», – перевела я текст письма для своей матери.

   Эта женщина прибыла в указанный час с чемоданом в руке. На голове у нее красовалась большая, украшенная лентой, широкополая шляпа.

   – Ах, вы проделали такой долгий путь, вам надо хорошенько отдохнуть. Мы приготовили вам лучшую комнату. Пойдемте, я вас провожу.

   Иностранные гости бывают у нас крайне редко, и, вопреки своему обыкновению, мать была чрезвычайно любезна.

   – Я не говорю на иностранных языках, но моя дочь немного понимает, и вы можете спросить у нее, если вам что-то понадобится.

   Не знаю, поняла ли женщина то, что сказала моя мать, но она приподняла свою шляпу и с доброжелательной улыбкой провела рукой по каштановым волосам. Гостья была изящной, с длинными руками и ногами и в совсем простом платье.

   И в этот момент, как легкий скрип, между нами возникло чувство ощутимой неловкости. Не слишком болезненной, но ощутимой. Гостья оказалась слепой.

   – Я очень довольна, что мне пришла в голову мысль поселиться в отеле, носящем мое имя. Не могли бы вы дать точное описание всего здания и показать мою комнату? Надеюсь, что не причиню вам никаких проблем. Я могу все делать сама, – сказала женщина. У нее было прекрасное произношение.

   – Разумеется, – ответила я.

   Когда мать похлопала меня по руке, я дала ей понять, что это важно. Облокотившись на стойку, мать смотрела на гостью снизу. Она нахмурила брови и приложила палец к виску, теперь на ее лице не осталось даже следа дружелюбной улыбки, которой она совсем недавно одарила новую клиентку. Затем мама протянула ей ключ не от лучшей комнаты, которую мы для нее приготовили, а от самой маленькой, без вида на море, без вентиляции и теплой воды.

   Я подняла чемодан Ирис, за что она меня вежливо поблагодарила. Я хотела сказать гостье, чтобы она без колебаний при возникновении каких-то проблем обращалась ко мне, хотя мои познания в английском и были довольно скромные. Женщина стояла, держа шляпу в руке, и я просто взяла ее за руку, чтобы проводить к крючку на стене. Единственным украшением этой мрачной комнаты стала покачивающаяся ленточка на ее шляпке.

   Я не спешила выйти из комнаты и некоторое время стояла перед шляпкой. Зрачки Ирис, цвета голубого неба, были такими же красивыми, как и лишенные глаз ее вещи.

   – Почему ей не дали триста первую комнату? У нас ведь сколько угодно свободных комнат! – шумела я на мать.

   – Какая ты глупая! Она же все равно незрячая! Какая ей разница, будет это комната с видом на море или нет, – отвечала мать мне вполголоса, словно хотела дать понять, что нужно соблюдать приличия, поскольку гостья хоть и не видит, но слышит.

   Мисс Ирис обошла весь отель. Она пересчитала все ступени на лестницах, измерила длину коридоров числом шагов, убедилась, где находится вход в столовую. Ничто не ускользало от ее пальцев. Электрические кнопки, пыльные подоконники, дверные петли и подхваты портьер, царапины на перилах, отклеившиеся обои… Она поочередно поднимала давно забытые вещи, согревала их теплом ладони, поглаживала. Казалось, что она явилась сюда вместо богини радуги, чтобы предложить свою нежность этому месту.

   Она была единственной, кто действительно полюбил отель «Ирис».


   В тот день я была признательна матери за то, что она уложила мне волосы.

   Переводчик предложил мне позавтракать с ним. Он заказал столик в самом шикарном ресторане города, где я раньше никогда не бывала.

   Благодаря матери мне не пришлось заботиться о прическе. Честно говоря, мне хотелось, чтобы она вплела туда ленту, но я побоялась ее об этом попросить: вдруг мама начнет любопытствовать, зачем это я так выряжаюсь, если просто собираюсь навестить пожилую даму.

   Я решила надеть желтое платье с маленькими цветочками. Оно выглядело несколько старомодным, но никакого другого платья для выхода в свет у меня не было. Зато сумочка у меня имелась довольно модная, хоть она и выглядела немного детской. Вот, правда, соломенная шляпка оказалась немного поблекшей.

   Туфли у меня были из настоящей кожи. Их забыл кто-то из постояльцев. Адрес в регистрационной книге оказался вымышленным, и мама велела мне их «хранить». Если не считать того, что туфли немного жали мне спереди, во всем остальном они были просто безупречными.

   Я осторожно открыла мамину коробку с косметикой. Там было несколько початых тюбиков губной помады. Все они казались мне слишком яркими, но я решила, что достаточно лишь слегка подкрасить губы, и взяла одну помаду на пробу. Стершийся кончик в точности соответствовал форме маминых губ. В свою очередь, я обвела свой рот снизу. От помады исходил запретный аромат, от которого сильно забилось сердце. Мне стало любопытно: испытывает ли нечто похожее наша служанка, когда крадет чужие вещи?

   Я тщательно подкрасила губы. В мгновение ока они превратились в островок вульгарности на моем лице. Я попыталась торопливо стереть помаду бумажной салфеткой, но она размазалась, отчего стала выглядеть еще хуже.

   Я была настороже, опасаясь, что мать может появиться в любой момент. А час моего свидания уже приближался. Я так сосредоточенно занималась накрашиванием губ, словно хотела доказать переводчику, с какой виртуозностью я могу пользоваться помадой.

   Я боялась его разочаровать. Видя, с какой робостью этот человек приближается ко мне, я боялась даже представить, насколько он опечалится, если я окажусь не на должной высоте.

   Наконец я накрасила губы. Натянула чулки, надела шляпку, в последний раз убедилась, что молния на платье хорошо застегнута. Кажется, кто-то другой, а не я намеревался прийти в тот же день и в тот же час в назначенное место. Я была в восторге от своей маленькой хитрости.

   И крикнув: «Пока!» матери, которая вместе с уборщицей мыла комнаты на третьем этаже, я стремительно пересекла двор и помчалась от служебного входа к цветочным часам.


   – Значит, ты получила мое письмо? – спросил переводчик.

   – Естественно, – ответила я.

   – Это – единственное, что меня беспокоило. Я так боялся, что оно может где-нибудь затеряться.

   Он слегка приподнял край моей шляпки, словно хотел открыть мое лицо. Ослепленная солнцем, которое уже было в зените, я зажмурилась. За нашей спиной парнишка, как всегда, молча играл на аккордеоне.

   – Ты голодна? – спросил он.

   Я утвердительно кивнула, хотя на самом деле это было не совсем так. Все мои нервы сосредоточились в глазах, на коже и в ушах, чтобы лучше наблюдать за тем, кого я так давно не видела, так что желудок вообще ничего не чувствовал.

   Мы прошли берегом моря к ресторану. На пляже виднелось несколько раскрытых зонтиков. Сегодня развалины крепости были обнажены, и люди узкой цепочкой направлялись туда, перескакивая с одного валуна на другой. Улица была заполонена людьми – с песчинками, прилипшими к спине, в рубашках с короткими рукавами и влажных плавках или купальниках. Некоторые же несли надувные круги. Мы старались держаться ближе друг к другу, чтобы не потеряться.

   Как обычно, переводчик был в своем шерстяном костюме. Запонки на манжетах украшены жемчужинами, а галстук скреплен заколкой. Галстук на нем был тот же самый, что и в прошлый раз.

   – Я еще никогда не завтракала в ресторане. И уж тем более в таком шикарном месте…

   – Пусть это тебя не смущает. Думаю, тебе понравится.

   – Вы часто здесь бываете?

   – Нет, очень редко. Только когда меня приезжает навестить племянник.

   – У вас есть племянник?

   – Да, сын старшей сестры моей покойной супруги. Он года на три или четыре старше тебя.

   Он ведь уже раньше упоминал, что был женат, однако слова «моей покойной супруги» застали меня врасплох.

   – Как хорошо сегодня видны развалины крепости.

   Переводчик указал пальцем на море. Сейчас, в это время года, у моря был самый приятный цвет. Чем дальше от пляжа, все более насыщенной становилась голубизна, и чистота его цвета только усиливалась от скользивших по воде яхт и белой пены, вздымавшейся у них на носу. Солнце заливало крепостные стены до самого основания, хотя покрытые водорослями и ракушками скалы были еще влажными.

   – Да, вы правы…

   Я смотрела в том же направлении, что и переводчик. А зря он все-таки сказал: «Моя покойная супруга».

   Мы подошли ко входу в ресторан. В тот момент, когда швейцар, наклонившись с улыбкой, пригласил нас пройти, за спиной у нас вдруг раздался крик:

   – Привет! Давненько же мы не виделись!

   Мне показалось, что я уже где-то встречала эту женщину.

   – У вас все в порядке? Хочу еще раз поблагодарить вас за тот вечер.

   Она пыталась говорить ласковым голосом. Обняв меня за плечи, переводчик попытался пройти, не обращая на женщину никакого внимания.

   – Что? Притворяешься, будто мы не знакомы? Тебе не кажется, что это неблагородно?

   Женщина была не одна, а со спутницей, и теперь они обменялись насмешливыми взглядами. У обеих были круглые лица без следов макияжа и растрепанные волосы, заколотые сзади. Обе были босиком в невероятно коротких юбках. Я поняла, что передо мной та самая скандальная клиентка из «Ириса».

   – Значит, хочешь сделать вид, что меня не знаешь? Посмотрите только, какой позер! Но ты же получал удовольствие, когда запихивал язык мне в задницу?

   И женщина начала громко хохотать. Прохожие оборачивались. Посетители, сидевшие у окон ресторана, поняли, что происходит нечто необычное, и заинтересованно смотрели в нашу сторону. Улыбка сползла с лица швейцара. Я не знала, что делать: меня колотил озноб, и я отчаянно вцепилась в руку переводчика.

   – Пойдем, – прошептал он мне на ухо, чтобы никто другой не услышал. Он вообще вел себя так, как если бы и сам ничего не слышал. Когда переводчик толкнул стеклянную дверь, то смотрел прямо перед собой и обнимал меня за плечи.

   – Значит, теперь ты взялся за юных девочек? Что же ты с ней собираешься вытворять, а? Будь поосторожней, малышка!

   Она никак не могла успокоиться и продолжала орать. Вместо того чтобы заткнуть уши, я старалась еще сильнее прильнуть к своему спутнику.

   – Добрый день, – приветствовал нас метрдотель. Он явился свидетелем ссоры, и на лице его была заметна озабоченность, но он делал все возможное, чтобы сохранить профессионально вежливое отношение.

   Переводчик назвал свое имя. Сквозь стекло я видела, что женщины удаляются, бросая последние слова проклятий. Поток прохожих, сразу утративших всякий интерес, двинулся дальше. Но окружавшая нас пагубная атмосфера не развеивалась.

   Метрдотель бесконечно изучал свою книгу предварительных заказов. Его взгляд скользил сверху вниз, потом обратно – снизу вверх, и время от времени он сдержанно посматривал на нас. От этих его взглядов, смешанных с воплями женщины, мне становилось все больше не по себе. Вдруг я поняла, как бедно я одета, и спрятала сумочку за спину.

   – Я в полном недоумении. У нас нет зарезервированного столика на ваше имя… – осторожно начал метрдотель.

   – Но это невозможно, – запротестовал переводчик. – Не могли бы вы проверить еще раз?

   – Я уже целый час только этим и занимаюсь…

   – Но я звонил вам по телефону еще пять дней назад. Столик на две персоны с видом на море. Восьмого июля, на двенадцать тридцать.

   – Боюсь, что произошло какое-то недоразумение.

   – Вы действительно считаете, что это недоразумение?

   – Я глубоко сожалею.

   – Ну раз уж мы все равно пришли, может, вы найдете нам столик?

   – К сожалению, свободных мест нет.

   Я видела, как капельки пота выступили на лбу переводчика и покатились по вискам. Губы у него пересохли, и я ощущала холод его ладони на своем плече. Метрдотель поклонился, но вид у него был не слишком удрученный. Он казался скорее раздраженным.

   – Прошу вас вызвать человека, который принимает заказы. Тогда мы выясним, в чем дело. Бесполезно притворяться, что вы ничего не знали. Я прекрасно помню ваш голос по телефону. И не только голос. Я в точности помню весь наш разговор. Это были не вы? Тогда найдите мне того, кто говорил со мной по телефону. Можно мне посмотреть регистрационную книгу? Разумеется, если это не доставит вам дополнительных неудобств? Что вы скажете, если мое имя вписано в колонку на двенадцать тридцать?

   Голос моего спутника становился все более громким хриплым и дрожащим. Он явно терял над собой контроль. Наконец появился управляющий в сопровождении мальчика. Все взгляды были обращены в нашу сторону. Я испугалась как никогда. Поэтому я даже не шевелилась. Мне казалось, что если я даже непроизвольно пошевелюсь, то рискую вызвать что-то непоправимое.

   – Мсье…

   – Не вздумайте меня оскорблять! – воскликнул он. После чего отпустил руку, которой сжимал мои плечи, схватил регистрационную книгу и швырнул ее на пол.

   Затем его теперь уже ничем не занятая рука с дрожью опустилась. Переводчик старался скрыть не свой гнев, а страдания совсем иного рода. Надрыв, произошедший в нем, принял размеры такого масштаба, что с ним уже было трудно совладать. Если бы он был просто вне себя от гнева, я могла бы его успокоить, но я не знала, как вывести своего спутника из состояния, когда он буквально рассыпался на части.

   «Перестань. Хватит. Мы не обязаны завтракать именно в этом месте. Неважно, был зарезервирован столик или нет, они же над нами смеются. Не веришь? Прошу тебя, остановись. Не усугубляй ситуацию» – вот что хотелось мне сказать.

   Я не могла бросить его. Слезы непроизвольно покатились из глаз.

   Рыдая, я вспомнила его крик: «Не оскорбляйте меня!» Это было сказано с такой же силой, как в ту ночь, когда я в первый раз увидела его в отеле «Ирис». Молния, пронзающая хаос. Только она открывала проход несокрушимой силе.

   Я расплакалась, потому что мне было страшно, но в глубине сердца мне хотелось снова услышать приказы, которые он отдавал.


   Мы отправились в другое место. Но хотя цвет моря и летнее солнце были все такими же сияющими и радостными, но мы не могли уже вернуть тот волнующий свет, какой окружал нас до попытки попасть в ресторан. На какое-то мгновение мне даже показалось, что мы оказались в мрачном и влажном гроте.

   – Я ужасно сожалею, – извинялся переводчик. Впрочем, он довольно быстро вышел из состояния смятения. И снова представлял собой единую цельную личность. Его дыхание стало нормальным, а рука его снова обнимала меня за плечи.

   – Ничего, это чепуха.

   Но я никак не могла справиться со слезами. Вопли женщины, унизительное обращение в ресторане, ее реакция, тайное желание, которое она невольно разожгла во мне… Все эти мысли нахлынули на меня, когда я была совершенно раздавлена.

   – Не могу себе простить, что тебе пришлось из-за меня пережить такое. У меня и в мыслях не было, что так все произойдет.

   – Умоляю, не нужно извинений.

   – Мы высушим твои слезы.

   Он достал из кармана носовой платок и вытер мои щеки. Платок был чистым, аккуратно сложенным.

   «Тебе незачем извиняться. В этом никто не виноват. Это простое недоразумение. А плачу я вовсе не от грусти».

   Я ощутила запах его платка, и слезы покатились с удвоенной силой.

   Все вокруг были довольны, наблюдая, как мы молча уходим из ресторана, со смешанным чувством презрения и негодования. Посетители как ни в чем не бывало вернулись на свои места, а метрдотель поднял регистрационную книгу и вытер с нее пыль. Возможно, из сострадания портье открыл перед нами дверь. Вначале мы долго шли, пока ресторан не скрылся из виду, я потом присели на дамбе, дожидаясь, пока высохнут мои слезы. На небе не было ни облачка, а солнце нещадно палило. Время от времени с юга доносился порыв ветерка и теребил край моего платья. Переводчик услужливо заглядывал мне под шляпку. Он поглаживал меня по спине, убрал носовой платок и смахнул песок с моих туфель.

   Пляжный мяч подкатился к нашим ногам. Какой-то мальчик с перемазанной мороженым рожицей с нескрываемым любопытством наблюдал за нами. Мимо прошла группа молодых людей в купальных костюмах, за ним тянулась мокрая дорожка. Раздался гудок парохода, покидающего пристань.

   – Чего тебе теперь хочется? Я сделаю все, что тебе угодно, – сказал он.

   Я издала долгий вздох, дожидаясь, пока последние слезинки скатятся с моих глаз. И откровенно ответила:

   – Я проголодалась. До того, как мы зашли в ресторан, я не чувствовала голода, а теперь, когда вдруг все перевернулось, мне страшно хочется перекусить.

   – Да, ты права. Сейчас уже начало второго. Давай съедим что-нибудь вкусненькое. Скажи, чего бы тебе хотелось?

   – Пойдем вон туда!

   Я указала на невзрачную пиццерию прямо перед нами.

   – Если тебе хочется пиццу, я знаю место, где ее делают очень хорошо, и там всегда тихо. Это совсем рядом. Я тебя отведу туда.

   – Нет. Пойдем вон туда! Ну, пожалуйста.

   Я действительно умирала от голода, и мне было совершенно все равно, где перекусить. Лишь бы расслабиться и успокоиться.

   Мы взяли пиццу и кока-колу и примостились на углу у стойки. Он осторожно, опустив голову, словно погруженный в раздумья, откусил кусочек своей пиццы. Как только его пальцы слегка пачкались, он тотчас же вытирал их бумажной салфеткой, потом скатывал ее в комок и бросал в пепельницу. Время от времени переводчик посматривал на меня, словно собираясь что-то сказать, но потом, передумав, смывал свои слова глотком кока-колы.

   Я тоже молча и быстро справилась со своей порцией. Пальцы ног, стертые кожаными туфлями, ужасно болели.

   Деревянная стойка здесь оказалась еще более старой, чем конторка в отеле «Ирис». Она была заляпана пятнами оливкового масла и кетчупом. Внутри царил полумрак, заполняемый дымом сигарет, а официант выглядел хмурым и насупленным. В горшочки с пряностями были вставлены крохотные листочки.

   Расплавленный сыр прилипал к зубам, а рот обжигали слишком горячие шампиньоны. Помада, которую я с такой тщательностью накладывала утром, полностью стерлась. Я готова была есть сколько угодно, лишь бы заполнить бездну, в которую мы провалились, однако это вряд ли поможет.

Глава четвертая

   Я не очень хорошо понимаю, можно ли считать нормальным то, что переводчик сделал с моим телом. И не знаю, как это выяснить.

   Но я убеждена, что он, несомненно, сотворил что-то особенное, потому что это совершенно отличалось от всего, что могло прийти в голову мне, повзрослевшей в атмосфере приглушенных шумов, которые раздавались по ночам вблизи приемной отеля.

   – Разденься, – приказал он. Раньше он не отдавал мне никаких приказов. Моя грудь задрожала при мысли, что эта грозная интонация была обращена исключительно ко мне.

   Я опустила голову. Не для того, чтобы ответить отказом, нет, но мне становилось стыдно при мысли, что он заметит мою дрожь.

   – Сними все, – повторил он. Нетерпение и желание сквозили в этих его хладнокровно произнесенных словах. Еще совсем недавно он был таким робким, но не успели мы прибыть на остров, как он решил овладеть мной.

   – Нет…

   Я прошла через комнату и попыталась открыть дверь. Чайные чашки, которые он доставал, задребезжали.

   – Ты хочешь вернуться?

   Я не слышала, как переводчик двигался, но он вдруг оказался перед дверью, заслоняя мне дорогу, и сжал мое запястье.

   – До отплытия следующего судна еще полчаса.

   Боль в моем запястье становилась все сильнее. Кончики его пальцев впивались в мою плоть. Мне показалось странным: как у тщедушного старика может быть столько силы?

   Я понимала, что таким образом он хочет помешать мне уйти. И знала с самого начала, что не смогу уйти оттуда.

   – Отпустите меня!

   Я произносила только те слова, которые противоречили моим чувствам, потому что его приказания звучали все более решительно.

   Переводчик пытался вытащить меня в центр комнаты. Он сделал это так резко, что ноги у меня подкосились и я рухнула на пол. Мельком я успела увидеть ножку дивана, летящую туфлю и кусочек моря между занавесками.

   – Я научу тебя, как нужно раздеваться!

   Он положил меня ничком, уткнув лицом в пол, и грубо расстегнул молнию на платье. Раздался странный звук, как если бы мою спину резали ножом. Удивленная, я инстинктивно пыталась вырваться, но он меня не отпускал. Я не знала, что меня держит: нож для бумаги или его палец.

   Его гнев не ослабевал. Ему хотелось воспользоваться моим телом по своему усмотрению, чтобы отомстить одновременно и той женщине, и метрдотелю. Мои уши были вывернуты, грудь раздавлена, рот полуоткрыт, и я не могла его закрыть. Ворсинки ковра, которые кусали мне губы, обладали горьким привкусом.

   Кажется, я должна была бы чувствовать боль повсюду, но я ничего подобного не ощущала. Мои нервы отчасти безнадежно атрофировались, и причиняемая мне боль вызывала сладостное томление, как только она пересекала барьер моей кожи.

   Переводчик сорвал с меня платье и отбросил его. Маленькая желтая тряпка одиноко лежала в углу комнаты. В мгновение ока он удалил последнюю преграду, закрывавшую ему доступ к моему телу. Затем он снял с меня чулки, комбинацию и бюстгальтер. Он прекрасно разбирался, в которую сторону что нужно тащить и как что расстегивать. Его ноги и руки – все десять пальцев – непрерывно бродили по моему телу. Без колебаний, безошибочно.

   Когда в завершение всего трусики скользнули по моим волосам, я испустила крик. Я поняла, что он раздел меня догола и теперь я представляю собой просто беспомощный кусок плоти.

   Мне хотелось закричать что есть мочи, но из моего рта вырывались только стоны. Мужчина еще сильней прижал мою голову к полу. Мое обезображенное гримасой лицо отражалось в стекле книжного шкафа. За стеклом выстроились в ряд русские книги.


   Я впервые в жизни увидела русские буквы. Когда переводчик впервые привел меня в эту комнату, первое, что мне бросилось в глаза, был его письменный стол: примитивный и старый. На нем в безупречном порядке были разложены пять остро заточенных карандашей, два потрепанных словаря, пресс-папье, лупа, а ниже лежали открытая книга и тетрадь.

   Точно так же текст в тетради был безупречным, ровным и не отклонялся даже на миллиметр. Крохотные иероглифы были выписаны на удивление тщательно. Никаких помарок или исправлений. Все было изящным и миниатюрным.

   – Это роман о Марии?

   Чтобы я не коснулась книги, он удержал мою руку. Неужели потому, что не хотел, чтобы я к ней прикоснулась? Во всяком случае, переводчик сделал это не потому, что ему просто хотелось подержать мою руку в своей.

   – Да, – ответил он.

   – Русский язык кажется удивительным, даже если просто смотреть на него, ничего не понимая.

   – Почему?

   – Мне кажется, что это какая-то шифровка, скрывающая романтические тайны.

   Казалось, он не собирается отпускать мою руку.

   – А что сейчас делает Мария?

   – Она наконец встретилась со своим учителем верховой езды. Потом они поцеловались в углу конюшни, и у него, как всегда, был в руке хлыст. Закусив удила, лошади слабо ржали. Солома шуршала у них под ногами. Свет, проникавший через щели в стенах, бороздил полумрак по диагонали.

   Он притянул меня к себе и поцеловал в губы. И в это мгновение я почувствовала на губах все. Тепло его тела, сухощавость, связанную с возрастом, короче – все.

   Это был спокойный поцелуй. Даже шум волн смолк. Наступила такая глубокая тишина, словно это разверзлась бездна, в которую нам предстояло рухнуть.

   Постепенно его желание начало возрастать. Его руки, лежавшие у меня на плечах, стали бродить по моей спине, а дойдя до бедер, изучали рельеф моих костей. Я не знала, как следует на это реагировать.

   Но мне не оставалось ничего другого, кроме как подчиняться его приказам. День сегодня выдался жаркий, но внутри было холодно. Возможно, причина тут заключалась не в том, что я была голой, но в пагубной атмосфере, пропитывающей этот дом. Одна занавеска на широко распахнутом окне с южной стороны время от времени налетала на другую, но теплый ветерок до меня так и не доносился. Видневшаяся через это окно выкрашенная в белый цвет терраса, равно как и садовая лужайка, и простирающееся совсем рядом море казались мне каким-то далеким пейзажем. В мире остались только мы одни.

   Мужчина схватил меня за волосы и потащил к дивану. Инстинктивно я хотела закрыть лицо руками, но не успела. Уложенные матерью волосы растрепались и ниспадали мне на лицо. Повсюду рассыпались шпильки.

   – Сопротивляться бесполезно. Ясно?

   Его голос доставил мне одновременно удовольствие и боль. Я хотела высвободиться, но не могла пошевелить головой.

   – Отвечай мне.

   – Да, – наконец слабым голосом выдавила я.

   – Громче.

   – Да, я все поняла.

   Я повторила эту фразу несколько раз, пока мужчина не удовлетворился. Потом он достал шнур. С его появлением между нами возникла странная связь, как бы не основанная ни на чем. Шнур был намного более гибким и твердым, чем бечевка для перевязывания пакетов. От него исходил легкий запах какого-то лекарства. Наподобие того, который после окончания занятий витает в кабинете химии. Во всяком случае, это был совсем другой запах, чем тот, который перед смертью исходил от моего деда. Впрочем, чем-то похожим пахло от трубки, через которую желтая жидкость вытекала из его живота.

   От пут, впивающихся в мою плоть, все тело вздулось. Мужчина по-прежнему был одет. С начала и до конца, каждое его движение, каждый жест были безупречными. Его пальцы великолепно вьшолняли свою роль, и мне казалось, что я подвергаюсь какому-то сеансу магии.

