Коварный заговор

Роберта Джеллис

Аннотация

   Прекрасная вдова, хозяйка Роузлинда, и молодой отважный рыцарь, долгие годы беззаветно влюбленный в нее, вступили в брак, так и не сказав друг другу слов любви. Чтобы произнести их, им пришлось пройти через множество испытаний, уготованных им могущественным врагом, пережить непонимание и муки ревности и научиться доверять друг другу.




Роберта ДЖЕЛЛИС
КОВАРНЫЙ ЗАГОВОР

1.

   Элинор посмотрела на обнаженное тело Иэна и неожиданно почувствовала, что не может оторвать взор от этого статного молодого человека. Но самым пугающим было то, что от этого взгляда в висках гулко застучала кровь, полузабытой сладкой болью заныла грудь, а сердце испуганно забилось. Элинор бросило в жар, который ознобом пронзил все тело… «Боже, хоть бы Иэн ничего не заметил», — промелькнула мысль…

   Для леди Элинор Дево, тридцатилетней хозяйки замка Роузлинд, владелицы обширных ухоженных поместий, было в обычае купать высокородных гостей своего замка, хотя именно Иэн до сих пор ни разу не воспользовался ее милостью. Молодой барон Иэн де Випон был оруженосцем ее мужа еще до того, как они с Саймоном поженились, а после их возвращения из крестового похода Саймон так успешно содействовал своему протеже, что Иэну вскоре были возвращены баронский титул и земли его матери…

   Иэн стал близким другом их семьи и частым гостем замка Роузлинд. Особенно он привязался к детям, и Адам с Джоанной всегда жарко спорили, чей он друг больше. Иэн возмужал, он больше не был похож на того застенчивого юношу, который не решался говорить с Элинор на балу во время коронации короля Ричарда. Он превратился в прекрасного молодого рыцаря, на сильное тело и нежное лицо которого заглядывались многие женщины. Однако нежелание юноши жениться было настолько стойким, что заставило Элинор как-то поинтересоваться у мужа, не подвержен ли Иэн извращенным наклонностям, как король Ричард.

   Саймон тогда только рассмеялся и уверил ее, что это совсем не так, добавив в присущей ему грубоватой манере, что Иэна можно обвинить разве в том, что он слишком много внимания уделяет забавам молодого жеребца. Тогда Саймон всерьез предостерег Элинор, чтобы она не дразнила юношу.

   Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что Саймон был прав, — Иэн действительно был прекрасным молодым жеребцом и сейчас продемонстрировал этот факт с потрясающим эффектом, который так смутил его самого.

   Первым порывом Элинор было желание рассмеяться и отпустить какую-нибудь легкую шутку. Но взгляд Иэна остановил ее. Он безусловно прекрасно понимал, в каком положении оказался, но, видимо, не находил его забавным: лицо его залил румянец, а глаза смущенно бегали, как бы ища предмет, на который могли бы отвлечь внимание от разыгравшейся плоти.

   Честно говоря, Элинор растерялась. То, что произошло сейчас с Иэном, время от времени случалось и с другими мужчинами, которых Элинор по праву хозяйки приходилось купать. Некоторые из них самонадеянно полагали, что Элинор не удовлетворена своим мужем, который был гораздо старше ее, и ждали, что обряд купания станет отличным поводом для соблазнения прелестной хозяйки. Они недооценивали Саймона, а от Элинор получали такой ледяной прием, что подобные попытки во второй раз не случались. С теми, у кого это происходило нечаянно, из-за слишком долгого воздержания или случайного нежного прикосновения, она превращала неловкость в шутку.

   И сейчас такая шутка была бы наилучшим выходом, но Элинор, мельком глянув на Иэна, почувствовала, что смеяться нельзя — лицо молодого человека просто окаменело, а в глазах плескался такой ужас, что слова просто застряли у нее в горле.

   Она поднялась с колен, отступила назад, и неприкрытая красота его тела опять пронзила ее томной болью. Черные кудри, которые шелковыми завитками падали на лоб, большие карие глаза, опушенные густыми ресницами, отражали свет камина и светились, будто звезды на темном небе. Тонкие, точеные черты лица, а губы — чувственные, возбуждающие, манящие… Элинор тряхнула головой, будто смахивая нахлынувшее наваждение, но ее глаза были словно прикованы к юноше и разглядывали его оценивающим взглядом.

   Он был очень высок ростом — Элинор не доставала ему до плеча. Тело выглядело удивительно безволосым — если не считать темного пушка на груди и узкой полоски от пупка до густой поросли в паху. Кожа его была очень смуглой и гладкой, лишь отметины от боевых ранений белели тонкими рубцами, будто царапинами.

   В год болезни мужа Элинор была слишком утомлена переживаниями, чтобы вспоминать о себе как о женщине, а после смерти Саймона боль и волнение лишь усилились: беспокойство за детей и обрушившиеся хлопоты по хозяйству не давали ей передышки. И только теперь, испытав неожиданное волнение при виде обнаженного мужчины, она отчетливо почувствовала, как изголодалось ее тело. Кровь отхлынула от ее лица, и она усилием воли заставила себя отвести взор от этой манящей молодой плоти. Элинор оперлась рукой о край ванны, чтобы успокоиться, и возблагодарила Бога за то, что Иэн смотрел мимо нее невидящим взглядом.

   — Залезай, — тихо сказала она.

   Если бы Иэн был в состоянии что-либо заметить, голос Элинор выдал бы ее. Однако он был настолько поглощен своими собственными переживаниями от случившейся неловкости, что ничего не понял, лишь в глазах мелькнула признательность, что неловкость удалось так легко если не разрешить, то хотя бы скрыть. Он шагнул в ванну и медленно погрузился в воду, которая была еще достаточно горячая. Элинор встала за его спиной.

   Она раздумывала, сумеет ли выдержать прикосновение к мужскому телу, и решила, что было бы гораздо проще и безопаснее устраниться от этого дела и предоставить мытье высокого гостя служанке. Элинор легко могла объяснить это тем, что забыла о каком-то неотложном деле. Собираясь с духом, чтобы голос не выдал ее волнения, она не сводила глаз с Иэна. Ее взгляд на какое-то время остановился на крепкой шее, ласково скользнул по широким плечам…

   Нет, уходить ей вовсе не хотелось…

* * *

   Одинокий всадник в тяжелых рыцарских доспехах, пришпорив усталую, взмыленную лошадь, медленно поднимался по извилистой дороге к замку Роузлинд. Это явление было столь необычным в год 1206 от Рождества Христова, на седьмой год правления короля Джона — проклятого, как его называли многие, — что страж на башне даже протер глаза от Неожиданности.

   Во времена правления короля Ричарда периодически случались тяжелые годы, потому что Ричард не любил Англию, и наместники, которых он назначил управлять землями и собирать налоги для своих бесчисленных походов, зачастую ложились на страну тяжелым бременем. Однако еще была жива старая королева Элинор Аквитанская, которая не давала разгуляться наместникам Ричарда и могла усмирить опасные крайности в запросах своего старшего сына.

   В 1199 году Ричард был смертельно ранен, и на трон взошел Джон, его младший брат, последний отпрыск яростного Генриха Плантагенета. Хотя Джон и любил Англию больше всех других своих владений, политическая необходимость заставляла его проявлять себя даже более свирепым, нежели Ричард, не говоря уже о том, что его злоба была врожденной.

   Затем, в 1204 году, умерла старая королева, и с ней исчезла последняя сила, препятствовавшая введению безрассудно высоких налогов. Злоба и поборы со стороны короля тогда обрушились с такой страшной силой на столь многих, что по всей стране рыскали мародеры, и дороги стали небезопасны. В эти дни люди, имевшие при себе кошелек, перемещались только хорошо вооруженными группами.

   В пределах имения Роузлинд дела обстояли несколько лучше. Сэру Саймону Леманю и его жене леди Элинор до поры до времени удавалось поддерживать мир на своих землях, но год назад хозяина Роузлинда сразили неожиданные боли в груди и руках, и в июне он умер.

   Мир удавалось сохранить, хотя это было уже совсем не то, что при жизни сэра Саймона. Как бы то ни было, часовой понимал, что рыцарь приехал не из окрестностей Роузлинда. По состоянию его лошади и доспехов было нетрудно понять, что он проделал долгий и утомительный путь. На краю подъемного моста рыцарь остановился и выкрикнул свое имя. Лицо часового просветлело, и он с башни отдал приказ пропустить гостя. Решетка была поднята со всей возможной поспешностью — Иэн был желанным гостем в этом доме…

   Рыцарь пояснил, что его люди следуют позади и что их необходимо пропустить, когда они прибудут. Стражник успокоился, но все же продолжал недоумевать, что могло привести друга его почившего лорда в эти края, причем с такой поспешностью, что он намного опередил свой отряд. Однако не дело простого стражника задавать вопросы благородному рыцарю.

   Всадник быстро пересек небольшой подъемный мост и оказался во внутреннем дворе замка. Там его встретили конюх, который подбежал к нему, чтобы принять лошадь, и седовласый воин, тяжело поднявшийся с бочки, на которой он сидел, присматривая за двумя играющими детьми: девятилетней девочкой и семилетним мальчиком.

   Дети оторвались от игры и раскрыли рты от удивления, уставившись на нежданного гостя. Но когда рыцарь снял шлем, то они разом взвизгнули от радости и бросились к нему.

   — Иэн! — закричал мальчик.

   Рыцарь ловким движением спешился, отдал старому воину щит, наклонился и поднял обоих детей на руки. Он расцеловал их, потом вдруг зарыл свое лицо в шевелюре мальчика и глухо застонал. Дети, вертевшиеся от удовольствия, сразу же притихли.

   — Иэн, ты плачешь потому, что папа умер, да? Или есть какие-то другие плохие новости? — серьезно спросила девочка.

   «Настоящая дочка Саймона», — подумал Иэн, изо всех сил пытаясь не всхлипнуть в голос.

   — Ты только сейчас узнал об этом? — громко спросил мальчик. — Это же было в июне! Жаль, что ты не смог приехать на похороны. Всем очень понравилось.

   Адам обхватил руками шею Иэна и, утешая своего большого друга, тихо поглаживал маленькой ладошкой плечо рыцаря. Голос его, однако, был бодрым и веселым и таким звонким, что Иен не смог удержаться от улыбки. Этот мальчик — истинный сын леди Элинор, добрый к страданиям других и крепкий неукротимой силой духа.

   Иэн крепко прижал мальчика к себе, затем выпрямился и вытер лицо внутренней кожаной стороной своей обитой железом перчатки, будто смахнул так и не выпущенные на волю слезы.

   — Нет, других плохих новостей нет, — ответил он Джоанне. А затем улыбнулся Адаму: — Я услышал об этом в июле, но я находился с королем во Франции, осаждая Монтобан. Я не мог приехать раньше.

   — Расскажи об осаде, расскажи! — возбужденно воскликнул мальчик.

   — Да, Иэн, пожалуйста, расскажи, — попросила девочка.

   Солнце на минуту выглянуло из-за тучи и зажгло блестящие зеленые и золотые огоньки в карих глазах мальчика, а волосы девочки в этом свете вспыхнули огнем. Брат и сестра были внешне совершенно не похожи друг на друга — словно черты их отца и матери были настолько сильными, что не могли смешаться.

   Волосы Адама ниспадали прямыми и черными прядями, они только подчеркивали изысканную белизну его лица, маленький подбородок был таким же упрямым, как у Элинор. Но фигурой он был необычно крепок для своего возраста. Таково наследие Саймона — и хорошее наследие. «Это может оказаться полезным, — печально подумал Иэн, — в брызжущие впереди горькие времена, если король Джон не переменится к лучшему».

   Джоанна, несмотря на то, что была на два года старше Адама, выглядела его ровесницей — она казалась маленькой статуэткой. И хотя ей исполнилось всего девять лет, можно было возблагодарить судьбу, что та подарила этой девочке характер ее матери. Уже сейчас ее нельзя было назвать хрупким созданием.

   Иэн сам был еще малым ребенком, когда волосы Саймона отливали таким же чистым золотом, как у Джоанны, но ее глаза, дымчато-серые, с проглядывавшей голубизной, яснели и светлели совсем, как у Саймона, когда он был зол, весел или счастлив.

   Дети притихли, ожидая услышать интересный рассказ о том, как их друг побеждал врагов английской короны. Их живые, такие разные глазки с любопытством смотрели на Иэна. И теперь было видно, что веселое личико Джоанны зеркально отражает лицо Адама.

   — Вы штурмовали стены? — нетерпеливо спросила она.

   — Вы пробивали ворота тараном? — эхом ей отозвался Адам.

   — Мастер Адам! Леди Джоанна! — запротестовал седой воин. — Разве вы не видите, какой лорд Иэн грязный и уставший? Вы позорите наше гостеприимство. Гостю нужно сначала дать умыться и отдохнуть, а не засыпать его вопросами.

   — Beoth ЬаР, Бьорн, — сказал Иэн на незнакомом языке.

   — Beoth hal, eaorling, — мягко ответил Бьорн. Адам вытаращил глаза. Бьорн занимал очень большое место в его жизни. Он учил мальчика азам боя на мечах и булавах. Адам помнил, что эти уроки начинал его отец, но в последний год он едва был способен лишь спускаться во двор, чтобы наблюдать со стороны и подавать еле слышным голосом советы. Адам знал, что у Бьорна есть свой собственный язык, и даже понимал некоторые слова, но Бьорн никогда не заговаривал с ним на этом языке и никогда не позволил бы мальчику говорить на нем.

   — Иэн, Бьорн ответил тебе, — сказал мальчик. Старик покраснел, а лицо Иэна нахмурилось. Он никак не прокомментировал реплику мальчика, лишь сказал, что ему пора войти в дом и поздороваться с их матерью. Отказавшись от предложения детей сопровождать его и дав слово, что обязательно расскажет им о войне, он направился к дому и поднялся по лестнице в большой зал, расшнуровывая по пути свои доспехи и снимая рукавицы.

   Иэн поднял глаза на лестницу, которая вела в женскую половину дома, но решил не останавливаться. Леди Элинор с таким же успехом могла оказаться в любом другом месте дома, и, кроме того, наверняка уже кто-то бежал впереди, чтобы сообщить хозяйке о приезде гостя. И правда: не успел он пересечь зал, направляясь к огромному камину, как из боковой комнаты — своего рода ниши в стене — легкой походкой выбежала леди Элинор. Она взяла протянутые ей руки в свои и крепко сжала их.

   — Иэн, я так рада видеть тебя!

   — Я не мог приехать, когда узнал… Я умолял короля отпустить меня, но он и слушать не стал.

   — Тебе нет нужды оправдываться.

   И вдруг глаза ее наполнились слезами. Она шагнула вперед и уронила голову на его грудь. Руки Иэна потянулись, чтобы обнять ее, но тут же опустились. Он боялся прилива еще одной волны горя в самом себе. Элинор глубоко вздохнула и, отступив, посмотрела ему в глаза.

   — Как хорошо, что ты здесь, — сказала она чуть дрожащим голосом. — Как долго ты пробудешь?

   — Я не знаю, — медленно ответил он, будто подбирая слова и стараясь не смотреть на нее. — Это зависит от…

   — Ну хотя бы ночь, — не дослушав, воскликнула Элинор.

   — Да, конечно, но…

   — Никаких «но»! Ох, Иэн, ты выглядишь таким уставшим!

   — Наше судно сбилось с пути. Я намеревался высадиться в Роузлинде, но нас отнесло к Дувру. По дороге на нас трижды нападали. Я не мог поверить в это. Даже в худшие времена при Лонгкемпе ничего подобного не случалось. Я мчался всю ночь. Я должен был…

   — У тебя плохие новости? — спросила Элинор, но не дала ему времени ответить. — Не говори мне сейчас. — Быстро спросила с дрожью в голосе: — Ты ел?

   Он кивнул.

   — Тогда позволь мне разоружить тебя и помыть.

   — Но мои оруженосцы остались в отряде, — возразил он. — Я поехал вперед.

   На это Элинор засмеялась более искренне:

   — Я еще не такая уж немощная старуха, чтобы не суметь поднять кольчугу. Идем!

   Она повела его в боковую комнату, из которой только что появилась.

   — Ванна уже готова и может остыть.

   На мгновение Элинор показалось, что Иэн опять собирается возражать, и она, остановившись, вопросительно взглянула на него. Но лицо его ничего особенного не выражало, и он уже последовал за ней, так что она промолчала. Элинор чувствовала, что что-то было не так.

   Элинор, памятуя предостережение мужа, всегда осторожно держала себя с Иэном. Несмотря на то, что Саймон был на тридцать лет старше ее, — а может быть, благодаря этому, — он не был ревнивым супругом. Впрочем, до болезни у него не было никаких оснований ревновать — он полностью удовлетворял Элинор. Так что когда Саймон предупреждал ее не флиртовать с Иэном, это было сказано скорее ради самого Иэна. Элинор понимала справедливость слов мужа. Было бы жестоко кокетничать с Иэном — и опасно в то же время.

   В карих глазах молодого человека светилась такая сила, что, хотя Элинор любила Саймона и была счастлива в браке, она не могла отрицать, что Иэн превратился в красивого мужчину, против которого трудно устоять женщине. Надо отдать должное, Иэн тоже был очень осторожен в отношениях с Элинор, редко прикасался к ней, даже чтобы из вежливости поцеловать руку.

   Все эти годы они были добрыми друзьями. Элинор умела видеть, когда Иэн пытался скрыть бремя своих проблем. Обычно она засыпала его вопросами, так что он волей-неволей раскрывал свой тягостный багаж на ее обозрение. Элинор никогда не боялась трудностей. Саймон не раз угрюмо говаривал, что она всегда радостно летит им навстречу, будто мотылек на пламя свечи. Она не представляла себе проблемы, которую она или Саймон, или они вдвоем не могли бы разрешить. Трудности становились для нее скорее вызовом, который следовало принять, преодолеть или хитрым путем обойти…

   Да, именно так все и обстояло до смерти Саймона. Теперь проблем оказалось слишком много — и все сразу, — и Элинор не могла не расспросить еще об одной.

   Послеполуденное солнце заливало зал светом, но в комнате, где была приготовлена бадья для купания, царил полумрак. Иэн замешкался на пороге, и Элинор потянула его за руку, подводя к широкой деревянной ванне, поставленной у камина. Рядом располагался низкий табурет. Элинор подтолкнула Иэна к нему и приподняла край кольчуги, затем отцепила меч, прежде чем он даже успел протянуть руку к нему, стащила верхнюю куртку и аккуратно сложила ее на сундуке, стоявшем в углу комнаты. Иэн прекратил попытки помочь ей и предоставил себя ловким рукам Элинор, лишь послушно выполняя ее приказания.

   Одним ловким движением Элинор стащила с него через голову кольчугу, повертела ее перед собой, чтобы проверить, не нуждается ли она в услугах замкового оружейника, и затем положила на сундук рядом с мечом. Потом она подошла к Иэну спереди и расшнуровала тунику и рубашку. Одежда его задубела от пота и грязи, и Элинор брезгливо швырнула ее на пол. Присев на корточки, она расстегнула и сняла с него обувь, развязала штаны и велела ему встать.