   Я не могла даже представить, что он делает с моим телом. Единственное, что я могла видеть, – это отражение в стекле книжного шкафа. Мои руки были связаны за спиной на уровне запястий. Груди стали бесформенными и раздавленными, но соски слегка порозовели, словно мечтая о ласке. Веревка, которой были связаны мои подогнувшиеся колени, проходила через бедра и таз и широко раздвигала мои бедра. Когда я попыталась их сдвинуть, веревка начала давить еще сильнее и впилась в самое потаенное место слизистой оболочки. Свет проникал в те интимные глубины, которые прежде всегда были скрыты во мраке.

   Переводчик все еще не доверял мне, хотя я отказалась от попыток вырваться и исполняла все, что он требовал. Он не мог удержаться от того, чтобы полностью лишить меня свободы.

   – Почему ты дрожишь?

   Он взял меня за подбородок. И этого оказалось достаточно, чтобы заскрипели все мои жилы. Я прекрасно понимала, что ему нужно: чтобы я ответила так, как ему хочется, но мне удалось только выдавить слабую улыбку. Тогда он еще сильнее затянул узел у меня за головой. По всему телу растеклась сильная боль.

   – Извините. – Преодолевая страдания, я наконец смогла выдавить: – Извините. Отпустите меня.

   С малых лет я неустанно повторяла эти слова матери. Я далее не понимала, что они обозначают, и произносила их так, словно плакала. Теперь я наконец узнала смысл этих слов.

   – Умоляю вас. Простите меня. Я больше не буду дрожать. Я буду послушной.

   Мужчина смерил меня взглядом. Он тщательно осмотрел меня с головы до ног, и ни один мускул у него на лице не дрогнул.

   В этой комнате, где все, от этажерки для посуды до покрывала, не говоря уже о бюро и письменном столе, было безупречным и упорядоченным, я оказалась единственной, кто нарушал этот порядок. Моя одежда была разбросана повсюду, а я сама, катавшаяся по дивану, стала здесь каким-то чуждым, инородным телом.

   Мое отражение в оконном стекле напоминало умирающее насекомое. Я была подвешенной курицей в холодильнике у мясника.

   Сойдя с теплохода на берег, нужно было идти по дороге, тянущейся по берегу моря в направлении, противоположном тому, которое выбирают туристы, чтобы добраться до магазинчика, где продавалось все для аквалангистов. Там была маленькая бухточка, рядом с которой он и жил.

   В маленьком домике под зеленой крышей. Лужайка была хорошо ухоженной, недавно покрашенная терраса сияла, а на окнах висели белоснежные тюлевые занавески, но это не спасало от виднеющихся тут и там некоторых признаков запустения в виде паутины. У стен, оконных рам и входной двери вид был весьма плачевный, возможно потому, что на них долгое время попадали морские брызги. Ко входной двери вели бетонные ступени, в которые были вделаны морские ракушки.

   – Осторожнее!

   Он протянул мне руку. Мои ноги, сжатые тесными кожаными туфлями, невыносимо болели.

   Но эта была не подлинная боль. Я даже представить не могла, что рука, поддерживающая меня сейчас, будет точно так же меня ласкать.

   – Какая замечательная комната, – сказала я, присаживаясь на диван. Но я сказала неправду, потому что, едва войдя сюда, почувствовала гнетущую, наступающую на пятки атмосферу.

   – Спасибо, – ответил он, казалось, польщенный. Напряжение, не покидавшее меня всю дорогу от ресторана до киоска с пиццей, наконец спало. Он постоянно улыбался: не думал ли он уже тогда о том, какой первый приказ отдать мне?

   Комната служила одновременно гостиной и кабинетом. Целую стену занимала библиотека. В глубине виднелась маленькая комната, должно быть его спальня, поскольку я заметила там настенное зеркало и кровать. За раздвижной стеклянной дверью, которая была открыта, виднелась кухня. Кухонное оборудование было старомодным, хотя все находилось на своем месте и во всем чувствовалась система.

   Все было строго функциональным, нигде никаких украшений: ни картин, ни вазы, вообще никаких лишних предметов. Но что особенно поражало в этом доме – это безукоризненный порядок. Ни одна книга в шкафу не могла изменить своего места, газовая плита была вычищена сверху донизу, а на тщательно заправленной кровати не было ни единой складки. Однако подобная аккуратность почему-то вызывала ощущение неуютности. Я осторожно переложила на прежнее место подушечку, которая лежала у меня на коленях.

   – Пойду приготовлю чего-нибудь попить.

   Хозяин встал и направился на кухню, где занялся приготовлением чая. Он вернулся с подносом в руках, на котором были установлены разные чайные принадлежности.

   Мне было хорошо видно, как переводчик заваривает чай. Он ошпарил кипятком чашки, засыпал в чайник чайные листья и залил их кипящей водой. Рука, которой он придерживал край подноса, зашевелилась, чтобы налить нужное количество молока в чашки, затем он добавил заварку и проследил, чтобы чай как следует смешался с молоком.

   – Держи!

   Он снял крышку с сахарницы и закончил серию своих движений, поставив передо мной повернутую ручкой наискось чашку.

   Тогда я впервые обратила внимание на изящность движений его пальцев. В них не было никакой силы: они просто представляли собой сочетание старческих пигментных пятен и зерен красоты с ногтями, бледными настолько, что их можно было бы назвать почти великолепными. В то же время, как только его пальцы приходили в движение, они тревожили все, чего касались, и из них исходила какая-то угроза обладания. Я отпила глоток чая. Вдалеке лодка с туристами, собирающимися нырять, пересекала залив. Город был словно затушеван мерцанием волн. Маленькая птичка каштанового цвета опустилась на террасу и тотчас же снова взлетела.


   Интересно, не был ли мужчина разочарован потными завитками моих волос на лобке, следами волосков под мышками, оставшимися после бритья, формой и цветом моего потаенного места, про которое нельзя сказать, является ли оно красивым, моими слишком детскими грудями? Связав меня, не был ли он разочарован, увидев, какой я стала уродливой? Не думал ли он, что ему было бы лучше с той, другой женщиной, несмотря на все ее оскорбления?

   Переводчик снова накрыл меня своим телом. Он не прижимался и двигался медленно, как если бы прекрасно знал, что связь не прервалась, как если бы хотел довести свое удовольствие до апогея.

   Его губы, поползав по моей шее и ушам, засасывали мои губы. Эти поцелуи были совершенно иными, чем те, которыми мы обменивались еще час назад. Одна слизистая оболочка касалась другой, смешивались ароматы сыра и пиццы.

   Его руки играли моими грудями. Из-за того, что они были связаны веревкой, груди стали особо чувствительными, ощущая малейшее прикосновение к ним, и мои соски набухали, готовясь быть зажатыми в его пальцах.

   Он никогда не снимал пиджака. И даже галстука, разве что запонки с манжет. Он выглядел точно таким же, как когда мы встретились впервые у цветочных часов. Полностью изменился только мой внешний вид.

   Он прикасался ко мне только губами, языком и кончиками пальцев, но и этого было больше чем достаточно.

   Он не оставлял без внимания ни одну часть моего тела. Я впервые почувствовала, что у меня существуют лопатки, виски, мочки ушей и анус. Он старательно ласкал их, смачивал своей слюной, касался губами.

   Я зажмурилась. Так я могла острее ощущать, с какой частью тела он совершает постыдные действия. Виниловое покрытие дивана неприятно прилипало к моей спине. Я перестала дрожать, но покрылась крупными каплями пота.

   В какой-то момент он вторгся в мои волосы на лобке. От одной лишь близости его дыхания все мои нервы напряглись. Я разрывалась между ужасом перед тем, что он собирается сделать, и желанием быть истязаемой еще более безжалостно, но он разорвал меня. И из этого разрыва, как кровь, хлынул поток наслаждения.

   Его пальцы раздвигали складки одну за другой. Язык начал кружить вокруг маленького зернышка, таящегося в глубине. Не в силах больше это выносить, я со слезами пыталась от него вырваться. Но его язык не отступал от намеченной цели. И это маленькое, хрупкое зернышко на слизистой оболочке, испугавшись, сжалось.

   Его пальцы на ощупь отыскивали вход в темную пещеру. Наконец они туда пробрались. Волосы на лобке с треском обрывались. Мне страшно хотелось как-то закрыть все эти складки – я боялась, что сейчас лопну от невыносимого наслаждения, но из-за пут, сжимающих мои ноги, не могла даже шевельнуться.

   Пальцы вошли в черное отверстие. Этот мужчина проникал туда, куда сама бы я войти никогда не решилась. Его пальцы вращались в промежутке между двумя стенками теплой плоти.

   – Перестань! – впервые что было мочи прокричала я.

   Он шлепнул меня по обеим щекам. Я перестала кричать, но меня пронзила новая боль. Я подумала о Марии в ее конюшне. Может, учитель тоже бил ее хлыстом?

   Мужчина вытирал о мои щеки пальцы, только что побывавшие в глубине моей пещеры. Мое лицо было измазано чем-то липким.

   – Тебе это нравится? – спросил он.

   Я шевельнула подбородком. Я даже не знала, принимаю я это, отрицаю, или же мне все равно.

   – Тебе это приятно, верно?

   Внезапно он засунул мне в рот четыре пальца. Задыхаясь, я пыталась подавить тошноту.

   – Ну и как это на вкус вместе со слюной? С энергией отчаяния я выкрикнула:

   – Развратник!

   Он снова залепил мне пощечину.

   – Да, очень приятно. Пожалуйста, продолжай. Сделай это еще раз. Прошу тебя.


   Когда я вернулась в «Ирис», солнце уже готовилось погрузиться в море. Был слышен слабый шум льющейся воды: это в разных комнатах принимали душ постояльцы, только что вернувшиеся после купания в море. На выходящих во двор окнах сушились купальники. Кудряшки играющего на арфе мальчика были окрашены лучами заходящего солнца.

   – Что у тебя с прической?

   Мать сразу заметила неладное.

   – Волосы зацепились за мою шляпку, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал естественно.

   – Как они спутаны! И в таком виде ты собираешься сидеть перед постояльцами?

   Она подвела меня к зеркалу и причесала заново, как она делала это по утрам, хотя вечером волосы опять рассыплются, когда я буду принимать ванну.

   Заметила ли она, как таскали эти волосы сегодня днем? Да нет, вроде бы не было никаких причин, чтобы мама догадалась.

   Сегодня я зашла слишком далеко. Я заплыла так далеко в море, что мать уже не могла меня настичь.

   Незадолго до этого я в ванной комнате переводчика изо всех сил пыталась с его помощью причесаться заново.

   – Так не годится. Мама на меня рассердится.

   Я вздохнула.

   – Не огорчайся, это выглядит очень мило, – утешал меня переводчик, словно забыв, что причиной всего был он сам. – Никто и не заметит.

   – Нет, мама маниакально заботится о моей прическе! Ничто не ускользнет от ее внимания, даже шпилька.

   Но, словно забыв, что все это произошло из-за него, он снова утешал меня.

   Также в туалетной комнате были стерты малейшие следы беспорядка: с белой эмалированной раковины и с зеркала, лежавшего на полочке над ней. Старомодный кран, нет горячей воды. Здесь можно только бриться и чистить зубы. Мыло, которым недавно пользовались. Его расческа оказалась слишком маленькой, чтобы подобрать мои длинные волосы. Кроме того, не было масла из камелии, которое бесценно в подобных случаях.

   После того, как мне удалось худо-бедно собрать свои волосы, имевшие тенденцию распадаться, я попыталась изящно их накрутить и уложить в прическу. Не желая мне мешать, переводчик робко протянул руку, чтобы погладить волосы, ниспадающие мне на затылок.

   Он снова стал робким, как если бы мир вдруг изменился. Но я не забыла, каким он был совсем недавно. Я тщательно втыкала шпильки одну за другой и, ощущая накопившееся во мне напряжение, задавала себе вопрос: когда же снова разразится буря?

   – Какая ты хорошенькая, – произнес он, обращаясь к отражению в зеркале. Затем нежно положил руки мне на бедра и обнял меня. Это длилось только короткое мгновение, но это было такое же чудесное ощущение, как когда он облизывал мое связанное тело. Из-за того, что он это сделал, нам было трудно расстаться.

   – Знаешь что? Тебе не нужно носить шляпку. Зачем держать в тени такое очаровательное личико? А какие у тебя чудные волосы!

   Моя мать сказала приблизительно то же самое:

   – Я ведь всегда утверждала, что волосы – это главное. Чтобы приобрести одежду, сумочку, сделать макияж, нужны деньги, а причесаться ничего не стоит.

   Должно быть, постояльцы уже направлялись на ужин. Был слышен звук ключей, которые они клали на стойку, и голоса детей, болтавших всякую чепуху. Мать так сильно потянула меня за волосы, что даже глаза на лоб вылезли. Но не скажу, что это было мне так уж неприятно.

   «Ах, мама, если бы ты знала, что твоя хорошенькая Мари провела сегодня самый безобразный день в своей жизни».

Глава пятая

   Теперь исчезла комбинация, которая была на мне накануне. Я положила ее в выдвижной ящик. Интересно, почему уборщице потребовалось забрать именно ее?

   Это была хорошая комбинация, но кружева на ней уже слишком изношены и не выдержат новой стирки. Но уборщицу это не смущало. Она получала удовольствие от того, что совала нос в мои дела. Интересно, небось она надевала ее потом и с удовольствием рассматривала себя в зеркале, прежде чем прийти на работу в «Ирис»?

   Уборщица тощая, несмотря на то, что много ест. У нее торчащий подбородок, тощие и длинные, как багеты, руки и ноги, и только бока выдаются в стороны. Украденная сорочка вполне подходила для такого тела.

   Сейчас, в разгар сезона, работы в «Ирис» было много. Отель был постоянно забит. Гости то приезжали, то уезжали, накупавшись в море после долгих прогулок по развалинам крепости и всласть поспав на кроватях отеля. Приходящая прислуга появлялась теперь не только днем, но и по вечерам, работы хватало.

   Каждые три дня приходило письмо от переводчика. Его стиль и почерк были всегда одинаковыми. В своих письмах он был совершенно иным, чем в тот день. Вспоминая все, что происходило у него дома, я с удовольствием читала гладкие и сдержанные фразы.

   Прочитав письма, я смешивала их с мусором в корзинах клиентов, который потом сжигали в специальной печке на заднем дворе. Я была бы рада их сохранить, но во всем отеле не было такого потайного места, где их не нашла бы мать, откуда не украла бы служанка.

   Чем больше у нас было работы, тем труднее становилось мне выкроить свободную минутку за столом конторки. Стоило матери только меня увидеть, как она сразу же давала какое-нибудь поручение, да и отдыхающим вечно что-нибудь требовалось. То лед, чтобы освежить кожу, то вода не текла, потому что трубы забиты песком, то в комнатах было слишком жарко, а еще эти беспрерывно подъезжающие такси… Несмотря на все попытки удовлетворить просьбы постояльцев, всегда находился кто-нибудь недовольной. Я молча выслушивала претензии.

   Я считала важным хранить молчание. Таким образом, тайна, принадлежащая мне одной, оказывалась в еще большей безопасности.

   Вскоре после полудня я поднялась, чтобы сменить полотенца в ванной комнате номера 202. В этой комнате проживала молодая пара с младенцем. Они только что ушли на пляж искупаться.

   Их большой раскрытый саквояж был забит бумажными пеленками, маленькими баночками с детским питанием, грязными носками и салфетками для снятия грима. Пустая бутылочка каталась по ночному столику, где было рассыпано сухое молоко. Из соображений экономии детскую кроватку установили все в том же крохотном номере, так что там практически некуда было ступить. Занавески выгорели от жгучего солнца. Бумажные обои в некоторых местах отклеились.

   Я уже собиралась повесить в ванной комнате только что полученные из прачечной полотенца для лица и для тела и тут вдруг вспомнила, что именно в номере 202 останавливался переводчик. Правда он ушел глухой ночью и не спал там.

   Интересно, делал ли он с этой женщиной то же самое, что со мной? Вроде бы у него не было с собой никаких вещей, но не мог ли он спрятать куда-нибудь свою странную веревку? На какой кровати – на правой или на левой – лежала женщина? Или, возможно, из-за тесноты все происходило на полу?

   Эта женщина была полнее меня. Веревка без труда впивалась в ее тело. И сейчас в этой комнате, где младенец сосет молоко из бутылочки, оставался смешанный запах духов и пота. Проститутка прекрасно играла свою роль и издавала стоны наслаждения. Я могла с точностью представить себе движения ее губ, языка и пальцев.

   Я была не единственной, кому переводчик дарил свою благосклонность. Я впервые это осознала и начала ревновать его к этой женщине.

   Я повесила полотенце и закрыла дверь ванной комнаты. Затем бросила в мусорный ящик валявшиеся на полу кусочки бумаги, присела на край кровати и достала письмо, которое только что получила.

...

   …Мое сердце начинает ускоренно биться, как только я вспоминаю тебя, – поднимающуюся по лестнице с вделанными в нее ракушками, пьющую чай из этой чашки, смотрящую в зеркало на туалетном столике. Когда по утрам я бреюсь, то и сам не замечаю, как моя рука замирает и, покрытая пеной для бритья, начинает ласкать зеркало.

   Если бы в такие моменты меня кто-нибудь увидел, то наверняка принял бы за безумца. Возможно, у кого-то я даже вызвал бы отвращение. Но несчастные люди с трудом верят в чудеса. Разве можно строго судить человека, на которого накатило чудесное чувство радости именно во время бритья?

   Когда нас не пустили в ресторан, я пришел в отчаяние от мысли, что могу потерять тебя, а не роскошный обед. Именно это привело меня в ярость.

   Надо же, та женщина присутствовала при нашей первой встрече. И она снова появилась на сцене во время нашего первого выхода в свет.

   Внешне моя жизнь ничуть не изменилась. Я встаю в семь утра, в течение трех часов утром и два часа пополудни занимаюсь переводом. Закончив работу, я гуляю по острову, отдыхаю во время сиесты, готовлю ужин. Я ложусь спать в одиннадцать вечера, и за весь день меня никто не навещает: ни почтальон, ни торговцы, ни налоговый инспектор.

   Однако каждый момент этой моей, кажущейся такой унылой жизни заполнен счастьем оттого, что я могу прикоснуться к тебе. В то же время я страдаю от не покидающего меня чувства тревоги.

   Я задаюсь вопросом: что будет со мной, если ты вдруг погибнешь, скажем, под колесами машины, если ты, не произнеся ни слова, даже не улыбнувшись, исчезнешь из этого мира. И мне становится страшно. Может быть, цветочные часы, отель «Ирис», девушка по имени Мари не существуют… Этого я боюсь больше всего на свете. Чем сильней мои чувства к тебе, тем больше я страдаю. Чем больше я терзаю себя безосновательными предположениями, тем больше я отдаюсь бесконечной радости любить тебя.

   Мари, умоляю, существуй в том мире, где есть я. Наверное, тебе такое мое желание покажется странным? А может быть, это даже тебя рассмешит? Но в данный момент мое самое страстное желание – чтобы ты существовала…

   – Ну, и что же ты тут делаешь? – спросила уборщица, просунув голову в приоткрытую дверь.

   – Ничего особенного. – Я вскочила от удивления. Лежавший у меня на коленях конверт упал на пол.

   – А все-таки?

   – Я забыла сменить полотенца.

   Я подняла конверт, в который успела вложить письмо, но чем больше я волновалась, тем хуже у меня все получалось.

   – Я в этом сомневаюсь. Странно, что, переменив полотенца, ты сидишь на кровати с таким мрачным лицом. В чем причина, в этом письме?

   Она протянула руку к конверту с неискренней улыбкой.

   – Перестаньте!

   Я хотела поглубже засунуть письмо в карман. Уборщица схватила меня за запястья, совершенно не заботясь о том, что мне больно.

   – Разве я не просила вас прекратить?

   – Здесь что-то нечисто, девочка. Да ты сама не своя. Ну-ка, не будь жадиной. Позволь мне тоже немного почитать. Ты же не хочешь неприятностей?

   Мы боролись в маленькой комнатке. Бумажные салфетки были разбросаны, бутылочка для молока свалилась на пол. Уборщица вырвала у меня письмо, подняла его достаточно высоко, и на губах ее заиграла слабая саркастическая улыбка.

   – Вот, значит, что… «Дорогая Мари, я надеюсь, что ты не простудилась… Мари, я счастлив в тот момент, когда пишу эти слова…» Но это же любовное письмо! – воскликнула она.

   – Вообще-то очень непорядочно – читать письма, адресованные не вам.

   – Ты сама во всем виновата: не надо было прятаться, чтобы увильнуть от работы. Итак, кто же он? Судя по почерку, он уже не первой молодости. Правда? Так, а это что? Женское имя на конверте? Это еще подозрительнее. Ну что же, избитый прием любовников.

   – Хватит! Прекратите!

   – Теперь я понимаю, что ты придумала. Твоя история о переписке с пожилой дамой – чистое вранье, верно? Вне всяких сомнений, это – мужчина. Итак, где и когда вы познакомились? Давай, выкладывай мне все.

   Она просто подскакивала на месте, как если бы это ее страшно забавляло.

   – Это вас не касается.

   – О таком серьезном деле я обязана рассказать твоей матери. Этот вопрос касается твоего воспитания, а я отношусь к тебе, как к собственной дочери. Когда твоя мать об этом узнает, поверь мне, она поднимет шум.

   – Верните лучше мою комбинацию, – сказала я.

   Внезапно прежнее довольное выражение исчезло с ее лица. В комнате воцарилось молчание.

   – Все равно она вам велика.

   Уборщица пристально смотрела на меня недобрым взглядом:

   – О чем ты говоришь? Этот ребенок говорит странные вещи.

   Голос ее слегка дрожал.

   – Не делайте вид, что ничего не знаете, – продолжала я, не обращая на нее внимания. – А компас, платок, чулки, нижняя юбка? А моя инкрустированная перламутром шкатулка? Верните мне все это.

   Слова выскакивали совершенно естественно, хотя мне казалось, что я давным-давно про все это забыла. Уборщица молча покусывала губы.

   – Мне не составит труда поговорить с матерью, и она тут же выставит вас за дверь. А если рассказать всем, что вы клептоманка, вас никто не примет на работу. Вам даже не дадут больше заказов на шитье.

   – Неужели?

   Она пожала плечами, обиделась и, прежде чем выйти из комнаты, швырнула письмо на пол.

   Я его смяла, потом, как обычно, сожгла на заднем дворе.


   Во время летних каникул в школьном дворе не было не одного кота, вообще двор был пустым. Небо над велосипедной стоянкой постепенно окрашивалось в красный цвет, а лучи заходящего солнца наискось проникали в кабинет естествознания. Десяток ровно выстроенных школьных парт, черная доска, склянки с химикатами, его профиль – все купалось в одноцветных лучах света.

   – Как вы встретились с этой женщиной?

   – Она поджидала клиентов на обочине дороги. Поэтому я к ней и обратился.

   – А как вы поняли, что она проститутка? Они же не вешают табличку на шею.

   Переводчик вскинул голову, на губах появилась неловкая улыбка.

   – Конечно, я сразу это понял. Видишь ли, вокруг них возникает особая атмосфера. Такие женщины, как она, всегда ищут мужчин. Они и существуют исключительно для этого.

   Проникнуть в кабинет естествознания не составило особого труда. Мы прошли через маленькую калитку напротив главных ворот. Замок служебного входа был сломан, как в те времена, когда я еще ходила в школу. Потом нужно было обогнуть бассейн, пройти через площадку для стрельбы из лука и теннисный корт, прежде, чем подняться по черной лестнице и пройти мимо кабинета музыки до кабинета естествознания, он находился в самом конце коридора на втором этаже. Мы не слышали по дороге никаких звуков и ни с кем не столкнулись.

   После нашего тайного свидания в его маленьком домике мы намеревались расстаться на причале. Но грусть расставания казалась нам непреодолимой. Я не могла решиться первой проявить инициативу и отпустить его руку. Поэтому в ожидании ближайшего катера мы бродили по городу, пока наконец не оказались в школе.

   – Иногда со мной происходят ужасные вещи, – продолжал переводчик. – Бывает, что, закончив работу, я сажусь на катер, чтобы добраться до города и отправить ее заказчику по почте. Это может быть все что угодно – буклет, рекламирующий диетические добавки на основе осетрового жира. Какой-нибудь клочок бумаги, на котором корявым русским языком говорится, что ежедневное принятие десяти таблеток этого средства увеличивает скорость кровообращения и способствует детоксикации печени. Прежде чем бросить письмо в почтовый ящик, я покупаю марки и наклеиваю их на конверт. В тот момент, когда я слышу легкий звук падения письма на дно почтового ящика, меня охватывает страх.

   – Легкий звук падения? – повторила я, как эхо.

   Переводчик пододвинул к себе спиртовку, которая стояла на столе. Она безупречно подходила к внутренним изгибам его руки. Совершенно прозрачная, а фитиль можно подкручивать по желанию.

   – Не подумай, что я печалюсь оттого, что одинок. Я живу с этой грустью уже давно. Нет, это нечто совершенно иное: ощущение того, что я тоже бесшумно исчезну, меня засосет куда-то через щель в атмосфере. С ошеломляющей скоростью, которой ничто не может противостоять. И тому, кого туда утащило, уже невозможно вернуться назад. Мне это хорошо известно.

   – Возможно, это и значит – умереть?

   – Нет, это совсем иное. Меня затягивает в эту невидимую ткань, как если бы я был единственным человеком, заслуживающим подобного наказания. Даже смерть мне не суждена: я обречен вечно скитаться по окраинам мира. И никто не заметит моего исчезновения. И уж, конечно, никто обо мне не взгрустнет. Может быть, единственным, кто будет меня разыскивать, так это импортер, который доверил мне работу про осетров и теперь захочет заплатить за мой перевод. Но он быстро успокоится: ведь гонорары переводчиков такие скромные.

   Когда он обращался к своему отражению в стеклянной спиртовке, его голос перешел в бормотание. Когда он шевелил рукой, его лицо покачивалось вместе со спиртом.

   – Чтобы избавиться от этого страха, я и плачу женщинам. Мое погружение в физическое желание позволяет мне уверовать, что я всегда пребываю там. А рано утром на следующий день я сажусь на первое судно. Я выбрасываю листки черновика с переводом об осетрах, промокашку, буклет – все. И в этот момент я знаю, что наконец вышел из кризиса.

   Я покачала головой. Я не совсем поняла, что именно он хотел сказать, но мне не хотелось нарушить хрупкую атмосферу, царящую в кабинете естествознания. Переводчик облегченно вздохнул, словно отчетливо видел, как отдаляется от него этот кризис.

   Было время штиля, и ветер с моря перестал дуть. Все смолкло: листья деревьев, знамя школы на макушке столба, сетка футбольных ворот.

   Мы прошли в подсобку, примыкающую к кабинету естествознания. Там были установлены высокие стеллажи, тонущие в душном полумраке. Чего на них только не было: флаконы, горелки Бунзена, ступки, асбест, весы и гирьки, таблица химических элементов, проектор для диапозитивов, скелет на шарнирах, пробирки, микроскопы, заспиртованные насекомые… Мы шли по проходу. Там сильно пахло лекарствами. Это напомнило мне о шнуре, которым он меня связывал.

   – Ты меня презираешь? – спросил переводчик.

   – Нет, – ответила я. – Я знаю, что просто младенец по сравнению с женщинами, которые продаются за деньги. Подобного рода клиентки часто проходят к нам в «Ирис».

   Булавка выпала, и жук-дровосек свалился на дно стеклянной коробки. Его задние лапки отделились, а усики сломались.

   – А с женщинами, которых вы покупаете за деньги, вы делаете то же самое, что и со мной?

   – Это невозможно сравнивать. – Он несколько раз покачал головой. – Мари…

   Мне нравится, когда он шепчет мое имя. Когда переводчик его произносит, в его голосе слышится удивительный акцент.

   – Тебя невозможно сравнивать ни с какой другой. В тебе все особенное: от ногтей до волос.

   Я не знала, что ответить. Мне хотелось только одного: слышать, как он повторяет мое имя. Мне не нужны были никакие другие слова. Я машинально вытаскивала и закрывала ящики этажерок. И слышала, как за моей спиной дребезжат пипетки.

   В тот день я лежала связанная на кровати. У нее были железные спинки, к которым удобно крепить запястья и лодыжки.

   Переводчик разрезал мою комбинацию портновскими ножницами. Их концы были ужасно острые, блестящего черного цвета. Он несколько раз щелкнул ими в воздухе, как бы проверяя, хорошо ли они наточены, и оценил их звучание.

   Ножницы поползли вверх от моей раздвинутой промежности. От одного только их прикосновения моя комбинация поддалась, не оказав даже малейшего сопротивления.

   Ножницы лежали у меня на животе, в самом его низу. Холодный разряд пробежал по всему телу, отчего я растерялась. Ему было достаточно сделать малейшее движение пальцами, чтобы ножницы пронзили мой беззащитный живот. Кожа приподнимется, выступит подкожный жир, и простыня, несомненно, обагрится кровью.

   В мозгу неслись предчувствия ужаса и боли. Возможно, переводчик убил свою жену точно таким же способом?

   Чем больше конкретизировались мои предчувствия, тем сильнее меня охватывало яростное чувство наслаждения.

   В эти моменты я точно знала, что со мной станет. Мое тело увлажнилось.

   Мужчина спокойно спустил бретельки с моих плеч. Прекрасно понимая, что это бесполезно, я не прекращала шевелить руками и ногами, пытаясь освободиться от пут. Пружины кровати скрипели, и глухой звук возбуждал его еще больше. Моя комбинация, превратившись в жалкую тряпку, соскользнула на пол. Таким образом я лишилась уже второй комбинашки.

   – Последний катер скоро отплывает, – сказала я. Вдалеке раздался гудок. Мы, как всегда, оттягивали миг расставания. У нас не было другого средства вырваться из печали. Наши тела помнили, как лучше всего создать промежуток между нами.

   Мы крепко заключили друг друга в объятия. Так мы всегда пытались продлить последние мгновения. У нас не было иного способа вырваться из печали. У нас не было иного способа упразднить существующий между нами промежуток. Наши щеки соприкасались, каждый чувствовал на своих веках дыхание партнера.

   Корсаж прилип к влажной спине, поскольку комбинации на мне уже не было. Путы оставили на моих запястьях красный след.

   – Ну почему каждому непременно нужно возвращаться на свою сторону?

   – Я тоже этого не понимаю…

   Он несколько раз покачал головой.

Глава шестая

   Мне становилось все труднее увиливать от работы. Не могла же я бесконечно ссылаться на «богатую старую даму». Да и мать теперь не так уж воодушевлялась при слове «богатая», как вначале. Когда она поняла, что не получает от этого никакой реальной выгоды, несуществующая «старуха» превратилась для нее просто в обузу.

   – Что заставляет тебя заниматься этой старухой? Много тебе от нее пользы? Похоже, она просит тебя приходить лишь для того, чтобы разгонять ей скуку. А у меня из-за этого, между прочим, начались неприятности: ведь сейчас в отеле особенно много работы. Лучше бы старуха от тебя отстала.

   Об отпуске не приходилось даже и мечтать, потому что «Ирис» работал круглый год. Когда я сидела за стойкой регистрации, мать ругала меня, даже если я просто выходила купить мороженого.

   – Из-за такой ерунды можно потерять клиента, – укоряла она меня, отбирала тающее мороженое и выбрасывала его в мусорное ведро. Чтобы выйти из дома, важно было выбрать правильный момент, то есть такой, когда мать была в хорошем настроении, и вежливо отпроситься. Главное – не нарушить ее распорядок дня. Мама в первую очередь думала о своих собственных интересах, даже если речь шла просто о том, чтобы посидеть в баре с подругами по студии танцев.

   Впрочем, до последнего времени мне и некуда было особо выходить из дома. Разве что посмотреть футбольный матч, вернуть взятую напрокат видеокассету или купить гигиенические прокладки.

   Но сейчас все изменилось. Я была готова пойти даже на грязную ложь ради того, чтобы сдержать данное переводчику обещание.

   – У меня болит зуб.

   Я решила прибегнуть к этой лжи во время завтрака, в присутствии нашей служанки. Мне казалось, что при ней все пройдет более гладко.

   – Можно мне пойти к зубному?

   – Какой у тебя зуб болит?

   – Правый коренной.

   – И сильно болит?

   – Ужасно.

   – Достаточно пожевать листья хоиттуинии, и все пройдет.

   – Такой примитивный способ лечения не поможет. Мне кажется, что от боли у меня разваливается подбородок.

   – Завтра будет в парке праздник. Все номера в отеле заказаны семейными парами с детьми. Самое неподходящее время для зубной боли. Что же делать?

   Мать продолжала сокрушаться. Я жевала бутерброд с огурцом на левой стороне челюсти. Наша уборщица разом запихнула в рот двойной сэндвич и запила его пивом. Она не сказала ни слова по поводу моего визита к зубному. Чтобы не встречаться со мной глазами, она смотрела на рассыпанные по скатерти хлебные крошки.

   – Извините, если вас расстроила, – сказала я ей.

   – Ах, – вздохнула уборщица, всяко давая мне понять, что она не в духе.

   – Кстати, недавно я видела у вас симпатичную шкатулку, отделанную бисером. Не могли бы вы мне ее показать? – спросила я. Я сказала это, чтобы уборщица поняла: наше соглашение остается в силе.

   Она залпом выпила свое пиво и бросила банку в мусорный ящик. Та упала со страшным шумом.

   – При себе шкатулки у меня нет.

   – Очень жаль.

   Я взяла бутерброд и съела только лежавший на нем сыр. Уборщица закурила, а мать громко рыгнула.

   Из-за плохой вентиляции в кухне было душно. Стоявший на холодильнике вентилятор гонял только тепловатый воздух. Все постояльцы были на пляже, и в опустевшем отеле особенно отчетливо слышался неприятный треск цикад во дворе. Солнце посылало свои лучи на спину юноши, играющего на арфе, отчего он выглядел еще более удрученным, чем обычно.

   В тот вечер у стойки регистрации случился небольшой инцидент. Один из постояльцев, вернувшись в отель, спьяну погладил мою грудь.

   – Не смейте! У вас липкие руки!

   Постоялец противно захохотал.

   Какое-то мгновение я даже не понимала, что он делает. Он собирался положить ключ на стойку, и вдруг его рука потянулась к моей груди. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл этого жеста. Боже, до чего же мне вдруг стало противно.

   Я бросила ключ и заорала. Потом несколько раз потерла грудь, словно пытаясь стереть следы пальцев пьяного постояльца. Видя это, он захохотал еще сильней.

   – Милая девушка, ну чего же ты так перепугалась! Ведь у меня и в мыслях не было ничего дурного. Просто ошибочка вышла. Ошибка.

   Пошатываясь, он опустил локти на стойку и уставился на меня налитыми кровью глазами. Почувствовав запах перегара, я снова начала кричать что есть мочи.

   Моя мать сразу же вышла из комнаты. Другие постояльцы высунули головы из дверей. Точно такой же гул я слышала раньше, в ту ночь, когда в номере 202 останавливался переводчик.

   – Что здесь происходит?

   – Почему такой шум? Вы что не понимаете, что своим криком всех перебудили?

   Каждый говорил то, что ему приходило в голову. В ту ночь я слышала точно такие же фразы.

   Мой крик перешел в слезы. Не прекращая рыдать, я скорчилась в узком пространстве под стойкой. Я и сама прекрасно понимала, что не следует придавать происшедшему большого значения. Просто пьяный человек ошибся. Подняв сильный крик, я ничего этим не добилась.

   – Хм… Девушка не понимает шуток. Как она побледнела! – раздался голос обиженного постояльца.

   – Прошу ее извинить. Ведь она еще совсем ребенок. Дочка просто немного испугалась. Я с ней поговорю. Прошу вас, не обижайтесь. Отправляйтесь все отдыхать и извините нас за переполох.

   Мать пыталась исправить положение, демонстрируя чрезмерную любезность.

   – До каких пор ты будешь скулить? Он ведь только прикоснулся к твоей груди, правда? Он же не собирался тебя насиловать! У тебя же ничего не болит, не чешется. Как будто бы на тебя просто села муха, верно? Завтра я хорошенько с ним поговорю, и мы получим денежную компенсацию.

   Под столом скопилась пыль, в которой лежало какое-то мертвое насекомое. У меня мгновенно покатились слезы. Я и сама не могла понять, почему плачу. После того как пьяница и другие гости удалились в свои комнаты, стало совершенно тихо. Только мать продолжала что-то ворчать.

   Я подумала, что, наверное, плачу оттого, что хочу увидеться с переводчиком. Мне не терпелось с ним встретиться, чтобы ощутить тепло его кожи. Я просто не могла дождаться того мгновения, когда, при виде меня, на его обычно бесстрастном лице появится слабая улыбка. Мне так хотелось в одиноком доме на острове провести наш с ним тайный ритуал, повинуясь его приказаниям. Хотя завтра все эти желания должны были исполниться, подобная перспектива не приносила мне ни малейшего утешения.

   Уборщица меня предала. Утром она не появилась в назначенный час в отеле.

   – Должно быть, вчера переела, и теперь у нее болит живот, – сказала мать.

   – Как же я смогу пойти к зубному? – робко спросила я.

   – Разве нельзя сделать это завтра или послезавтра? Во всяком случае, сегодня ты пойти точно не можешь, это исключено. У нас полный отель постояльцев. Ну как можно доводить себя до расстройства желудка в самый разгар сезона! Просто безобразие!

   Ни завтра, ни послезавтра меня не устраивали. Во что бы то ни стало я должна была прийти к цветочным часам сегодня. Мне хотелось закричать это, однако пришлось молча выслушивать слова матери.

   – Давай-давай, поторапливайся, а когда закончишь накрывать в столовой, придешь помогать мне заправлять постели, хотя бы в одной комнате.

   Как всегда, приказания матери нагоняли на меня хандру. Мне казалось, что меня избивают и унижают.

   После завтрака я мыла посуду. Выбрасывала недоеденные ломтики ветчины, мыла испачканные йогуртом ложки и выливала остывший кофе.

   Сейчас постояльцы опять начнут собираться в столовой. Первыми появились женщина с могучей грудью в бюстгальтере и шортах и юноша в солнечных очках. Я поспешно вымыла руки. Они заказали кофе-эспрессо и чай с лимоном. Когда я сказала, что есть только кофе-американо, женщина надула губы, а мужчина фыркнул. Я достала из холодильника лимон, который только что туда положила, и нарезала его ломтиками.

   Потом они заныли: «У вас нет конфитюра из черники? Сыр слишком твердый, подогрейте еще раз тосты, а ножи слишком грязные…» И все это залпом, на едином дыхании.

   Грязная посуда была горкой свалена в мойке. На чашке, из которой пила женщина, остались следы ее розовой помады. Сколько я ни терла чашку губкой – помада не отмывалась.

   Выезжающие гости сгрудились в холле. Я слышала, как мать трижды меня позвала: «Мари, Мари, Мари!» Хотя было еще рано, но утренняя свежесть уже исчезла, и гости раздраженно звонили в колокольчик на стойке. Я швырнула испачканную помадой чашку в помойное ведро, и она раскололась со слабым звуком. Держу пари, наша уборщица наверняка выдумала себе болезнь. Она догадалась, что сегодня я буду ждать почтальона, и решила мне помешать. Возможно, она затаила на меня злобу за то, что я подняла перед матерью вопрос о шкатулке с бисером. Хотела ли она таким образом меня наказать? Или ей просто доставляло удовольствие делать все мне назло?

   У меня не было способа отменить свидание. Дома у переводчика нет телефона. Любыми способами мне нужно успеть к двум часам. Я была готова сделать все, что только пожелает этот человек.

   После того как поток постояльцев схлынул, я решила тайком от матери снова позвонить уборщице.

   – Как ваш живот? – спросила я.

   – Спасибо за беспокойство, – ответила она, как мне показалось, с уверенностью человека, успешно выигравшего сражение.

   – Надеюсь, вы не пьете слишком много пива?

   – А почему бы и нет? В такую жару это объяснимо.

   – Мама недовольна.

   – Она из тех людей, которые вечно всем недовольны.

   – Зачем вам понадобилось притворяться больной?

   – Притворяться больной? – Уборщица рассмеялась, словно сочла мои слова смешными. – Перестань говорить глупости! Зачем мне лгать, чтобы не пойти на работу? Я ведь этим зарабатываю себе на жизнь.

   – Не делайте вид, что не понимаете.

   Мать выключила пылесос, и внезапно стало тихо. Я приблизила трубку к губам и прикрыла ее ладонью:

   – Я разгадала ваш замысел. Вы хотите таким способом задержать меня в отеле, чтобы я не могла пойти к зубному.

   – Какие глупости ты говоришь. При чем тут я? Ты собиралась пойти к зубному, но не пошла, а меня это не касается. Дантист – это дантист. Просто дантист.

   Я услышала в телефонной трубке звук размешиваемого льда: она что-то пила. Как всегда, уборщица была занята жадным поглощением пиши, причем даже не пыталась это скрывать.

   – Почему ты решила, что я притворяюсь больной? У меня действительно болит живот. Причем настолько сильно, что я не могу убирать комнаты. И между прочим, твоя мама разрешила мне сегодня остаться дома.

   Должно быть, уборщица говорила с набитым ртом, и мне иногда было трудно разобрать слова, которые она произносила, но я решила не обращать на это внимание и решительно сказала:

   – Чтобы в половине второго вы появились в «Ирисе»!

   – Извини, но это невозможно.

   – Вы поняли? В половине второго! Не позднее!

   – Отстань, пожалуйста!

   – Если вы не придете, я все расскажу матери. Я вас уже один раз предупреждала! Вы потеряете деньги не только за этот пропущенный день, но и за всю оставшуюся жизнь.

   Гудение пылесоса возобновилась. А на другом конце провода воцарилось молчание. Я боялась, что уборщица скажет, что если я хочу ее разоблачить, то на здоровье. А она тогда откроет тайну моих встреч с каким-то мужчиной. Надеюсь, она еще не знала, каким странным человеком считают в городе моего любовника.

   «Все в порядке, все в порядке, – повторяла я про себя. – Поскольку все письма я сожгла, улик не осталось. А то, что сделала уборщица, является преступлением. Я знаю, где она хранит украденную шкатулку. А если заставить ее раздеться, то можно будет обнаружить еще и мою комбинацию».

   Чтобы нанести решающий удар, я сказала в молчащую трубку:

   – Надеюсь, вы понимаете, что вам грозит, если вы не придете через полчаса?

   День выдался утомительный и заполненный работой. Я не успела даже пообедать. Мне нужно было вымести песок с ковров во всех комнатах, а мать только раздраженно кричала на меня. Не успевала я закончить уборку, как прибывали очередные постояльцы. Звонили разные люди: из страховой компании; из общества по предоставлению внаем декоративных растений; из туристических агентств; преподаватель из школы танцев; клиенты, отменяющие свои заказы; клиенты, бронирующие места; заблудившиеся постояльцы… Вдобавок еще постояльцы жаловались, что все туалеты на третьем этаже засорились и в отеле стоит ужасная вонь. Они требовали немедленно их прочистить, как будто это так просто сделать. Меня осаждали недовольные клиенты, которые не могли попасть к себе в номер. И при этом все выливали на меня накопившееся раздражение, словно это я была виновата и в том, что по номерам разливается дурной запах, и в том, что кто-то порезал о скалу ногу. Причиной засорения канализации оказались застрявшие в унитазе трусики женщины из 301-го номера. В этом номере жила супружеская пара, которая утром требовала кофе-эспрессо. Трусики были неприличной формы, совершенно в стиле этой женщины. Смытые грязной водой, они сбились в комок и застряли где-то в глубине унитаза.

   Время приближалось к половине второго. Наверное, переводчик уже отплыл с острова? Наверное, он уже поднялся на катер? Небось, опять он в своей накрахмаленной рубашке, с туго затянутым галстуком, который он носит всегда, даже в такую страшную жару. Я не сводила глаз с часов. Извиняясь перед гостями, думала только о переводчике.

   Уборщица так и не пришла. Каждый раз, слыша у служебного входа какой-то шум, я выглядывала во двор. Но это просто возились бездомные кошки.

   – Ах! Как я проголодалась! Больше не могу! Приготовь нам что-нибудь, – сказала мать.

   Я прошла во внутреннюю комнату и разогрела карри из банки. Но едва начала есть, стоя у входной двери, прибыли очередные клиенты. Пока я ходила к стойке регистрации, а потом поднималась показать комнаты, мой карри совершенно остыл.

   Минутная стрелка часов перешла за половину второго. Уборщица так и не появилась. Может, она хочет за что-то проучить меня? Даже если бы я прямо сейчас побежала, то все равно к назначенному времени не успеть. Я с трудом запихивала в горло остатки остывшего карри.

   – Ты разве не видишь, что скатерти на столах грязные? Если их прямо сейчас постирать и развесить, то к завтрашнему утру они высохнут.

   Набив живот, мама не успокоилась. Она хлопнула дверью и поднялась на третий этаж посмотреть, что там происходит.

   Я взялась за скатерти. Погрузила их в отбеливатель, чтобы отошли пятна от масла, конфитюра и апельсинового сока. Потом накрахмалила и отжала скатерти в стиральной машине. Когда я развешивала их в узком дворе, там кишмя кишели комары. Три скатерти я повесила на верхнюю перекладину и четыре на нижнюю, следя за тем, чтобы они не перекосились, а потом, с промежутками в двадцать сантиметров, закрепила их прищепками. Тридцать или десять сантиметров не годятся.

   Я и сама не понимала, почему не бросила эти скатерти и не полетела на встречу с переводчиком, почему я должна так дрожать перед матерью? Мне была невыносима сама мысль о том, что мы с ним не встретимся или что мать все узнает. Воздух вокруг меня становился все более разреженным, и я почувствовала, что уже не могу дышать. Но вот если бы уборщица сейчас пришла, этого было бы вполне достаточно для того, чтобы я почувствовала себя хорошо.

   Мне было больно смотреть на часы. Стрелки безжалостно показали сначала два, а потом три часа. Моя ненависть к уборщице все возрастала.

   На самой чистой скатерти вырисовался силуэт переводчика. Он стоял на площади перед юношей, играющим на аккордеоне под лучами палящего солнца. Монетки блестели в футляре аккордеона. Отдыхающие не обращали никакого внимания на грустную мелодию. Переводчик был единственным, кого захватывала эта музыка.

   Время от времени он посматривал на часы. Слегка наклонив голову, прищуривался, пытаясь рассмотреть, не бегу ли я по берегу моря. Хотя улицы были заполнены народом, единственный силуэт, который он не мог там увидеть, был мой. Переводчик попеременно посматривал то на наручные часы, то на цветочные. Словно бы его часы могли остановиться. В голове у него крутились разные мысли: «Может быть, Мари перепутала день? Может, не получила мое письмо?» Переводчик вновь и вновь прислушивался к звукам аккордеона.

   Я изо всех сил растягивала скатерти, чтобы убрать с них морщины. Мне не хватало мужества посмотреть на часы. Несомненно, переводчик уже устал от ожидания и вернулся на остров. Я желала только одного – чтобы он не подумал, будто я его разлюбила. Я присела на корточки перед рамой для сушки белья.

   Со вчерашнего дня моя печаль все нарастала. И каждый раз, когда у меня в памяти всплывала его фигура, вместо радости влюбленности на меня навалилась грусть.

   Интересно, сколько времени я просидела неподвижно? С кухни донесся голос матери. Шум расставляемой посуды, грохот передвигаемых стульев, звук шагов, чей-то приглушенный смех. Это была уборщица: она наконец пришла.

   Я вытерла лицо висевшей передо мной скатертью и побежала в кухню.

   – И как вы себя чувствуете?

   – Я полдня ничего не ела и теперь чувствую себя лучше.

   – Не перенапрягайтесь!

   – Я решила все-таки прийти посмотреть, как идут дела.

   – Как я рада, что вы мне поможете, сегодня такая суматоха.

   Разговаривая с матерью, уборщица завязывала поясок своего передника. Мы только один раз встретились глазами, когда я подстерегла ее у входа в кухню. Уборщица дала понять, что сдержала свое обещание, и мне не оставалось ничего другого, как простить ее.

   – Мама, я постирала скатерти. Теперь, когда меня подменит тетя, могу я ненадолго сходить к зубному? Не упускать же такой случай, – выпалила я на одном дыхании и, даже не взглянув на уборщицу, выскочила на улицу.

Глава седьмая

   – Я выгляжу ужасно… Не смейтесь! – Я поправила съехавшую застежку на сандалии и стряхнула пыль с юбки.

   – Что-нибудь случилось? – спросил переводчик.

   – Нет, просто мне всю дорогу пришлось бежать.

   Голос звучал не слишком приятно, поскольку я не могла восстановить дыхание. Блузка пропиталась потом, спереди юбка, намокшая во время стирки, еще не просохла, на ногах – красные пятна от комариных укусов.

   – Глупости, сейчас ты выглядишь еще лучше, чем обычно.

   Он обнял меня за плечи, помогая восстановить дыхание.

   «Вот, наконец-то», – подумала я. Именно этого жеста я ждала всем сердцем.

   На площади еще царило оживление, но солнце начало клониться к закату. Цветочные часы наполовину оставались в тени. Каменная облицовка вокруг развалин замка стала потихоньку исчезать под набегающими волнами.

   – Извините меня: я опоздала на три часа. Вы так долго меня ждали?

   – Ничего страшного!

   – Я не могла вырваться из дома. Мне так хотелось прилететь к вам. Я просто сходила с ума.

   – Ты не наделала никаких глупостей, чтобы выйти из дома?

   – Я сказала, что иду к зубному. Поэтому у нас остается время только на то, чтобы запломбировать больной зуб.

   – В таком случае, пойдем к зубному, – туда, где будет полно народа.

   Его лицо было мрачным из-за того, что пришлось так долго ждать в такую жару. Однако, несмотря на палящее солнце, переводчик даже галстука не ослабил.

   За пределами своего острова он ко мне не приставал. И был робким и покорным. А в комнате, заполненной книгами на русском языке, мне ничего не дозволялось брать.

   Когда мы свернули на улочку, отходившую от побережья, шум волн быстро начал отдаляться. По обе стороны тянулись лавочки с разными диковинками, продовольственные магазины, красивые, но маленькие, по сравнению с «Ирисом», гостиницы, фотоателье, в которых проявляли пленки. У входа в ресторанчики были вывешены незамысловатые обеденные меню. По улице неторопливо прохаживались возвращающиеся с моря туристы, подставляя прохладному ветерку свои покрасневшие тела.

   Иногда между двух зданий можно было видеть море. Оно сливалось с небом. После того как мы прошли мимо мастерской по ремонту моторных лодок, послышалась задорная музыка. Вывески с эмблемой в виде красной стрелы тянулись вдоль тротуара. Деревья вдоль дороги были украшены флагами всех стран и гирляндами электрических лампочек. Группа из пяти-шести детей прошла мимо нас.

   – Передвижной парк аттракционов!

   Унылый пейзаж со складами превратился в парк развлечений. Карусели, кофе в бумажных стаканчиках, детская железная дорога, лабиринт с зеркалами, лавочки, работающие всю ночь, – все это было разноцветным, некоторые аттракционы весело кружились под музыку, привлекая публику ярким светом. Досюда не долетал шум моря и не доходил свет заходящего солнца.

   Держась за руки, мы смешались с толпой.