   Иэн застыл в нерешительности. Элинор подумала, что он очень устал, и хотела уже уверить его, что ему станет гораздо легче после мытья… Через секунду Иэн порывисто встал. По-прежнему сидя на корточках, она стащила с его ног штаны и отбросила их в сторону. Когда она подняла глаза, чтобы предложить ему влезть в ванну, то поняла причину его нерешительности… И в эту минуту Элинор почувствовала, как изнывает ее тело без мужской ласки…

   Но, так или иначе, неловкость, которую они оба ощутили в это мгновение, прошла, когда Элинор заметила на теле рыцаря глубокую свежую рану.

   — Иэн! Матерь Божья, что с тобой приключилось? Большой участок кожи на его лопатках был изорван в клочья. Рана казалась не глубокой, но с рваными краями, которые потрескались и кровоточили.

   Иэн обернулся и, увидев, куда она смотрит, рассмеялся:

   — Ах, это! Взорвалась бочка с горящей смолой, и я стал похож на факел. Мои люди облили меня водой, но, когда начали снимать одежду, вместе с ней сняли и кусок меня самого. — Голос его был спокоен, он веселился, словно рассказывал о забавном приключении. — Досадное невезение. Особенно если учесть, что за день до этого мы захватили замок и за всю битву у меня не было ни единой царапины.

   — Но это происходило еще в августе! — воскликнула Элинор. — Ты просто идиот! Ты что, с этого времени так и не показался лекарю?!

   — Там не было врачей. Меня, насколько умели, лечили цирюльники. К кому я мог обратиться? — раздраженно ответил он. — К королеве Изабелле?

   — По крайней мере она не так брезглива, как первая королева — вечно ноющая Беренгария. Та, без сомнения, отказалась бы марать руки о простого барона, зато эта с удовольствием втерла бы в твои раны яд. Ладно, я займусь этим позднее. Горячие примочки помогут. Сначала я хочу вымыть тебе волосы. Подожди, дурачок, не откидывайся назад. Дай я подложу подушку — ты поцарапаешь спину о край бадьи.

   — От подушки же ничего не останется, если ты опустишь ее в воду, — вяло сопротивлялся Иэн.

   — Ее можно будет высушить. Прислуга здесь совсем обленилась без дел.

   Элинор вышла. Иэн закрыл глаза и вздохнул. Выражение неуверенности на его лице, граничившее со страхом, сменилось мрачной решимостью. Элинор вернулась в сопровождении служанки. Иэн оперся на предложенную ему подушку и прикрыл глаза. Он слышал, как служанка собирала его грязные доспехи и раскладывала чистую одежду. Элинор принялась намыливать его волосы.

   — Расскажи мне что-нибудь приятное, — попросила она.

   — Ну что ж, мы взяли Монтобан, — ответил Иэн с тенью сомнения, но у него в запасе не нашлось ничего другого, что Элинор могла бы посчитать приятным. — Кроме того, спор между Филиппом и Джоном наконец улажен.

   — Что же в этом приятного? — разочарованно спросила Элинор. — Это означает, что король вернется сюда. О, будь прокляты все эти анжуйцы! Ричард слишком мало любил Англию, а Джон… — Она зачесала волосы Иэна назад, чтобы мыло не капало ему на лицо. — Наклонись вперед.

   —… но Джон любит Англию. — Иэн согнул колени, обхватил их руками и положил на них голову.

   — Очень убедительно. Так же, как волк любит маленьких детишек. Он может съедать их по трое в день.

   Элинор очень осторожно начала тереть спину Иэну. Она чувствовала, как он вздрагивает под ее руками, но голос оставался спокойным.

   — Такова его природа. Как и волк, он опасен только тогда, когда бегает на свободе.

   — А кто же посадит его в клетку?

   Наступила долгая пауза. Иэн дернулся, когда Элинор коснулась особенно болезненной раны, а потом произнес едва слышно:

   — У меня есть что рассказать об этом, но не сейчас и не здесь. По правде говоря, Элинор, я ужасно устал и не в состоянии сейчас препираться с тобой.

   — Со мной? Да ну что ты, не беспокойся. Я вижу, что ты ввязался в какое-то необдуманное предприятие, но я не стану спорить с тобой, когда ты находишься в таком состоянии. И вообще я с тобой сейчас распрощаюсь. Домывайся без меня, а я пойду за бальзамом.

   Элинор протянула Иэну мыло и мочалку. Она могла, конечно, приказать служанке принести все снадобья, которые ей были нужны, но она опасалась мыть остальные части тела Иэна. Была слишком велика опасность вновь возбудить его и себя.

   К тому времени, когда она вернулась, он уже вылез из ванны и натянул штаны Саймона. Элинор удивило, как хорошо они ему подошли. Она знала, что Иэн и ее прежний муж были примерно одного роста, но Саймон всегда казался более крупным.

   — Сядь, — приказала Элинор, а потом прибавила: — Нет, иди ляг на кровать лицом вниз — это будет долгая процедура, а мне не хотелось бы потом лечить еще и собственные колени.

   — Ты утешаешь меня, — рассмеялся Иэн, — живодерка.

   — Ты почувствуешь себя гораздо лучше после этого, — заметила Элинор без малейшего сострадания. — Ну так, какие еще новости?

   — Нет, ничего особенного. Ах да, одна вещь: прошел слух, что королева наконец ждет ребенка.

   — Бедняга, — прокомментировала Элинор. — Интересно, что из него получится с такими отцом и матерью. Иэн рассмеялся.

   — Ты ожидаешь рога и хвост? Не будь язвой — ребенок не обязательно должен в точности походить на родителей, хотя — Бог свидетель! — твои дети уж слишком похожи. И сейчас я вспомнил, о чем я хотел спросить тебя. Это ты запретила Бьорну учить Адама английскому?

   — Запретила? Нет.

   — Значит, Саймон?

   Впервые в их разговоре Иэн произнес это имя. Оно сорвалось с его уст совершенно естественно, и он напрягся, опасаясь слез Элинор. Но реакции никакой не последовало.

   — Не представляю, зачем ему это было делать. А почему ты спрашиваешь?

   — Потому что, мне кажется… Ой! Элинор, оставь мне хоть ту кожу, которая у меня есть. Остановись на минутку — дай мне отдышаться. — Он повернулся на бок, чтобы видеть ее. — Мне кажется, Адам хотел бы выучить этот язык, и, думаю, это неплохо — понимать, что говорят простолюдины.

   — Разумеется, нет. Это даже необходимо. Я сама понимаю по-английски, хотя не могу говорить. Спасибо, что ты подсказал, я поговорю с Бьорном. Иногда он чересчур осторожничает.

   — Есть еще кое-что… Бьорн — хороший человек, но… — Голос Иэна оборвался при звуке детского смеха, донесшегося из-за дверей.

   — А, вы здесь. Тогда входите, — позвала детей Элинор. — Вы тоже можете быть полезными. Иэн, ляг на живот. Адам, держи этот горшок так, чтобы мне не приходилось наклоняться к нему каждый раз. Джоанна, а ты смотри сюда. Видишь, как я прочищаю эту рану? Это не дикое мясо, которое нужно срезать, как я тебе показывала прошлый раз. Когда рана скорее на коже, чем в мякоти, широкая и неглубокая, она должна затянуться вся сразу. Необходимо быть очень аккуратной, иначе можно нанести новую, свежую рану. Видишь, вот здесь, где натерто ремнем щита, она совершенно не заживает. Она затвердевает, а потом онова открывается.

   — Ты был ранен при осаде? — возбужденно спросил Адам. — Расскажи, Иэн! Ты обещал!..

   — Мама, смотри сюда. Что это? — спросила Джоанна.

   — Черт побери! Открылся старый рубец! Его нужно будет прочистить поглубже.

   — Иэн, ты обещал! — упорствовал Адам.

   — Да, сейчас, одну минутку, — пробормотал Иэн, напрягаясь, когда Джоанна под руководством Элинор раздвинула края наполненной гноем раны, чтобы ее можно было основательно промыть.

   — Адам, успокойся! — выкрикнула Элинор.

   — Но, мама… О, мама, можно мы будем сидеть за высоким столом во время обеда? Можно? — неутомимо тараторил Адам, подпрыгивая на месте.

   — Можно, мама? — поддержала его Джоанна, оторвавшись от своей работы, так что палец ее соскользнул, и Иэн, дернувшись, застонал.

   — Джоанна, ты беспечная девчонка. Адам, успокойся. Я скорее вас вообще отправлю без обеда в постель.

   — Элинор, — резко сказал Иэн. — Не наказывай их в день моего приезда. Они возбуждены. Адам, если ты успокоишься, я расскажу все за обедом.

   — Прости меня, Иэн, — прошептала Джоанна.

   — Не думай об этом, — успокоил ее Иэн. — Ничего страшного. Просто делай то, что тебе говорит мама. И не пугайся: я не умру от боли.

   — Еще один звук — и никакое заступничество Иэна не поможет. Если мне придется кричать на вас снова, то вы не только останетесь без обеда, но и отведаете хлыста, — строго предупредила Элинор.

   Когда маленькие помощники притихли, Элинор быстро закончила свою работу. Поверх целебной мази она наложила толстый слой топленого сала, чтобы повязка не присохла к ранам. Затем велела Адаму аккуратно закрыть горшочки и унести их, а Джоанне показала, как плотно, но не туго обвязать Иэну спину мягким полотном. После этого отослала и девочку.

   Иен стал медленно подниматься с кровати.

   — Матерь Божья! — раздраженно воскликнула Элинор. — Лежи и постарайся поспать до обеда. Если ты выйдешь отсюда, эти дьяволята от тебя уже не отвяжутся.

   — Я не возражаю, — сказал Иэн миролюбиво и улыбнулся. — Мне приятно, что они так любят меня.

   Элинор было призадумалась, но наконец сказала:

   — Нет, спи! Если ты не сделаешь этого, то я займусь тобой, а ты слишком устал, чтобы чем-то помочь мне.

   — Элинор… — Он протянул к ней руку.

   — Нет, Иэн. Позволь мне уйти, — грустно ответила Элинор.

   Он проследил взглядом, как она вышла из комнаты, а затем, обведя глазами опустевшую комнату, снова улегся. Задача, которую он поставил себе, становилась все сложнее. Он почему-то рассчитывал, что Элинор будет менее подавленна — примерно как Адам. Он не помнил, чтобы она когда-либо достаточно долго несла груз печали. Даже когда потеряла детей… «Ты дурак, — ответил он сам себе, — просто она не демонстрировала свою скорбь перед тобой. Саймон был ее утешением».

   — Слишком рано, — пробормотал он вслух, понимая, что у него нет возможности уклониться от этой части проблемы.

   Хотя Иэн и стремился приехать на похороны Саймона и ему действительно было отказано в этом, но, вопреки тому, что он сказал Элинор, он не приехал сразу, как только освободился. На самом деле он тянул время, пока не был согласован договор между Джоном и Филиппом и стало ясно, что король намерен подписать его и вернуться в Англию.

   Незадолго до смерти Саймон говорил Иэну, что король Джон питает давнюю вражду к Элинор, о которой он не мог сообщить подробнее ради спокойствия самой Элинор. Первые годы правления оказались слишком тяжелыми для Джона, чтобы открыто выражать злобу против такого могущественного вассала, каким был Саймон, но теперь Саймон умер. До сих пор у короля находились иные, более серьезные заботы, но если он вернется в Англию и беззащитное положение Элинор каким-то образом попадет в его поле зрения, он не преминет явить свою неприязнь самым страшным образом. Джон никогда не забывал нанесенных ему обид и был жестоким в своей мести.

   Женщину нельзя было убить напрямую или вызвать на смертельный поединок, но застенки тюрьмы и смерть от яда были излюбленными методами Джона в расправе с беспомощной жертвой. За жизнь Адама в такой ситуации Иэн не поставил бы и гроша, а Джоанну могут продать на торгах, вероятно, после того, как король попользуется ею сам.

   Иэн тихо застонал. Какое мучение служить такому человеку, однако он связан присягой. Даже если бы он захотел растоптать свою честь, нарушив клятву верности, — а Джон вынуждал многих во всех отношениях почтенных людей к такому шагу, — кем его заменить?

   Артур Бретанский мертв. Джон расправился с ним, говорят, своими собственными руками. Элинор Бретанскую, сестру Артура, он держал в своих руках, пожалуй, крепче, чем собственную жену, и в любом случае она не была похожа на свою бабушку, женщину, накинувшую узду на многих мужчин. Мужская линия Плантагенетов закончится, если жена Джона не принесет ему сына. Никого другого не было, кроме Филиппа Французского и его сына Луи.

   Иэн вздохнул. Только не это. Хватит им королей, которые любят Францию больше, чем Англию. Они насмотрелись этого во времена Ричарда. Каким бы ни был Джон человеком, он король Англии, и его интересы превыше всего в этом государстве. Выбирать не из кого, и Иэн не мог восстать против законного короля, но он должен уберечь жену и детей Саймона от мести Джона. Он попробовал повернуться на спину и зашипел от боли.

   Элинор была права. Раны так мало заботили его, что он забыл о них. Элинор… Не возненавидит ли она его, когда он расскажет ей то, что планировал и уже частично осуществил? Это стало бы невыносимым ударом, но и его придется вынести ради Саймона.

   Саймон был для Иэна больше, чем родной отец, которого Иэн почти не помнил. Саймон стал его создателем: именно он привил мальчику порядочность, гордость, доброту, научил его воинскому искусству, помогал советом. Иэн до сих пор чувствовал себя в неоплатном долгу перед этим человеком.

   Если бы только долг и желания не мешали друг другу! Проблемой Иэна было то, что он желал Элинор саму по себе. Он боготворил ее с того самого дня, как впервые увидел двадцать лет назад, склонившуюся в приветствии перед королевой-матерью. Но долго боготворить Элинор было нельзя: она была слишком настоящей, слишком земной, доброй и милой, слишком пылкой и несдержанной, чтобы царствовать на пьедестале. Элинор можно было только любить — исступленно и горячо, или ненавидеть с той же силой. Иэн беспокойно поерзал, когда ему опять пришла в голову мысль, действительно ли он хочет расплатиться по долгам Саймону или просто пытается урвать то, к чему всегда стремился и о чем не мог даже мечтать.

   Нет смысла опять мусолить эту кость. Он много раз спрашивал свою совесть, так ли чисты его помыслы, он столько раз переживал все эти сомнения. Когда прошел шок от известия о смерти Саймона, то первой трезвой мыслью Иэна была та, что теперь он сможет обладать Элинор. Чувствуя головокружение, когда это давно затаенное желание вырывалось наружу, он пытался усилием воли отбросить навязчивую идею, но она возвращалась снова и снова. И каждый раз казалась все более разумной. Дети любили его, и он любил их. Он не пустит по ветру их наследство и никогда не обидит их, как это вполне могло бы случиться, если бы кто-то другой получил вместе с рукой овдовевшей хозяйки такие богатые земли. А что касается самой Элинор — не было ничего на свете, чего бы не могла она получить от него по первому взмаху ресниц.

* * *

   Уединившись в своей спальне, месте, где она теперь редко бывала из-за таившегося там благоухания утерянного счастья, Элинор продолжала думать об Иэне. Утреннее переживание, когда он, обнаженный, стоял перед нею и она вдруг почувствовала такое волнение, что готова была сама броситься к нему в объятия, беспокоило ее до сих пор.

   Из всех мужчин в мире, к которым она могла испытывать плотское влечение, Иэн был последним. Не потому, что она не замечала, в какого прекрасного мужчину он превратился, — просто Иэн был ее единственным другом; Если бы у нее возникла потребность в плотских утехах, под рукой была дюжина мужчин, к которым она могла бы обратиться за услугой. Но Иэн — совсем другое дело. Саймон отлил характер Иэна из стали своей собственной честности.

   Элинор со слов мужа знала, что Иэн никогда не отказывал себе в удовольствии переспать с той или иной благородной дамой. Если учесть его привлекательную внешность, у него должно было быть множество женщин, особенно при дворе Джона. Король явил себя открытым развратником и предпочитал, чтобы его джентльмены и леди королевы не были чрезмерно добродетельными. Иэна не удивило бы предложение разделить ложе от любой придворной дамы, но, безусловно, он бы ужаснулся, если бы жена Саймона выказала подобные желания через три месяца после смерти горячо любимого мужа.

   «А вот Саймон не был бы шокирован, — подумала Элинор, усмехнувшись сквозь слезы. — Он бы побранил меня вслух за аморальность, но глаза бы смеялись». Кого нужно убеждать, что Иэн еще не слишком стар, чтобы признать, что тело подчиняется своим законам и что сердцу и чувствам не прикажешь быть благопристойными?

   Реакция Иэна на ее прикосновение показалась Элинор совершенно естественной. Мужчины, вовлеченные в военные действия и не склонные к общению с простыми шлюхами, страдали от долгого воздержания. Элинор была абсолютно уверена, что в обычных обстоятельствах Иэн не обращался к услугам проституток. Вокруг него достаточно красивых и вполне доступных леди. Она также не сомневалась, что он испытывал отвращение к грязным тварям, которые обслуживали солдат в военном лагере. Она понимала, что, когда здоровый молодой мужчина месяцами не имеет женщины, малейший намек, легчайшее прикосновение способно разбудить его тело и разжечь страсть.

   Да, Элинор просто посмеялась бы и забыла об этом, если бы сам Иэн не был так очевидно расстроен перед «женой Саймона». И если бы ее собственное тело не сыграло с нею злую шутку, ведь и сейчас оно, не слушаясь доводов разума, горько стонало от одиночества и тоски по теплым рукам, по сильному мужскому телу рядом…

   — Я не только жена Саймона, — убеждала себя она. — Я — Элинор Дево.

   Но от этих слов слезы почему-то лились еще сильнее.

   Несколько часов спустя и за много миль от Роузлинда глубокий мелодичный голос короля Джона неожиданно оборвался на середине фразы и перешел в безобразный вопль:

   — Что ты сказал о Пемброке?

   Мужчина, которому адресовался вопрос, не смутился, несмотря на очевидный гнев, и рассмеялся:

   — Я сказал, милорд, что мы не скучали без него во время штурма Монтобана и в других наших походах. Мы не скучали и без того могущественного ханжи из его компании, Саймона Леманя, которого ваш брат так облагодетельствовал.

   Вильям, граф Солсбери, незаконнорожденный брат короля Джона, прислушался, выпрямил сутулую спину, расправил плечи и покачал головой. Сегодня происходила обычная попойка, как было принято у короля Джона, когда он впадал в меланхолию и отказывался от встреч с кем-либо, исключая только самых близких друзей.

   В таком состоянии Солсбери хуже воспринимал окружающее и почти не слышал. Правда, это спасало его от необходимости отвечать на опасные вопросы и от опасности выходить из себя от того, что на подобных сборищах говорилось. Тем более что в девяти случаях из десяти ничего важного и не говорилось. Беседа состояла в основном из лести королю и болтовни ни о чем. К несчастью, сегодняшний вечер был десятым случаем. Солсбери знал, что в имени Саймона Леманя для короля кроется какая-то опасность, но в этот момент он не мог напрячь свои извилины в достаточной мере, чтобы вспомнить, какая именно.