   – Добро пожаловать! – сказал Пьеро, отрывая корешки билетов.

   Прямо перед нами была круглая сцена, разукрашенная, как праздничный пирог. На сцене играл оркестр. Вначале я приняла их за механических кукол, но, присмотревшись, поняла, что это живые люди. Человек с тромбоном повернулся в мою сторону и подмигнул. Играя на своих инструментах, они кружили по сцене.

   Мелодия продолжалась бесконечно. Хотя музыка передавала радость, она была минорной. Мелодия была странной, как танец безумного павлина.

   – Когда я была маленькой, папа часто приводил меня сюда.

   – Здесь всегда так многолюдно?

   – Да, этого дня все ждали с нетерпением. Это был настоящий праздник, а люди любят праздники.

   Чтобы лучше слышать, нам приходилось прижиматься друг к другу щеками.

   Перед каруселью выстроилась длинная очередь. С разных сторон доносился запах съестного. Переводчик рассматривал поочередно разные аттракционы, словно изучая странные пейзажи. Я забыла про недавнее смятение в отеле «Ирис». Пот с меня больше не катился, а юбка высохла.

   – Может, нам тоже на чем-нибудь прокатиться?

   – Я подожду здесь, а ты можешь выбрать то, что тебе по душе.

   – Так не пойдет. Если мы не поедем вдвоем, то я тоже не хочу. Посмотрите, здесь никто не катается в одиночку.

   Мы сели на самолет. Корпус у него был серебристого цвета, нос вздернут, крылья хлопали. Мы опустились на маленькое сиденье, поставив ноги на крылья. Мы еле туда втиснулись, поджав коленки и наклонив плечи.

   Переводчик казался не слишком довольным. Может, он боялся, что его пиджак помнется, и поэтому постоянно одергивал его со всех сторон. Вскоре раздался звонок, тросы заскрипели, и самолет поднялся в воздух. От неожиданности переводчик вскрикнул.

   – Все еще только начинается, – улыбаясь, сказала я. – Вы что же, никогда не катались на такой карусели?

   – Нет.

   – Почему? Не могу себе представить, что вы никогда не бывали в парке аттракционов.

   – А зачем мне было туда ходить? Да дело не только в этом… Я чувствую себя не слишком уверенно на высоте.

   Вскоре самолет начал кружиться. Я издала радостный крик. Я крепко держалась за поручни, опасаясь, что меня может выбросить. Струи воздуха задирали мне юбку, а у переводчика откидывали со лба последние волосы.

   Небо все еще оставалось ясным, но казалось, что заходящее солнце на уровне воды начинает погружаться в вечерний мрак. Прямо над развалинами замка плавала белая луна.

   Сверху море казалось маленьким. Остров Ф. лежал посреди него спокойно, словно бы спал. Огни лампочек в парке развлечений слились в единое целое. В самом центре парка музыканты по-прежнему продолжали играть свою бесконечную мелодию.

   – Нравится? По-моему, это очень весело!

   Переводчик ничего не ответил, только кивнул с закрытыми глазами.

   Отсюда были видны мыс и прогулочный катер. Здания вокруг отеля «Ирис» слились воедино, так что я не могла его различить. Все вращалось одновременно с нами.

   Хотя самолет пошел на посадку, он покачивался.

   – Вам плохо? – спросила я переводчика.

   – Все в порядке.

   Он поправил растрепанные волосы, и мы, взявшись за руки, прогуливались по парку развлечений. Чем ниже спускалось солнце, тем больше становилось посетителей. Дети с воздушными корабликами и сластями в руках громко и радостно кричали. Уличные фокусники разрывали у себя на запястьях цепи и выдували изо рта огонь. При виде этого какой-то малыш, испугавшись, заплакал. И по всему парку влюбленные, не замечая посторонних взглядов, гуляли в обнимку и целовались. Порывы ветра кружили по земле попкорн и корешки от входных билетов. Повсюду взлетали петарды, носились спущенные с поводков собаки, сверкали вспышки фотоаппаратов.

   У переводчика была мягкая рука. Мне хотелось глубоко зарыть в нее свою ладонь. На моих глазах эта рука делала самые разные вещи: приглаживала волосы, наливала чай, снимала с меня одежду и связывала меня шнуром. Каждый раз она превращалась в совершенно иное живое существо.

   «Неужели рука, которая сейчас меня обнимает, когда-то убила женщину?» – иногда задавалась я вопросом. Мне было ничуть не страшно. Я не знала, задушил ли переводчик свою жену, проткнул ли он ее ножницами или заставил выпить яд; сейчас я могла только представить, какими красивыми были в тот момент движения его пальцев. Я могла отчетливо представить эти движения и сине-черные ниточки кровеносных сосудов под его кожей.

   Мы катались на карусели и ели мягкое мороженое. Некоторое время мой спутник рассматривал причудливо закругленный шарик, в котором переплелись шоколадное и ванильное мороженое.

   – Ешьте скорее, а то оно растает.

   – Я подумал, что у него любопытная форма.

   – Обычное мягкое мороженое. В нем нет ничего удивительного!

   – Это потому, что я редко ем мороженое.

   – Надо просто обгрызать вафельный стаканчик. Смотрите, вот так!

   Не замечая, что испачкала себе лицо, я широко раскрыла рот и съела мороженое в один присест. Переводчик же осторожно придерживал мороженое левой рукой, чтобы не раздавить стаканчик, и облизывал его только кончиком языка. Когда растаявшее мороженое капнуло ему на брюки, он вытер его носовым платком. «Есть мягкое мороженое, должно быть, намного проще, чем раздевать меня догола и связывать…» – подумала я, помогая ему вытирать пятно.

   – Когда я приходила сюда с папой, мы всегда ели мороженое. Мне разрешалось один раз на чем-нибудь прокатиться, например на своей любимой карусели, и съесть одно какое-нибудь лакомство, такое у нас было соглашение. Когда мы отправлялись гулять, мама всегда говорила: «Только что-нибудь одно. Поняла? И не капризничай!»

   – Почему только одно?

   – «Потому что денег у нас мало, а все исключительно дорого». Но папа всегда тайком нарушал это правило. Думать о том, что я выберу, когда мы будем гулять в парке развлечений, было для меня самым большим удовольствием. Яблочные тянучки, стрельбу из лука или особняк с привидениями?… У меня было такое ощущение, что какой-то колдун отговаривает меня от всех этих желаний. А папа терпеливо ждал, пока я не сделаю окончательный выбор. За нашей спиной одна за другой проплывали деревянные лошадки. Тот серебристый самолетик все продолжал летать. Солнце заходило, небо окрасилось в темно-синий цвет, но из-за слишком яркого освещения звезд не было видно. Один воздушный шарик, вырванный ветром, улетел в сторону моря и исчез из виду.

   – Ты любишь своего отца? – спросил переводчик.

   – Он умер, – сказала я, смахивая с блузки приставшее к ней зернышко кукурузы. – Мне было тогда восемь лет, а папе – тридцать один год. Все плакали и говорили, что он умер слишком молодым.

   – Вот оно что… – Мой спутник опустил глаза на пятнышко на своих брюках.

   – Он был пьян, с кем-то повздорил и получил удар по голове. Впрочем, тогда я слабо это понимала. Как это случилось, никто не знает. Когда папу нашли, он лежал у выхода из кинотеатра и истекал кровью. Все рассказывали это по-разному, даже те, кто не видел мертвого папу: говорили, что кровь у него текла из носа, из ушей, из многочисленных ран на лице, а голова была расколота, и мозг разлетелся по сторонам.

   С большим трудом переводчику удалось запихнуть в рот мороженое, не испачкав руки. Он по-всякому поджимал губы, откусывал кончик трубочки, изо всех сил высовывал язык, чтобы слизнуть капли.

   – На самом деле все выглядело не так уж ужасно. Правда, он раздулся, и на теле было много синяков, но после того, как его протерли мокрым полотенцем, казалось, что папа смотрит на нас на удивление живыми глазами. Брови его были словно бы приподняты булавками, белки глаз не повреждены, а зрачки такие прозрачные, что можно было заглянуть в самую глубину его глаз. Мне все казалось, что он вот-вот повернется ко мне и скажет: «Ах, Мари, извини, что я так тебя напугал».

   Прозвенел звонок, и деревянные лошадки остановились. Посетители с большим сожалением брели к выходу. Они удерживали своих непоседливых детей, которые хотели взобраться обратно – на самую большую и самую красивую, по их мнению, лошадку. После следующего звонка снова зазвучала музыка, лошадки пришли в движение, и все повторилось сначала. Ничто не могло нарушить это чередование. Ничто не могло нарушить это повторение. Это было похоже на то, как если бы нас ветром загнало в угол.

   – Мама всячески пыталась тогда отыскать убийцу. Она рассчитывала получить с него денежную компенсацию, но безуспешно. Тех, кто избил папу до смерти, так и не нашли.

   Я склонила голову и покачала ею.

   – Вы когда-нибудь видели трупы? – спросила я.

   Тщательно вытирая платком лицо, переводчик переспросил:

   – Что?

   – Трупы. Человеческие.

   – А не правильнее было бы говорить – умерших?

   – Нет. Я не имею в виду тех людей, которые были больны, постепенно утрачивали жизненные силы и в конечном счете умирали. Я говорю про тех, кого смерть настигла после страшного удара ножом, про тех, кого добивали, не оставляя им шанса убежать. Бесполезно спрашивать, почему именно ты, а не те, кто стоял рядом или сзади. Это злой рок. Поэтому и я предпочитаю говорить именно так.

   Мужчина положил носовой платок на колени и разглаживал его так долго и тщательно, что на это ушло немало времени. Он провел языком по губам, словно желая убрать оттуда следы мороженого или вафельные крошки.

   – Да, я видел трупы. И не один раз. Жертвы бомбардировок, самоубийство на железной дороге, несчастный случай, – да много чего.

   Было видно, что ему не хочется продолжать разговор на эту тему. Казалось, что переводчик тянет перекрученную нить разговора, стараясь отмести какую-то более запутанную историю, словно бы сам недоумевая, откуда она взялась.

   – Расскажите мне.

   – Зачем?

   – Ну, пожалуйста.

   Я подумала, что среди этих трупов наверняка должен оказаться и труп его жены.

   – Лет десять назад я видел, как погиб мальчик, упав с прогулочного катера в море.

   – Хорошо. Расскажите об этом случае.

   Я приблизилась и повисла у него на плече. Мой спутник наклонил голову, чтобы мне было удобней пристроить голову ему на плечо, и обнял меня. Ограда покачнулась. Когда он поднял голову, я заметила несколько несбритых волосков и следы легких порезов на массивном подбородке.

   – Это случилось четыре года назад. Мальчик был очень милый. Белокожий, с курчавыми волосами. Он сидел с матерью на деревянной скамейке и хотя казался смышленым и послушным, что-то внезапно сорвало его с места. То ли ему захотелось посмотреть, как чайки ныряют, чтобы поймать рыбешку, то ли его привлекла фигура на водных лыжах, но мальчик вдруг помчался на корму катера, в мгновение ока перелез через парапет и упал в море. И ведь не только мать глаз с него не сводила. Народу кругом было полно. И вдруг, в мгновение ока, словно его утащил морской дьявол, мальчик сделал красивый кульбит и свалился в воду, подняв множество красивых брызг.

   Голос переводчика задрожал, и он еще крепче сжал мое плечо.

   – И что потом? – выдохнула я ему в шею.

   – По правде сказать, я не видел труп своими глазами. Я только видел, как он погружается в пучину морскую. Мальчик не долго страдал. Скорей у него было удивленное лицо. Он никак не мог понять, почему там оказался. Мать кричала, звала его по имени, вокруг собралась толпа любопытных, члены экипажа бросали спасательные круги, но все напрасно. Вскоре его накрыла большая волна, окутала белая пена, и мальчик утонул.

   – Его труп обнаружили?

   – Нет.

   Переводчик покачал головой. Я чувствовала, как малейшее движение моего спутника передается через его плечо моей щеке. Голос, передававшийся моему телу через кости, казался более прозрачным, чем обычно. Могло показаться, что он доносится откуда-то из густо-черных морских глубин.

   – Понятно, – ответила я.

   Тут кто-то задел мою руку, и содовая пролилась на землю. Продававший воздушные шары Пьеро от удивления шлепнулся на землю. Раздался слабый смех, который тотчас же был заглушён музыкой оркестра. Время от времени дул приятный ветерок. Флаги всех стран, листья на деревьях и освещавшие сцену лампы покачивались. Я мысленно представила разлагающееся тело мальчика в черных-пречерных морских глубинах. Раздувшуюся плоть пожирают жадные рыбы. Волосы и кожа на голове отделились от черепа. Губы, веки, уши, нос поочередно распадаются, глаза выпадают из глазниц самыми последними. Пальцы медленно покачиваются от волнения, поднятого скоплением рыб.

   Через некоторое время после того, как рыбы все окончательно съели, снова воцаряется полная тишина. Только кости мальчика белеют на морском дне, куда не доходят лучи солнца. Так и мы с переводчиком смотрим сейчас на остров Ф. Пустыми глазницами.

   – Хотя вокруг нас так много людей, мне хотелось бы, чтобы на целом свете были только мы с вами.

   – Мы с тобой и так всегда только вдвоем. Нам ничего другого и не нужно.

   Переводчик пригладил волосы. Они немножко намокли от пота, но сохраняли прежнюю красивую форму. Другой рукой он энергично тер пятно на брюках. Неужели крохотное пятнышко на брюках так его раздражало, что он даже на мгновение не мог оставить его в покое? Похоже, переводчику было трудно смириться с тем, что в его безукоризненно чистой одежде имеется какой-то недостаток. Я с тревогой задавалась вопросом: не порвется ли ткань? Пальцы, поглаживающие волосы, были нежными, а трущие пятно – раздраженными.

   Фокусники выдували изо рта пламя еще больших размеров. Мулы, на спине у которых сидели дети, неспешно проходили мимо нас. До сих пор казавшийся белым молодой месяц вдруг приобрел оранжевый цвет.

Глава восьмая

   Стояло жаркое лето. Самое жаркое из всех, какие я помню.

   Стоило мне в полдень ненадолго выйти из дома, как тело сразу пронзали солнечные лучи, а голова начинала кружиться. Из-за очень сильно палящего солнца пляж и даже море казались желтоватого цвета. Несколько отдыхающих на пляже уже получили солнечные удары. Сирена «скорой помощи» была слышна даже у нас в отеле.

   Целый день в «Ирисе» слышалось журчание душа в каком-нибудь из номеров. Зелень во дворе пожухла, но пристроившиеся на вязах цикады продолжали неприятно стрекотать. На статуе в фонтане образовались трещины.

   Когда я просыпалась утром, солнце, все того же цвета, всходило в том же самом месте. По радио постоянно передавали ужасающие метеосводки. Разговоры гостей за столом во время завтрака назойливо крутились вокруг жары, однако, поохав и поахав, они потом все равно отправлялись на пляж. Йогурт, который я позабыла убрать в холодильник, за ночь испортился. Мать и уборщица использовали жару как повод для того, чтобы весь день пить пиво, и работали с покрасневшими лицами. Температура воздуха не снижалась даже с наступлением вечера, не выпало ни капли дождя, не было даже слабого дуновения ветерка.

   Ничто не предвещало смену сезонов. Иногда мне казалось, что такое лето будет продолжаться всю жизнь.


   В тот день переводчик приказал мне надеть на него туфли.

   – Только все делай ртом! – велел он.

   Я не очень поняла, что он имеет в виду.

   Я не знала, что мне нужно делать, и медленно осматривала комнату. На лбу у меня выступили капли пота.

   – Только не помогай себе руками!

   Я заложила обе руки за спину, чувствуя, что спасти меня уже ничто не сможет.

   Мне было страшно. Но я боялась не того, что переводчик причинит мне мучения, а того, что я не смогу исполнить его желания. Не закончится ли все сразу, как только я стану ему совершенно бесполезной? Если я не подчинюсь одному из его приказаний, то не утрачу ли после этого все слова любви, содержавшиеся в его письмах? Сколько ужасных образов крутилось в моей голове!

   – Считай, что у тебя нет рук.

   Переводчик пнул меня ногой в спину, я потеряла равновесие и, упав на пол, оказалась на четвереньках. Это произошло в одно мгновение, но еще долго оставалось, не исчезая, в уголках моих глаз. Он слегка приподнял правую ногу и, описав ею дугу, опустил мне прямо на позвоночник. Все произошло быстро и изящно. Когда мы находились на острове, не только я сама, но и он мог свободно распоряжаться моим телом.

   – Если хочешь стереть пот, слизни его языком.

   Он указал кончиком ногтя на мои беззащитно свесившиеся груди.

   Всю мою одежду переводчик скатал в ком и забросил под письменный стол. На столе, как всегда, было разложено все, что требовалось ему для работы. Роман о Марии, словари и тетрадь. Я не знала, как продвигается его работа над переводом. Мне показалось, что несколько страниц перевернуты, но, когда я посмотрела на текст в тетради, мне показалось, что это не текст, а запись значков нот.

   Он умело снял с меня платье. Даже издеваясь надо мной, переводчик не терял элегантности, хотя ценил меня тем больше, чем сильнее унижал. Он обнажал меня, словно парфюмер, обрывающий лепестки розы, как ювелир, вскрывающий раковину моллюска, надеясь обнаружить там жемчужину.

   Я высунула язык настолько далеко, что меня даже затошнило, и слизывала пот с лица. В тех же местах, до которых не могла достать языком, я вытирала пот о ковер. Он был колючим. Спина болела, напоминая о недавнем пинке.

   – Вот так хорошо.

   Если смотреть снизу, он казался крупным мужчиной. Его плечи и грудь были могучими. Но скрыть старческие морщины на шее он не мог. Морщины двигались в такт словам, которые он произносил.

   – Теперь неси туфли. Быстро!

   На четвереньках я направилась в спальню. Но когда приподнялась, чтобы открыть шкаф, то получила очередной удар ногой.

   – Сколько раз тебе нужно повторять! Я же сказал: без помощи рук.

   Я расстроилась. Как я могла дважды совершить одну и ту же ошибку, если он столько раз меня предупреждал? Нет, у меня нет никаких рук. У меня их и от рождения не было.

   Я попыталась обхватить ртом ручку шкафа: у нее оказался неприятный привкус. Она была шершавой и твердой. Как я ни пыталась, дверь не открывалась.

   Мужчина, скрестив руки на груди, смотрел на меня издалека. Я ощущала, как он пронзает мой зад своим взглядом. Он подробно рассматривал все его закоулки. Лучше меня самой он знал все его оттенки и углубления, расположение родинок и мельчайшие изгибы.

   Наконец замок щелкнул, и створка шкафа открылась. Оттуда пахнуло нафталином. В шкафу висели три костюма, одно пальто и четыре галстука. Одежда была распределена с равномерными промежутками, чтобы ничто не соприкасалось друг с другом и чтобы не было ни одной складки. Один из костюмов в виниловом чехле был только что получен из химчистки. Я сразу же поняла, что это тот самый костюм, который испачкали мороженым в парке развлечений.

   Я искала туфли, но их там не было. Заглянула в несколько комодов, но там царил полный мрак.

   Я начала поочередно вытаскивать выдвижные ящики. Все ручки стали мокрыми от моей слюны. Там было еще много маленьких ящичков. Мое тело, лишенное возможности опираться на руки, сильно устало. Мне было трудно удерживать равновесие, я выглядела жалкой и униженной.

   Я нашла булавки для галстуков и футболки. И еще носовые платки. Повсюду чувствовался сильный запах нафталина. Не было только туфель. Я начала нервничать. Я отодвинула носовые платки и пошарила под рубашками. Все это я делала одним подбородком.

   Я боялась нарушить порядок вещей, разложенных с точностью до миллиметра, но еще сильнее меня ужасала невозможность дать переводчику то, что он требовал. Он не пытался мне помочь или утешить. За окном все было залито летним солнечным светом. Занавески безвольно свешивались. Видимо, из-за жары половина растений стала коричневой, а терраса была четко поделена между тенью и солнцем. Нигде ни следа присутствия людей, цикады прекратили петь, и даже шум моря досюда не доносился.

   Наконец я добралась до самого маленького ящичка, который находился в самом низу. Я подползла на животе, вытянула шею и с большим трудом его открыла. Там оказались карманные часы, наручные часы, запонки, футляр для очков. В глубине ящика я заметила какой-то странный предмет. Это был женский шарф.

   Бледно-розовый шелковый шарф с цветочным узором. Скомканный, он лежал в самой глубине ящика. Он лежал отдельно от остальных вещей и казался совершенно неуместным в платяном шкафу для одежды европейского типа. Я напрягла все силы и вытащила его. Сама не знаю почему, мне стало не по себе. И дело тут было не только в ревности.

   Я попыталась вытащить шарф. И мне сразу стало все ясно. Этот платок был испачкан чем-то черным, а края его – безжалостно оборваны. Я подумала, что это, должно быть, следы крови.

   – Не трогай! – закричал хозяин. Когда я удивленно подняла голову, он вырвал шарф у меня изо рта. Поскольку он сделал это резко, у меня от боли горели губы.

   – Почему ты не слушаешь, что я тебе сказал? Кажется, я велел достать туфли? – сказал он и ударил меня. Опустившись на колени, переводчик залепил мне несколько пощечин. Тепловатая жидкость расползалась по моему языку и выливалась изо рта. Я и не знала, что кровь может быть такой теплой.

   – Грязная свинья! Никчемная сука!

   Его хриплый голос дрожал от ярости, переводчик уже не мог сдерживаться. Он потерял над собой контроль, как это было в ресторане, когда нас отказались обслужить. Его колени, губы и кончики пальцев свела судорога, а вены на висках вздулись. И этот гнев, казалось, будет длиться вечно.

   – Простите меня. Я не думала, что для вас это так такая важная вещь. Мне только хотелось рассмотреть шарф поближе. Простите. Я больше не буду так делать. Прошу вас, простите меня.

   – Хочешь увидеть, что я делаю с теми, кто не выполняет мои приказания?

   Мужчина пнул меня ногой в бок, положил на живот и обвязал шею шарфом.

   – Я научу тебя впредь думать. Я тебя как следует проучу.

   И переводчик начал меня душить. Платок глубоко врезался в мое горло. Кости, жилы и плоть вкупе издавали звук, напоминающий пришепетывания. Мне было нечем дышать. Даже если бы мне захотелось умолять его отпустить меня, ничего бы не вышло: я оказалась не в силах произнести ни звука. Я сучила ногами, хватала его за запястья в надежде заставить отпустить меня, но тщетно.

   Я не видела лица мужчины, а только ощущала пальцы, впивающиеся сзади в мою шею, слышала его стоны, ощущала его дыхание на своих волосах и понимала, что он рассержен не на шутку. Я попыталась задержать дыхание: да когда же это кончится?

   – Ты – самая мерзкая девчонка. Почему ты меня не слушаешься? – продолжал он твердить, как заученную молитву. Заполнившая спальню тишина стала еще более гнетущей. Я видела через окно море, которое сливалось с небом. Его голос больше не доносился до меня. Боль в глубине глаз вскоре стала еще более сильной. Затрудненное дыхание полностью поглощалось этим жаром, и, пока он меня душил, мне казалось, что глазные яблоки вот-вот вылезут из орбит.

   Мои хорошенькие глазки были закутаны этим старым, обшарпанным шарфом. Переводчик тщательно следил, чтобы он не сползал. У меня возникло ощущение, что слизистая оболочка глаз лопается, хрусталики разрываются, а внутри все раздулось. Со слабым звуком, похожим на шепот, сетчатки глаз, зрачки, радужные оболочки, хрусталики, которые до самого конца сопротивлялись, – всё разом изменилось, и глаза утратили прежнюю форму. И тогда на шейном платке появились новые пятна.

   Вслед за звуком исчез и свет. Все погрузилось во мрак. Казалось, что я нахожусь на морском дне. Боль почему-то исчезла. Мое тело обволакивал непроглядный мрак, и я почувствовала облегчение. Мне хотелось навсегда остаться в таком состоянии.

   Передо мной вращались глаза упавшего в море мальчика. Я отчетливо его видела, хотя мне теперь вроде бы было и нечем.

   «Может быть, я сама тоже умерла?» – впервые подумалось мне. Вне всяких сомнений, этот человек убил свою жену именно таким способом.

   – С тобой все в порядке?

   Мужчина обеими руками сжал мои щеки, словно хотел меня утешить.

   – Если бы я делал так с самого начала, сейчас тебе не было бы больно.

   Каблуки на его замшевых туфлях сбились, подошва стерлась. Туфли напоминали сушеные грибы. Они были в ящике, рядом с которым находился шарф.

   Я впервые видела его босые ноги. И не только ноги. До сих пор я не видела ничего, скрытого под одеждой этого мужчины. При одной мысли, что когда-нибудь я смогу прикоснуться к нему губами, мое сердце начало учащенно биться.

   – У тебя хороший рот, который может хорошо работать.

   Переводчик сидел, скрестив ноги, на краю кровати. Стоя на коленях, я начала постепенно надевать на него туфли, начиная с кончиков ногтей. Это была жуткая работа. Форма его ног оказалась неправильной, и надеть на них обувь было нелегко.

   Он уже не гневался. Я так и не поняла, что его успокоило. Когда я пришла в себя, шарф вдруг развязался и соскользнул с моей шеи. Мужчина, дыша мне в плечо, лег на кровать. Он притомился больше, чем я. Волосы его слиплись от пота, а кожа казалась разгоряченной. Я хотела глубоко вздохнуть, но от поспешности закашлялась. Согнув спину, я прочистила горло. Неужели и глаза мои будут видеть, как прежде? Я поморгала, чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

   Неужели из-за того, что шарф плотно охватывал мою шею, цветочный узор на нем смялся? Один кончик шарфа оторвался, как если бы за него сильно тянули, и теперь были видны торчащие нитки. Казалось, что разбросанные повсюду пятна запачкали все цветы. Их следов на шарфе больше не было видно. На нем остались только пятна крови, капавшей из моего рта, но они были свежие, красного цвета.