   — Лемань умер. Дай ему почивать в мире, — произнес Филипп Марк.

   — Умер?

   Резкий тон короля пронзил туман, окутавший голову Солсбери от выпитого бургундского. Он все еще не знал, где кроется опасность, но когда король говорит таким тоном — значит, кто-то скоро пострадает.

   — Было письмо, — хриплым голосом отозвался Солсбери. — Я хорошо это помню, потому что оно пришло в тот день, когда мы с де Випоном обсуждали план штурма.

   При упоминании имени Иэна в голове Солсбери опасность прояснилась неожиданно ярко. Он вспомнил перекошенное от ужаса лицо молодого человека и свои собственные взволнованные вопросы. Теперь он вспомнил и ответы на те вопросы и онемел от страха: в пьяном стремлении развлечь Джона он сказал самое худшее, что можно было придумать.

   — Вы хотите сказать, что вносили какие-то небольшие штрихи в план короля?! — агрессивно произнес Фулк де Кантелю. — Король мне объяснил все еще до того, как вы подумали об этом.

   Солсбери оторвал мутные глаза от покрытого пятнами стола, размышляя о том, как выпутаться из неприятности, в какую вовлек себя пьяной болтовней. Вообще-то Вильям Солсбери был добрым человеком. Он всегда пытался винить себя в ошибках других и видеть во всех людях только хорошее. Однако за годы правления брата он научился ненавидеть Фулка де Кантелю и еще одного человека, который сидел неподалеку от Фулка, — Генри Корнхилла. Не только потому, что эти двое были выскочками из низов, даже не потому, что слыли жестокими и алчными, — именно они, эти двое, провоцировали короля на самые низменные поступки.

   «Это несправедливо, — подумал Солсбери, — ведь в Джоне много хорошего: он умный, может быть добрым, любящим и щедрым. И то, что он не слишком часто проявляет хорошие стороны своей натуры, является лишь волей обстоятельств».

   Солсбери считал Джона жертвой его могущественной и магнетической матери, которую сам Джон обожал, и нежелательным сыном для Генриха, который ограбил своего младшего отпрыска, ибо разделил свои владения еще до рождения Джона. И потому его звали Джоном Безземельным, и потому он был предметом насмешек, козлом отпущения во всех семейных раздорах.

   «Теперь, — размышлял Солсбери, — Джона винят и в разрухе, постигшей Англию. Возможно, действия Джона по отношению к отцу и брату были не такими, какими бы им следовало быть, но налоги и поборы, ввергшие Англию в страшную нищету, не на его совести. Англию разорили крестовый поход Ричарда и выкуп, внесенный за его свободу. Войны, которые Ричард вел против Филиппа после освобождения, тоже стоили огромных денег, и Ричард начинал войны гораздо чаще, чем Филипп. А сейчас именно Филипп напал на Джона. Джон не хотел воевать, и не его вина, что ему приходится теперь расплачиваться за войну, которую ему навязали».

   Приходилось расплачиваться также и за то, что навязывали Джону подобные Фулку де Кантелю и Генри Корнхиллу. В них не было ни жалости, ни страха перед Господом. Они могли украсть крест с алтаря или отнять последний фартинг у голодающей вдовы с одинаковым безразличием. Именно это и возвышало их в глазах Джона, который не был способен ни на то, ни на другое. Он мог приказать конфисковать собственность вдовы или забрать крест, но не посмел бы совершить подобный грех своими руками.

   Пьяное течение мыслей вернуло Солсбери к опасности, которую он сам вызвал, коснувшись смерти Саймона Леманя. Именно Иен де Випон рассказывал Солсбери, что брак Саймона не понравился Джону, который планировал выдать наследницу Роузлинда за другого человека. Безусловно, Иэн захочет жениться на ней сейчас, когда Саймон умер, чтобы защитить ее детей, которые оказались наследниками очень большого состояния. Солсбери знал, что Иэн любил детей Саймона как своих — он не упускал случая поговорить о них и боялся, что кто-нибудь попытается лишить их прав на наследство, а может быть, даже расправиться с ними.

   Письмо, о котором упомянул Солсбери, было от вдовы. Конечно, он глупо поступил, напомнив Джону об этой женщине. Солсбери пьяно усмехнулся. Хоть раз у него появился повод быть признательным ревнивой злобе Фулка, который вечно пытался опорочить Солсбери в глазах брата. Желая лишить Солсбери чести авторства плана успешного штурма, Фулк оказал ему большую услугу, отвлекая внимание короля от вдовы Саймона.

   Однако пока думы Солсбери витали в прошлом, грубая лесть королю подошла к концу, и имя Саймона, к сожалению, опять оказалось в центре внимания.

   — Небольшая потеря, — согласился Джон и улыбнулся.

   Его улыбку можно было бы считать приятной, если при этом не смотреть ему в глаза. Короля можно было назвать даже красивым. Джон унаследовал от отца характерную фигуру: он был невысок и очень широк в плечах и обладал недюжинной силой. Волосы он унаследовал от матери: жесткие, черные как воронье крыло, блестящие, но теперь с проседью. Рот у него был красивой формы, однако тонкая верхняя губа выдавала жестокость, а полная нижняя — похотливость. Широкие ноздри могли бы служить предупреждением о его злобном нраве, но никто не нуждался в таком предупреждении, ибо нрав короля был всем хорошо известен.

   Все анжуйцы были норовистыми, и в Джоне это проглядывалось даже менее, чем в отце иди брате. Первый из них впадал временами в такую ярость, что катался по полу и рвал зубами ковры и подушки. Второй гораздо чаще проламывал мебель или головы. Джон редко использовал силу, гнев горел в нем самом, сжигая адовым огнем его душу. Поэтому и было страшно смотреть в его большие темные глаза, которые в другом человеке стали бы привлекательной чертой.

   Хор подобострастного смеха встретил пренебрежительное замечание короля о вассале, который если и не любил Джона, то, во всяком случае, был предан ему и отзывался на каждый призыв к военной службе, пока болезнь не положила этому конец. Солсбери было грустно видеть такое неостывающее затаенное злопамятство сводного брата, которого он защищал и оберегал с самого детства.

   — Он умер, так что забудем его, — примирительно произнес Солсбери. — Скажи мне, брат…

   — Но его очаровательная и богатая вдовушка еще не умерла, — оборвал его Джон, предупредив попытку Солсбери увести разговор от опасной темы.

   Голос Джона снова стал мурлыкающим, и Солсбери невольно вздрогнул. Он не мог заставить свой опьяненный разум придумать предмет для разговора, который заинтересовал бы короля.

   Джон вдруг рассмеялся.

   — Бедняжка. Наверное, она так же рада избавиться от него, как и я. Он, похоже, все эти долгие годы был для нее бесполезным мешком. Мне пришло в голову, что я мог бы оказать этой леди честь, укоротив траур и обеспечив мужем, который знал бы, как сделать ее счастливой в постели и вне ее. Мне говорили, она довольно пылкая бабенка. Возможно, ее следовало бы немного приручить. Не хотел бы ты этим заняться, Фулк, или ты. Генри? Достаточно ли вы крепкие мужчины, чтобы взяться за такую работу?

   — Тебе было бы лучше, — теряя надежду, произнес Солсбери, — взять с нее хороший налог и ставить ее в покое. Каждый фунт, который ты заработаешь на ней, уменьшит дань, которую тебе придется собрать с королевства в целом. Любой муж, которого ты для нее выберешь, очень скоро перекачает золото леди в свой собственный кошелек, если ты этого не сделаешь сам.

   Джон посмотрел на брата долгим взглядом, и на мгновение линия его губ смягчилась, а злые глаза потеплели.

   — Ты всегда находишь для меня самый лучший путь, Вильям. Это очень мудрая идея. Да, Конечно. — Он отрывисто рассмеялся. — Я предоставлю леди самой выбрать, и за то, что она сама сделает выбор, ей придется щедро заплатить. И вы, — его глаза Хищно обшарили присутствующих, — мои дорогие и любящие друзья, не сможете возложить вину на меня. Леди сама, а не я, выберет того мужчину, который станет хозяином ее владений.

   Солсбери, конечно, имел в виду другой вариант, но в любом случае это лучше, чем навязать ей кого-нибудь из окружения Джона. Некоторые, без сомнения, выложат кругленькую сумму, чтобы их имена попали в письмо к вдове Саймона. Джон, безусловно, выждет день-два, пока аукцион не закончится. Затем будет написано и отослано письмо. Но если Джон впадет в один из периодически случавшихся с ним приступов черной меланхолии, — а это было весьма вероятно, по мнению Солсбери, который уже распознавал не которые признаки такого состояния, — тогда, возможно, пройдут недели, прежде чем делу будет дан ход.

   Колебания между периодами безудержной активности и мрачной депрессии долгие годы были головоломкой для Солсбери — как и для всех приближенных. В течение недель или месяцев Джон бывал занят каждую минуту, переезжая от замка к замку, вникая во все дела государства, самолично заседая в суде, предаваясь всем обязанностям и развлечениям в полную силу.

   Ни для кого не было секретом, что в такие периоды король часто сменял постель королевы на постель одной из своих очередных любовниц, а иногда, не останавливаясь на одной, переходил к другой, а потом и к третьей. Затем его бурная деятельность начинала увядать. Джон проявлял все меньше интереса к государственным делам, проводил все больше времени на охоте или в развлечениях с друзьями, устраивая попойки, затягивавшиеся до глубокой ночи. Но даже активному отдыху приходил конец.

   Затем у него наступал период какого-то необычного, почти летаргического существования. Король возвращался к жене и, исполнив супружеский долг, оставался в спальне жены несколько дней, не разговаривая, а лишь разглядывая ее прекрасное лицо и формы.

   В середине такого периода, своего рода летаргии, ничто не могло пробудить короля. Именно подобное состояние стоило ему Нормандии. Даже когда его уговорами или лестью удавалось выкурить из норы и отправить на войну, он не мог принимать активного участия в ней. Затем без всякой видимой причины Джон становился беспокойным — иногда удалялся от двора на ночь или на несколько дней. Возвращаясь, он опять уже кипел энергией.

   Солсбери, конечно, не надеялся, что за время летаргического периода король забудет свои слова насчет Элинор. В его мурлыкающем упоминании о вдове Леманя слышалась жгучая ненависть. Солсбери не понимал этого, но знал, что брат никогда не забывает о задуманной мести человеку, помеченному его ненавистью. Солсбери никогда не выступит против воли Джона, но, если ему удастся защитить эту женщину, не причиняя вреда брату, он с удовольствием сделает это ради дружбы с Иэном де Випоном.

2.

   Проблема, стоявшая перед Иэном, не уменьшилась, когда Элинор прислала Джоанну разбудить рыцаря и помочь ему одеться. Девочка с важностью в голосе сообщила, что его отряд и оруженосцы уже прибыли, но мать отправила их отдыхать, и она надеется, что он не станет возражать против ее скромной помощи. Естественно, Иэн не нашел ничего плохого в этом. Его тронула и позабавила та серьезность, с которой Джоанна приступила к своим обязанностям.

   Он благоразумно не делал ни малейшей попытки помочь ей — лишь тайком придерживал табурет, на который та вскарабкалась, чтобы натянуть ему через голову рубашку и зашнуровать ее. Он поднимал руки, опускал их и поворачивался, следуя ее указаниям с совершенно серьезным лицом. Она спрыгнула на пол, чтобы взять его робу, снова запрыгнула на табурет — и на этот раз Иэну пришлось ловить ее, чтобы девочка не потеряла равновесие с неуклюжим предметом гардероба в руках, и прикусить язык, чтобы не рассмеяться.

   Это была удивительно трогательная картина. Иэн подхватил Джоанну на руки, когда она наконец застегнула ему ремень, поцеловал ее, крепко прижимая к себе, и сказал, что из нее получится очаровательная женщина, когда она вырастет. Если бы не мелькнувшая мысль, как разумно и мило поступила Элинор, прислав Джоанну, чтобы снять возникшее напряжение, он бы вообще забыл, что его ждет тяжелое объяснение.

   Хорошо еще, что не было необходимости немедленно приступать к решению стоявшей перед ним задачи. Когда он вышел к столу, на него сразу же набросился Адам, и в промежутках между пережевыванием еды Иэн в мельчайших подробностях описывал осаду Монтобана. Джоанна и Элинор оказались не менее внимательными слушателями, чем Адам, так что обед прошел легко и весело.

   Когда с едой было покончено, Адаму захотелось показать Иэну свои успехи во владении оружием. Джоанна желала продемонстрировать ему, как она умеет читать, писать и считать. И оба настаивали, чтобы он оценил их умение в верховой езде. Элинор пыталась было вразумить детей, что Иэн устал от них, но в глубине души была рада, когда он не согласился с ее словами и ушел восхищаться их успехами.

   Они вернулись с конной прогулки, когда уже начинало темнеть, веселые и довольные. Элинор заявила, что пора спать, а дети наперебой принялись уговаривать ее подождать немного, так как Иэн собирался рассказать им историю, которую услышал от бардов в валлийской крепости, где он останавливался у своего брата по клану Ллевелина.

   Иэн не был валлийцем, но во время войны в Уэльсе ему, по просьбе Саймона, довелось захватить в плен Ллевелина, внука самого могущественного вождя в Северном Уэльсе. Именно Иэн сопровождал Ллевелина к принцу Джону в недолгий, почетный и весьма комфортабельный плен, и оба молодых человека довольно быстро стали друзьями. Когда же Ллевелин унаследовал владения своего деда, он не только подарил Иэну несколько поместий, но и провел пышную церемонию, введя Иэна в свой клан и сделав, по старинному валлийскому обычаю, своим «братом по крови».

   Иэн провел в Уэльсе довольно долгое время и проникся уважением к этому народу и его традициям и сейчас с истинным наслаждением пересказывал историю охоты на огромного вепря Турча Трвита. Когда он закончил свой рассказ, уже совсем стемнело.

   — А теперь спать, — решительно объявила Элинор. Опять послышались уговоры, что еще рано, и детские глаза с обожанием устремились на рыцаря. Иэн посмотрел на Элинор почти столь же молящим взглядом. Она усмехнулась, но отрицательно покачала головой. Он вздохнул.

   — Вы должны слушаться маму. Завтра увидимся.

   — Только завтра? — От сдвоенного детского вопля Иэну пришлось зажать руками уши.

   — Я еще не знаю.

   — Всего один день! Ты же только приехал! Этого мало! Ну пожалуйста, Иэн! — От звонкого хора закладывало уши.

   — Если я смогу… — неуверенно произнес Иэн.

   — Хватит! — резко оборвала спор Элинор. — Вы позорите меня. Нельзя упрашивать человека уклоняться от своего долга. Марш отсюда!

   — Позволь мне поцеловать их на ночь.

   — Как хочешь. Но они не заслуживают этого. Он обнял детей, как обычно, обоих сразу, и они побрели прочь, понурив головы. Иэн тоже начал подниматься.

   — Сиди! — прошипела Элинор, едва сдерживая готовые расплыться в улыбке губы.

   Наконец дети исчезли на лестнице.

   — Позволь мне подняться наверх, — сказал Иэн. — Они так расстроены.

   Элинор мягко улыбнулась.

   — Иэн, они играют с тобой, как с котенком. Ты слишком их балуешь. Ты их совсем испортишь.

   — Я? Испорчу? Но ведь они такие хорошие дети, такие умные, красивые…

   — Умные и красивые, может быта, — но разве хорошие? Это же такие озорники! — Она нежно улыбнулась. — Вся их скорбь была притворством, чтобы польстить тебе. Я не сомневаюсь, что они уже колотят друг друга подушками, устроив тарарам.

   Иэн улыбнулся.

   — Надеюсь, что так. Я не мог видеть их печаль. — Он замолчал в нерешительности.

   Прежде чем он смог собраться с духом и произнести следующую фразу, Элинор покачала головой.

   — Ты все еще выглядишь утомленным, — заметила она. — Ты поспал хоть немного?

   —Да.

   — Я, наверное, согрешила, так отругав детей, — вздохнула Элинор. — Я сама хочу, чтобы ты хоть немного побыл у нас. Я беспокоюсь насчет Адама — и Джоанны тоже, но это меньшая проблема.

   — Насчет Адама? Но он же счастливейший ребенок, и умница, и так хорошо владеет оружием.

   Элинор повернула голову к огню, и на лице ее заплясали блики.

   — Нет мужчины приглядывать за ним, — сказала она — За последний год при нем находился только Бьорн.

   Саймон пытался с ним заниматься, но он был слишком болен. А для того чтобы отправить его куда-нибудь на воспитание, Адам слишком мал. Я не могу отослать его к Вильяму и леди Изабель. Король очень зол на Вильяма. Я полагаю, что нужно найти для малыша опекуна, но кого, Иэн? Я могу держать в доме молодого человека. Может быть, ты знаешь какого-нибудь женатого мужчину, лучше с детьми, который согласился бы на это и был лоялен ко мне?

   Элинор попыталась незаметно смахнуть непрошенные слезы. Иэн сжал кулаки, и если бы Элинор в этот момент обернулась, то увидела бы, как неестественно побледнело его лицо. Но она не обернулась. Она не выдержала — присутствие друга, радостный вечер с детьми, совсем как при жизни Саймона, молодое обнаженное тело Иэна, которое напомнило ей об утерянном счастье, все это вместе вдруг обрушилось на нее лавиной безысходности и горя, и она закрыла лицо ладонями. Иэн видел, как содрогаются ее хрупкие плечи, слышал, как безуспешно она пытается подавить рыдания…

   Душа Элинор страдала, и дело было не только в том, что ее дети остались сиротами. Ей стало стыдно — не следовало перекладывать собственные проблемы на плечи верного друга, у которого — она это хорошо поняла — было немало собственных. Вот только если бы Иэн смог предложить какую-то кандидатуру на роль опекуна Адама!..

   — Давай отложим ненадолго проблемы Адама, — неожиданно сухо сказал Иэн.

   Элинор сжала губы и вытерла лицо, совсем мокрое от слез. Она не могла требовать чего-либо от Иэна. Она не могла ничего требовать ни от какого другого человека, за исключением своих вассалов, а лучшие из них, самые преданные и верные, уже умерли. Да, их сыновья беспрекословно подчинялись Саймону, но она не знала, станут ли они столь же охотно выполнять ее приказы. В любом случае Иэн ей ничем не был обязан.

   Элинор гордо, с вызовом тряхнула головой и прямо глянула в глаза Иэну.

   — Разумеется. Если ты сможешь чем-нибудь помочь, я буду признательна. Если нет, я не стану упрекать тебя, ни у кого нет причин помогать мне… Да и необходимости в этом нет, — как можно весело сказала она. — Давай я лучше подолью тебе немного вина, и ты расскажешь мне, что привело тебя в Англию, а потом…

   — У кого нет причин помогать тебе? У меня?! Нет причин помогать тебе? Да ты знаешь, кем для меня был Саймон?!