   – Ну а теперь вторую, – с этими словами мужчина перекинул ноги. Когда же он успел причесать растрепанные волосы и освежиться?

   Ноги у него были чистые и ухоженные. От них исходил слабый запах мыла. Но почему-то они выглядели очень старыми.

   Кожа у переводчика была сухая и белая, пятки потрескавшиеся. Оба мизинца, из-за того, что их запихивали в тесную обувь, оказались искривлены. С тыльной стороны вздулись вены, лодыжки были бугорчатыми. Волоски, росшие у основания пальцев, прикасаясь к моей щеке, щекотали ее. Я пыталась облизнуть их языком так, чтобы он этого не заметил. Мне хотелось целовать его ноги.

   Мои губы были влажными и напряженными. Они могли бы ухватить любую часть его уставших ног. Кровь, которая только что из них текла, окрасила губы в более яркий цвет, резко контрастирующий с цветом кожи на моих ногах.

   Я касалась его только губами. Переводчик сидел на кровати в пиджаке, а я рядом – совершенно голая. При этом мне безумно хотелось его обнять.

   Я поглаживала каждый изгиб его ноги. Мои губы искусно двигались, словно это он приказывал мне.

...

   …В это время года, когда мы садились на прогулочный катер, он всегда был полным. Если не везло, то нельзя было даже присесть, и нам приходилось стоять на палубе. Полуобнаженные люди оживленно болтали. Я старался по возможности этого не замечать и сидел в отдалении – на скамейке возле лестницы. Отсюда через окно не было видно моря, и тут стоял одинокий, не пользовавшийся популярностью стул. Время от времени кто-нибудь по незнанию опускал на скамейку свой рюкзак, но я сбрасывал его на землю и садился туда сам.

   Остальные пассажиры старались не встречаться со мной взглядом, делая вид, что меня не существует.

   Но меня это устраивало. Я люблю думать о тебе на корабле, заполненном людьми. Никто среди этих людей не знает про то, что я пинал тебя ногами Никто не знает, что твоя левая грудь немного больше правой и что когда меня что-то пугает, я сразу начинаю теребить мочку уха да и про то, что у тебя на бедре есть родинка тоже никому не известно. Каким прекрасным становится твое посиневшее лицо, когда, умирая от удушья, ты взываешь о помощи. Я единственный, кто знает тебя. Только я прикасался ко всем частям твоего тела Я преисполняюсь радостью, когда осознаю, что я единственный владею этой тайной, а никто другой на прогулочном кораблике тебя не знает.

   В то же время меня волнует вопрос вопросов: как долго будет продолжаться эта жара? Такая погода стоит впервые с тех пор, как я обосновался на острове. Из-за жары я чувствую усталость и с нетерпением жду наступления зимы. С окончанием лета все туристы разъедутся по домам. Я представляю, как хорошо нам будет гулять вдвоем по обезлюдевшему и холодному городу.

   Но зимой последний катер отплывает на час раньше. Это единственное, что меня удручает. Наверное, тебе кажется смешным, что я уже сейчас тревожусь о таких вещах.

   Каждый год с наступлением лета интенсивность моей работы ослабевает. Все эти несколько дней я почти не работаю. Заказов на переводы с русского совсем нет. В этом мире так мало людей, у которых возникают проблемы из-за незнания русского языка.

   Два-три года назад я хотел организовать курсы русского языка и, накопив средств, дал об этом объявление в газете. «Курсы русского языка: разговорный язык и письменный перевод. Начинающие приветствуются».

   У меня не появилось ни одного ученика. Ни одного. Но я продолжал настойчиво ждать. На следующей день после публикации объявления я начал ждать в назначенный час встречи с тобой под часами. В час прибытия катера я выходил из зала ожидания. Я прислушивался, дожидаясь, когда же донесется звук шагов со стороны залива, но все напрасно. Никто не поднимался по лестнице с вмурованными в нее ракушками. Я только зря потратил деньги на объявление.

   Однако подлинный смысл ожидания я познал только после того, как встретил тебя. Когда я ожидаю тебя в назначенный час под цветочными часами, то испытываю несказанное счастье. Далее если ты не появляешься, я все равно счастлив. Я смотрю на людей, появляющихся на дорожке вдоль побережья, подпрыгиваю от радости, когда вижу девушку, чем-то на тебя похожую, но, поняв, что ошибся, снова отвожу взгляд. Я могу терпеливо делать одно и то же. Я никогда не отступаю. Чтобы увидеть тебя, единственную, я тысячу, две тысячи раз повторяю одну и ту же ошибку. Я разрываюсь между желанием как можно скорей увидеть тебя и желанием непрерывно ждать тебя, и для меня в этом нет никакой разницы.

   Когда в день посещения парка аттракционов я прождал тебя три часа двадцать минут, то познал радость ожидания. Я и сейчас часто вижу тебя во сне – бегущую, вспотевшую в лучах заходящего солнца.

   Когда я так страстно желаю тебя увидеть, что это становится невыносимым, я вспоминаю героиню русского романа Марию и взываю к ней о помощи. Я перевожу роман строка за строкой и записываю в свою тетрадь. Когда я перелистываю очередную страницу и вижу, как тетрадь заполняется написанными строками, у меня на душе становится спокойно.

   Родители Марии, противясь ее связи с учителем верховой езды, заперли дочь в особняке на берегу озера и потом насильно выдали замуж: за юриста, чтобы разлучить с учителем. Учитель ушел на войну, но она не могла его забыть. Однажды Мария почувствовала, что она беременна. Узнав об этом, юрист раздел жену догола, заставил погрузиться в холодное озеро и до наступления ночи поил средствами, вызывающими выкидыш.

   Это восхитительная сцена. Когда в роще на берегу озера муж: снял с Марии платье, корсет, пояс с подвязками и бюстгальтер и повесил все это на ветки дерева, одежда ее напоминала цветы. От стыда Мария распустила волосы и бросилась в озеро. Ее золотые волосы покачивались на поверхности воды. Прозрачная кожа окрасилась зеленой водой озера. Она не умела плавать, только барахталась и жадно хватала ртом воздух. Муж насильно запихнул ей в рот таблетку, вызывающую выкидыш. Она попыталась вздохнуть, но непроизвольно проглотила лекарство…

   Я во всех деталях могу представить, как страдала Мария. Начиная от водорослей, в которых запутались ее ноги, и кончая жалобными криками женщины, доносившимися до самого берега. И я все время представляю на ее месте тебя, Мари.

   Хочешь прийти ко мне на завтрак в ближайший четверг? Я все приготовлю сам. Поскольку я долгие годы живу один, я научился неплохо готовить. А что, приходи. Мне кажется, что мой завтрак тебя удивит. Великолепная мысль! Я уже предчувствую, как мне будет радостно.

   Ты можешь приехать в одиннадцать или в полдень, когда тебе удобней. Я буду ждать тебя дома. Непременно постарайся вырваться из отеля «Ирис».

   Надеюсь, что жара тебя не испугает. Умоляю: береги себя.

   До встречи.

Глава девятая

   Следует признать, что это был не обычный завтрак. Уже от самого входа я заметила, что все стало иным. Атмосфера, царившая ранее в этом доме, разительно изменилась. Не то чтобы она стала безрадостной, но возникло ощущение, что изменения необратимы.

   В кухне на газовой плите что-то кипело на сковородке. Стол был накрыт скатертью с синими полосками. В стакане стояло два цветка гибискуса. Посуда была расставлена по столу так, что не оставалось свободного места. На передвижном столике, уставленном напитками, играло радио. Названия мелодии я не знала, но это явно была какая-то классическая музыка.

   Где он нашел эти цветы? Столь изящного украшения, которое могло бы порадовать глаз гостей, в этом доме просто не должно было быть. И еще эта музыка. Если не считать парнишку, игравшего на аккордеоне перед цветочными часами, во время наших свиданий никогда еще не звучала музыка.

   Но больше всего меня удивило, что переводчик был не один.

   – Спасибо, что пришла. Должно быть, тебе жарко? Пожалуйста, садись сюда. Ты нашла удобный предлог, чтобы выбраться из «Ириса»? Я рад, что мы сможем не торопиться. Сейчас я приготовлю прохладительные напитки.

   Переводчик пребывал в хорошем настроении и говорил без умолку. Он снял пиджак и остался в одной рубашке. Он расслабил галстук, вынул запонки и закатал рукава.

   – Позволь познакомить тебя с моим племянником. Он приехал сюда только на неделю, чтобы провести на острове часть каникул.

   Молодой человек, которого хозяин представил как своего племянника, поднялся с дивана в гостиной и, робко потупив взор, отвесил мне легкий поклон.

   – Добрый день! – сказала я, но мое удивление не исчезало.

   Племянник молча вернулся на прежнее место, удобно устроился на подушке и скрестил ноги. Он был высоким и худощавым, с вьющимися волосами, которые свисали так, что закрывали уши. Кроме облегающих штанов и белой футболки на нем ничего не было.

   На шее у племянника висел кулон странной формы. Только эта особенность сразу бросалась в глаза. Что это, интересно, за кулон – произведение авангардистского искусства, амулет или талисман?

   В комнате воцарилось молчание. Племянник не сказал ни «очень приятно», ни «привет». Он начал исполнять соло на пианино. Крышка на сковороде подскакивала.

   – Мне нужно было тебя предупредить. Видишь ли, молодой человек, к сожалению, не может говорить, это из-за болезни.

   – Не может говорить?…

   – Да, совершенно верно. Но в остальном он совершенно здоров. Пожалуйста, не обращай на это внимания. Он просто не может говорить. Ой, у меня там, кажется, подгорает. Я оставлю вас ненадолго. Подождите еще немного, скоро все будет готово.

   Когда переводчик вышел на кухню, мне стало немного не по себе. У меня не было ни малейшего представления, как следует вести себя с человеком, который даже не может говорить.

   Сначала мне было трудно даже представить, что кто-то, кроме переводчика, может сидеть на его диване. Понимал ли гость, в каком постыдном положении я оказалась, когда он сидел на диване, зарыв в подушку свои длинные бедра и изящно скрестив вытянутые ноги? От этого мои сомнения еще более усиливались.

   Племянник подал знак рукой, приглашая меня присесть рядом с ним. Мне казалось, что он не хочет даже смотреть в мою сторону. Как только наши глаза должны были вот-вот встретиться, он сразу же переводил взгляд на какой-нибудь предмет: на царапины в центре стола, на протершиеся места на подушке, на кончики своих пальцев. Потом он долгое время сидел с поникшей головой, как бы давая понять, что хочет, чтобы я с самого начала воспринимала его таким.

   Я покорно сидела лицом к нему. Было слышно, что на кухне переводчик усиленно занят готовкой. Сквозь звон посуды пробивалась мелодия пианино. Постепенно начали вступать и духовые инструменты.

   – Шопен, – произнес племянник. Нет, он этого не говорил, ведь он не может разговаривать. – Первый концерт. Ты узнала?

   – Нет, – ответила я.

   Висящий у юноши на шее кулон представлял собой плоскую, покрытую серебром коробочку размером с пачку сигарет. Внутри хранилась бумага для записей. Он оторвал один листочек, достал маленькую ручку и что-то написал на нем, используя коробочку в качестве подставки. Он произвел эту серию жестов с такой легкостью, что у меня возникло желание вести с ним совершенно нормальную беседу.

   «Правда же этот концерт великолепный?»

   – Да, верно. Я полностью согласна.

   На самом деле я была настолько захвачена этой странной беседой, что уже не слышала Шопена. Мне хотелось узнать, что племяннику нужно от меня.

   Легкий скрип ногтей в тот момент, когда он открывал коробочку. Безукоризненная белизна листочка бумаги, кончик ручки, скользившей по бумаге. Он исписал листок и протянул его мне. Все это выполняло ту же роль, что и голос.

   Юноша положил ручку и закрыл крышку шкатулки. Я легко вздохнула и начала рисовать на ковре носком шлепанца бессмысленные узоры. Снова наступило молчание. Шум волн слышался ближе, чем обычно.

   Племянник резко встал и прошел в кухню. Опустился на колени перед передвижным столиком и покрутил ручку радиоприемника, чтобы настроить частоту. Это явно был старый аппарат. Несмотря на неплохой дизайн, звук был неотчетливым, антенна поржавела. Тем не менее стараниями юноши звук улучшился.

   По всему было видно, что племянник бывал здесь неоднократно. Его совершенно не угнетала атмосфера предельной педантичности, царившая в этом доме. Даже когда он открывал дверь или настраивал приемник, то делал это совершенно естественным образом, как бы по привычке, словно занимался этим долгие годы.

   Сначала цветы, а потом радиоприемник. Я даже не подозревала, что переводчик скрывает такие вещи. В шкафу приемника точно не было. Если бы он там стоял, я бы его заметила, когда без помощи рук обследовала все закутки. А возможно, он хранился в выдвижном ящике письменного стола? Или в глубине полок с посудой? Но зачем хозяину понадобилось исключительно по случаю приезда племянника поставить в вазу живые цветы и достать откуда-то приемник? Почему он сделал это не для меня, а для племянника? Вместе со звуковыми волнами на меня нахлынули сомнения.

   – Я заставил вас долго ждать. Наверное, проголодались? Пойдемте в кухню, – пригласил нас переводчик, который и не подозревал о моих сомнениях. – Прошу вас устраиваться поудобней на этих стульях.

   Переводчик впервые обратился непосредственно к племяннику. Более того, в его словах звучало нечто вроде приказания, чего он до сих пор не позволял себе в моем присутствии. Но это было не похоже на приказы типа: «Заткнись, шлюха!» или же «Делай все только ртом!». Услышав приказание, племянник пододвинул стул к центру стола и подал глазами знак – что-то вроде: «Прошу тебя!» Я свернула в трубочку три листочка из блокнота и засунула их себе в карман.


   – Вы каждый год приезжаете сюда? – спросила я.

   – Нет, не обязательно, – ответил переводчик. Хотя я задавала вопросы племяннику, дядя всегда отвечал за него. – Мне кажется, что он уже года три тут не был. Хотя считается, что сейчас летние каникулы, но этот юноша всегда очень занят. Ему нужно совершать учебные путешествия, чтобы подготовиться к семинарам, помогать преподавателям, готовиться к защите диплома.

   – В каком университете он учится?

   – В архитектурном. Изучает готический стиль. С детских лет влюблен в архитектуру. Еще мальчиком он любил строить дома из своих кубиков. Ты увидишь, такие даже взрослые не осмелились бы придумать. Кроме того, он начал собирать открытки с изображениями средневековых церквей, и теперь у него огромная коллекция на эту тему. Не многие дети на свете проявляют такой интерес к архитектуре. Понятны увлечения автомобилями, состязаниями по бейсболу или комиксами-манга, но он был уникальным ребенком!

   Переводчик вытер губы салфеткой и теперь размешивал ложкой содержимое тарелки.

   – А что он собирается делать после окончания университета?

   – Продолжать свои изыскания в исследовательском центре.

   Племянник потянулся было к своему кулону, но внезапно остановился.

   – Не беспокойся. Ешь спокойно. Если захочешь что-то написать, то у тебя будут заняты обе руки. Мы же можем продолжать есть, даже когда разговариваем, – наставительно произнес дядя, подразумевая, что только он один имеет право разговаривать за столом.

   Когда я смотрела на расставленные по столу тарелки, то никак не могла представить, что это предназначено для еды. Я задавала себе вопрос: а не является ли все это просто особым украшением дома, подобно гибискусу и музыке Шопена?

   Твердой пищи не было совершенно. Все оказалось наполовину жидким, как каша в горшочках для младенцев. Еда была такой консистенции, что ее можно было есть только ложкой. Поэтому на столе не было ни вилок, ни ножей. А зачем?

   Однако все блюда были красивого цвета: начиная с ярко-зеленого в салатнице, напоминающего на вкус что-то среднее между шпинатом и сливочным маслом. Ярко-алое блюдо в суповой тарелке. Я сразу поняла, что это томатный суп, но из-за добавленных в него острых специй он имел необычный вкус. Самое большое блюдо было наполнено чем-то желтым. Казалось, что туда влили краску для написания объявлений, и вначале я не решалась попробовать. Когда я опустила туда ложку, то образовалась воронка, через которую начал выходить тепловатый пар. Я даже представить не могла, каким образом можно добиться такого желтого цвета. Блюдо имело запах смоченных дождем гниющих листьев или выброшенных на морское побережье и высохших водорослей.

   – А что это значит – готический? – попыталась я задать племяннику вопрос, на который он сам не сможет ответить.

   – Попроси его потом, чтобы он показал тебе свои открытки. Еще у него есть рисунки готических зданий, которые он делал во время путешествий. У этого юноши талант к рисованию. И сюда он приехал для того, чтобы порисовать в спокойной обстановке.

   Переводчик внезапно замолчал.

   Его племянник не выражал видимого недовольства и непрерывно подносил ложку ко рту. И это странное блюдо он тоже ел как нечто привычное. Хотя речь шла о нем, он не кивал и не улыбался. Время от времени его кулон ударялся о стол, издавая слабый звук. Среди всех имевшихся на столе предметов только стаканы с водой выглядели совершенно естественно. Я попросила еще воды. Переводчик взял кувшинчик и налил мне из него. Концерт внезапно прервался, и я подумала, что он закончился, однако музыка зазвучала снова, но уже в другой тональности.

   – Тебе это нравится? – спросил переводчик.

   – Да, – согласно кивнула я. А затем поспешно добавила: – Удивительное блюдо.

   – Вчера я сделал закупки на рынке, начал готовить еду с вечера и долго возился. Такие дни у меня бывают редко, – самодовольно сказал он.

   – Вы всегда едите такое, я имею в виду, измельченную пишу, лишенную всякой формы?

   – Да… когда у меня гостит племянник.

   Они обменялись взглядами, понятными только им одним.

   Я никак не могла привыкнуть к тому, что между мной и переводчиком втискивается кто-то третий, и не хотела смириться с тем, что он беседует с кем-то, кроме меня, обменивается с племянником взглядами. У меня возникло такое ощущение, что меня посадили на несбалансированное колесо обозрения. Меня больше тревожил внезапно появившийся между нами племянник, чем странная невкусная пища.

   Я, неподвижно, затаив дыхание, сидела в кабинке колеса обозрения. В углу напротив племянник погрузился в молчание. Счастлив был только находившийся между нами переводчик. И чем сильнее он выражал свою радость, тем больше раскачивалось колесо обозрения.

   – Изредка мы ходим в ресторан. Но мальчик может заказать только суп и тушеные овощи. Поэтому я разрываюсь на части, чтобы заставить его поесть. Как только я получаю письмо, оповещающее о его прибытии, так сразу достаю с верхней полки на кухне миксер.

   – Почему?

   – У него нет языка.

   Переводчик позвенел кубиками льда в своем стакане. Племянник отодвинул в сторону пустую тарелку и придвинул к себе тарелку с блюдом, которое еще не пробовал. Я подсчитывала число капель, упавших с моей ложки, чтобы лучше понять смысл только что услышанного.

   – Когда он был ребенком, у него образовалась на языке злокачественная опухоль, и язык пришлось удалить.

   – А такое разве бывает?

   – Да. К сожалению, такая болезнь существует.

   На этом беседа про язык закончилась.

   Стараясь, чтобы они оба ничего не заметили, я тайком поглядывала на рот племянника. Внешне он ничуть не изменился. Губы у юноши были красивой формы, а пища с ложки спокойно исчезала в его горле.

   А у меня самой-то есть язык? Безо всяких на то причин я вдруг забеспокоилась и стала зажимать кончик языка между зубами.

   Переводчик болтал без умолку. В основном он вспоминал разные эпизоды из жизни своего племянника: начиная с младенчества и по нынешнее время. Он очень гордился небывалыми успехами юноши и строил планы на будущее. Рассказывал, что мальчик родился почти мертвым, потому что пуповина перекрутилась вокруг его шеи. Рассказывал, как он в детстве выступал на сцене с рекламой порошкового молока. История о том, как его племянник спас тонущего в реке котенка, попала даже в газеты. Затем переводчик вспомнил, как мальчик потерялся в большом универмаге. Истории сыпались из него одна за другой, как паучки, вылупляющиеся из яиц. Каждая история разветвлялась до бесконечности за счет собственных воспоминаний и экскурсов в политику.

   Но его покойная жена, странным образом задушенная шарфом, нигде не всплывала. Несмотря на все призывы, она лежала где-то глубоко на дне бездны молчания.

   Я почти ничего не слышала. Я только делала вид, что это мне интересно, хотя на самом деле я уже была сыта по уши. Племянник все время сохранял такую невозмутимость, что я даже подумала: а не удалили ли ему заодно и барабанные перепонки?

   Свои истории переводчик адресовал не только нам. Он просто обращался к комочку в пустоте, наблюдая, как продолжают вылупляться из яиц паучки. Казалось, что он не сможет остановиться, пока они все не вылупятся.

   Я отложила ложку, съев не менее половины того, что мне было подано. Мне не хотелось разочаровывать хозяина, но у меня начала болеть грудь. Я настолько вспотела, что юбка прилипала к бедрам.

   «Ах, снова он начинает утрачивать форму», – подумала я. Казалось, что мозг переводчика, его внутренние органы, кости и жир вот-вот разлетятся в разные стороны. Неужели племянник не знает, каким способом можно привести его в чувство?

   Когда я очнулась, мужчина больше не раскрывал рта: последний паучок наконец-то вылупился. Наклонив тарелку, хозяин усиленно пытался вылизать оттуда коричневую пасту из креветочного фарша. Его ложка постукивала по дну тарелки. Концерт закончился, и раздались нескончаемые аплодисменты.

   – Вы совсем не похожи друг на друга, – сказала я, надеясь, что он возобновит разговор и скажет хоть что-нибудь о своей жене.

   Однако переводчик ничего не произнес. Хотя у меня просились на язык многие вопросы, я сосредоточилась на том, чтобы все подчистить и не оставить на тарелке никакой еды. «Это потому, что у нас нет кровного родства», – не произнеся ни слова, быстро написал племянник на листочке, выложенном на заставленный посудой стол. Переводчик вел себя мирно.

   «Жена дяди – старшая сестра моей матери, – с легким скрипом написал юноша на листочке, лежавшем поверх скатерти. – Надеюсь, вам известно, что его жена умерла?»

   Племянник оторвал новый листочек бумаги и достал короткую ручку, писать которой было трудно.

   Все это время я не спускала глаз с переводчика, наблюдая, не отреагирует ли он как-то на замечание племянника.

   – Не пора ли нам перейти к десерту? – спросил хозяин. – В холодильнике есть хорошо охлажденные персиковый шербет и банановый мусс. Только надо немного расчистить стол. Ты не поможешь мне? – Племянник убрал недописанный листок в шкатулку и начал прибирать со стола. Словно с самого начала роли были распределены, и они уже хорошо знали, что и как нужно делать. Для достижения взаимопонимания им было достаточно взгляда или движения пальцев. Я же ничего не делала.

   Гибискусы были свежими, почти сверкающими и пышно распустившимися. Время от времени через окошко под раковиной на южной террасе проникал ветерок. Каждый раз он шевелил листы «Книги о Марии». Жара не спадала. По радио начали передавать новый концерт. Разумеется, я не знала, чья это музыка.

   Подали персиковый шербет и банановый мусс. Я задавалась вопросом: что же хотел, но не успел написать мне на новом листочке племянник? Как он мог так легко общаться с человеком, который убил его тетю? Существовало много вещей, которых я не понимала.

   Как только я положила мусс в рот, он начал таять и сразу проскользнул в горло.

Глава десятая

   Мне несколько раз снилось, как переводчик душит меня. И всегда у него был в руках этот шарф. Я помню во всех подробностях все потертости и пятна на нем.

   Боль все нарастала, пока наконец не становилась невыносимой, и в тот момент, когда мне казалось, что осталось совсем немного, чтобы достичь морского дна, откуда-то неожиданно появлялся племянник.

   «Ты знаешь, вся причина в том, что мы с ним не одной крови», – с огромной скоростью писал он на листочке бумаги. Переводчик сразу же переставал меня душить и начинал настраивать приемник в поисках музыки Шопена. Потом он обвязывал шарфом шею племянника. Хотя шарф был женский, но ему он приходился как раз впору. При этом шарф хорошо гармонировал с кулоном, но юноша его снимал… Вот такие мне снились сны.


   Однажды в детстве я чуть не задохнулась. Поскольку отец тогда еще был жив, значит, это произошло в первом или втором классе.

   Когда я была маленькой, мне запрещалось заходить в комнаты гостей.

   «В отеле „Ирис" обитает призрак женщины, которая когда-то убила здесь любовника, а потом покончила с собой. Эта женщина-призрак не является постояльцам, которые исправно платят за номер в отеле, но нападает на непослушных детей, если те устраивают разные проказы. Острыми ногтями она разрывает им живот и поедает внутренности».

   Такими историями пугала меня мать. Я не знала, кто такой «любовник», и не очень хорошо понимала выражение «покончила с собой». Я только однажды нарушила запрет. Не помню, по какой причине, но как-то утром мне страшно не хотелось идти в школу, и я притворилась, что ухожу, а сама спряталась в номере 301, откуда рассчитывала спокойно выйти в положенный час, когда закончатся уроки.

   Стараясь не производить никаких звуков, я ела шоколад, заранее спрятанный в ранце, и читала комикс-манга, развалившись на кровати. Конечно, я следила, чтобы крошки от шоколада не упали на пол и не привлекли бы чье-нибудь внимание. Иногда я вскакивала, услышав, что мать говорит по телефону, но от ощущения опасности по телу пробегала приятная дрожь.