   — Я знаю, что ты служил его оруженосцем и он нежно любил тебя, но я не могу требовать…

   — Саймон сделал меня человеком. Он никогда не рассказывал тебе об этом? Да, конечно, я думаю, он не стал бы рассказывать. Мой отец был… Я не знаю, как это назвать. Он убил мою мать — забил до смерти. Он мучил и убивал ради забавы. Ты знаешь, у меня нет детских воспоминаний — впрочем, есть два. Я помню, как отец убил кнутом моего старого пони, потому что тот уже не мог работать и потому что я — он так сказал! — оказался слишком мягок к бесполезному животному. И я помню, как мать умерла. А остальное — пустота. То, что он творил на своих землях, я узнал не так давно, прочитав об этом записи в королевской канцелярии. Не то чтобы я был слишком мал, чтобы запомнить, мне было четырнадцать, когда Саймон пришел набирать рекрутов на наших землях…

   — Ох, Иэн… прости, я не знала…

   «Так вот почему, — подумала Элинор, — так вот почему Иэн никогда ни в чем не отказывал детям, не мог выносить, когда они плачут или даже грустят. Он хорошо помнил, что такое страдание — слишком хорошо знал! — и ценил доброту…»

   — Нет ничего, чего я не сделал бы ради Саймона, но я так для него ничего и не сделал. Он никогда бы мне не позволил расплатиться с долгом, — с горечью сказал Иэн.

   — Потому что это вовсе не долг. Он любил тебя, я знаю, но все, что он сделал для тебя, было сделано лишь потому, что сам Саймон считал это правильным. Он делал это не для тебя, а потому, что иначе поступать просто не умел. Следовательно, ты ему ничем не обязан.

   — Земли моего отца были конфискованы, но Саймон уговорил короля вернуть земли матери — а они составляли большую часть моего наследства.

   — Потому что это было справедливо, — продолжала настаивать Элинор. — Потому что, какое бы зло ни творил твой отец, не ты же виновен в его поступках!

   Иэн отмахнулся, будто хотел прекратить нелепые попытки его утешить.

   — Меня не волнует, почему Саймон сделал это для меня. Он сделал. И все, чем я сейчас обладаю, кем я стал, — это его заслуга.

   — Саймон умер. Ты теперь свободен.

   — Не говори глупостей, Элинор! — сердито оборвал ее Иэн. — Это жестоко. Саймон живет в тебе и в детях. Поэтому нет ничего, чего бы я не сделал ради детей и жены Саймона.

   — Это ты несешь бред, — в тон ему раздраженно ответила Элинор. Лицо ее раскраснелось, а в глазах заиграли золотые и зеленые огоньки. — Я не могу принять долг, о котором мой муж ничего не знал! Ты идиот! Мне теперь придется много раз подумать, прежде чем просить у тебя о малейшем одолжении.

   — Я — идиот?! — взорвался он, но, взглянув в пылающее негодованием лицо женщины, вдруг зашелся смехом. — Нет! Я не буду спорить с тобой. А не то я сейчас умру. Я лопну от смеха.

   Он остановился, перевел дух, а затем спросил любезным и равнодушным тоном:

   — А теперь расскажи, что тебя беспокоит в отношении Джоанны?

   — Я не скажу тебе даже своего имени, — прошипела Элинор.

   — Ну будет тебе, Элинор! — начал ластиться Иэн. — Ведь нет никакого одолжения в том, чтобы поговорить о Джоанне. Но чем бы я мог ей помочь? Это женское дело.

   Элинор сверкнула глазами в его сторону, и он, молитвенно сложив на груди руки, произнес: «Пожалуйста» — с таким притворно-тоскливым выражением, что она не смогла удержаться от смеха и протянула ему руку. Он поднялся, чтобы поцеловать ее.

   — Прости меня. Я говорил больше сердцем, чем разумом. Я никогда не чувствовал бремени долга. Иначе мы не стали бы с Саймоном такими хорошими друзьями. Но ты ведь знаешь, как я люблю Адама и Джоанну!

   Элинор быстро посмотрела в лицо Иэну и скорее почувствовала, чем поняла, что под маской спокойствия в нем осталось какое-то напряжение. Что-то серьезно беспокоило Иэна.

   — Проблема в том, что мы слишком богаты, — начала она неторопливо. — Саймон много лет был шерифом Сассекса, но мы никогда не расточительствовали. Деньги сыпались на нас дождем, и мы покупали землю. Мы могли делать это, потому что Ричард доверял Саймону. Потом денег становилось еще больше, и…

   — Элинор, ради Бога… — запротестовал Иэн.

   — Нет, нет. Я знаю, что тебя это не интересует, но именно в этом кроется главная проблема Джоанны. Я не великосветская леди и никогда ею не была.

   Он снова хотел возразить, и Элинор подняла руку, чтобы помешать комплиментам.

   — Я хочу сказать, что сама присматриваю за служанками, сама веду счета и так далее. Я не умею проводить время в праздности, вышивании и пении. Однако положение Джоанны, именно благодаря величине приданого, обязывает ее приобрести манеры. Если она останется при мне, то превратится в такую же, как я.

   — Это было бы самое лучшее, — твердо произнес Иэн.

   — Я тоже так думаю, — согласилась Элинор. — Когда ты сам ведешь счета, никто тебя не обманет. Но я хорошо помню, как, оказавшись при дворе, чуть не умерла от тоски ничегонеделания.

   — Но ты же не отправишь Джоанну ко двору?! — воскликнул Иэн.

   — Нет, конечно же, нет, но я думаю отправить ее к Изабель. Она великолепно владеет искусством ничего не делать и наслаждаться этим.

   — Не нужно, — коротко отрезал Иэн.

   — Не нужно? — отозвалась Элинор так, будто вновь собиралась окрестить его «идиотом».

   Она решила, что он намекает на тень, лежавшую на имени Вильяма, графа Пемброка, и на то, что она недооценивает опасность для своей дочери.

   — Я очень высоко ценю леди Изабель, — поправился Иэн. — Она добра, мила, и сердечна, и умна тоже: Но если бы ей Бог не послал в качестве мужа Вильяма Маршала — о, я хочу сказать, Пемброка, — она бы никем не стала.

   — В Изабель есть не только это!

   — Возможно. Ты знаешь ее лучше, чем я, но это не меняет моего отношения к Изабель. Пойми, Джоанна очень похожа на Саймона! Она серьезная девочка и хочет вершить добрые дела. Но, учитывая молодость Джоанны, леди Изабель сможет легко внушить ей глубокое убеждение, что покорность — главная добродетель женщины.

   — Иэн! — Элинор лукаво улыбнулась. — Это говоришь ты?! Ты, который упрекал меня прямо в лицо за ослиное упрямство?! Я не ослышалась? Я действительно слышала, что ты советуешь не учить Джоанну покорности?

   — Вот мегера! — рассмеялся Иэн, но тут же нахмурился и покачал головой. — Если бы Джоанна была Адамом, а Адам — Джоанной, я согласился бы от всего сердца. Ничто не заставит Адама считать покорность добродетелью, и даже если бы он поверил в подобную глупость, ничего бы не изменилось. Адам добр, но добродетельность в грош не ставит — как и ты! Джоанна же другая.

   Элинор тоже стала серьезной. Она подняла обеспокоенный взгляд на Иэна.

   — Я знаю. Но… — Элинор вдруг остановила себя и отвернулась. Она ведь собиралась только вызвать Иэна на разговор о его неприятностях, а получилось, что взвалила на него свои.

   Иэн взял ее руку и ласково сжал.

   — Но ты хотела бы отправить ее в безопасное место до возвращения короля? Элинор, что же все-таки король Джон имеет против тебя? Саймон говорил мне, что ты чем-то крепко обидела Джона.

   — Обидела? — отозвалась Элинор растерянно. — Да я вообще с ним почти не встречалась… О Боже милостивый! — Вспомнив о чем-то, она хитро прищурила глаза. — Я совершенно забыла!.. Сэр Джайлс — вот кто мне нужен. Сэру Джайлсу и сэру Генри я могу доверять. Людей можно взять из Иленда, и молодой сэр Джон выполнит свой долг — по крайней мере, если он не сделает этого, я буду знать, где искать дальше. С людьми проблем не будет. В наше время людей достаточно легко нанять. Джоанне придется уехать, потому что я не могу оставить ее здесь на попечении прислуги. Адаму тоже… О Боже! Нет, это не поможет. Опасность, которой он может подвергнуться, если будет под опекой Вильяма…

   — Элинор, о чем ты толкуешь?

   Элинор бросила рассеянный взгляд на Иэна. Она так глубоко ушла в свои мысли, что почти забыла, кто перед ней, и, не раздумывая, ответила на вопрос:

   — Я должна ехать и заменить трех кастелянов Саймона. Они…

   — Ты собираешься поехать сама собирать войско? — изумленно спросил Иэн.

   Он не знал, удивляться ему или браниться, смеяться или плакать.

   На лице Элинор отразилось раздражение.

   — Ну, не собирать войско, конечно. Не будь дураком и меня не делай дурой. И все-таки я должна ехать. Сэр Джайлс честен, силен и не глуп, но он не лидер. Сэр Генри может быть предводителем при условии, что кто-то укажет ему направление, куда идти. Сэр Джон слишком молод, и я не совсем уверена в его преданности. Естественно, раз другого вожака нет, я должна поехать, чтобы предотвратить возможные глупости с их стороны.

   Элинор снова взглянула на Иэна и осторожно высвободила руку.

   — Я должна поблагодарить тебя за то, что ты напомнил мне о той старой неприятности. Я, ничего не подозревая, угодила бы в мышеловку короля, а может быть, и нет, поскольку и так достаточно наслышана о его злодеяниях. Но теперь я обязана удвоить бдительность.

   — А обо мне ты забыла? — горько заметил Иэн. — В какой разряд ты отнесла меня? Слишком глупых? Слишком слабых? Или слишком ненадежных, чтобы полагаться на их помощь?

   — Но, Иэн, — воскликнула Элинор, — как я могу просить тебя, если…

   — Ради всего святого, не сыпь мне соль на раны!

   — Нет, я имела в виду не тот наш идиотский спор, — уверила его Элинор. — Я уже выбросила это из головы и, конечно, попросила бы сослужить мне службу, но, как я заметила, у тебя самого есть какое-то важное дело, которое отягощает тебе душу. Прости, что я не попросила выложить то, что залегло камнем на твоем сердце. Я знала, что ты хотел что-то рассказать мне, но…

   — У тебя зоркий глаз, но замечать тут было практически нечего. — Голос Иэна снова стал скрипучим и жестким. — Так ты расскажешь мне, чем не угодила королю, — я имею в виду, ты готова рассказать?

   — Разумеется, я готова, хотя не понимаю, чем это тебе может оказаться полезным. Но если хочешь… Ты знаешь, что мы с Саймоном поженились на Святой Земле, и, когда вернулись в Англию, никто не знал об этом. Саймон поспешил рассказать о нашем браке королеве. Я осталась дома, чтобы привести в порядок дела. Но меня хитростью заманили в Кингслер, и я оказалась в руках короля Джона — это было до того, как он стал королем, разумеется. Он хотел выдать меня замуж за человека по своему выбору и воспользоваться моими землями в своих интересах. Я сказала ему, что уже слишком поздно, что уже принадлежу Саймону. Тогда он сказал… — Элинор вдруг захихикала, как девчонка. — Он сказал, что не стал бы срывать бутон — из уважения к человеку, которого он избрал для меня, — но раз цветок уже распустился, то немного полакомится его нектаром.

   Иэн отвернулся, сообразив, к чему шла эта история, и не желая смущать Элинор.

   — Паскуда, — пробормотал он. — Он изнасиловал тебя?!

   — Разве он ненавидел бы меня, если бы ему это удалось? — весело рассмеялась Элинор, и Иэн поднял голову, когда сообразил, что всхлипывающие звуки, которые он услышал, были вовсе не плачем. — Он называл меня пугливой маленькой птичкой, — веселилась Элинор, — и щекотал меня под подбородком.

   — Но как же тебе удалось уберечь свое целомудрие?

   — Целомудрие? — фыркнула Элинор. — Целомудрие здесь совершенно ни при чем! Ну и олух! Да он унизил меня, называя птичкой и щекоча подбородок, словно я была простой служанкой. Я ударила его в живот пяльцами для вышивания. — Элинор снова засмеялась. — Думаю, что попала по его разыгравшимся чреслам, и, когда он взвыл от боли, я заставила его убраться из комнаты под угрозой горящего факела и ножа.

   Иэн смотрел на нее, раскрыв рот и часто моргая ресницами.

   — Он очень рассердил меня, — вздохнула Элинор, с сожалением качая головой. — С моей стороны было бы более благоразумно просто кричать, но он не дал мне времени подумать!

   — Элинор, — задыхаясь, пробормотал Иэн, — где твоя нравственность?

   Сначала она усмехнулась, что рассказ не слишком удивил Иэна, но тут же вдруг залилась горькими слезами. Иэн наклонился к ней, проклиная себя, что забыл, какая чувствительная она теперь.

   — Именно так выразился Саймон, — рыдая, произнесла Элинор, — точно такими словами. А потом мы смеялись, потому что он знал, что акт сам по себе, без любви, которая связывала нас, был пустяком. Лишь немного приятнее, чем пописать, как он сказал.

   Иэн почувствовал приступ раздражения. Саймон сказал, Саймон сказал! Неужели он обречен слушать всю жизнь, что и как Саймон говорил?

   — Ты только несколько минут назад сказала, что Саймон умер. Теперь я говорю тебе это! — завопил он. — Пора перестать плакать по нему!

   Элинор удивленно подняла глаза.

   — Я плачу не по Саймону. Я даже не могу сказать, что желала, чтобы он прожил дольше. Он ненавидел себя за свою немощь. Я не пыталась удержать его жить. В этом мое утешение. Ни разу я не уговаривала его отдохнуть, или не поскользнуться на лестнице, или не делать того, что ему хотелось. Я отпустила его от себя потому, что так хотел он. Но… я так одинока! Я плачу по себе, а не по Саймону.

   — Ты не долго будешь одинокой. Иэн стоял перед ней, подобно статуе, с такими же пустыми глазами, с таким же застывшим лицом. Элинор затихла в ожидании. Она внимательно разглядывала его лишенное выражения лицо, пытаясь понять, что это он сказал. Может быть, Иэн пытается предупредить о грозящей ей и детям беде, намекая, что она вскоре воссоединится с Саймоном? Мысль, что он мог угрожать ей сам, даже не мелькнула в ее голове. Не то чтобы Элинор вообще не могло прийти в голову, что кто-то осмелится угрожать ей здесь, в Роузлинде, где она окружена преданными людьми. Она просто знала, что, в каком бы настроении ни был Иэн, он никогда не позволит даже волоску упасть с ее головы.

   Тогда что? Мысли ее вернулись к разговору о короле Джоне. «Не одинока — король Джон… Конечно, брак, который станет наказанием за то, что я оскорбила короля».

   Ее первым порывом был прямой вызов. Но она оставила идею открытого сопротивления Джону как последний вариант спасения. Теперь, когда над владениями Саймона нависла угроза и Элинор не была уверена в надежности своих младших вассалов, у нее уже не было достаточной силы.

   Значит, оставалось согласиться.

   Ну а почему бы и нет? Разве она не сказала только что, насколько безразличен для нее половой акт без любви? Это было бы недорогой ценой за возможность собрать силы, а до этого могло бы даже не дойти. Перед самой свадьбой с беднягой может случиться несчастье. Нет, не несчастье и не перед свадьбой. В глубине глаз Элинор заиграл огонек. У нее есть худшая участь для любого жениха, которого король Джон пожелает навязать ей. Она действительно выйдет замуж и будет нежной и любящей женой для немого и слепого кастрата, который останется от него, когда с ним поработают ее люди. От этого будет дополнительная выгода. В ее распоряжение перейдет собственность мужа, и она сможет уберечься от очередного брака.

   На этой стадии размышлений чело Элинор нахмурилось. Принес бы Иэн такую весть? Это казалось маловероятным, но возможным, особенно если избранник был выбран из ближайшего королевского окружения. Первый кандидат, которого Джон назначил для Элинор, был очень приличным человеком. Если это случилось тогда, то…

   Глаза Элинор вспыхнули мрачным огнем. «Если это так, — подумала она, — я скоро буду иметь добровольного раба, готового исполнить все мои приказания». Но такой вариант выглядел слишком идеальным. Жених, предназначенный Джоном, не может быть приличным человеком, особенно если учесть вопрос Иэна о том, что король таит против нее. А если король не говорил о ней, почему Иэн затронул старую историю? Саймон, во всяком случае, в последние годы даже не вспоминал о ней.

   На самом деле последнее, о чем разговаривал Саймон с Иэном, была как раз обида короля. За два месяца до смерти Саймона Иэна вызвали на службу в войско Джона. Он хотел было откупиться, чтобы иметь возможность действовать в интересах Саймона, но умирающий отговорил его. Он сказал, что для Иэна гораздо важнее увидеть воочию реакцию короля Джона на известие о его смерти и находиться там, где тот начнет строить козни против Элинор.

   — Я не беспокоюсь о моих людях и землях. Они под ее управлением будут в полной безопасности. — Слабая улыбка легла на губы Саймона. — Своего она не упустит. «Свое — себе» — черта ее характера. Гнев короля, однако, совсем другое дело. У него есть причина ненавидеть Элинор, а он не из тех, кто забывает или прощает нанесенное ему оскорбление. Если ты любишь меня, Иэн, защити ее от короля.

   Упоминания о браке в разговоре не было. Даже если бы Иэн позволил себе в мыслях этот вариант, он не заговорил бы о подобном, опасаясь, что Саймону невыносимо будет представить Элинор в объятиях другого мужчины. Но Иэн тогда и не думал о браке Элинор, когда она станет вдовой. Саймон медленно умирал почти целый год. В отличие от Элинор, Иэн не считал, что страдающей душе лучше позволить покинуть тело. Он предпочел бы, чтобы Саймон продолжал жить, неважно, в каком состоянии, нежели умер, оставив Иэна наедине со своей скорбью.

   Элинор не подозревала, о чем говорили мужчины в последнюю встречу. Если бы она знала, то лучше подготовилась бы к тому, что только что услышала.

   — Ты поняла то, что я сказал? — Напряженный голос Иэна прервал затянувшуюся паузу.

   — Я слышала, что ты сказал, — медленно ответила Элинор, — но не поняла смысла.

   — Это же совершенно ясно. Решением всех твоих проблем было бы снова выйти замуж.

   — За кого же? — едко-сладким голосом спросила она. Все напряжение, таившееся в Иэне, взорвалось. Он сжал кулаки и стал затаптывать яркий цветок на ковре. Глаза его, до сих пор невидяще упиравшиеся в лицо Элинор, теперь с огромным интересом наблюдали за движениями ноги.

   — За меня.

   Элинор от изумления потеряла дар речи. Она была так захвачена собственным планом мести будущему избраннику и королю Джону, что предложение Иэна, которое, с одной стороны, укладывалось в цепочку ее мыслей, а с другой — было так далеко от них, совершенно сбило ее с толку.

   — Ты хочешь сказать, что король приказал тебе жениться на мне? — нерешительно предположила она, сама не веря в то, что говорит, и не очень веря в то, что только что услышала от Иэна.

   Молодой человек наконец оторвал взгляд от пола. Еще по пути в Роузлинд он пытался представить, что ответит ему женщина, которую он любил, сколько себя помнил, любил издали, с немым обожанием. И вот теперь у него была возможность назвать это сокровище своей женой. Он знал, что Элинор достаточно практичная женщина, чтобы понять, что со временем ей придется второй раз выйти замуж хотя бы для того, чтобы защитить детей и свои земли от чрезмерно настойчивых претендентов. Три месяца, прошедших после смерти Саймона, были, конечно, недолгим сроком, хотя богатые наследницы часто вторично шли под венец уже через несколько недель после смерти предыдущего супруга. Но ведь немногие браки отличались такой взаимной любовью, как брак Элинор и Саймона.

   Однако Иэн боялся, что Элинор откажется от брака с ним, предпочтя кого-либо другого. Он никогда не осмеливался пытаться узнать, что на самом деле Элинор чувствует к нему, и все те месяцы, в течение которых напряженно обдумывал этот разговор, не принесли ему покоя. Иэн помнил каждую их встречу, и так, будто только вчера увидел небесной красоты создание, присевшее в глубоком реверансе в дорожной пыли, приветствуя королеву-мать. Он мог в деталях описать все ее наряды на балах при дворе короля Ричарда…

   Однако все, что он с таким тщанием перелистывал в своей памяти, чтобы найти хотя бы один откровенный ласковый взгляд, хотя бы намек, выдававший, что она может испытывать к нему то же чувство, что и он к ней… нет, ничего не приходило ему на память!.. Поступки Элинор указывали лишь на дружбу… Некоторые говорили о нежности чувств сестры к брату. Последнее страшило Иэна более всего. Хорошо хоть, что слова, так трудно давшиеся ему сейчас, не вызвали отвращения Элинор, а лишь повергли ее в замешательство.

   — Приказал? — переспросил он. — Нет. По правде говоря, я хочу обезопасить тебя и детей до того, как он вспомнит о вашем существовании. Нам еще повезло, что весть о смерти Саймона пришла в горячую пору осады. У короля не было времени обмозговать это. А потом я принял все возможные меры, чтобы отвлечь его.

   Элинор понемногу удалось привести мысли в порядок.

   — Ты это твердо решил для себя? — осторожно спросила она.

   — Да, — коротко ответил Иэн. Элинор снова протянула ему руку.

   — Как ты добр, Иэн! Очень добр! Спасибо!

   К ее удивлению, руку он не взял и густо покраснел.

   — Я не знаю, доброта это или нет. Это просто наилучший выход. Надеюсь, ты считаешь меня подходящим человеком для воспитания Адама. Я сумею приструнить кастелянов Саймона. А на нашей свадьбе твои вассалы принесут мне присягу, и это прояснит, что они думают на предмет верности тебе.

   Элинор с удовольствием разглядывала его красивое лицо. Румянец сделал его глаза еще более яркими.

   — Я уверена, что ты прав, — мягко произнесла она. — Для меня это было бы самым мудрым выходом. — Затем она покачала головой. — Но не думаю, что подобный брак — самое лучшее для тебя, Иэн.

   — Я достаточно пожил, чтобы знать, что для меня лучше!

   Такая твердость в отстаивании неправды заставила Элинор рассмеяться. Даже ее дед, который умер в восьмидесятилетнем возрасте и который знал, что хорошо и справедливо, не понимал, что самое лучшее для него. И Саймону не хватило шестидесяти с лишним лет жизни, чтобы научиться разнице между тем, что хорошо в принципе и что лучше для него. Элинор придерживалась мнения, что Иэн принадлежал к тому же типу людей. Опыт сделал ее мудрее. Она решила не пытаться объяснить Иэну разницу между «правильно» и «лучше». Она уже давно охрипла от таких попыток.

   — Я не вижу здесь ничего смешного, — резко ответил Иэн, и голос его налился гневом. — Если я не могу сравниться с тобой в богатстве, это не значит, что я беден. И я достаточно крепкий мужчина, чтобы заставить уважать себя на турнире и в бою. Я вовсе не презренный…

   — Иэн! Иэн! — Элинор встала. — У тебя есть все, что могла бы желать любая женщина в здравом уме.

   — Любая, но не ты! — с горечью воскликнул Иэн. Элинор опустила глаза.

   — Дорогой мой, я не могу принять такое самопожертвование и обречь тебя на немилость ради собственного благополучия.

   Кровь отхлынула от лица Иэна, и оно вдруг стало пустым и усталым. Ему был ясен смысл отказа Элинор, хоть она столь ловко и доброжелательно уклонилась от прямого ответа.

   — Ты не понимаешь, — сказал он спокойно. — Я не прошу тебя стать моей женой. Я говорю тебе, что ты обязана сделать это. Я не приму отказа. И спорить нет смысла. Я ничего не имею против того, чтобы ты облегчила душу, поругавшись со мной, но я просто говорю, что это ничего не изменит. Что бы ты ни делала, ты должна стать моей женой.

   — Ты сумасшедший! — Лицо Элинор побагровело, а глаза засверкали молниями. Она отступила на шаг, словно готовясь к атаке или отражению нападения. — Ты считаешь меня каким-то хрупким придворным цветком, какой-то беспомощной бедненькой девочкой…

   — Да, ты — беспомощна против меня. — Он не приблизился к ней, и на лице его не было и намека на торжество. — О, я слышал, как ты говорила, что разочарованной жене следует искать любовь в сердце мужа с помощью ножа, и я верю, что ты бы сделала это, — но не со мной, ибо я желаю только добра тебе и детям. Ты можешь даже позвать своих людей и вышвырнуть меня из своего замка — можешь, но не сделаешь этого. Что подумают Адам и Джоан-на, когда увидят, как ворота захлопываются перед моим носом? Как ты объяснишь им свой поступок? Что я желал им зла?! Даже если найдешь в себе силы обмануть их, ты не сможешь вечно оставаться взаперти в Роузлинде. Ты должна иногда навещать и другие свои земли, особенно в это смутное время. Ты и так слишком долго откладывала это. И в тот момент, когда ты выйдешь, я буду возле тебя. Ты ведь не прикажешь своим людям убить меня, Элинор?!

   — Ты думаешь, что я смогу любить тебя после всего, что ты тут наговорил? — вспыхнула она.

   — Если хочешь, можешь ненавидеть меня. — Его голос стал едва слышен. — Я ничего не могу с этим поделать. Я могу только сделать то, что считаю наилучшим для тебя и детей.

   Гнев Элинор сменился отчаянием.

   — Я никогда не буду ненавидеть тебя, — прошептала она. — Я не хочу только причинить тебе зло. Нужно найти какой-то другой выход. Я уже думала…

   — Ты думала час. А я думал три долгих месяца. Это решение не было для меня ни быстрым, ни легким, Элинор. Но оно решит все твои проблемы и также отвечает и моим интересам. Мне пора жениться. Мне нужен наследник для моих владений.

   — Но я же не крольчиха! — резко возразила она. — За все долгие годы жизни с Саймоном у нас было только четверо детей. Из них одного я не доносила, а еще один умер;

   Ее откровенная, простодушная искренность вызвала у Иэна улыбку.

   — Саймон был уже не молод, — намекнул он и покачал головой, заметив, что с ее губ готово сорваться гордое возражение. — Я не имею в виду, что он не мог быть горячим любовником, но известно, что от старого жеребца родится мало жеребят, независимо от того, насколько он горяч. И кроме того, в любом случае у меня будет Адам. Если у нас с тобой не выйдет подарить ему брата, он получит целиком мою любовь и добрую волю.

   Это решение было слишком практичным и разумным, чтобы Элинор могла его оспорить.

   — Ненависть короля не так легко обуздать. Мне кажется, было бы лучше позволить ему навязать мне того человека, какого он захочет. Я бы сумела расправиться с нежеланным мужем.

   — Нисколько не сомневаюсь! — прервал ее Иэн, сердце которого разрывалось между беспокойством за эту маленькую упрямицу и желанием рассмеяться. — Но что бы ни говорили о короле, он не дурак. Думаешь, он не заметит, как у тебя муж за мужем то срывается с утеса, то тонет во время купания, то гибнет на охоте?

   — Я тоже, между прочим, не дура, — парировала Элинор. — Что бы это мне дало, кроме очередного претендента? Уверяю тебя, что человек, которого король навяжет мне, не умрет. Я буду обращаться с тем, что от него останется, с максимальной нежностью и жестоко преследовать всех, кто осмелится обидеть его. — Она помолчала и с легкой улыбкой добавила: — Есть много мужчин, от которых я с превеликим удовольствием избавилась бы подобным образом.

   Иэн стушевался. Она явно не шутила. Она готова искалечить не только претендента, которого мог бы навязать ей король, но и любого другого человека, который имел несчастье заслужить ее неприязнь. Элинор явно нуждается в твердой руке. Бесполезно урезонивать ее словами «это хорошо» или «это плохо». Он знал Элинор. К счастью, она не была глуха к практичным советам в любой ситуации.

   — Это не пройдет, — произнес он более спокойным тоном, чем требовал его темперамент. — Кто знает, какие права и владения успеет отнять у тебя этот человек еще до того, как станет твоим мужем. И все, что он востребует, перейдет к королю.

   Элинор задумалась над этим, но сказанное выглядело несомненной ужасной правдой и обстоятельством, которого она не учла в своих расчетах. Она без особых мучений рассталась бы с деньгами, но мысль расстаться хоть с камнем или пядью своей земли или претерпеть хоть малейшее ущемление прав управлять ею по своему разумению причиняла ей невыносимую боль.

* * *

   Иен был прав. Самое лучшее — это выйти за него. Никто не знал, сколько сокровищ хранилось в ее замках, кроме самой Элинор, но она была уверена, что сумеет оплатить любую прихоть короля. Вассалы тоже внесут свою лепту. Она имеет право обложить их податью на свою свадьбу.

   Прикинув все «за» и «против», Элинор взглянула в глаза Иэну. «Господи, о чем же я думаю? Это же Иэн, а не расчетная книга!» Это был человек, с которым она бранилась, смеялась, друг, который утешал ее, когда умер ее малыш.

   — Иэн, — воскликнула она с неподдельным страданием в голосе, — я расплачусь с тобой за всю твою помощь и заботу фальшивой монетой!

   Он понял ее. С теми, кто становился ей дорог, Элинор была всегда честной. Она говорила ему, что не сможет любить его.

   Он пожал плечами.

   — Здесь не за что расплачиваться. — Он отвернулся и посмотрел на огонь в камине. — Это устраивает меня в такой же мере, как и тебя.

   Впервые за много лет Элинор снова задумалась, почему Иэн до сих пор не женился. Он явно не был склонен к содомским утехам. Столь же очевидно, что он не безразличен к любви вообще, ибо в таком случае уже давно женился бы по расчету — недостатка в богатых наследницах после стольких войн не было. Немало девушек с большим приданым из могущественных семейств с радостью согласились бы на кровные узы с Иэном де Випоном. Следовательно, либо он все еще ждал женщину, которую мог бы полюбить, либо, что более вероятно, такая женщина уже была, но он не мог соединить с нею судьбу. «Как я люблю и не могу обладать», — с горечью подумала Элинор.

   В ней вдруг проснулось сочувствие к нему, к человеку, который, возможно, тоже, как и она, страдал от безнадежной страсти. Однако, без сомнения, эта женщина была еще жива. Элинор с ужасом и удивлением обнаружила, что эта мысль вызвала в ней жгучий приступ ревности, «Я не буду собакой на сене, — твердо решила она про себя. — Я стану слепой и глухой. Я не вправе требовать от Иэна того, что он не может мне дать. Если он любит кого-то, я буду смотреть на это сквозь пальцы. Я дам ему свободу в благодарность за то, что он делает для меня. Возможно, этого он и хочет — женщину, которая не влюбится в него всем сердцем и, следовательно, не начнет терзаться от неразделенной любви».

   — Раз ты говоришь, что я буду твоей, и я нахожу, что это полезно для меня, как ничто другое, давай подумаем, какой штраф король наложит на нас.

   Иэн резко отвернулся от огня, и на лице его смешались выражение недоверия, облегчения и решимости. Это не похоже на Элинор — согласиться так легко. С другой стороны, она была достаточно рассудительной, а его предложение выглядело единственно разумным. Не сводя с нее глаз, он проговорил:

   — Никакого. Я уже заплатил достаточно за право жениться, «на ком захочу». Это довольно распространенная процедура, когда мужчина не знает, от кого получит наиболее выгодное предложение.

   — Король ничего не заподозрил?

   — Он был так обрадован успехом осады, что в его сердце ни для чего другого не осталось места. Кроме того, у меня появился могущественный друг. На меня в Монтобане свалилась настоящая удача. Я не хотел рассказывать детям, потому что об этом вообще нельзя болтать, а они еще достаточно небрежны. Мне довелось спасти жизнь Вильяму Солсбери.

   На лице Элинор отразилось скорее волнение, нежели радость.

   — Разве это удача? — спросила она. — Я не думаю, что можно чувствовать себя уютно, когда кто-то из анжуйцев обязан тебе чем-либо.

   — Это не относится к Солсбери. Я полагаю, что он больше взял от своей матери. Не стану отрицать, что сначала мне было не по себе, и я старался избегать его. Он сам пришел ко мне. — Губы Иэна вздрогнули в улыбке при этом воспоминании. — Он сказал: «Спасибо». Я ответила «Не за что». Потом он засмеялся и сказал, что, может быть, для меня его жизнь и ничто не значит, но для него имеет некоторую ценность. Я ответил, что сделал только то, что должен был сделать. Потом мы разговорились и со временем стали близкими товарищами. Он хороший человек.

   — Возможно, — с сомнением согласилась Элинор. Она не хотела с ходу обвинять человека, с которым за всю свою жизнь обменялась разве парой безразличных любезностей. С другой стороны, она не склонна была доверять суждениям Иэна о людях так, как доверяла мнению Саймо-на. Саймон был плохим предсказателем будущего, но его видение настоящего было очень острым и никакого энтузиазма в него не вселяло. Иэн был более благодушным, чем Саймон, легче шел на поводу у сочувствия, и, разумеется, не обладал многолетним опытом Саймона. И это делало его менее осторожным в оценке людей.

   — Боюсь, однако, — добавила она неуверенно, — верна старая поговорка: яблоко от яблони недалеко падает.

   — Но это не про него, — настаивал Иэн. — Он совсем не похож на короля Джона, насколько это вообще возможно.

   — Солсбери любит короля или, во всяком случае, притворяется, — упорствовала Элинор.

   — Солсбери никогда не притворяется. Он совершенно открытый человек и, вне всяких сомнений, любит Джона, — резко оборвал ее Иэн.

   Наступившее молчание весьма красноречиво свидетельствовало, что Элинор осталась при своем мнении.

   — Видишь ли, я думаю, это связано с их общим детством. — Иэн нахмурился, пытаясь найти слова; объяснившие бы ей, что он имел в виду. — Солсбери всего лишь на два-три года его старше. Джон из-за своего положения всегда был окружен неприятностями, даже в малолетстве. И Солсбери, как старший брат, всегда защищал его. Это вошло в привычку. Он часто не соглашается с тем, что предпринимает Джон…

   — Но ты же не слышал возражений из его уст? — спросила Элинор, пораженная горячностью, с какой Иэн защищал этого анжуйца.

   — Слышал, — резко ответил Иэн, — и я тоже высказал свое мнение на сей счет, но речь не шла об измене! Не нужно так смотреть на меня, Элинор. Я не ребенок.

   — Это мы еще увидим, — рассердилась Элинор, — но я не имею ни малейшего желания узнать, что моего мужа обвинили р заговоре или какое там еще название придумает король, чтобы погубить тебя. Ты уверен, что ни одно слово из всех произнесенных не достигнет ушей короля?

   Иэна разрывало одновременно несколько желаний, в том числе нормальная мужская реакция — желание намекнуть Элинор знать свой шесток и попридержать язык. В отличие от Саймона Иэн не воспитывался при дворе, где королева обладала почти той же властью, что и король. Кроме того, ему хотелось оградить Солсбери от несправедливых обвинений, но более всего — защититься от подозрений в глупой доверчивости. И превыше всего было убеждение, что Элинор все же приняла его предложение. Властная манера, в которой она произнесла слова «мой муж», не оставляла в этом никаких сомнений. Он придвинулся к ней ближе.

   — Значит, ты берешь меня?

   — Я уже сказала, что дело…

   — Мы к этому скоро вернемся. Сейчас для меня важно другое. — Иэну казалось неестественным, что Элинор так быстро и легко согласилась. Он сказал, что она беспомощна против него, но это было неправдой. Элинор могла использовать множество уловок. Но она даже и не пыталась всерьез отбиваться от этого брака. — На каких условиях ты берешь меня?

   — Условия? — Элинор сжала губы — ей казалось, что он пытается увести разговор в сторону. — Я полагаю, на тех же, на каких взяла Саймона. Твое — тебе, мое — мне, на всю жизнь. Твои земли перейдут по мужской линии — если ты не захочешь оставить что-нибудь дочери, но это не обязательно. На приданое дочерям у меня хватит. Нужно будет составить специальный пункт, если у тебя не получится иметь единокровного сына и ты захочешь передать свои владения Адаму. Это твое право. Ему вполне хватит земель, которые он имеет от Саймона. Ладно, Иэн, это может подождать, пока мы не поручим клеркам составить брачный договор. Ты увидишь, что я не совсем дурочка. Сейчас гораздо важнее выяснить, что на уме у Солсбери и что он может предпринять.

   Разумеется, никакой ловушки тут не было. Она не собиралась создавать невозможные условия, которые заставили бы его взять назад свое предложение. По какой-то только ей ведомой причине, которую он, без сомнения, узнает лишь тогда, когда она сама этого захочет, Элинор решилась выйти за него замуж Иэн расслабился и почувствовал, как потяжелели его веки. Он вдруг вспомнил, что не спал уже трое суток и до того дремал урывками. Он широко зевнул и усмехнулся.

   — Я могу сказать тебе, что он предпримет очень скоро. Если ты соблаговолишь пригласить его, он станцует на твоей свадьбе.

   Это было интересно. Более того — интригующе. Поскольку Иэн знал о недовольстве короля, он едва ли стал бы рассчитывать на приезд кого-либо из ближайшего окружения Джона, за исключением тех, кто обязан присутствовать. Тем более он и не помечтал бы пригласить наперсника короля. Стало ли это результатом простой признательности и дружбы, как полагал Иэн, или у Солсбери созрел какой-то тайный замысел? Вильям был младшим внебрачным ребенком короля, которого Генрих II усыновил, но в недавние времена сильные внебрачные дети не раз захватывали трон.

   Краска залила лицо Элинор. Она подняла глаза и с интересом посмотрела на Иэна. Тот уже смежил веки от усталости.

   — Боже ты мой! — воскликнула она. — Какой же ты все-таки дурачок. Почему не сказал, что тебе нужно поспать?! Почему не отправился спать сразу после обеда?!

   — Потому что мне нужно было знать… — произнес он расслабленным, чуть хриплым голосом, борясь с наваливающимся сном.

   — Теперь тебе больше нечего узнавать. Иди спать!