   Единственное, чего я не рассчитала, так это то, что в номере 301 внезапно могут появиться клиенты. На этот день не было никаких предварительных заявок. Я это знала, потому что дед научил меня расшифровывать записи в журнале регистрации. Я была уверена, что номер 301 свободен. И вот примерно за тридцать минут до мнимого моего возвращения из школы внезапно явились постояльцы.

   Я кинулась прятаться в стенной шкаф. По дороге больно ударилась локтем о журнальный столик, и мне пришлось зажать себе рот, чтобы не издать ни звука. Постояльцами оказалась супружеская пара: молодая женщина и мужчина средних лет. Дверь шкафа была закрыта неплотно, хотя мне казалось, что я закрыла ее правильно.

   Не успели гости выложить свой багаж и осмотреть комнату, как начали ссориться. Женщина в чем-то обвиняла мужчину. Она повторяла разные оскорбительные слова: называла его неряхой, выпендрежником, ничтожеством. А мужчина, склонив голову, лишь щелкал языком и стучал кулаком по кровати.

   И вдруг я обнаружила, что забыла свои туфли. Они аккуратно стояли сбоку возле кровати, только их носки были прикрыты покрывалом. Что делать, если гости их обнаружат? Увидев детские туфли, они удивятся и непременно сообщат об этом матери.

   Внезапно у меня заболело в груди, по спине покатился холодный пот. Я почему-то не так боялась, что они могут открыть дверь шкафа, сколько беспокоилась о туфлях.

   Женщина несколько раз прошла мимо моих туфель. Если бы она двигалась несколько под иным углом, то непременно наступила бы них. Я укоряла себя за неосторожность. Вот ведь балда! И зачем только я сняла эти туфли? Наверняка гости заметят, что покрывало на кровати запачкано шоколадом. Лгунья, трусиха… Это конец… Сама во всем виновата. Я уже давно это поняла. Такая уж я есть. Ни на что не годная… Я все сильнее занималась самобичеванием.

   Вдруг мужчина взорвался. «Неужели он убьет эту женщину?» – подумала я. Мне внезапно вспомнились угрозы матери. В памяти всплыл образ женщины-оборотня с длинными ногтями.

   Мне стало нечем дышать и показалось, что в шкафу больше не осталось воздуха. После того как женщина разберется с мужчиной, она вытащит меня из шкафа и ногтем указательного пальца крестообразно вспорет мне живот. Я чуть не закричала. И вдруг поняла, что для меня самое страшное. Пока они остаются в комнате, я не могу выйти. Позвать на ПОМОЩЬ я тоже не могу. И буду вынуждена оставаться до вечера в этом темном ящике.

   Я была в таком отчаянии, что потеряла сознание. Впервые в жизни я узнала, какие страдания вызывает невозможность дышать. Однако в тот момент, когда я теряла сознание, то почувствовала себя значительно лучше. У меня возникло такое ощущение, что море засасывает мое тело. Очень похожее на то, когда переводчик душил меня шарфом.

   Когда я очнулась, все обступили меня. Отец держал меня на руках, дедушка заглядывал мне в лицо, а мать, склонив голову, извинялась перед постояльцами. Они не стали поднимать шум.

   Отец дал мне выпить глоток виски из фляжки, которую всегда носил в заднем кармане брюк. Это был первый и единственный раз, когда папино виски сослужило добрую службу.


   Я, переводчик и его племянник отправились на пляж искупаться. Я и не знала, что переводчик умеет плавать. Я даже представить не могла, что у него есть плавки. Мы расположились под зонтиком в отдаленном уголке пляжа, заполненного людьми. На линии горизонта виднелась дымка. Стояла обычная жара, и вздымались огромные волны. В небе, гонимые ветром, парили морские птицы.

   Переводчик намазал тело своего племянника кокосовым маслом. Его рука осторожно двигалась от шеи к спине, от груди к кончикам пальцев. Масло легко впитывалось в молодую кожу юноши. От него исходил сладковатый запах. Настолько сладкий, что обжигал мне грудь.

   На груди у племянника висела шкатулочка, и при каждом движении переводчика она позвякивала. Когда парень был в европейской одежде, мне было трудно представить, насколько у него крепкие мускулы. Грудь у него оказалась плоской, а руки и ноги изящными. Плечи и бедра, ключицы и руки, кожа цвета песка – все без исключения было красиво и гармонично. Было странно, что у парня такая хорошая фигура, если учесть, что он питается исключительно жидкой пищей.

   Руки переводчика двигались по этому телу точно так, как мои губы двигались по его ногам. Страстно, самозабвенно.

   – Ну, а теперь очередь Мари, – сказал он.

   – Нет, спасибо. Я не выношу запах кокосового масла.

   На самом деле мне просто не хотелось, чтобы переводчик прикасался к моему телу руками, которыми только что касался тела своего племянника.

   Они вдвоем вошли в воду. Я осталась под зонтиком стеречь оставленные вещи. Племянник снял свой кулон и оставил его мне на хранение, словно хотел сказать: «Храни его для меня».

   Дети радостно плескались в набегавших волнах. Кто-то из них упустил надувной круг, и его унесло в открытое море. Отступая, море оставляло песок безукоризненно гладким, но он сразу же покрывался бесчисленными отпечатками ног.

   Развалины крепости были наполовину скрыты под водой. Гладкая поверхность моря только в этом месте бурлила. Несколько храбрых детишек взобрались на самый верх разрушенной крепости и ныряли оттуда один за другим. Взлетали белые брызги, но звук их до меня не доносился. Как бы в подражание детям, птицы тоже ныряли в море, чтобы поймать там какую-нибудь рыбку.

   Обхватив переносной холодильник, между зонтов зигзагами ходил юноша, продавец соков. Люди на берегу ели колотый лед, доверху насыпанный в бумажные стаканчики. Лед был полит таким же ярким сиропом, как блюда на завтраке у переводчика.

   Хотя они смешивались с другими купающимися, их фигуры можно было легко заметить. Они плыли рядом в открытое море. Оба удалялись от берега: племянник плыл красивым брассом, который хорошо соответствовал его телосложению, а переводчик – странным стилем, которому трудно было бы дать точное определение.

   Плавки у него были старые, выцветшие из-за долгого пребывания на солнце. Он плыл так, будто стоял, и только голова торчала над водой. Во все стороны от него летели брызги. Люди оборачивались с недовольным видом. Расстояние между ним и его племянником возрастало. Чтобы оно не увеличилось, он что есть мочи работал руками и ногами.

   Когда мы оставались вдвоем, у меня начинало сильнее биться сердце, но теперь, когда я увидела его в плавках, мне стало просто грустно. И причиной тому были не матовая кожа, дряблые мышцы или отвисающий жир, но то, что теперь все это принадлежало не только мне одной.

   Если бы мы были одни, если бы не было его племянника-студента, я, конечно же, сама смазала бы тело переводчика маслом.

   «Делай все только языком!» – приказал бы он тоном, не терпящим возражений. Он не мог бы отдать такое приказание племяннику, потому что у того попросту не было языка.

   Какое, интересно, на вкус кокосовое масло? Я подумала, что оно может оказаться слишком сладким, отчего у меня онемеет рот, и мне захотелось сполна ощутить на вкус голое тело переводчика. Я вылизываю его покрытое пятнами тело, засовываю язык в складки на животе. Я ползаю языком по влажным от пота бокам, по подошвам ног, с прилипшим к ним песком. Я смазываю его тело языком до последнего уголка.

   Чем безобразней тело, которое я обслуживаю, тем лучше. Это позволяет мне чувствовать себя униженной по-настоящему. Когда надо мной издеваются, когда я превращаюсь просто в кусок плоти, откуда-то изнутри меня захлестывает волна чистого наслаждения.

   В конце концов я начала сожалеть, что приехала. Я хотела видеть только переводчика. Таким было мое сокровенное желание, и оно оставалось неизменным. Ничего другого я не хотела. Достаточно было одного присутствия его племянника, чтобы я разочаровалась в том, что он способен услышать мои мольбы.

   Племянник достиг ограничительных буйков, заплывать за которые было запрещено. Держась за один из буев, он переводил дыхание. Переводчик еще барахтался где-то посередине. Спасатель на наблюдательной башне наблюдал за ними в бинокль. Я забеспокоилась: похоже, он решил, что они могут утонуть?

   Мне хотелось открыть кулон, который мне оставили на хранение. В руке он показался мне большего размера, чем когда висел у племянника на шее. Кое-где он облупился, серебряное покрытие местами стерлось, но эти мелкие повреждения не нарушали его безупречного равновесия. Скорее придавали ему большее изящество.

   Вопреки моим ожиданиям, он открылся без труда. Кулон был плотно набит листочками для записей. Только с его помощью юноша мог выдавать сколько угодно слов.

   – Ты тут одна? – обратились ко мне два юноши.

   Я удивленно подняла голову. Они казались близнецами.

   – Не хочешь искупаться вместе?

   Я отрицательно покачала головой.

   – А покататься с нами на яхте? Она находится вон там, за мысом.

   – Если тебе это неинтересно, может быть, вместе сходим вечером на танцы? Ты в каком отеле? Мы в «Дельфине». Это четырехэтажное здание напротив пристани для прогулочных катеров. Знаешь его?

   В этот момент переводчик доплыл до буйков. Теперь они оба отдыхали, покачиваясь на волнах и держась за канат.

   – Не будь такой мрачной.

   Один из юношей уже тянулся к моему плечу.

   Я протянула им вырванный из блокнота листок, на котором написала: «Я не могу говорить». Ребята переглянулись, пожали плечами и молча удалились. Ручка писала очень гладко, синие чернила текли равномерно. Когда набежала необычайно большая волна, все вокруг приветствовали ее радостными криками. Волна принесла с собой ракушки, деревянные обломки и куски донной сети. Одинокий краб с трудом перебирался через купальное полотенце. Разрушенный замок постепенно скрывался в море.

   Я заметила, как оба сквозь волны машут мне руками. Я уже хотела им ответить и вдруг остановилась. Возможно, мне все это просто показалось из-за солнечного блеска.


   – Тебе тоже следовало искупаться. В море так хорошо, – сказал переводчик, вытирая тело полотенцем.

   – Как-нибудь потом, – ответила я.

   – Вода оказалась холоднее, чем я ожидал. Интересно, какое расстояние мы проплыли туда и обратно? Я давно уже не купался. Разве что в детстве. А теперь плаваю, только когда приезжает этот парень.

   Переводчик все еще был в веселом настроении. Мокрый, он казался еще старше. Его волосы, как водоросли, прилипли к черепу, плавки жалобно отвисли. Видимо, сознавая это, мужчина тщательно вытирался полотенцем.

   Племянник первым делом взял у меня свой кулон и повесил его на шею с таким видом, словно ничего более важного для него не существовало. Я не призналась ему, что позаимствовала один листок. Его прерывистое дыхание было свежим и пахло морем.

   Мы купили три бутылки содовой у юного продавца соков. Солнце все двигалось по небу, теперь оно стало напоминать по форме тень от пляжного зонтика. Племянник небрежно пригладил волосы и растянулся на песке, не обращая внимания на его шероховатость. Может быть, из-за того, что у него не было языка, но мне казалось, что в глубине горла юноши лопаются пузырьки. В первый раз мне показалось, что он издал непроизвольный крик. Но я ошиблась. Никакого звука не вырвалось из его рта.

   – Интересно, за кого нас принимают окружающие? – сказала я. – Возможно, они принимают нас, за отца с детьми.

   «А может быть, за брата с сестрой и их наставника». Даже лежа на боку, племянник мог стремительно писать на листочках.

   – Это великолепная идея, – сказал переводчик. – Вы – брат и сестра, лишившиеся родителей еще в раннем детстве. Вы постоянно живете в пансионе и встречаетесь только во время каникул. Летом вы приезжаете в загородный дом на побережье. Я – ваш воспитатель. Воспитатель, исполняющий самые неразумные ваши желания, ради вас с радостью покрывающий самые постыдные ваши поступки. Я – ваш слуга, давший клятву в вечной преданности.

   Словно бы довольный своими рассуждениями, переводчик, покачивая головой, допил содовую. Возможно, что никто даже не догадывается о наших подлинных связях. Я заметила, что близнецы, пристававшие ко мне, пытаются соблазнить другую девушку Незаметно число отдыхающих под зонтиками возрастало. Все пространство до самого мыса было заполнено купающимися людьми.

   – Да, мне это нравится.

   Переводчик зарыл в песок пустую бутылку.

   «Что у нас будет на обед?» – протянул дяде листочек его племянник. Быстро взглянув на записку краешком глаза, я смогла ее прочитать.

   – Ты уже проголодался? – покачал головой переводчик. – Можешь не волноваться. Дома все уже готово. Паштет из морского судака и суп-пюре из брокколи. Это же твои самые любимые блюда?

   Переводчик ровно поставил пляжные сандалии племянника, стряхнул песчинки с его тела и подтянул цепочку кулона, чтобы тот висел прямо посреди груди. Действительно, словно добросовестный слуга.

   – Мари, ты составишь нам компанию? – повернулся он ко мне, и на губах его появилась слабая улыбка, словно он хотел дать мне понять, что никогда обо мне не забывал.

   – Извините, но я обещала маме вернуться домой до полудня.

   Я протянула ему бутылку с недопитой содовой и отправилась купаться в море. Я лежала на спине и, распустив волосы, покачивалась на волнах.

   Мне хотелось стать Марией из русского романа. Мне хотелось, чтобы он накрутил на кулак эти волосы, потащил меня и заставил погрузиться под воду. А больше всего хотелось, чтобы переводчик заставил меня выпить незнакомое, горькое лекарство.

Глава одиннадцатая

   Уборщица снова взялась за свое. На этот раз пропал мой купальник.

   Вернувшись с пляжа, я повесила его сушиться во дворе вместе со скатертями. Мать яростно ругала меня за спутанные волосы.

   – Сколько раз я тебе запрещала ходить купаться в море! Принеси мне быстро фен, щетку и масло камелии. Кроме того, накопилась гора дел. Хватит волынить.

   В мгновение ока она привела мои волосы в порядок.

   Когда вечером я вышла во двор снять высохшее белье, мой купальник исчез. Исчез бесследно.

   В этот день уборщица хорошо потрудилась, она даже осталась работать сверх положенного времени. Она натерла воском полы в вестибюле, скосила траву во дворе, почистила зеркало в столовой. И все это, не переставая со мной болтать. Задавала всякие идиотские вопросы.

   – Что бы ты сделала, если бы твоя мать объявила, что снова выходит замуж?

   – Если в будущем ты унаследуешь отель, возьмешь меня на работу?

   – Тебе известно, что я была первой любовницей твоего отца?

   – У тебя с этим мужчиной все в порядке?

   Я отвечала невпопад, не обращая на ее вопросы особого внимания, но уборщица все равно продолжала свою болтовню.

   Возможно, она испытывала огромную радость от того, как ловко украла мой купальник. Когда при прощании мать протянула ей бутылку пива, она с довольным видом засунула ее в сумку. В ту самую сумку, куда, должно быть, ранее попал и мой высохший купальник.

   На следующий день на пляже произошло странное событие: на берег выбросило огромное количество дохлых рыб.

   С раннего утра город пребывал в странном смятении. Новость немедленно донеслась до отеля «Ирис». Ее сообщил старый молочник. Нужно было видеть эти тучи дохлых рыб, покрывшие собой все пространство от центральной площади до дальнего пляжа. Заверяю, что зрелище было не из приятных. Чиновники, полицейские, работники пляжного профсоюза, толпа любопытных, все хором что-то восклицали, а я думала: что же теперь вообще с нами будет? Боюсь, что не скоро можно будет купаться. Это само по себе было ужасно, но, возможно, являлось одновременно и предвестием чего-то еще более страшного.

   Вместе с уборщицей мы отправились посмотреть, что случилось. Как только мы вышли на берег моря, сразу же запахло гнилой рыбой. Все было в точности, как рассказывал молочник. За одну ночь вид моря совершенно изменился. Словно откуда-то вынырнуло другое море, совершенно отличное от прежнего.

   Повсюду валялось бесчисленное количество дохлой рыбы. Хотя душевые кабинки, лотки с мороженым, наблюдательная вышка должны были, по идее, находиться там, где обычно, не было видно ничего, кроме рыбы. Волн не было, цвет моря стал серым, и все пляжные зонтики оставались сложенными.

   Солнце палило сильно, но не попадало ни на морские брызги, ни на паруса яхт, всюду одна только рыбья чешуя… Рыбины были огромные и маленькие, длинные и плоские, пятнистые, с открытыми ртами и без жабр… Одни – вверх брюхом, другие зарылись в песок, третьи лежали друг на друге. И все они были мертвы. Ни одна рыбина даже слабо не шевелилась.

   – Эй, Мари-тян, смотри! Какой ужас! Даже не представляю, как такое могло произойти!

   Все собравшиеся обсуждали странное зрелище, представшее их взорам. Для съемок даже прибыла телевизионная группа. Кое-кто спускался на пляж, брал рыбу в руки, рассматривал ее.

   – После такого все гости съедут. Что тогда делать? Это ужасно! У твоей матери еще больше испортится настроение. – Хотя уборщица и говорила, что это ужасно, вид у нее был довольный. Она вцепилась в мою руку и буквально повисла на мне.

   То место, где совсем недавно мы с переводчиком и его племянником пили содовую, тоже было завалено дохлой рыбой. Каждый раз, когда волны разбивались о берег, они приносили с собой все новых рыбин. Хотя те тоже были мертвыми, казалось, что в морских глубинах беспрерывно рождаются новые существа.

   – Вчера вечером не было никаких неприятных признаков. Может, кто-то все специально подстроил?

   – И правда, какое-то удивительное явление!

   – Такая жара – не удивительно, что даже рыба не выдерживает!

   – Нет, дело совсем в другом. Это месть тех, кто погиб в море.

   У каждого было свое объяснение случившемуся. Когда начинал дуть ветер, вонь становилась невыносимой. Все зажимали носы. Уборщица прижалась лицом к моей руке. Запах был настолько сильным, что я начала задаваться вопросом: а не начал ли гнить мой собственный мозг? И при всем при этом никто из присутствующих не собирался уходить.

   Потребовалось два дня, чтобы при помощи экскаваторов загрузить всю рыбу на грузовики и куда-то ее увезти. В течение двух дней грузовики беспрерывно носились вдоль побережья. Специалисты объясняли по телевизору, что из-за страшной жары температура моря поднялась, и из-за недостатка кислорода погибло огромное количество рыбы. Другие же, не довольствуясь таким объяснением, заявляли, что вода, спускаемая в море целлюлозным комбинатом, была страшно загрязнена. Поставщики «Ириса» и мамины подруги по кружку танцев, все страшно напутанные происходящим, регулярно сообщали нам разные слухи, бродившие по городу. В любом случае, никто не решился есть эту рыбу.

   Даже после того как все было вывезено с побережья на грузовиках, по всему городу кое-где еще валялась дохлая рыба. По ней проезжали машины, чешуя трескалась, сама рыба превращалась в месиво. Вывалившиеся внутренности были размазаны по асфальту и казались похожими на разлитый клей. Случайно наступив на них, люди в омерзении резко подскакивали.


   – У тебя это хорошо получается, – сказала я, и племянник потупился.

   «У меня нет способностей к рисованию. Дядя сильно преувеличивает». Он держал карандаш в левой руке, а правой крутил свой кулон.

   Было видно, что планшет для рисования использовался часто. В деревянном ящичке были беспорядочно сложены палитра, кисти и краски. Имелись совершенно новые тюбики, но были и выдавленные до конца, в которых почти не осталось краски.

   Я заметила его с автобусной остановки, когда смотрела вниз на гавань. Племянник сидел на скале, которая только чуть-чуть выступала из моря, и что-то рисовал. Я узнала его по жесту, каким он откидывал назад волосы, и по цепочке на шее. Я спустилась по лестнице при дамбе и сзади приблизилась к скале. «Добрый день», – сказала я, и он ничуть не испугался. В ответ он только подал мне знак глазами. Я пришла на автобусную остановку только для того, чтобы встретить ожидаемых клиентов, но никто не появился.

   Юноша не переставал работать кистью. Он нарисовал море, развалины крепости и раскинувшийся вдали город. Мне показалось, что картина написана достаточно мастерски. На ней был запечатлен и остров Ф.

   – Наши клиенты позвонили с вокзала и сказали, что садятся на катер, отплывающий в полчетвертого, но, очевидно, опоздали. Следующий будет через пятьдесят минут.

   Племянник молчал, но это не казалось неприятным. Я прекрасно понимала, что юноша молчит, потому что не может говорить, а он прекрасно понимал, что я уже привыкла к его молчанию.

   – Как твой дядя?

   «Ему предложили срочную работу. Он переводит сертификат на импорт черной икры».

   Понимая, что, беседуя со мной, племянник не может рисовать, я присела на плоский камень у него за спиной и, чтобы не мешать рисовать, решила некоторое время помолчать. Я спустила ноги вниз, едва не касаясь моря.

   Дохлую рыбу убрали, и море снова приобрело прежний вид, хотя купающихся теперь было не слишком много. Министерство здравоохранения после проверки качества воды обнародовало результаты и обратилось ко всем с призывом о соблюдении мер предосторожности, но особой нужды в этом не было. Многие из страха не решались даже приближаться к морю. В отель «Ирис» один за другим поступали отказы от забронированных мест. Как и предсказывала уборщица, настроение у матери было самое паршивое. Хотя жара не спадала, городской пейзаж быстро стал напоминать осенний.

   Море, которое юноша рисовал, имело бледно-голубой цвет, и местами на нем вздымались белые волны. С каждым мазком кисти море становилось всё более и более прозрачным. Хотя племянник и не выписывал тщательно все детали, создавалось впечатление, что покрытые ракушками развалины крепости выглядят влажными. И остров Ф. напоминал ухо, настороженно вслушивающееся в морские глубины. Он выдавил на холст несколько тюбиков краски и обмакнул кисть в бумажный стаканчик с водой, чтобы размешать краски до получения нужного цвета.

   «Теперь я нарисую брызги. Присаживайся рядом!» – передал он мне листок из блокнота. Затем убрал рюкзак и освободил место рядом с собой.

   – Спасибо, – робко ответила я.

   «Ты не должна возвращаться в отель?»

   – Моя мать рассердится, если я вернусь, не приведя с собой клиентов. Могу я подождать здесь? Я не буду тебе мешать.

   Он согласно кивнул и снова перевел взгляд на блокнот для набросков.

   Я начала размышлять о том, над чем сейчас работает переводчик. Пользуется ли он словарем, отыскивая с помощью лупы простые слова? Или делает записи об икре несложными иероглифами? Запихнул ли он в дальний угол книгу о Марии?

   – Как выглядел остров в день, когда сдохла рыба? – спросила я.

   «Ничего особенного. Только все побережье было черным».

   – Вот как?

   До сих пор ветер иногда приносил неприятный запах.

   У меня было такое ощущение, что каждая песчинка пропитана запахом тлена.

   Некая парочка загорала, вытянувшись в шезлонгах. Какой-то юноша занимался виндсерфингом. Дети собирали ракушки у кромки прибоя. Больше на берегу никого не было: ни продавца прохладительных налитков, ни спасателей на смотровой вышке. В лужицах во впадинах скал было полно раков-отшельников, крабов удивительно красного цвета и разных насекомых самых омерзительных форм. И еще издали доносился шум волн.

   – Почему твой дядя живет совсем один на этом безлюдном острове? – спросила я, видя, что племянник отложил кисть на кусок картона. – Там нет ни телефона, ни телевизора. У него нет ни семьи, ни друзей, его никто не навещает… Ну, кроме тебя, разумеется.

   «Но есть же ты?»

   Отблески солнца на белой бумаге оказались такими сильными, что я с трудом разобрала написанное.

   «Потому что я не отношусь к тем, кого все любят. Мне достаточно того, что есть ты», – вспомнились мне слова переводчика.

   – Тебе дядя рассказывал, какие у нас с ним отношения?

   «Нет, я ничего не знаю. Но достаточно на вас посмотреть, чтобы все стало ясно».

   С помощью грифеля он набросал тень на развалинах замка. Краски подсохли, и цвет моря стал еще более густым. Какой-то краб пытался перебраться через коробку с красками, но не удержался и упал в море.

   Но что на самом деле известно племяннику о наших отношениях? Ведь даже мне самой, когда я вспоминала о том, какие чувства испытываю к переводчику, иногда казалось, что это иллюзия.

   – Tы же знаешь, что он тебя любит.

   Я очень удивилась, что говорю с такой откровенностью.

   – Это сразу становится ясно, достаточно только посмотреть на него. По тому тревожному взгляду, которым он на тебя смотрит, по нежности, с которой он иногда прикасается к твоему телу.

   «Он, несомненно, воспринимает меня как сына».

   – Нет, я имею в виду нечто совершенно другое. Нечто более слепое, необусловленное, иррациональное… До того как ты приехал, я даже представить не могла, что он способен так относиться к кому-нибудь другому.

   «Я считала, что только я обладаю правами на него. Если бы только ты не вклинился между нами…» – однако этих слов произнести я не могла.

   «Я заменил ему свою тетю, умершую совсем молодой».

   Его текст струился, как единый узор. Племянник мог писать и писать без устали.

   «Вместо нее он слепо любит меня. Тем самым он как бы совершает покаяние и преступлении».

   – В каком преступлении?

   «Нет, на самом деле в ее смерти никто не виноват. И дядя тут совсем ни при чем».

   – Почему она умерла?

   Я трижды перечитала его ответ, и, хотя значение каждого слова в отдельности я понимала, мне никак не удавалось связать их в единое целое.

   «Мой дядя собирался уезжать в Москву по приглашению университета. Его поезд еще не подали. Тетя провожала его, держа на pyкax меня, Тогда еще младенца. В тот момент, когда дядя хотел нас сфотографировать, стоявший по другую сторону платформы поезд внезапно тронулся. Никто не заметил, что дверью одного из вагонов защемило ее шарф».

   – И что случилось?