   Иэн хотел что-то ответить, но против воли снова широко зевнул. Это совсем обессилило его. Он улыбнулся, подошел к Элинор и поцеловал ей руку.

   — Да, мадам, — покорно произнес он. Она наблюдала, как он медленно поднимается по лестнице. Даже сейчас он был грациозен, как большая кошка.

   — Иэн! — окликнула она.

   Он резко остановился, спина его напряглсь, и он резко повернул голову. В глазах его застыл ужас.

   — Не вздумай одеваться утром, пока я не посмотрю твою спину!

   Напряжение спало. Он в последний раз сонно улыбнулся:

   — Да, мадам.

3.

   Полтора года, прошедшие с того времени, как заболел Саймон, показались Элинор тысячелетием. Каждый день проходил на налитых свинцом ногах, каждая ночь наполнилась страхом, постоянным прислушиванием к затрудненному дыханию мужа. И когда его дыхание затихало, вместе с ним, казалось, останавливалось и время.

   Тогда были лишь периоды света и тьмы, по которым Элинор различала день и ночь, были звуки, в которых она узнавала собственный голос; порой даже слышался звук, который, как она знала, был смехом. Ничто из этого не имело особенного значения. Потом время вновь начинало двигаться, но это было еще хуже. Каждый день казался бесконечным, и тем не менее дела, которые требовали своего разрешения, так и оставались недоделанными.

   Приезд Иэна разрушил угрюмую очередность «я должна» и «я могу». Его физическое присутствие каким-то образом наполнило ее проблемы срочностью и реальностью разрешения, и Элинор вдруг нашла в себе силы подступиться к ним. И дело было не в том, что она рассчитывала на какую-то серьезную помощь самого Иэна.

   После трех месяцев горя, сомнений и тревог, оказавшись в уютном доме Элинор, Иэн совершенно размяк. Он спал сутками, просыпаясь только для того, чтобы проглотить порцию еды, дать перевязать себе раны и снова вернуться в постель, когда прикажут. Он так отупел от усталости, что не видел даже ужаса в глазах детей. Точно таким же стал перед смертью их отец, а значит, Иэн никогда не будет больше с ними играть.

   Элинор тоже забеспокоилась, но ее утешало, что он ел за троих. Она успокаивала Адама и Джоанну заверениями, что он просто очень устал и через два-три дня опять будет здоров и весел, как всегда.

   Тем временем жизнь, казалось, возвращалась. У Элинор появилась причина ходить гулять с детьми — если она не сделает этого, они разбудят Иэна. Появилась причина заниматься кухней, проверять, чтобы прачки как следует стирали постельное белье и одежду Иэна. Элинор перебрала его багаж, откладывая в сторону вещи, которые испортились в дороге и не подлежали ремонту. Часть из них можно было заменить из гардероба Саймона: рубашки, штаны и грубые домотканые туники, которые надевались под кольчугу. Однако верхняя одежда…

   Свет померк на мгновение в глазах Элинор, когда она развешивала серые плащи Саймона. Саймон всегда носил серое. Никто не будет больше носить эту одежду. Это не было сантиментами. Просто серый цвет совершенно не идет Иэну. Его внешность требует ярких цветов драгоценных камней — рубин, изумруд, сапфир прекрасно оттенят его красоту.

   Перерыв и обыскав давно не используемые сундуки, Элинор выбрала куски красного бархата, а также мягкое плотное зеленое шерстяное полотнр. Служанок будили с первыми лучами солнца и на целый день усаживали за работу. Она сама, склонившись над пяльцами, вполуха слышала, как опять болтали, пели и смеялись работницы. Элинор давно уже забыла эти звуки — она уже не помнила, когда слышала что-либо в женской половине дома, кроме угрюмого шепота.

   На четвертый день Иэн сам проснулся на рассвете. Дежуривший мальчик бегом бросился сообщить об этом хозяйке, и вскоре в комнату вошла сонная Элинор в небрежно накинутом халате, чтобы обмыть и перевязать спину Иэна.

   — Куда ты отправляешься? — спросила она, обрабатывая его раны.

   Этот вопрос доставил ему удовольствие и придал уверенности. Это было не вежливое любопытство по отношению к покидающему дом гостю, а требовательный вопрос, утверждавший право спрашивающего знать все.

   — Туда, где я нужен в первую очередь. Когда я приехал, то почувствовал, что Бьорн хотел о чем-то поговорить со мной, но у меня не было времени — следовало уладить более важные дела.

   — Ты готов поговорить с ним?

   Иэн повернул голову и покосился на нее.

   — А почему бы и нет?

   Элинор сжала губы и жестом приказала служанкам и оруженосцам удалиться из комнаты.

   — У меня создалось впечатление, что ты приехал сюда ненадолго, направляясь куда-то дальше.

   Раздражение было той небрежной демонстрацией власти, с которой Элинор удалила его слуг. На душе Иэна вовсе потеплело.

   — Ах, это… — Он положил голову на сложенные руки. — Я не знал, до какой степени ты разозлишься, когда я предложу тебе стать моей женой. Это было объяснение для детей на случай, если ты велишь мне убираться.

   Наступившая пауза показалась Иэну неестественной. Он снова приподнял голову и с недоумением увидел на лице Элинор обиду и настоящий гнев. Он развернулся, сел и взял ее за руки:

   — Элинор, что я такого сказал?

   — Спроси лучше, чего ты такого не сказал.

   Иэна охватила причудливая смесь надежды и разочарования. Единственное, что он не сказал, было то, что он давно любит ее. По мере того как в нем росла уверенность, что Элинор все-таки выйдет за него замуж, в нем возникала потребность быть любимым ею. Но он полагал, что это последнее, что она хотела бы услышать.

   Если бы она смогла полюбить его, это стало бы райским блаженством. Но если Элинор любила Саймона, может ли она перемениться в одночасье? Так скоро стереть из памяти годы пылкой любви? Сколько же лет на это потребуется?! Имеет ли это значение? Если бы она хоть раз посмотрела на него такими же глазами, какими смотрела на Саймона, этого было бы достаточно.

   Противоречивые чувства, разом проснувшиеся в душе Иэна, заставили его замешкаться с ответом.

   — Ты думаешь, я забыла, как ты говорил, что собираешься посадить в клетку волка?!

   — Какого еще волка?! — выпалил Иэн, совершенно растерявшись, поняв только, что его первая догадка оказалась верной. Элинор не ждала от него слов любви.

   — Волка, который любит Англию.

   Иэн понял, что речь может идти только о Джоне, но что же такое он мог сказать? Все его воспоминания о первом дне в Роузлинде потускнели от усталости и казались ему совершенно незначительными в сравнении с главным делом, ради которого он мчался сюда.

   — Я должен помнить, конечно, но не помню. Я еле держался на ногах.

   — Ты сказал, что можешь многое поведать мне насчет поимки в клетку волка, но что ты слишком устал, чтобы препираться со мной. Тебе придется попрепираться со мной сейчас или взять назад свое предложение о женитьбе. Я не собираюсь быть бессловесной и покорной рабыней. Там, где затрагиваются интересы моих земель и моих людей, я должна все знать прежде, чем делать шаг вперед. Я не собираюсь втягиваться против воли в заговор. Если только я не увижу причину для этого — или скорее какую-то надежду на успех, поскольку причина почти очевидна…

   — Элинор, — резко остановил ее Иэн. — Ни в сердце, ни в мыслях моих нет никакой измены. Джон — король Англии, и я, готов сделать все, чтобы он оставался таковым.

   В искренности его заверений сомневаться не приходилось. Элинор разозлилась на себя. Она знала, что Иэн присягал на верность Джону. Такой честный идиот, как он, не способен нарушить клятву. Она сделала неудачный ход, пытаясь выяснить то, что хотела знать.

   — Я знаю, что ты не хочешь низложения короля, — миролюбиво произнесла она, — но не существуют ли другие формы измены?

   — По моему мнению, нет.

   Все было сказано предельно ясно. С точки зрения Иэна, дискуссия была окончена. Он выпустил руки Элинор, но она сама схватила его ладони. Иэну казалось, что он хорошо знал Элинор — они были друзьями долгие годы. Ему приходилось спорить с ней и раньше, но ее аргументы были направлены всегда на его благо. Но ему еще предстоит узнать, кто такая Элинор, когда чувствует угрозу для себя. Ему еще предстоит узнать, что, когда она согласилась стать его женой, он автоматически попал в положение «ее — ей». Это означало не только то, что его и ее блага отныне становились неразрывно связанными в ее душе, но и то, что никакая часть его мыслей и души не могла оставаться в покое, пока Элинор не извлечет ее на свет и не изучит со всем тщанием.

   — Иэн, — проговорила она мягко, но настойчиво, — а как по мнению короля?

   Его губы с горечью скривились.

   — По его мнению, не существует иного слова или действия, кроме «слушаюсь», — только это не измена. Разве он не содрал с Пемброка все шкуры, какие возможно было, лишь за то, что тот подал ему добрый совет? Даже это, с точки зрения короля, — измена. Если что-то сделано не по его приказу — это измена. А то, что он приказал сам вчера, может оказаться изменой завтра.

   Элинор сложила руки Иэна вместе и держала их в своих руках.

   — И все-таки ты будешь следовать за ним и подчиняться?

   — Ничего другого не остается! — выкрикнул Иэн. — Неужели ты не понимаешь? С тех пор, как три года назад отдали Филиппу Нормандию, Англия — это все, что осталось у английских лордов. Нам нужен король, который понимает ситуацию.

   — Ты уверен, что Джон ее правильно понимает? По-моему, все его интересы сосредоточились на том, чтобы обезопасить свои провинции во Франции и отвоевать Нормандию, — саркастически заметила Элинор.

   На щеках Иэна заиграли желваки.

   — Это правда и все-таки не совсем. Джон не может спокойно смотреть, как у него отнимают отечество, — ну ты сама, Элинор, подумай. Как бы ты отнеслась, если бы кто-то отнимал твои земли? И я тоже?

   Его замечание было честным и разумным. Элинор кивнула.

   — Но при всем этом Джон понимает, что Англия — самое главное, — продолжал Иэн. — Именно Англия является его домом и местом, которое он любит больше всего. Сюда он приезжает отдохнуть и развлечься…

   — И собрать налоги для оплаты своих развлечений и войн во Франции, — парировала Элинор.

   — И что из того? А кому бы ты предпочла платить? Сыну Филиппа Луи? — холодно спросил Иэн.

   Элинор в негодовании вскочила на ноги, и Иэн рассмеялся.

   — Ну так как? — настаивал он. — Или кому-то еще? Сыновьям дочерей Стивена Блуа?

   — Есть еще Солсбери, — мягко подсказала Элинор. К ее удивлению, Иэн не вскочил с протестом и не посоветовал придержать язык. Он лишь покачал плечами и вздохнул.

   — Кто был бы против? Но это безнадежно. Солсбери сам не согласится. Ему заморочили голову. Старый король Генрих хорошо поработал над ним. Мысль, что он не может быть королем, крепко вбита в его мозги. Не качай головой, я знаю его, а ты — нет. И есть еще одна важная вещь: одного пусти — все полезут. Разве не востребуют свои отнюдь не меньшие права остальные внебрачные дети первого Генриха? Представь, что в одночасье явится целая дюжина таких «королей». Джона можно считать кровоточащей раной, но свергни его — и начнется чума.

   Он был прав, и Элинор понимала это.

   — Так как же ты собираешься загнать волка в клетку? — едко спросила она, возвращаясь к своему первоначальному вопросу.

   — Ты знаешь, что дела пошли хуже после того, как в прошлом году умер Губерт Уолтер. Следовательно, первым шагом неплохо было бы поставить на место архиепископа Кентерберийского человека столь сильного, как Уолтер, человека, который мог бы при необходимости остановить Джона.

   Элинор уже была готова услышать какие-то неопределенные общие слова и какую-нибудь безнадежную иллюзорную чепуху. Простая практичная идея вызвала в ней живой отклик.

   — Я думала, что король уже выбрал на роль архиепископа этого лизоблюда Грея. Как можно предложить другого? Кого? — радостно спросила она.

   Иэн осторожно высвободил руки и снова лег.

   — Заканчивай со мной, Элинор, — предложил он, — пока я рассказываю. Мне еще нужно заняться более насущными для нас делами.

   — Разумеется. Повернись-ка немного в эту сторону. — Она протерла еще одну рану на его спине, а затем вздохнула. — Это прекрасная мысль. Но я не вижу…

   — Ты была занята другим делом, — напомнил ей Иэн.

   Иэн стал рассказывать ей о своих планах, и Элинор восхищенно слушала его. Да, этот человек будет ей хорошей парой!

   Элинор замотала повязку и с отсутствующим видом протянула Иэну рубашку. Улыбнувшись, он принялся натягивать ее на себя. Элинор, слегка нахмурившись, смотрела на него, но явно ничего не видела. Ее мысли витали в хитросплетениях политических проблем, которые они обсуждали. И снова Иэн испытал удовлетворение, смешанное с душевной болью. Он — совершенно очевидно — не был уже в доме почетным гостем, которого обхаживают со всех сторон. Мужья сами могут заниматься своими делами, когда их жены заняты другим. Отсутствие формальной вежливости вдохновляло его, но, с другой стороны, Иэн не был еще прижившимся мужем. Он был скорее молодым любовником. И ему хотелось, чтобы его госпожа смотрела на него не только с уважением, но и с желанием.

   Элинор с машинальной ловкостью продолжала одевать его. Опустившись на колени, она принялась натягивать на него штаны. Рука Иэна потянулась к ее распущенным волосам, таким же черным, как и его волосы, но густым и прямым, словно лошадиный хвост, и таким длинным, что они касались пола, когда она стояла на коленях.

   Прежде он видел ее волосы лишь дважды: когда впервые познакомился с ней и она еще носила старомодный головной убор из вуали под венком, он сумел разглядеть под вуалью волосы, заплетенные в косы. А другой раз, когда у нее случился выкидыш. Саймон привел его в их спальню, чтобы Иэн поговорил с ней и утешил. Тогда ее волосы были так же распущены, как и сейчас.

   Иэн вовремя отдернул руку. Усилие, которое он сделал над собой, имело успех. Голос его звучал ровным тоном.

   — А что делать дальше, посмотрим. — Он помолчал немного и с какой-то нерешительностью продолжал: — Свадьба — хороший повод встретиться с людьми, не вызывая подозрений.

   — Превосходная мысль, — охотно поддержала его Элинор.

   В ее голосе не слышалось и намека на разочарование. Она понимала, что брак для Иэна — лишь удобная возможность устроить свои политические и личные дела. И было совершенно естественно, что он рассуждает о свадьбе с практической точки зрения. Она не могла понять только, почему сама относится к этому иначе. Ведь в ее любви к Сай-мону перемен не произошло. И все же, когда она думала о будущей семейной жизни с Иэном, ее дыхание чуть учащалось, губы чуть улыбались, а по телу разливалось тепло. Придется быть очень осторожной, чтобы он не почувствовал этого: было бы нечестно выказывать какой-то интерес и влечение, на которое он не мог бы ответить.

   — Встань. — Элинор застегнула ему штаны, снова опустившись на колени, и подтолкнула его правую ногу. Он приподнял ее так, чтобы она могла просунуть под штанину подвязку. — Приподними штанину.

   Иэн ухватился за ткань на ноге и подтянул ее вверх, обнажив голень, пока Элинор ловкими движениями обернула его ногу подвязкой и завязала ее под коленом. Та же процедура повторилась и с левой ногой. Затем Элинор подняла голову и совершенно естественным движением протянула руки, чтобы Иэн помог ей подняться. Она могла только молиться, что царивший в комнате полумрак скроет горячую краску, выступившую на ее щеках. Потом она опустила глаза и спросила:

   — Когда же состоится наша свадьба? Он вдруг крепче сжал ее руки.

   — Скоро.

   Иэн ответил с таким пылом, что Элинор удивленно уставилась на него. Он был, однако, сам изумлен не меньше ее. К тому времени, когда ее глаза нашли его лицо, он уже смотрел в сторону, крепко сжав рот.

   — Это должно быть сделано очень скоро, — продолжал он, отпустив ее руки. — Я знаю, что король намерен провести Рождество в Англии, так что вполне реально предположить, что он вернется за неделю или две до праздника. Следовательно…

   — В начале декабря или, для пущей уверенности, в конце ноября. — Элинор приложила руку к щеке. — И на скольких гостей я должна рассчитывать?

   — С моей стороны будет около двадцати знатных лордов. У пятерых, по крайней мере, будет большая свита.

   — Ты пригласишь Ллевелина?

   — Да. Я, конечно, не уверен, что он приедет, но надеюсь. Надежда есть потому, что у него будет, кроме всего прочего, возможность повидаться со своим сыном Оуэном, который находится при мне, и, если Джон к тому времени еще не вернется в страну, это будет достаточно безопасно.

   — Достаточно безопасно? Разве Ллевелин не женат на дочери Джона? И это, по-моему, случилось не так давно. Этот Оуэн…

   Иэн засмеялся:

   — Мои оруженосцы, как на подбор, внебрачные дети, но все они хорошие ребята. Оуэн — старший родной сын Ллевелина. А Джеффри — сын Вильяма Солсбери. — Он кивнул, заметив довольное выражение ее лица, но тут же вернулся к тому, что его беспокоило: — Если Ллевелин не приедет, мне самому придется съездить в Уэльс. Боюсь, что его ждут неприятности, я должен поговорить с ним об этом. Ты ведь сама понимаешь, что, если король перестанет метаться между французскими землями и нашими островами, его сила здесь значительно возрастет. К тому же бароны, которые не захотели отправиться с ним во Францию, охотно встанут под его штандарт, чтобы подчинить Уэльс, Шотландию или Ирландию.

   Элинор слушала его вполуха. Голова ее в основном была занята сложением и умножением, а глаза расширялись все больше.

   — Ох, Иэн, вместе с теми, кого я должна пригласить, получится не менее сорока лордов с супругами и примерно… примерно тысяча слуг.

   — Да. — Иэн прикинул в уме ее расчеты. — Похоже, что так. Правда, некоторых мы, безусловно, посчитали дважды. Так что будет немного меньше.

   — Это будет стоить годового дохода Роузлинда.

   — Наверняка, — согласился Иэн. — Это не может иметь значения. Ты провела слишком много времени, не выезжая из дома.

   — Но…

   Он чуть отвернулся.

   — Тебе не нужно оправдываться передо мной. Я знаю, с чем это было связано. И тем не менее пришла пора закончить твое вынужденное заточение. Ты должна проехаться по своим владениям и, естественно, побыть недолго в каждом замке и привести там все в порядок.

   Более привыкшая к укорам, что она слишком пристально присматривает за делами своих вассалов и кастелянов, Элинор на некоторое время притихла.

   — Ладно, мы и так слишком много времени потратили на это, — продолжал Иэн, и глаза его блеснули огнем в занимающемся утреннем свете. — Когда дети отправятся спать после ужина, мы сможем составить список тех, кого нужно пригласить. — Это замечание навело его на следующую мысль. Он улыбнулся: — Кстати, я проголодался.

   — Если ты будешь продолжать только есть и спать, то растолстеешь, как боров.

   — Нет. Я уже много лет пытаюсь нарастить себе немного дополнительного мяса. Это бы мне очень пригодилось на турнирах. — Но мысли его были уже слишком далеко от шуток. — Элинор, ты не знаешь, чем обеспокоен Бьорн? Я имею в виду, это связано с его обязанностями или у него какие-то личные проблемы?

   — Я уверена, что это связано с беззаконием, которое творится на дорогах. С личным делом он бы обратился ко мне. Разбойники ускользают от него все с большей легкостью, и он не знает, почему и как их призвать к покорности. Он не умеет наблюдать, как они действуют, и предвидеть, что они предпримут в следующий раз. Он всю жизнь лишь подчинялся приказам — моего деда, сэра Андре, а потом — Саймона. Они приказывали — он исполнял. И теперь он не знает, что делать, а я не могу ему объяснить.

   — Именно этого я и боялся. Я видел сгоревшую деревню. Я проедусь с ним сегодня же и посмотрю, что можно сделать… Дьявол! — вдруг воскликнул он. — Тебе придется снять с меня эту повязку, я не натяну на нее кольчугу!

   — Не сниму и тебе не позволю! Раны только-только начали подживать. Я не буду уничтожать плоды моих трудов. Ты можешь надеть доспехи Саймона.

   Наступило напряженное молчание. Это было совсем другое, нежели просто предложить одежду Саймона. Одолжить одежду любому знатному посетителю замка было обычным делом, но не драгоценную кольчугу.

   Затем Элинор мягко продолжила:

   — И не вздумай надевать щит, чтобы снова натереть спину. Пусть его возьмет один из оруженосцев. Иэн покачал головой и вдруг улыбнулся.

   — Разреши мне взять с собой Адама. Он достаточно крепок, чтобы тащить щит, мне кажется. Я скажу Бьорну взять десяток людей дополнительно, которые будут охранять его. Впрочем, сомневаюсь, что мы встретим какое-либо сопротивление.

   Элинор с улыбкой ответила:

   — Это очень мило с твоей стороны. Он будет на седьмом небе от счастья. Но ты уверен, Иэн, что он не доставит тебе лишних хлопот?

   Он лишь громко рассмеялся.

   — Ну, разумеется, с ним будут хлопоты. Если бы дело обстояло иначе; следовало бы немедленно пригласить врача, чтобы он обследовал его. — Потом серьезным тоном добавил: — Не волнуйся. Я не дам его в обиду, но, в общем-то, ему пора выезжать и учиться, как должны исполняться боевые приказы.

   В его рассуждениях был слышен легкий оттенок просьбы. Иэн знал, что Элинор очень разумная женщина, не такая, чтобы стремиться держать сына до старости под своим крылышком. Однако ее положение было не совсем нормальным. Когда перед ее глазами день и ночь находился умирающий по кусочкам муж, она могла начать испытывать ужас перед мыслью о любой опасности, неважно насколько отдаленной, грозившей ее единственному сыну.

   — Тебе не нужно объяснять мне. Давно уже пора. Бьорн не взял бы его. Я говорила с ним об этом, но это его так расстраивало, что я не могла настаивать, ибо и так возложила на него слишком много ответственности.

   — Мне нужно было приехать раньше, — виновато произнес Иэн, — но…

   Он оборвал себя. Он не должен говорить ей, почему задержался.

   — Я понимаю, — успокоила его Элинор. Иэн не стал оспаривать ее заблуждение. Она полагала, что это король задержал его по злобе или капризу. Хотя на этот раз Джон был ни при чем, Иэн особо не стеснялся возлагать вину на него. Король был виновен достаточно часто, и одним грешком больше или меньше, уже не имело значения.

   — О Боже! — воскликнула Элинор, когда полоса солнечного света достигла порога спальни Иэна. — Как мы заболтались! Мы уже пропустили первую мессу. Мне нужно бежать одеваться. Я пришлю к тебе оруженосцев.

   — Подожди, Элинор. Ты говорила Адаму и Джоанне? Как… ты хочешь, чтобы я обращался к ним? И они ко мне? Она не вернулась и даже не повернула головы.

   — Я ничего им не говорила.

   — Ты хочешь, чтобы я им сказал? Что, ты думаешь, мне следует сказать им?! Они расстроятся? Рассердятся?

   Элинор медленно развернулась, прижимаясь спиной к дверной раме, чтобы Иэн не видел, как она вцепилась в нее руками.

   — На каждый твой вопрос я могу ответить только одно: я не знаю.

   — Ради всех святых, Элинор, ты должна верить, что я не имею желания отнять у детей Саймона их отца.

   — Тут ты ничем не можешь помочь, — прошептала она. — Очень скоро Адам вообще забудет его — он останется просто именем в твоих или моих устах. Ему шел только шестой год, когда Саймон заболел. Он сам захочет забыть отца, который не мог подняться по лестнице или взять в руки меч.

   — Тебе не стоит беспокоиться об этом. Я увековечу его память.

   Бесполезно было объяснять Иэну, что память об отце будет иметь имя Саймона, но облик Иэна. Элинор знала, что это было бы лучше всего. Так Адам не будет страдать от вины, что изменил отцу. Для него Саймон и Иэн станут одним отцом. С Джоанной, правда, дело обстояло сложнее. Элинор согласно кивнула на предложение Иэна и выразила свою последнюю мысль вслух:

   — Не огорчайся, если Джоанна поначалу немного рассердится.

   — Как это ты предлагаешь мне не огорчаться? — взволнованно произнес Иэн. — Как я смогу не огорчаться, если Джоанна, которая всегда любила меня, после этого возненавидит?!

   — Она не возненавидит тебя, — уверила его Элинор. — Только прояви терпение. Дай ей немного времени.

   К счастью, все прошло гораздо проще, чем ожидали Иэн и Элинор. Когда Иэн вышел к столу, уставленному хлебом и вином, которыми обычно прерывался ночной пост, он был в полном обмундировании, за исключением шлема и рукавиц. Тут же поднялся двойной крик протеста:

   — Ты обещал остаться на день! Ты проспал почти все время. Это нечестно!

   — Тихо! — прогремел Иэн.

   В комнате воцарилась тишина. Дети вытаращили глаза. Слуги в страхе застыли. Даже Элинор затаила дыхание. Иэн никогда не кричал на детей.

   — Я никуда не уезжаю, — сказал он, улыбнувшись, — но как я могу что-то объяснить, если вы хором кричите и я не слышу собственного голоса?

   Адам соскочил с лавки, пролез под столом и страстно обнял ноги Иэна. Элинор тихо посмеивалась. Слуги, оцепеневшие было от ужаса, как если бы хорошо знакомый гость вдруг стал бы им угрожать, занялись своими делами. Оруженосцы, стоявшие за его спиной, чувствовали себя неуютно. Они знали, как принято вести себя оруженосцам гостя замка, но в этой неформальной семейной обстановке растерялись. Старший из них, Оуэн, сын Ллевелина, просто ждал. Он хорошо знал своего господина и был уверен, что ему без злобы или необоснованных наказаний прикажут, что надо делать. Младший, Джеффри, сын Вильяма Солсбери, прежде чем оказаться в свите Иэна, был придворным пажом. Месяца хорошего обращения было недостаточно, чтобы стереть из его памяти ужасы трех лет службы у королевы Изабеллы. Он застыл, стараясь изо всех сил скрыть страх.

   — Как долго ты пробудешь здесь? Сколько? — умоляюще спрашивал Адам.

   Возможность объясниться с детьми представлялась слишком удачной, чтобы не воспользоваться ею, и Иэн был слишком хорошим тактиком, чтобы не увидеть этого. Он опустил руку на голову мальчика, но глаза его уперлись в Элинор.

   — Я вообще не собираюсь уезжать никогда, если только мне не придется откликнуться на зов короля или заняться каким-то важным делом, где тебе будет опасно быть со мной. — Он готов был остановиться на этом, но глаза Элинор поддержали его, и он продолжал: — Я попросил твою маму стать моей женой, и она согласилась. Отныне и навсегда я буду твоим опекуном.

   — Мама?! — выдохнула Джоанна.

   — Лорд Иэн оказал мне честь, предложив стать его женой, и я приняла его предложение, — сухо подтвердила Элинор. — Отныне ты должна слушаться его, как слушалась бы своего отца и мать.

   — Ты научишь меня сражаться на турнирах? — радостно спросил Адам.

   — Когда ты немного подрастешь.

   — Я уже и так подрос. Я большой и сильный. Ты сам говорил…

   Элинор наблюдала за лицом Иэна, где происходила самая интересная борьба, пока Адам терзал его. Давняя привычка и большая любовь уговаривали его уступить мальчику. Но новое ощущение ответственности остановило его. В прошлом он обычно выступал в роли защитника детей перед их родителями. Но тогда он знал, что все равно ни Элинор, ни Саймон не уступят ни на йоту в том, что было действительно важно или могло оказаться вредным. Теперь же, особенно в том, что касалось обучения Адама, он сам становился высшим судьей. Он с сожалением покачал головой.

   — Ты недостаточно вырос. Ты должен еще многому научиться, прежде чем речь зайдет о турнирах.

   — Ну, Иэн…

   — Ты что-то новое хочешь сказать? Если нет, то попридержи язык, или я буду воспринимать это как лишнее доказательство, что ты еще слишком мал, чтобы быть разумным и послушным. А если ты не разумный и не послушный, то я не смогу позволить тебе отправиться вместе со мной и Бьор-ном на розыски разбойников, которые нападают на крепостных. А ведь я собирался доверить тебе нести мой щит!

   Глаза мальчика округлились, рот приоткрылся. Усилием воли Адам проглотил остававшиеся у него возражения. Отправиться с Иэном было слишком чудесным подарком, чтобы выпрашивать еще что-нибудь. Кроме того, ничто не помешает ему вернуться к вопросу о турнирах после охоты за разбойниками. Адам был убежден, что если достаточно часто просить о чем-то, то обязательно это получишь. Между просьбой и получением вполне можно заработать шлепок, и не один, но если эта вещь не стоит одного-двух шлепков, то и нечего выпрашивать ее. Он последовал за Иэном вокруг стола и принялся втискиваться между матерью и своим кумиром.

   — Сядь слева от матери, Адам, — приказал Иэн.

   — Но, Иэн, я хочу сидеть рядом с тобой. Я хочу узнать…

   — Джентльмены не сидят рядом, когда присутствуют дамы, — упрекнул его Иэн, — и не разговаривают о вещах, которые не интересны остальным гостям.

   На лице Адама настолько явственно отразился ужас, что Элинор пришлось прикусить губу, а рот Иэна против воли начал растягиваться. Мальчик нахмурился.

   — Теперь, когда ты мой опекун, ты не такой интересный, как раньше, когда просто был моим другом, — пожаловался он.

   — Это правда, потому что теперь мой долг следить, чтобы ты превратился в мужчину, достойного своего происхождения и положения. А исполнение долга гораздо важнее всего остального, даже удовольствия сидеть рядом с тобой или радости доставить тебе удовольствие.

   Задумавшись над этой довольно сложной фразой, Адам сел на место, которое ему указали. Иэн тем временем перешагнул через лавку и сел между Элинор и Джоанной. Ожидавшие оруженосцы подошли с двух сторон к столу, чтобы наполнить вином кружки. Наблюдавший за их действиями Иэн увидел, что рука Джеффри так сильно дрожит, что вино немного пролилось.

   Элинор вежливо заметила, что она велела подать сыр и холодный паштет, поскольку «мужчины» отправляются в поход. Иэн сухо поблагодарил ее. Затем она повернулась к Адаму, а Иэн — к Джоанне. Он услышал, как Элинор прошептала сыну, что было бы вежливо с его стороны предложить ей немного паштета и сыра, который нарезали оруженосцы. И снова Иэна начали раздирать радость и боль: удовольствие оказаться внутри этой семьи, осознавать себя неотъемлемой частью ее, чего ему прежде было не дано, и столь же сильный страх, что он присвоил себе то, что не должно принадлежать ему.

   — Могу я подать вам сыр, леди Джоанна? К нему повернулись серые, подозрительно влажные глаза.

   — Почему ты пытаешься занять место папы, Иэн? Несмотря на предупреждение Элинор о возможной негативной реакции девочки, этот вопрос ударил его, подобно кулаку.

   — Я не пытаюсь сделать это, — возразил он, — и не посмел бы, и твоя мама никогда бы не позволила мне. Кроме того, подобные замечания недопустимы в общественных местах, таких, как стол в зале, в присутствии прислуги. Господи, Джеффри, что ты делаешь с этим сыром? Неужели я должен учить тебя резать сыр после такого срока службы? — Он перевел взгляд с изуродованного сыра на белое, перекошенное от страха лицо. — Ну ладно, ладно, мой мальчик, — сказал он уже мягче, — ты, может быть, заболел?

   — Нет, господин.

   Он был хрупкого телосложения и довольно красив, с прямыми, блестящими каштановыми волосами и светло-карими глазами со странно меняющимся оттенком. Сейчас глаза его стали почти черными от страха, а юное лицо, бывшее только что белым, как снег, стало алым, то ли от стыда, то ли от лихорадки.

   Иэн заметил, что у молодого человека дрожали не только руки, но и все тело. Джоанна, оправившись от шока, с жалостью посмотрела на юного оруженосца. Элинор тоже, оторвавшись от жалких попыток Адама вести вежливую беседу, бросила взгляд на Джеффри и коснулась руки Иэна. Глаза их встретились. Иэн вздохнул с облегчением.

   — Очень хорошо. Оуэн, Джеффри, нам хватит. Вы можете идти и тоже перекусить.

   Облегчение, испытанное Иэном, имело серьезную причину. Без всяких слов Элинор предложила ему позаботиться о юноше — естественный долг жены по отношению к оруженосцу мужа, но и вид помощи, с которой Иэну, естественно, еще не приходилось сталкиваться. Лечить и ухаживать за больными было женским делом, и они более преуспевали в этом, чем ученые врачи, которые важно рассуждали об основных соках в организме, пока их пациенты умирали.

   Оба оруженосца представляли для Иэна большую ответственность. Оуэн был старшим и самым любимым из родных детей лорда Ллевелина. Когда Ллевелин женился на дочери короля Джона и мог надеяться на рождение законных детей, Оуэн был исключен из очередности престолонаследников в Уэльсе — по крайней мере на время. Ллевелин не имел намерения прятать своего сына в тени или предоставить расти ему сорняком и доверил его Иэну, чтобы тот выковал в его характере норманнский блеск воина и мужчины.

   Оуэн никогда не давал Иэну поводов для беспокойства, что лорд Ллевелин будет разочарован. Он был сообразителен, весел, крепок и гибок, как хорошо выделанная кожа, и был решительно настроен использовать любые преимущества и возможности, которые предоставлялись ему. Иэн уже имел два выгодных предложения о браке для Оуэна.

   Джеффри ФицВильям был юношей совершенно иного рода. Однажды Солсбери одобрительно отозвался об отношениях Иэна с Оуэном. Естественно, Иэн не смог удержаться от разглагольствований о своих собственных успехах под крылом Саймона и о своем убеждении, что из оруженосца может выйти что-то путное, только если он любит своего господина, доверяет и беспрекословно подчиняется ему. Это была совершенно невинная беседа, так что Иэн немало удивился, когда услышал, как Солсбери смущенно прокашлялся, и увидел, повернув глаза на этот звук, что лицо его собеседника изрядно покраснело:

   — Вы не думаете, что незаконнорожденность позорит ребенка? — осторожно, чуть смущенно спросил Солсбери. Иэн посмотрел на него в крайнем изумлении.

   — Как это может позорить ребенка? Его мать — да; отца — положим, тоже да, хотя, Бог свидетель, я сам едва ли сторонник воздержания, но не думаю, что кто-то считает меня отцом. Но в чем ребенок виноват?! Плод связи не виновен ни в чем, кроме первородного греха человека, независимо от того, рожден он в браке или вне его. Кто может обвинить ребенка в слабостях его родителей?

   — Изабелла может! — с горечью выпалил Солсбери. Прежде чем Иэн успел тихо заметить, что королева Изабелла способна на любое идиотство и не может служить образцом мнения других людей, Солсбери пустился в грустную историю. У него был сын, рожденный вне брака. Его мать, леди, умерла при родах. Ребенок рос в семье своего деда, но, когда мальчику миновало десять лет, старик умер. Поскольку сын уже достаточно подрос для отдачи на воспитание, Солсбери доверил его королеве.

   — Он хороший мальчик, спокойный и послушный. Он никогда не обращался ко мне с жалобами. Я с самого начала видел, что он несчастлив, но думаю, что иначе и быть не может в чужом месте. Я надеялся, что он постепенно привыкнет. А потом, вы сами знаете, что произошло. Когда Джон рассорился с баронами, а затем потерял Нормандию, у меня не было времени вспоминать о Джеффри. Когда все понемногу улеглось и я узнал, что с ним стало…

   Иэн догадывался, к чему он клонит, но не мог придумать, что сказать.

   Солсбери в гневе стиснул губы.

   — Остальные пажи и даже старшие оруженосцы сделали его предметом постоянных издевательств, а Изабелла поощряет их. Она постоянно ищет повод наказать его за что угодно — за карие глаза, за прямые волосы. Я полагаю, это связано с тем, что она ревнует своего мужа ко мне, но мучить ребенка… Она сказала ему в лицо и мне, что он ничто, ублюдок и что его мать была шлюхой — что, клянусь вам, неправда.

   — Вы должны немедленно забрать его оттуда, — настоятельно произнес Иэн. Черные, пустые годы его собственного детства волной поднялись из-за стены, которую построил Саймон, чтобы отгородить Иэна от них. — Даже если король будет недоволен и Изабелла возненавидит вас еще больше, вы обязаны…

   — Я знаю. Вы возьмете его? Я наблюдал за Оуэном некоторое время. У него доброе сердце. К тому же он сам в таком же положении. Вам я доверяю.

   — Но у меня нет дома. Я не могу воспитывать его в соответствии с его положением.

   — Какое его положение? Байстрюк байстрюка — бедный мальчик. У меня, конечно, есть кое-что для него, и дед оставил ему немало. Он не станет нищенствовать. Никакого толку не будет, если я начну передавать его из одного дома в другой. Он должен оставаться поблизости, и с ним нужно обращаться осторожно. Иэн, он умрет, может быть, даже покончит с собой, если срочно не предпринять что-то! Не бойтесь, я не стану винить вас, если вы не сумеете спасти его. Я должен винить себя самого. Только себя.

   Таким вот образом Джеффри оказался подопечным Иэна. Иэн скоро обнаружил, что в нем было больше твердости духа, чем ожидал от него отец. Поближе познакомившись с Джеффри, Иэн не мог представить себе, как такой парень мог позволить издеваться над собой с подобной жестокостью. При добром отношении со стороны Иэна и Оуэна он очень быстро расцвел, прибавил в теле, стал говорливым и даже позволял порой довольно серьезные шалости, за что однажды отведал порки. Расправу учинил самолично Иэн, а Джеффри выдержал ее, ни разу не вздрогнув, с безразличным видом, пока Иэн не схватил его грубо за грудки и не заорал:

   — Дурачок! Ты же мог остаться калекой или умереть! Затем были слезы раскаяния и обещания исправиться.