   Чем дольше он писал, тем напряженней становилось молчание. Кончик его ручки скользил между набегающими волнами. Племянник откашливался, ударял пяткой по валуну, кусал ногти. Эта странная беседа лучше обычного разговора позволяла мне слышать разные не произнесенные им звуки.

   После затянувшегося молчания его рука протянула мне исписанный листок из блокнота:

   «Мою тетю потащило по перрону. Только тогда все поняли, что что-то происходит. Но она ничего не могла сделать. Мать подняла крик, а я все еще оставался на руках у тети. Шарф сжимал ей шею, и она удалялась все дальше и дальше. Она ударилась головой о столб у самого конца платформы и умерла. Когда поезд наконец остановился, было уже поздно. У нее был проломлен череп и сломан позвоночник. Шарф так сильно врезался ей в шею, что порвал кожу. Чтобы защитить меня, она все время сильно прижимала меня к груди. Благодаря этому я не получил ни малейшего повреждения».

   Все это юноша написал единым махом, согнув спину. Он ни над чем не задумывался и ничего не исправлял. Словно хотел дать мне понять, что уже не раз все это раньше объяснял и текст прочно сидит у него в голове. Выражения «сломанный позвоночник» и «впился в шею» не произвели на меня слишком ужасного впечатления.

   «Разумеется, сам я ничего не помню. Все это я знаю со слов своей матери», – добавил племянник.

   – А твой дядя ничего не мог сделать, чтобы спасти жену?

   «Нет. Он только кричал: „Брось ребенка! Развяжи шарф!" Бессмысленно размышлять. о том, что было бы, если бы тетя бросила меня. В любом случае отношения между моей матерью и дядей испортились. Не потому, конечно, что этот самый шарф он подарил жене нa день рождения, а потому, что дядя был готов принести меня в жертву».

   Я вспомнила шарф, спрятанный в глубине платяного шкафа. Тот момент, когда переводчик обернул им мою шею. Возможно, на нем еще оставались кусочки плоти той женщины.

   Темная набережная, большие круглые часы, запах молока, вспышка камеры, подвернувшиеся высокие каблуки, невыносимая боль в шее, холодный металлический столб. Сцена, изложенная на клочке бумаги, проплыла перед моим взором, как мираж.

   «Я не уверен, что воспоминания моей матери были абсолютно точными. Я полагаю, что всех их охватила паника. Очевидно только одно: всем нам была нанесена неизлечимая травма. Это бесспорно. И все из-за того, что шарф тети развевался от слабого дуновения ветерка на платформе».

   – Я видела этот шарф. Он был тщательно сложен.

   «Я заменил ему свою тетю, которая умерла совсем молодой».

   Написанное племянником превратилось в запутанный узор. Он хорошо умел писать и делал это без устали.

   «Да, он хранит этот шарф, хотя это то самое орудие, которое лишило его жену жизни. Через некоторое время мой дядя исчез. Когда я начал кое-что соображать, то даже понятия не имел, где он находится. Я встретился с ним случайно, в тот год, когда поступил в университет. Он был очень рад увидеть меня снова. Я растерялся настолько, что не знал, как себя вести. Тебе это, наверное, хорошо знакомо. Однажды я подумал, что он просто не мог умереть».

   – Однако он хорошо знает про твое детство.

   «Да, все те эпизоды, которые я ему сам рассказывал. Он говорил так, словно видел это все своими глазами. Иногда приукрашивая или преувеличивая. Возможно, это тоже часть покаяния. Чтобы стереть из памяти один страшный эпизод из прошлого. Хотя дядя и понял, что это напрасные страдания, он не мог им противостоять. Стоило дяде увидеть меня, как он впадал в такое состояние. Я не мог сделать ничего другого, кроме как быть, по возможности, более сдержанным. Когда мы с ним вдвоем, в глубине сердца я испытываю радость оттого, что не могу говорить».

   Остались ли еще листочки в его брелке? Я встревожилась. А вдруг племянник сейчас снимет его с шеи и выбросит в море?

   Я не могла объяснить себе, чем вызвано такое беспокойство. Возможно тем, что мне захотелось больше узнать о переводчике.

   Солнечные лучи закатного солнца искоса освещали профиль юноши. Легкая тень В уголках глаз; безмолвные, плотно сжатые губы; кулон, смоченный струящимся по шее потом.

   И вдруг мне в голову пришла мысль, что он тоже станет таким же старым, как переводчик. Я попыталась представить его морщинистую кожу, дряблые мышцы, поредевшие волосы, но безуспешно. Как я ни зажмуривалась, мне никак не удавалось даже смутно представить хотя бы одну часть его тела.

   Я посмотрела на часы. До прихода автобуса оставалось только десять минут.


   – Когда ты уезжаешь? – спросила я его.

   «Завтра», – последовал короткий ответ.

   – Неужели?… Твоему дяде, наверное, будет грустно.

   «Не думаю. Он просто вернется к обычной жизни».

   – В следующем году ты приедешь на летние каникулы?

   «Навряд ли мне это удастся. Со следующей осени я буду продолжать обучение в Италии».

   Убедившись, что краски высохли, племянник закрыл мольберт, а кисти положил в коробку. Воду из бумажного стаканчика он вылил в море. Грязная вода расплылась внизу под нами, но тотчас же ее смыла набежавшая волна. Звук был таким четким, что я даже засомневалась: а не произнес ли он что-нибудь.

   – Наверное, тебе наши отношения кажутся странными…

   Рука, державшая краски, остановилась, и он вопросительно посмотрел на меня.

   – Разумеется, разница в возрасте почти в пятьдесят лет любому покажется ненормальной.

   «Мне это не кажется таким уж странным. Я был счастлив ощущать тебя рядом. И вообще, я был рад с тобой познакомиться».

   Я не знала, как на это реагировать, поэтому опустила голову, чтобы помочь юноше складывать тюбики с красками.

   «С того момента, как я прибыл сюда, ты первая, не считая моего дяди, с кем я разговариваю».

   – Но время от времени я испытываю беспокойство. Потому что у нас нет будущего. Я думаю, что, возможно, осень никогда не нacтyпит. Я спрашиваю себя: неужели все закончится летом?

   «Все будет нормально! – как бы утешая меня, написал племянник. – Ветер скоро прекратится. Помнишь, как в тот день он промчался над набережной? Не беспокойся!»

   Последний листок он положил мне на ладонь и сжал ее в кулак. Написанные им слова заполнили всю мою ладонь. И вдруг у меня возникло ощущение, что между нами установилась связь, какой не могло быть с переводчиком.

   Мы уже собирались встать, как вдруг оказались в объятиях друг друга. От любого неосторожного движения на скользком камне нам грозила опасность упасть в море. Я пыталась потом вспомнить – то ли племянник хотел меня удержать, потому что я потеряла равновесие, то ли он первым протянул ко мне руки, – но безуспешно. Мне показалось, что волны вдруг перестали двигаться.

   Мы поцеловались. Наши губы соединились без малейших колебаний, как будто мы обменялись условным знаком, связующим только нас двоих и постоянно повторяющимся с давних времен. Все это время я сжимала в руке листочек с его текстом. Его кулон прижимался к моей груди, которой только в этом месте было холодно. Запах его дыхания был иным, чем у переводчика.


   В номере 202 царил полумрак. Окна запотели от пара, выпускаемого на соседнем рыбоперерабатывающем заводе. Доносился слабый звук машин, перемешивающих сурими.

   Кровати были безупречно заправлены, на ночном столике стоял телефон и лежала Библия, коробка носовых платков – перед зеркалом, а на холодильнике – штопор для открывания бутылок и стаканы. Все было на своих местах. Клиенты, забронировавшие этот номер, позвонили с утра и сообщили, что не приедут.

   «Поскольку купаться в море нельзя, нам там делать нечего», – извиняющимся тоном объяснила мне женщина.

   Племянник был спокоен. Не нервничал, даже когда в холле раздавались голоса или с лестницы слышался звук шагов. Все это время он медленно меня ласкал. Мы задвинули под кровать его планшет для набросков и коробку с красками.

   – Пойдем в «Ирис»! – предложила я, но он не мог ничего ответить: его кулон был зажат между нашими грудями.

   Я провела племянника в отель вместе с дну мя семьями туристов, приехавшими на автобусе. Это была опасная авантюра. Он держался спокойно, как немой молодой человек, приехавший рисовать этюды. Я поселила отдыхающих в 201-й и 305-й номера, а ему выдала ключи от номера 202. В регистрационной книге под этим номером всегда было написано красным: «Заказ отменяется». Это был тот самый номер, который снимал переводчик в ночь скандала с проституткой.

   Возбужденные дети носились по коридору, издавая радостные вопли, а взрослые на них прикрикивали. Несколько человек, разложив на полу фойе план города, изучали его, пытаясь выяснить, где находится ресторан. В такой суматохе я без труда смогла провести племянника в комнату.

   Не только дыхание, абсолютно все у него было иным, чему переводчика. Он не связывал меня и не бил. Он не отдавал никаких приказаний. Он обращался со мной совсем иначе. Его широкая грудь мешала мне дышать, а пальцы, словно рисуя иероглифы, скользили по моему телу; его бедра были плотно прижаты к моим ягодицам. Кровать поскрипывала. Я волновалась, не слышен ли этот звук снизу, настолько он был громким. В комнате над нами кто-то полоскал горло. Зазвенел колокольчик над входной дверью. Юноша был распаленным. Его жара было достаточно, чтобы заполнить меня целиком. Когда он издал крик, я поняла, что он кончил. Это был настоящий крик. Вопль новорожденного, долгое время проведшего в утробе матери, сорвался с его губ.

   – Ты не покажешь мне свой язык? – спросила я. – Я хочу видеть язык, который у тебя удалили.

   Юноша надел футболку и брюки, брошенные на соседнюю кровать, после чего повесил на шею кулон.

   «Зачем?»

   – Просто так.

   Он притянул меня к себе за плечи и широко разинул рот.

   Внутри царил полный мрак. У него действительно не было языка. Вместо него зияла только черная пещера. Я долго вглядывалась, но там был только густой мрак, от которого у меня закружилась голова.

   И тут из фойе раздался раздраженный крик:

   – Мари! Мари, где тебя носит?

   Это была моя мать. Затем послышался торопливый топот ног, поднимающихся по лестнице.

   Я немедленно убрала блокнот для эскизов и коробку с красками, после чего затащила племянника в шкаф, где мы оба спрятались. Я крепко прижалась к юноше всем телом.

   Мать постучала в дверь соседнего номера 201.

   – Я пришла сменить вам покрывала.

   Затем она остановилась перед дверью номера 202, достала из кармана передника связку ключей, выбрала нужный и вставила его в замочную скважину.

   Сердце мое бешено заколотилось, дышать стало тяжело. Как в детстве, когда я пряталась в комнате для гостей. Мне было так же душно, как когда переводчик скрутил шарфом мою шею. В шкафу стоял запах нафталина, и глаза у меня стали слезиться.

   Мать осмотрела комнату. Прошла мимо шкафа, проверила, закрыто ли окно, задернула занавески. Мне было страшно, и я почему-то не решалась посмотреть через щель – из опасения, что она может нас обнаружить. Пол подрагивал при каждом движении ее могучих ног. Я перепуталась. Меня пугало все: то, что мать нас обнаружит; и то, что я соблазнила племянника; и то, что он делал со мной; и то, что переводчик об этом даже не подозревал.

   Мать опустила руку на ту кровать, где совсем недавно лежали мы, разгладила складки на покрывале. Ее пальцы подползли к ночному столику, на который племянник клал свой кулон, чтобы проверить, не запылился ли он. Я с тревогой думала: а не осталось ли на нем еще тепла моего тела? Мне было даже страшно представить, что на столик мог упасть один из моих волосков. Одного волоска было бы достаточно, чтобы мать поняла, что здесь была я.

   Биение наших сердец слилось воедино. Дыхание племянника увлажняло мне мочку уха. В его волосах еще ощущался запах моря. Мама еще раз осмотрела комнату, дабы убедиться, что она ничего не забыла, после чего вышла, прищелкнув языком, и вскоре шаги ее стихли.

   И вдруг силы оставили меня, и я присела на корточки. Потом рухнула, соскользнув по его рукам. Света, проникавшего через дверную щель, было недостаточно, и внутренность дверного шкафа казалась еще более темной. Подняв к племяннику глаза, я различала только смутный силуэт, но не могла рассмотреть ни выражения его лица, ни его пальцев. У меня создалось такое ощущение, что каждый раз, когда я моргаю, юноша еще больше погружается в темноту.

   Мне казалось, что я заблудилась во мраке, таящемся в глубинах его души. Я провалилась во влажную и тепловатую пещеру, в которую не проникали ни свет, ни звуки, – туда, где у него еще был язык, когда его на платформе крепко прижимала к себе тетя.

Глава двенадцатая

   На следующее утро, как и предполагалось, племянник покинул остров Ф. На прощание он мне не сказал ни слова и не оставил никакого послания.

   У меня теплилась слабая надежда, что по пути от причала до автобуса он, возможно, пройдет мимо «Ириса». После того как мы поспешно выбрались из шкафа, у нас не было времени обменяться даже единственным словом, ведь мы собирали вещи, торопясь, чтобы нас не застала врасплох мать.

   Но мои надежды не оправдались. В полдень в холле отеля «Ирис» появились только пожилая супружеская пара, сделавшая заказ три месяца назад, и продавец пропитанных химическим раствором салфеток для удаления пыли. И вот уже ушел последний автобус, а число листочков с записями в моем кармане не увеличилось. Остались только мы вдвоем: переводчик и я.

   Город окутала какая-то странная тишина. Отдыхающих на пляже было мало. Были видны только чайки и террасы ресторана, пустые даже в полдень. Казалось, что все ушли в отпуск: продавцы входных билетов в разрушенный замок, люди, выдававшие напрокат лодки, продавцы колотого льда с сиропом, таксисты, обслуживавшие туристов. Хотя сезон еще был в разгаре, некоторые торговцы сувенирами начали закрывать свои лавочки. Освещавшее побережье солнце казалось тем более ослепительным, чем меньше там оставалось отдыхающих.

   Тот день выдался удивительно облачным. Хотя был только полдень, могло показаться, что скоро наступят сумерки. Солнца совсем не было видно, небо закрывали наслаивающиеся одна на другую тучи серо-синего цвета. Точно в такой же цвет окрасилось и море.

   Этот цвет навевал на людей мрачное настpoение. Его можно было назвать скорее чистым, чем красивым. Он заливал собой весь окрестный пейзаж и колыхался, как дыхание. Небо проглядывало только узким, длинным поясом, просматриваясь на линии горизонта, но казалось, что оно тоже скоро исчезнет под напором надвигающихся туч. Сидевшая на скале чайка подняла голову и тревожно посмотрела вверх, словно не решалась взлететь.

   Мы взошли на катер и стали смотреть на море. Толпа на причале рассеялась. Продавец из курортного магазинчика возвращался, чтобы распродать товар. Он дремал, склонив голову на перила. Торговавший кофе старичок оставил прилавок и закурил на палубе. Только несколько туристов сели сегодня на катер: они просто не знали, как иначе убить время.


   Я не понимала, почему мне было неприятно слышать его голос.

   – А племянник уже уехал? – спросила я первое, что пришло мне в голову.

   – Да, – ответил переводчик.

   Я не знаю, почему мне было неприятно слышать его голос. Я вспомнила, как после моего вопроса кулон юноши раскрылся, записная книжка вывалилась, а ручка покатилась по полу. Я продолжала хранить в себе ритм странных бесед с его племянником.

   – Целая неделя пролетела, как мгновение ока.

   – Дольше оставаться мальчик не мог. Он уехал, ничего не сказав матери.

   – Почему?

   – В его возрасте не всегда говорят матерям правду.

   – Все люди, которые бывают в вашем доме, хранят какие-то тайны.

   – Да, ты права. Они хотят хранить тайнy, потому что считают, что как только они се откроют, море проглотит их вместе с островом.

   Мы переглянулись и обменялись улыбками.

   Снизу послышался звук: это заводили мотор. Ветер дул сегодня сильнее, чем обычно. Oн был влажным и буквально прилипал к коже. Мой плотно завязанный и приподнятый шиньон не растрепался, но челка прилипала ко лбу. Ветер дул, не прекращаясь, и переводчик несколько раз поднимал руку, чтобы пригладить волосы.

   – Когда он приедет в следующий раз?

   – Как получится. Я всегда узнаю об этом в последнюю минуту.

   Знает ли переводчик, что его племянник собирается продолжать свою учебу в Италии? Я ему про это не сказала ни слова. То, что мы встретились с племянником на прибрежном валуне, оставалось нашей тайной. Если я собиралась сохранить в тайне то, что произошло между нами в «Ирисе», мне следовало молчать вообще обо всем, что случилось в тот день.

   На переводчике был тот же коричневый пиджак с широкими лацканами, как в тот день, когда мы гуляли в парке аттракционов. Я вспомнила, что видела этот галстук, когда искала туфли в шкафу. На брюках не было заметно следа от капнувшего на них мороженого, они были безупречно чистыми.

   – Странная погода! – произнесла я.

   Облака сгущались, казалось: вот-вот пойдет дождь. Несмотря на ветер, море было спокойным, и тишину не нарушало ничто, кроме волн, поднимаемых прогулочным катером, и шума его мотора. Ни яхты, ни рыболовецкие суденышки не вышли сегодня в море.

   – Ты считаешь, что пойдет дождь?

   – Да, вне всяких сомнений. И возможно, сильный.

   – Уже более месяца, как не упало ни капли. Я даже совершенно забыла, что такое дождь.

   Опершись о парапет, я всматривалась в даль, пытаясь предугадать, откуда упадет первая капля. Однако из туч только сочилась голубоватая пелена. Не только море, но и мои руки, и щеки переводчика были теперь окрашены этой голубизной. А тем временем тучи наступали все сильнее. Казалось, что они вот-вот проглотят нас.

   – Все будет в порядке. Очень скоро это все станет только воспоминанием.

   Он обнял меня за плечи.

   Как всегда в таких случаях, он был испуганным и беспомощным. Переводчик вел себя так, как будто близость наших тел была чем-то особенно важным. Даже его племянник, когда он обнимал меня на валуне, был более уверен в себе. А ведь переводчик видел меня в более компрометирующих позах.

   Я обернулась, но уже не увидела города. Развалины замка были скрыты с раннего утра высоким приливом. Чайка, которая уже давно колебалась, наконец решилась взлететь, но тотчас же слилась с тучами и исчезла. Самые разные предметы: обломки дерева, водоросли, консервные банки, обломки пластика, рыболовные лески, полиэтиленовые мешки, – всасывались винтом судна.

   Капитан катера проснулся, приоткрыл один глаз, протер стекло, чтобы выглянуть наружу, и сразу же снова заснул. На одной половине его лица остался след от иллюминатора. Мимо нас проследовала пожилая пара с видеокамерой и подошла к старичку – продавцу кофе, который присел на ящик с водными насосами.

   – Сколько минут вы стоите на острове? – спросила его женщина. – Мы хотели бы там немного прогуляться.

   Из-за порыва ветра ответ продавца кофе до нас не долетел. Когда пара удалилась, он зажег вторую сигарету, постоянно поглядывая в нашу сторону. Я бросила на него выразительный взгляд, после чего он продолжал курить, уже опустив голову.

   Катер медленно повернул налево. Дрожащее гудение сирены разносилось далеко. Показался остров Ф. Он действительно своей формой напоминал ухо, лежавшее там, где еще оставался пробел между собирающимися вот-вот слиться тучами и морем.


   Пристроившись на диване, я наблюдала, как переводчик работает. Он сидел за письменным столом прямо, зажав в руке авторучку, которой записывал в тетрадь слова, соответствующие русскому тексту, а пальцем другой руки следил за текстом. Время от времени он перелистывал словарь, задумывался, уставившись в какую-то точку в пространстве, подносил руку к оправе своих старых очков. Кажется, ему поручили перевести какое-то русское письмо, которое пришло в отделение нейрохирургии мозга в университетской больнице. Он сказал, что это трудно, потому что в тексте много специальных терминов, достал с самого низа стеллажа медицинский словарь и засунул все, что касалось романа о Марии, в выдвижной ящик.

   – У вас здесь есть все словари, которые нужны, – заметила я, и он с гордым видом показал мне свою библиотеку.

   – Именно так. По философии, логике, механике, музыке, искусству, компьютерам, кино и так далее. У меня есть все необходимые словари, позволяющие мне анализировать мир.

   Словари выглядели толстыми и великолепными, но довольно потрепанными, кое-где даже были видны нити, выступающие из-под корешков. Иероглифы на корешках наполовину стерлись, но не из-за того, что ими часто пользовались, а из-за того, что они долгое время были зажаты на длинных полках и выцвели.

   Когда переводчик перелистывал медицинский словарь, то раздавался звук разрываемых, наполовину склеившихся страниц. Мне казалось, что стоит посильнее их дернуть, как они рассыплются. Но переводчик обращался со словарем с большим изяществом. Движения его пальцев напоминали те, какими он расстегивал пуговки на моей блузке, или опускался в заросли, в глубине которых скрывалось нежнейшее зернышко.

   Я пила приготовленный им чай, оказавшийся вкусным. В чайнике еще оставалось много заварки.

   Когда мы спустились с катера, ветер еще более усилился. Все ветви сосен, росших на утесе в устье реки, тянулись к западу. Беспрестанно бренчали стекла окон, а один порыв ветра оказался настолько сильным, что чуть не взметнул дом к небу.

   Дождь так и не пошел, но тучи заполонили все небо. Проникавший сквозь них голубовато-серый свет струился в комнату, и даже задернутые шторы не могли его задержать.

   – А трудно это – переводить? – тихим голосом спросила я его между двумя порывами ветра.

   Он не изменил позы и продолжал писать.

   – Вы сначала пишете в тетрадь, а потом переписываете все набело? Вам еще много осталось?

   Переводчик обернулся и приложил палец к губам, давая мне знак замолчать, а потом снова принялся за работу. Я замолчала, последовав его приказу.

   После отъезда племянника комната приобрела прежний облик. И сразу же к переводчику вернулась его былая задумчивость; цветы гибискуса и радиоприемник исчезли, а атмосфера наполнилась самыми разными предчувствиями.

   Я попыталась представить себе, что племянник сидит сейчас на этом самом диване, но у меня ничего не получилось. Мне казалось, что прикосновение его губ на скале, и на постели в отеле «Ирис», и этот его странный крик – все слово бы пришло откуда-то из далекого прошлого, случилось когда-то давным-давно, еще до моей встречи с переводчиком. Моя грудь заполнилась предчувствиями неизвестно откуда появившейся веревки, пронизывающей боли и унизительных приказаний. Я была сыта этим по горло. Даже ритм нашей беседы, который когда-то так меня очаровывал, был далеко унесен ветром.

   Переводчик подчеркнул одну строку в тексте письма, провел несколько раз пальцем по нужному месту в словаре и откашлялся. Затем он выпрямился и долгое время тщательно выписывал каждый иероглиф, не упуская ни одной черточки, в точности воспроизводя то, что было написано в тетради.

   Должно быть, он продолжал относиться ко мне с прежней страстью. Оставалось подождать совсем немного, пока он закончит перевод письма. Его старое, тщедушное тело оживало только тогда, когда он занимался мной. Пальцы, держащие авторучку, сжимали мою грудь, задумчивый язык проникал в складки моего тела, а скрытыми под письменным столом ногами он топтал мое лицо.

   Я сделала глоток чая. Ни на мгновение я не спускала с переводчика глаз. Терраса поскрипывала. Неизвестно откуда прилетевший пустой цветочный горшок катался по лужайке. При всем том море по-прежнему оставалось спокойным.

   Какое будет его первое слово, когда переводчик обратится ко мне? Я думала только об этом. Что он мне скажет? Грязная свинья? Не полижешь ли пол? Может, раздвинешь ноги?

   Переводчик сделал несколько фотографий. Он включил вспышку, навел объектив. Он не слишком хорошо умел обращаться с камерой.

   Для него я принимала всевозможные позы. Мне и самой было любопытно, как много разных форм может принимать человеческое тело. Ему требовалось больше веревок, чем обычно, но у него было их в изобилии.

   Вначале он меня раздел. В любом случае, это было для него важнее всего. Когда переводчик снял с меня нижнее белье, я начала сознавать, какая я уродина.

   Потом он привязал меня спиной к спинке стула. Того самого, на котором он всего час назад сидел и работал. У твердого, из цельного дерева стула только сиденье было из колеи. Заломив мои руки назад, он привязал их к спинке стула, потом опутал веревками всю верхнюю часть моего тела. Он приказал мне двигаться вместе с привязанным стулом. Стул был очень тяжелым, и я шла покачиваясь. Когда Я начинала терять равновесие, веревки больно впивались в тело, отчего я невольно вскрикивала. Не обращая на это никакого внимания, переводчик приказал мне пойти и запереть на ключ дверь в кухню. Убрать со стола чашки. Снять покрывало в спальне.

   – Тебе столько раз приходилось делать это в «Ирисе», что ты, должно быть, привыкла?

   Стул за моей спиной раскачивался во все стороны, отчего веревки ослабли. Используя все остававшиеся свободными части тела – подбородок, рот, бедра и ноги – я повернула ключ, унесла чашки, свернула покрывало. Стоя рядом, он непрестанно нажимал на кнопку фотоаппарата. Снимал мое искаженное от боли лицо, разлившийся чай, который стекал по моей груди в тот момент, когда я упала, потеряв равновесие.

   После того как я исполнила все его приказания, переводчик привязал мои ноги к ножкам стула. Теперь я уже совсем не могла двигаться. Мои конечности были изогнуты неестественным образом, руки и ноги похолодели, стали бесчувственными.

   Мне казалось, что я сама превратилась в стул. Моя кожа стала покрытием сиденья, мой жир – подушкой, мои кости – деревом. Мне казалось, что это превращение началось с кончиков моих пальцев.

   Переводчик сел на стул. Он улыбался с довольным видом, положив руки на подлокотник и скрестив ноги. Я была вынуждена терпеть это, изогнувшись самым непостижимым образом.

   – Тебе тяжело? – спросил он, посмотрев вниз.

   Я не могла не только ответить, но даже кивнуть.

   – Хорошее сиденье. – Он медленно погладил спинку стула. Я не замечала разницы в том, гладит ли он мое тело или сам стул.

   И так было не только со стулом: я превращалась в самые разные вещи – в обеденный стол, в коробку для обуви, в часы с маятником, в умывальник, в мусорную корзину. Он связывал мои руки и ноги, ягодицы, грудь, шею в самых уязвимых местах. И они послушно подчинялись, словно понимали, под каким углом, будучи сжатыми, им быстрее удастся приспособиться. Запястья – к подлокотнику, бедра – к раздвижной двери, пальцы – к круглой дверной ручке, – и так далее до бесконечности.

   Веревки исправно выполняли свою роль. Они позволяли мужчине придать моему телу ту форму, какую он хотел. Ни разу они не порвались и не ослабли.

   Из-за впившихся в тело веревок мое тело немного покраснело. Не то чтобы у меня появились раны, но боль была ощутимой. Стреляющая, колющая боль распространялась по всему телу. Когда боли в разных местах слились в одну, я погрузилась на дно блаженства. В прихожей я радостно подавала переводчику туфли, в умывальнике подтирала за ним плевки.

   Когда он открыл дверь в глубине кухни, я не имела ни малейшего представления, что за ней находится и что последует дальше. Это было узкое, темное помещение без окна. До самого потолка по стене тянулись полки. Воздух там был затхлым и сухим, вонь стояла просто невыносимая: смесь пыли, муки и стирального порошка.

   Это оказалась кладовка. Полки были плотно забиты продуктами, а те, что не помещались на полках, громоздились на полу. Консервы, рис, спагетти, мука для выпечки, картофель, растительное масло, специи, сухие бобы, растворимый кофе, бисквиты, шоколад, минеральная вода, вино… Все в невероятных количествах и самых разных видов. Мне показалось нелепым, когда я представила, сколько лет потребуется переводчику, чтобы одному съесть все это. Не выдерживающие тяжести веса полки в некоторых местах прогнулись и, казалось, вот-вот рухнут.

   – Заходи туда!

   Голос мужчины заполнил маленькую комнату, но за пределы ее не выходил. Когда мы оказались внутри вдвоем, там совсем не осталось свободного места. Он снял с крюка висевшую под потолком связку лука и вместо нее подвесил меня. Луковицы, высохшие настолько, что приобрели цвет карамели, на вид казались очень вкусными.

   – Опустись на пол животом, – приказал он мне.

   Он превратил меня в креветку, пропустил цепь между веревками, обхватывающими мои запястья, и подтянул ее к крюку. Переводчик обладал недюжинной силой. Не умеющий правильно есть мягкое мороженое, плавающий лишь каким-то своим странным способом, он проявил невероятное искусство, чтобы подвесить меня на крюк. Ему не составило труда поднять девушку.

   Меня ослепила вспышка. Вой ветра звучал уже где-то далеко, но все же оставался невероятно сильным. Звук дребезжащих окон и дверей проникал даже в кладовку.

   Переводчик приближал объектив к вздувшимся жилам на моей шее, к ничем не прикрытым половым органам, к вспотевшим подошвам. Я не могла рассмотреть его скрытое камерой лицо. Но по его крепко сжатым пальцам я поняла, что он меня бесконечно презирает. Мое тело поворачивалось, совершенно ничего не ощущая. Цепь и крюк с противным звуком терлись друг о друга. От этого боль только усиливалась.

   В подвешенном состоянии я вдруг перепугалась, подумав, что никогда уже не смогу избавиться от этого человека. Казалось, что мои запястья вот-вот оборвутся. Я отчетливо представила эту картину, на которую взирала залитыми потом глазами. Кожа начала трескаться, плоть разрывалась, и, казалось, что цепь вот-вот переломает мне кости. Вдруг вместе с резко оборвавшимся звуком мое тело рухнуло на пол. Не знаю почему, но меня больше всего тревожили мои руки, которые я поднесла к глазам и обнаружила, что всё ниже запястья превратилось во что-то немыслимое. Сверху что-то с грохотом упало. Когда я подняла глаза, то увидела, что на крюке висит голова жены переводчика. Ее шея была обмотана знакомым мне шарфом…

   Только свет, просачивающийся из кухни, освещал спину переводчика. Я ощущала в звуках ветра присутствие какой-то влаги. Может быть, наконец-то пошел дождь?

   Передо мной были мешки с арахисом, банки с консервированной спаржей, склянки с солью. Не произнося ни слова, я зажмурилась и затаила дыхание. Луковицы послушно ждали на полу.

   Переводчик заменил пленку. Он вынимал их одну за другой из кармана брюк. Вдруг из угла донесся странный звук: там что-то двигалось. Он сдвинул ногой мешок с рисом, и в глубине кладовки стала видна маленькая коробочка. Это была мышь, попавшая в мышеловку. Совсем еще маленький мышонок.

   – Бедняжка.

   Хвост у мышонка был прищемлен, и, пытаясь убежать, он даже сдвинул клетку с места. Он жалобно пищал.

   – Я должен его наказать.

   Возможно, в хвосте у мышонка нет нервных окончаний. В таком случае, если ему удастся вырваться, боль станет еще сильнее. И непременно потечет кровь. Интересно, какого цвета кровь у мышей?

   Переводчик взял в руку кнут. Он, оказывается, лежал между кучами из банок с картофельным супом и коробок с кукурузными хлопьями. Я не заметила его, потому что не подозревала, что нечто подобное может находился среди продуктов.

   Мужчина хлестнул меня кнутом. Кнут был длинным и гибким. Рукоять, обернутая бархатом, блестела от обильно выступившего и впитавшегося в нее пота. Наверное, точно такой же кнут был у учителя верховой езды, любовника Марии. Когда переводчик им взмахивал, кнут изящно взлетал в воздух, выписывая там замысловатую кривую. Я почти забыла о том, что это орудие предназначено для того, чтобы причинять мне боль. Кнут изящно менял угол, каждый раз принимая новую форму. В узком пространстве он никогда не задевал ни продуктов, ни стен, ни цепи. Каждый удар доставался только мне.

   Мое сердце было охвачено не болью, а раздававшимся звуком. Он был чистым и высоким, напоминавшим звучание струнных инструментов. Кнут всегда достигал какого-нибудь участка моего тела, заставляя дрожать все скрытые внутри органы и кости. Я и представить даже не могла, что мое тело может издавать такие чудесные звуки. Мне казалось, что это журчит источник, скрытый где-то в самых его глубинах.

   Мышь отчаянно билась, но чем больше она дергалась, тем сильнее мышеловка зажимала ее хвост. Маленькая спинка была совершенно измочаленной. Глаза у мышонка были влажные и совершенно черные. Он непрестанно продолжал скрипеть зубами и попискивать. Кнут взлетел еще раз. Боль пробежала от ключицы вниз по всему боку. После того как звуки струящейся воды прекратились, я издала радостный крик. Он был таким сильным, что заглушил писк мыши.

Глава тринадцатая

   Когда я вышла из кладовки, cнаружи бyшевала настоящая гроза. Дождь стучал по оконным стеклам, ветер кружил, море разбушевалось, и волны докатывались до самой бухточки. Все вокруг потемнело. В этом мраке были видны только брызги, разлетающиеся от ударов волн оскалу. Шум моря и вой ветра слились воедино и с грохотом разносились по острову. Переводчик зажег в комнате свет.

   Мертвая мышь плавала в ведре с водой. Спинка у нее была изогнута, передние лапки безвольно свисали, а рот был приоткрыт. Она не долго мучилась. Когда переводчик взял ее за хвост и погрузил в воду, она вначале еще пыталась дергать лапками, но скоро затихла. Словно обдумывая какой-то важный вопpoc, даже погруженная в воду она раскрыла глаза. И когда переводчик выпустил ее из руки, она тотчас всплыла на поверхность воды.

   Из-под моей брошенной на пол юбки что-то торчало. Мужчина взял этот предмет в руку и долго его рассматривал. Я растирала наконец обретшие свободу запястья. Следов кнута почти не было видно. Только кожу немного жгло. Однако стоило мне закрыть глаза, как в памяти всплывал кнут, движущийся по кривой.

   – Ты встречалась с этим юношей? – спросил переводчик.

   – Что? – переспросила я.

   – Ты встречалась с этим юношей? – тем же тоном повторил он.

   Я поняла, что он имеет в виду своего племянника. Переводчик держал в руках листочки из блокнота, те самые.

   – Да, встречалась, – ответила я, не сводя глаз с листочков, смявшихся из-за того, что они долго находились у меня в кармане.

   – Когда?

   – Накануне его отъезда.

   – Он ничего мне про это не сказал.

   – Это вышло случайно. Я вдруг увидела, как он рисует картину, сидя на скале напротив автобусной остановки.

   – Я об этом не знал. Не знал, что вы встречались тайком от меня.

   – Это было совсем недолго.

   – И все же он оставил тебе эти листочки…

   Переводчик задумчиво нахмурил лоб и заскрежетал зубами. Он обдумывал, как ему лучше разрешить создавшуюся ситуацию. Один листок, потом второй выскользнули из его руки. Я заметила хорошо знакомый почерк племянника, но не могла в точности вспомнить, что же там написано.

   – Несомненно, он посчитал, что нет нужды все подробно рассказывать. Мы только немного поболтали. Он рисовал, а я ждала автобус. Вот и все.

   – Но ведь речь идет здесь о моей покойной жене. И он во всех подробностях описал, как она погибла.

   – Это я его об этом попросила.

   – Почему ты мне ничего об этом не сказала?

   – Для этого не было никаких причин.

   – Имелась одна-единственная причина не говорить мне об этом. Чтобы держать меня в неведении.

   – Он уехал. Его здесь больше нет. Следовательно, это больше не имеет никакого значения.

   – Не обманывай меня!

   В который раз я слышала такой тон в голосе этого мужчины? Я начала отсчитывать с того момента, когда впервые встретила его в «Ирисе». Я задумалась. Каждый раз мое тело каменело, и я не могла пошевелиться. Еще более сильный порыв ветра обрушился на остров. Раздался звук чего-то с хрустом ломающегося: сосна на утесе или перила на террасе?

   – Я умею разбирать его почерк. Мы столько времени провели вместе, общаясь при помощи листочков. Это то же самое, что и с голосом. Я сразу мог определить, в каком настроении и каким тоном он говорит.

   Дождь начал крутиться в завихрениях ветра. Море стало таким черным, что как ни напрягай зрение, различить город было невозможно. Все листочки выпали из руки мужчины.

   – Я изменила вам, – сказала я вдруг таким спокойным голосом, что и сам удивилась. Хотя я сказала правду, у меня было такое ощущение, что я солгала. Переводчик внимательно прислушивался к моему голосу, оставаясь совершенно неподвижным.

   Раздался гудок парохода. Сирена звучала довольно долго.

   – Катер остается здесь. Он не будет сегодня возвращаться, – сказал он.

   Весь вечер мы занимались любовью способами, известными только нам. У меня не было никакой возможности вернуться в «Ирис». Больше катеров не будет, телефона нет, никаких друзей, которые могли бы прийти на помощь. Мы остались совершенно одни.

   Как ни странно, я не вспоминала о матери. Я даже не думала о том, что ей завтра скажу. У меня было такое ощущение, что завтра никогда не наступит. Я думала о том, что, сколько ни жди, буря не прекратится и мы вдвоем окажемся навеки заточенными на острове. Такие романтические мысли еще больше встревожили меня. Переводчик придумал для меня наказание. Удивительное наказание, которое никому другому и в голову не пришло бы. Он затащил меня в ванную и обрезал мне волосы.

   В ванной оказалось очень холодно. Крутился вентилятор. Хотя ванная комната была очень тесной, потолок был ужасно высоким. Любой звук эхом отдавался над нашими головами. В некоторых местах кафель обвалился. Изнутри ванна была вся в царапинах.

   – Что ты наделала?

   Переводчик держал в руках те самые ножницы, которыми он перед этим разрезал мою ночную рубашку. Как и тогда, он несколько раз щелкнул ими в воздухе, издавая резкие звуки. Мои барабанные перепонки еще долго дрожали от этого звука.

   Я и сама знала, каким образом лучше всего ее разрезать. Как только лезвие ножниц коснулось подола рубашки, она моментально разошлась пополам. Безо всякого сопротивления. И переводчик с легкостью раздел меня, не прибегая к силе.

   – Как ты посмела соблазнить дорогого моему сердцу мальчика?…

   Он схватил меня за шиньон. Волосы до этого еще кое-как сохраняли форму, а сейчас они в мгновение ока рассыпались и закрыли мне лицо.

   – Я заставлю тебя это понять. Подожди немного. Сейчас увидишь.

   Он схватил меня за волосы и безжалостно потащил. Потом развернул. Кожа у меня на голове затрещала.

   – Прекратите! – закричала я.

   Мои ноги касались умывальника, бедра ударялись о край ванны. Мне казалось, что с моего черепа содрали всю кожу.

   – Умоляю, перестаньте! Мне больно, больно…

   Холодное лезвие коснулось моей головы. Мои волосы, сжатые в пучок, упали мне на глаза. Масло камелии полностью испарилось, и волосы стали совершенно сухими. Переводчик без устали работал ножницами. Состриженные волосы продолжали сыпаться на пол. Хотя мне казалось, что на голове ничего не осталось, переводчик не прекращал меня стричь. Он меня не простил.

   – Извините меня. Я больше не буду. Извините, – твердила я.

   Мужчина ничего не отвечал. И тут до меня дошло, что я хочу понести наказание за все, что произошло у нас с его племянником. Может быть, именно поэтому я и пригласила юношу в «Ирис».

   Волосы были повсюду: на моих губах, на грудях, даже пристали к волосам на лобке. Я стряхивала их, стряхивала, но все равно была ими усыпана. Его руки и пиджак тоже были все в волосах. За окном был виден только мрак. Дождевые капли катились по оконным стеклам.

   Ножницы выпали у него из руки и звякнули о кафельную плитку. Колени его подкосились, переводчик тяжело задышал и закашлялся. Мы долгое время оставались без движения. Мне хотелось прикоснуться к голове и ощупать ее, но не хватило мужества это сделать, а мои руки только дрожали.

   Душ был включен на полную силу. Оттуда лился крутой кипяток. Мне было неприятно смотреть на свои волосы. Они прилипали к уголкам кафеля, к мыльнице и смывались в сточное отверстие. Я не могла даже поверить, что еще совсем недавно они росли у меня на голове. Длинные, тонкие и черные, они напоминали червяков-паразитов. Они сцеплялись, шевелились, любым способом пытались найти путь к бегству, но, в конечном счете, обессилев, уплывали. Переводчик повернулся ко мне, чтобы сполоснуть меня водой из душа. Я забилась в самый дальний угол ванной комнаты и опустила голову, но он меня преследовал, держа в руке шланг душа. Я не могла ни открыть глаза, ни подать голос. Кипяток проникал мне в нос, в уши, я уже не могла дышать.

   – Ну и как тебе это нравится? Сделаем немножко погорячей.

   Он покрутил ручку смесителя. Волосы сбились в комок и забили собой сток. Я перестала дышать и была похожа на утонувшую мышь. С наступлением ночи отключили электричество. Весь свет погас, завывания ветра раздавались все ближе. Признаков того, что дождь ослабевает, не наблюдалось. Мужчина сменил мокрую одежду. В кромешной тьме я не могла рассмотреть, какие на нем теперь были пиджак и галстук. Я по-прежнему оставалась голой.

   На письменном столе, на кофейном столике, на обеденном столе – везде стояло по свече. На ужин переводчик приготовил жидкую кашицу оранжевого цвета. Выложил ее в плоскую тарелку, которую поставил на пол. Я встала на четвереньки и, вытягивая шею, вылизывала оттуда содержимое. Сделать это было непросто, каша часто падала у меня изо рта, и оранжевая жижа растекалась по подбородку. Мужчина, не произнося ни слова и даже не выпив стакана воды, молча сидел на диване и наблюдал за мной. Я внимательно осматривала его библиотеку, стараясь делать это так, чтобы он не заметил. Краем глаза я видела в окне свое отражение. Голова, освещенная слабым молочно-белым светом, выглядела одновременно жалкой и смешной. Словно у неоперившегося цыпленка. Коротко подстриженные волосы торчали в разные стороны, в некоторых местах – слипшимися прядями. Чтобы убедиться, действительно это я или нет, я попыталась моргнуть. Облизала языком губы.

   – Ешь быстрее! – приказал мужчина.

   Пламя свечей подрагивало. Мама уже никогда не сможет сделать мне шиньон. И не сможет натереть мои волосы маслом из камелии. Последние срезанные волоски падали мне в тарелку, образуя небольшой черный узор на оранжевом фоне. Я слизывала их языком и глотала.

   Тянулась долгая ночь. Мне казалось, что прошла целая вечность с того момента, когда с палубы катера я увидела вдалеке черные тучи. Потом наступила новая ночь, перед которой не было благословенного заката. Весь внешний мир – море, город, цветочные часы, отель «Ирис» окончательно исчез, сметенный штормом. Переводчик подвергал меня всевозможным мучениям и унижениям, и я не протестовала. Все это происходило при свечах. На нас смотрела только плавающая в ведре мышка.


   На первом утреннем катере мы оказались единственными пассажирами. Буря стихла. Волны еще были сильными, но дождь прекратился, в гавань вернулось спокойствие, а через разрывы между тучами сияло утреннее солнце.

   На голове у меня был шарф. Тот самый шарф, который затянулся на шее у покойной жены переводчика. Его носовые платки были слишком маленькими, а салфетки из ванной – слишком безобразными. Больше не удалось найти ничего подходящего, чтобы покрыть голову.

   – Ничего, я могу пойти и так, – сказала я, но он протянул мне шарф.

   – Держи вот это…

   Не решаясь возражать, я сложила шарф, обмотала им голову и затянула сзади на шее. А пятна крови издалека могут сойти за абстрактный рисунок.

   – Знаешь, а он тебе очень идет, – сказал переводчик.

   Палуба была влажной. Чтобы не поскользнуться, мы держались за руки. На запястьях у меня еще оставались раны.

   У стойки с кофе сегодня продавали какао. Тепловатое, сладкое какао. Им торговал тот самый человек, который накануне курил на носу катера. У него были припухшие глаза, и, даже протягивая сдачу, он недружелюбно их отвел.

   Когда я сказала «спасибо», он мельком взглянул на мою обернутую шарфом голову.

   Цвет моря стал мутным. В нем плавало море грязи, принесенной из реки. Чаек не было видно. Только облака двигались по небу.

   – Перила намокли, – заметил мужчина и протер их носовым платком.

   – Да… Что я скажу маме?

   – Можешь сказать, что ты отправилась погулять на остров, а потом не смогла вернуться. Не волнуйся! Это же правда. Не забудь добавить, что переночевала в санатории.

   – А как быть с моими волосами?

   – Можешь обмотать их этим шарфом. Не волнуйся. Ты очень хорошенькая. Твоей матери это должно понравиться.

   Я подняла руку к голове. Только в тех местах, где остались пятна крови, прикосновение было иным. Внезапно в спину нам начал дуть ветер. Мужчина поправил шарф, завязал его покрепче и спрятал внутрь выбившиеся из-под него волосы. Вдали уже виднелся город. Особо выделялись церковь, башня с часами на площади и развалины замка. Хотя ветер был ужасным, он нисколько не повредил развалины замка, и они благополучно торчали из воды. Катер замедлил ход и, повернув влево, издал гудок. Наши руки сжались еще сильнее. Старик за прилавком мыл наши чашки из-под какао.

   Город разрастался на глазах. На пристани собралась толпа народа. Это были туристы, намеревающиеся сесть на катер. Не в силах дольше ждать, они уже выстроились в очередь. Катер развернулся на девяносто градусов и причалил кормой. На этот раз он издал намного более низкий гудок.

   – Ну вот, наконец приехали.

   – Я провожу тебя до цветочных часов.

   – Мне придется бежать. Приближается время выписки гостей.

   – Я тебе напишу.

   – Буду ждать.

   Мужчина погладил меня по щеке, как бы желая сохранить ощущение от этого прикосновения.

   Послышался какой-то шум. Вдалеке кто-то выкрикивал мое имя:

   – Мари, Мари, Мари!

   Голос был отчетливо слышен. Все собравшиеся на пристани люди теперь смотрели на нас. Да ведь это вовсе не пассажиры, ожидающие прибытия катера. Там был официант в фартуке. Шофер такси. Женщина средних лет в пижаме. Все переглядывались и продолжали что-то тихо бормотать. Перед залом ожидания стояли полицейская машина и «скорая помощь». В задних рядах толпы я заметила аккордеониста. Как всегда, на шее у него висел аккордеон, но сейчас парнишка на нем не играл.

   – Мари! Мари, я здесь!

   Это кричала моя мать. Ну почему она беспрестанно повторяет мое имя? Мне это показалось странным. Послышался звук удара, мотор катера заглох. Двое незнакомых мне молодых людей выбежали на палубу. Они что-то кричали нам рассерженными голосами. Они говорили громко, но я не понимала ни единого слова. Они кричали попеременно. Однако у меня в ушах стояла полная тишина, никакие звуки туда не проникали. Такое чувство, словно бы мне резко проткнули барабанные перепонки.

   Выпустив свою руку, переводчик побежал по палубе. Он бежал, пошатываясь. Один из мужчин бросился за ним, другой обнял меня. Он непрестанно что-то говорил, но я ничего не слышала. Переводчик спотыкнулся, ударился об урну, и тут продавец кофе попытался схватить его за руки. Каким-то образом беглецу удалось вырваться, и он побежал к носу катера. Все это происходило при полной тишине.

   Переводчика уже почти схватили, когда он бросился в море. Не сказав мне даже слова на прощание, даже не послав слабой улыбки, он поднялся на парапет и рухнул вниз. В тот момент, когда раздался всплеск воды, я опять стала слышать все, как раньше.

   – Вы не ранены? – ласково спросил державший меня молодой человек, заглянув мне в глаза.

   – Он упал! Спустите шлюпку!

   Послышался топот многих ног.

   – Нужно бросить спасательный круг.

   – Где спасательные жилеты?

   – Успокойтесь! Подождем, пока он всплывет, – раздавались вперемешку разные голоса.

   – Что это?…

   Молодой человек собирался прикоснуться к моему шарфу. Я отбросила его руку и присела на корточки.

   – Мари, ты испугалась? Все будет хорошо. Тебе не о чем больше тревожиться. Я едва не умерла от мысли, что тебя похитили, что тебя уже нет в живых. Ах! Что он с тобой сделал! У тебя ничего не болит? Какой негодяй! Мерзавец! К счастью, все обошлось благополучно. О, Господи! Хорошо, что ты все-таки жива. Правда, господин инспектор? Я вам бесконечно благодарна. Несомненно, девочку нужно обследовать в больнице. Вы не поможете мне посадить ее в машину «скорой помощи»?

   Мама продолжала что-то бубнить. Ее голос меня обволакивал. Но только звук от всплеска упавшего в море человека стоял у меня в ушах.

Эпилог

   Труп переводчика подняли только через три дня. Его обнаружила команда полицейских аквалангистов. Тело утопленника раздулось от газов, образующихся в результате гниения, одежда порвалась, и он был полуголым. Голова его тоже раздулась в два раза, так что переводчика было почти не узнать.

   Он был приговорен уже давно. Четыре с половиной года тому назад переводчик избил владельца часовой лавки, поссорившись с ним по какому-то незначительному поводу. Он ударил его по голове выставленными на продажу настенными часами и нанес рану, на лечение которой потребовалось три недели. Поэтому личность переводчика было легко установить по отпечаткам пальцев.

   В больнице я провела только одну ночь. Как было записано в медицинской карте, врач тщательно обследовал все мое тело и не обнаружил даже самого маленького повреждения или кровоподтека. Странно, что никто не заметил, что на голове у меня было много ран, нанесенных острыми концами ножниц. Когда я шевелила головой на подушке, у меня страшно саднило кожу.

   Допрос обо всем, что со мной случилось, был проведен с пристрастием. Его вела женщина-полицейский. Присутствовали также психиатр и юрист. Но я на все вопросы отвечала только, что ничего не помню. Они ошибочно истолковывали это как следствие шока, который я испытала. Поскольку подозреваемый был мертв, потерпевшую ни к чему было заставлять переживать все заново. Они пришли к выводу, что это только усугубило бы душевные страдания девушки. Когда я не вернулась ночевать, в отеле всю ночь был сильный переполох, и наконец мама обратилась за помощью в полицию. Предполагали, что меня могло унести первой большой волной, смыть внезапным наводнением. При допросе продавец кофе подтвердил, что видел меня утром на борту катера с каким-то странным человеком. Обо всем этом мне сообщила наша уборщица. Она говорила настолько возбужденно, что мне казалось: она считает нужным выразить сочувствие, но при этом не может скрыть своего любопытства.

   Однако все это уже не имело никакого значения. Переводчик был мертв. Вот что главное.

   Прошло больше десяти месяцев, пока у меня отросли волосы. За все это время я ни разу не сидела за стойкой. Я не появлялась перед гостями, выполняла только подсобные работы. Но когда волосы отросли до прежней длины, мать уже не стала их укладывать.

   – Попытайтесь найти черновой перевод романа, главную героиню которого зовут Марией, – это была единственная просьба, с которой я обратилась к полиции. Но сколько они ни искали, обнаружить тетрадь с переводом им не удалось. Зато полицейские нашли пленки с моими фотографиями.

   Поскольку забрать труп переводчика было некому, его сожгли в крематории, после чего урну с пеплом захоронили на городском кладбище. А племянник так больше и не объявился.