   Мальчик был очень крепок духом. Его можно было увлечь любовью, но не подчинить наказанием.

   Поэтому Иэн очень обеспокоился, увидев, что Джеффри внезапно вернулся в то состояние, в котором был, когда его только забрали от Изабеллы. Иэн терялся в догадках. Он не мог поверить, что кто-то в замке Роузлинд мог оскорбить его оруженосца, и, даже если бы это случилось, Оуэн, без сомнения, навел бы порядок сам или доложил ему. Иэн мог только предположить, что Джеффри заболел — и что в таком случае его нужно предоставить заботам Элинор. Он прикажет Джеффри оставаться сегодня в замке, а Элинор может уложить его в постель и заняться лечением, если это необходимо. Иэн решил оставить пока этот вопрос и повернулся к Джоанне.

   — Прости, если я говорил с тобой слишком резко, дорогая моя, — произнес он ласково. — Просто меня задело, что ты могла предположить, что я способен совершить поступок, который не одобрил бы твой отец.

   Иэна пронзил ужасный укор совести. Он сам не верил, что Саймону могло бы понравиться, что Элинор будет лежать рядом с ним на брачном ложе. «Однако другого пути нет, — убеждал он себя, — просто нет другого пути, чтобы обеспечить ее безопасность».

   — Я должен обеспечить твою безопасность, — сказал он вслух Джоанне. — Я обязан твоему отцу очень многим, и лучшим способом отплатить за все добро, что он сделал для меня, было взять тебя, и твою маму, и Адама под свою защиту. Позже мама объяснит тебе, почему это необходимо. Кое-что ты уже знаешь, ведь ты слышала, что мы с Бьорном собираемся поймать разбойников. Но, Джоанна, ты уже достаточно большая, чтобы понимать, что нельзя говорить о подобных вещах в присутствии оруженосцев.

   — Прости меня. Я была так… — она остановилась, подыскивая подходящее слово, — удивлена. — Она, казалось, почти примирилась. Она всегда обожала Иэна, но он показался ей таким чужим, когда разговаривал с Адамом. И кое-что еще беспокоило ее. Ей нужно было время подумать. — Джеффри заболел? — спросила она.

   — Надеюсь, что нет, — ответил Иэн, радуясь, что Джоанна перевела разговор на другое, — но даже если так, твоя мама хорошо присмотрит за ним, я уверен. Я надеюсь, Джеффри и Оуэн тебе понравились?

   — Да, но Оуэн сказал, что я «просто девчонка». Это и неприятно, и неправда. Когда-нибудь я стану леди Роуз-линд. А это не «просто девчонка».

   — Нет, конечно, — ответил Иэн, стараясь не улыбаться. — Я поговорю с Оуэном. Он больше не будет таким невежливым.

   — Не нужно, — надменно произнесла Джоанна. — Я уже с ним поговорила — и с Джеффри тоже.

   — Джеффри? — вяло переспросил Иэн. Джеффри, как младший старшим, восхищался Оуэном, почитая его словно героя. Иэн знал, что для Джеффри он сам был почти непогрешимым Богом, а Оуэн располагался на уровне доброго и полезного святого.

   — Джеффри сказал, что никто не бывает «просто» что-то. Все люди — личности, и каждого нужно оценивать по-своему.

   — Джеффри очень мудр для своего возраста, — одобрительно заметил Иэн.

   Затем его внимание привлекла Элинор, которая только что позволила Адаму выйти из-за стола. Она посмотрела мимо Иэна на нетронутые хлеб, сыр и разбавленное вино дочери.

   — Ты ничего не хочешь съесть, Джоанна? — спросила Элинор.

   — Это моя вина, — торопливо произнес Иэн. — Я отвлек ее разговорами.

   — Тогда ешь сейчас, — подогнала дочку Элинор. — Урок хорошего тона закончен. Если ты не поторопишься, то опоздаешь на урок вычислений, что, конечно, огорчит не тебя, а меня.

   Джоанне как раз ее уроки скорее нравились, чего нельзя было сказать об Адаме. Он все время протестовал и стонал, что чтение и письмо нужны только писарям, а он не собирается быть писарем. Почему же он должен учиться? Почему он должен тратить попусту время, которое лучше использовал бы для занятий с мечом или катания на лошади. А Джоанна находила чтение, письмо и арифметику гораздо более интересным занятием, чем вязание, ткачество или вышивание. Ее мысли уже унеслись к предстоящему уроку с отцом Френсисом, и Джоанна жадно вонзила зубы в хлеб с сыром.

   — Я скажу Джеффри, что не возьму его с собой, — сказал Иэн, повернувшись к Элинор. Затем, понизив голос, объяснил ей кое-что насчет происхождения и проблем мальчика.

   — Ох, уж эта Изабелла! — прошипела Элинор. — Только она может обидеть ребенка из ревности к его отцу. И король тоже добрый дядя…

   — Он безразличен, похоже, или действительно ничего не знает. Джон любит брата и не позволил бы, думаю, обижать его сына — если только… Нет! Должно быть, двор так велик, что он просто не знает, чем занимается Изабелла. Надеюсь, мальчик не сильно заболел.

   — Я вообще сомневаюсь, что он болен. Он эти четыре дня и даже сегодня утром чувствовал себя прекрасно.

   — Так что же случилось, от чего он сначала побледнел, потом зарделся и задрожал?.. — Голос Иэна увял.

   Его озарила ужасная догадка. Джеффри резал сыр, который стоял перед Джоанной, а Джоанна — он бросил на нее взгляд — обещает стать красавицей, сводящей мужчин с ума. Но не теперь же! Ведь ей только девять лет! Да, а мальчику еще не исполнилось четырнадцати. Только четырнадцать? У Иэна было еще одно воспоминание детства, о котором он не упомянул Элинор, — единственное приятное. Ему было немногим более двенадцати лет, когда он узнал свою первую женщину.

   К счастью, в это мгновение Джоанна дожевала последний кусок хлеба и попросила разрешения уйти. Элинор кивнула, и девочка убежала. Иэн проводил ее глазами.

   — Не оставляй Джеффри и Джоанну наедине, — резко сказал он Элинор.

   Она удивленно взглянула на него, потом приподняла брови.

   — Я не думала об этом, но ты прав. Это возможно. Он уже преуспел в этих делах?

   — Я не знаю, но при дворе Джона у него наверняка было достаточно возможностей научиться. Присматривай. Лучше подстраховаться, чтобы потом не жалеть.

4.

   Только поздним утром Элинор освободилась, чтобы встретиться с Джеффри, которому было приказано лежать на походной койке и отдыхать, пока она не найдет времени для него. Он умолял Иэна взять его с собой, уверяя еще и еще раз, что здоров. Однако от огорчения и отчаянной борьбы со слезами он так разгорячился, что Иэн, увидев раскрасневшееся лицо и прикоснувшись к его лбу, остался непреклонен. Мальчику не могло повредить полежать денек в постели, хотя он и здоров, а если в нем зарождалась какая-то болезнь, отдых мог бы предотвратить ее.

   Элинор обнаружила Джеффри лежавшим лицом к стене. Поначалу она решила, что он спит, поскольку тот не мог не слышать ее прихода. И тут ее озарила одна идея. Джоанна могла быть расстроена не только ее браком с Иэном. Она придвинула к кровати низкий стул, села на него и положила руку на затылок мальчика. Он не спал. Она почувствовала, как напряглись его мышцы, но температуры у него не было.

   — Повернись, Джеффри.

   Мальчик неохотно, скованно повернулся на другой бок. Лицо его было белым, словно маска, глаза, почти черные, уставились в никуда и были едва видны под полуопущенными веками. Элинор ослабила шнуровку его рубашки и пощупала пульс на горле. Пульс был ровным и твердым, ни слабым, ни лихорадочным.

   — Я не верю, что ты болен, Джеффри, — спокойно сказала Элинор.

   — Я так и говорил, мадам.

   — Тогда сядь. Так будет легче разговаривать. — Она подождала, пока он сядет, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене. — Ты ведь любишь лорда Иэна, не так ли, Джеффри?

   — Да, мадам. Элинор улыбнулась.

   — И не слишком доволен, что у него будет жена? На лице мальчика не отразилось никаких эмоций, но глаза быстро заморгали.

   — Я должен быть рад всему, что делает мой господин. Разумеется, я доволен.

   Сдержав порыв смеха, который, безусловно, ранил бы чувствительную душу юноши, Элинор погладила крепко сжатые руки Джеффри.

   — Это очень благородно с твоей стороны, поскольку ты мог бы опасаться, что отныне лорд Иэн станет тратить много времени на другие дела и не сможет уделять должного внимания твоему обучению и продвижению. Но это не так. Во-первых, лорд Иэн никогда не забудет о своей ответственности перед тобой. Во-вторых, я бы ему не позволила этого. Для меня очень важно, чтобы ты стал сильным и умелым в исполнении своих обязанностей. Часто жизнь лорда Иэна будет зависеть от тебя, так что я должна настаивать, чтобы он научил тебя всему, что умеет сам, как можно скорее.

   Что-то шевельнулось под застывшей маской юного лица. Элинор ждала, держа ладонь на руках Джеффри. Юноша уставился на нее, любуясь белой кожей, полным благородным ртом, точеным профилем, большими зеленовато-карими глазами, затененными черными-черными ресницами. Джеффри был молод, но не настолько, чтобы не понимать, что красоту создает гармония души, а не отдельных черт. Это была красота, отличная от красоты королевы, и все-таки красота — ненавистная и пугающая. В доме его деда жили не такие красивые женщины, но они любили Джеффри, а прекрасная королева только ненавидела.

   — Вы так прекрасны! — выпалил он.

   — Что ж, благодарю тебя, Джеффри, — серьезно ответила Элинор. Она была поражена. Его восклицание не выглядело комплиментом — в голосе мальчика явственно звучал страх. — Я могу уверить тебя, что лорд Иэн не был околдован мною и не потерял разум. Мы знакомы с ним очень давно, он знал меня еще до того, как ты появился на свет, и совершенно привык к моей внешности.

   Джеффри впервые поднял глаза и дерзко встретил ее прямой взгляд. Они немного просветлели и стали золотисто-карими.

   — Вы знаете, что я незаконнорожденный, мадам? Элинор засмеялась вслух.

   — Да, я знаю. И что из того? Мой прадед и прапрадед тоже были такими. Дед, правда, не был, но только потому, что священник достаточно быстро провел церемонию, необходимую моей прабабушке. Я считаю, что это не имеет значения.

   — Вы находите это забавным? — Глаза Джеффри снова потемнели, и в уголках их начали собираться слезы.

   — Я нахожу это несущественным, — почти торжественно, как клятву, произнесла Элинор, упрекая себя за легкомыслие. Юноша такой ранимый. — Человек создает себя сам. Он может быть грязным животным, даже если по родителям очень родовит, а может быть, как мой Саймон, низкого происхождения, но более благородным, чем короли, которым он служил.

   Элинор прикусила губу. Как быстро всплыло в ней имя Саймона. С Джеффри ей следует говорить только об Иэне или об его отце.

   — Может быть, — продолжала она, — твоим отцу и матери следовало быть осмотрительнее, но бывает очень трудно успевать думать обо всем. Джеффри, дорогой мой, ты никогда не услышишь от меня ни слова оскорбления в твой адрес или в адрес твоих родителей, потому что ты, мой мальчик, ни в чем не виноват. Неужели ты думал, что меня будет беспокоить твое происхождение?

   — Но ведь вы так красивы!

   Эта повторенная фраза вкупе с тем, что Элинор услышала от Иэна, прояснила для нее хотя бы часть проблемы Джеффри. Королева Изабелла была одной из красивейших живущих на земле женщин. Элинор опустилась на колени и обняла Джеффри.

   . — Дитя ты мое, — прошептала она, — не всякая красивая женщина жестока — по крайней мере к детям. — Она отрывисто рассмеялась. — А тебе нужно еще несколько лет, прежде чем ты начнешь страдать от женской жестокости.

   Она отпустила его, снова села на стул и взяла его за руку.

   — Не следует слишком винить красивых леди. Ты должен помнить, что они — бедные, слабые существа, и красота — это единственная власть, которой они обладают. Следовательно, им ничего другого не остается, как пользоваться ею — хотя порой и неразумно.

   — У… у королевы много власти, — вырвалось у Джеффри.

   — Не так много, как кажется… И у королевы Изабеллы хватает личных невзгод, которые… делают ее такой вспыльчивой и… ревнивой, хотя, по правде, часто необоснованно. Но хватит о ней, Джеффри. Теперь ты принадлежишь лорду Иэну и немножко, насколько ты сам пожелаешь, мне. Лорд Иэн не позволит никому, даже королеве, обижать тебя. И если ты согласишься, я тоже буду любить тебя. Тебе не нужно отвечать на это. Просто имей в виду. А теперь, раз ты не болен, может быть, сделаешь кое-что для меня?

   — Охотно, мадам.

   — Хорошо. — Элинор решила, что нужно как следует занять его чем-нибудь, пока душа его не успокоится. — Мне нужны мой старший егерь и старший сокольничий. Они где-то в районе замка, но где точно — не знаю. Не беспокойся, если сразу не найдешь их. Ты просто должен передать им, чтобы они обязательно пришли на обед в зале сегодня. Ах, да, и старшего конюха тоже поищи, но я не уверена, что он в замке. Если его поблизости нет, не выезжай верхом на поиски.

   — Я не упаду с лошади, мадам, — гордо произнес Джеффри и тут же затаил дыхание, сообразив, что проявил дерзость.

   Элинор усмехнулась.

   — Ну конечно, нет, но лорд Иэн может рассердиться, если после того, как он, беспокоясь о твоем здоровье, приказал тебе остаться, я позволю тебе разъезжать по окрестностям.

   Она размышляла, стоит ли ей ненароком упомянуть имя Джоанны. То, что она обнаружила один источник беспокойства Джеффри, не означало, что нет других. Наверное, не стоит. Пусть лучше дети встретятся в зале перед обедом под ее присмотром, и тогда она увидит, есть ли причины для опасений.

   Элинор легко поднялась на ноги, и Джеффри тут же вскочил и направился к выходу. Элинор пришлось остановить его, чтобы он захватил свой плащ, заметив при этом, что ему не мешало бы быть поспокойнее. Он застыл встре-воженно, выслушивая ее замечания. И тем не менее начало было положено. Приказ надеть плащ завоевал застенчивую улыбку. Теперь ее ждало очередное испытание, более трудное. Она механически поправила постель и осмотрела комнату. Разобраться с Джоанной будет куда сложнее.

   Она нашла дочь, без особого энтузиазма читавшую жития святых с отцом Френсисом. «Иэн, возможно, прав насчет желания Джоанны быть хорошей, — подумала Элинор, — но если и так, то это желание явно не примет форму горячей религиозности, да и слава Богу». Она позвала дочь и повела на женскую половину, несмотря на тяжкие вздохи Джоанны. Еще меньше энтузиазма, чем к жизни святых, Джоанна испытывала к шитью, ткачеству и вязанию. «В ней от меня больше, чем от Саймона: от него только эти рыжие волосы и голубые глаза», — напомнила себе Элинор.

   Но она не собиралась усаживать дочь за вызывавшую в ней отвращение работу, которая предоставила бы ее мыслям блуждать вольготно целый день. В предстоящую неделю-две Джоанна будет заниматься только теми вопросами подготовки к свадьбе, которые ей интересны и увлекут ее. И тогда, как надеялась Элинор, все это дело с предстоящим браком будет восприниматься Джоанной как форма развлечения, пока она привыкнет к этой мысли. Но прежде чем Элинор успела приступить к осуществлению своего плана, решив для начала поручить дочери разворошить ящики с дорогой парчой и бархатом, дабы выбрать подходящий материал для свадебных нарядов, Джоанна заговорила:

   — Мама, почему так важно быть целомудренной?

   — О Боже, сегодня у меня день трудных вопросов! — воскликнула Элинор и жестом велела дочери сесть. — Что навело тебя на эту мысль?

   — Святая Агата, — лаконично ответила Джоанна.

   — Ого! — Элинор сокрушенно покачала головой. Почему ей всегда так не везло на капелланов, которые были столь же добродетельны, сколь неземны, неумны и непрактичны? Невозможно было объяснить отцу Френсису, что еще не время давать девятилетней девочке читать истории о мученическом сохранении девственности. Прежде всего, было не похоже, что мозг отца Френсиса ухватил тот факт, что Элинор собирается выходить замуж во второй раз всего лишь через пять месяцев после смерти мужа. И даже если бы ухватил, то все равно не увидел бы никакой связи. Целомудрие было, безусловно, святостью, но, как сказал апостол Павел, «лучше вступить в брак, нежели разжигаться». Брак для тех, кто недостаточно крепок для полного воздержания, не является нарушением целомудрия.

   — Что ж. — Элинор тянула время. — Святая Агата посвятила свое тело Богу. Она хотела сохранить его незапятнанным для него.

   — Но разве не было бы лучше посвятить его какому-нибудь доброму делу, скажем, обратить человека, который желал ее, в свою веру, чем просто умирать?

   Элинор боролась с собой и, как обычно, проиграла. Она усмехнулась.

   — Дорогая моя, боюсь, что я думаю так же, как и ты, но это потому, что я простая и земная женщина. А для святых чистота важнее жизни. Этот вопрос не должен возникать для тебя. Будущей леди Роузлинд не пристало накрываться вуалью. Ты должна выйти замуж и вырастить наследников.

   — А ты целомудренная, мама?

   — Да, Джоанна. Я не знала мужчин, пока не вышла замуж за твоего отца, и никогда не прикасалась к другим мужчинам за все годы, пока мы были мужем и женой, — прикасалась в смысле любви, я имею в виду.

   Элинор ничего не сказала о том, как в свое время ей хотелось согрешить с Саймоном — хоть бы и вне брака. Она не лгала своим детям, но опустить тот факт, который, по ее мнению, был вне понимания девятилетнего ребенка, не было ложью.

   — Почему? Потому что грешно быть нецеломудренной?

   — Нет. Боюсь, что нет, — ответила Элинор, по-прежнему честно, но голос ее уже не был таким же ровным и спокойным, как раньше. — Боюсь, что, будучи девочкой, я не слишком задумывалась о грехе. Просто до того, как я познакомилась с твоим отцом, я не встречала мужчины, которого оценила бы достаточно высоко, чтобы отдать ему не только свое тело, но и сердце, что самое главное. А после замужества я была целомудренной потому, что любила твоего отца, и его бы очень расстроило, если бы я отдала кому-то другому то, что он считал своим.

   — Значит, ты больше не любишь папу? — прошептала Джоанна.

   Хоть Элинор и знала, каким будет следующий вопрос, она невольно вздрогнула. Готовность к боли не уменьшает силу удара. Она глубоко вздохнула, потом еще раз.

   — Ну конечно, я люблю твоего отца, Джоанна. И всегда буду любить его, вечно. — Она остановилась, борясь со слезами, но и это сражение она проиграла тоже. Они медленно покатились из уголков ее глаз по щекам.

   — Ты думаешь, что папу больше не будет беспокоить, если ты отдашь Иэну то, что раньше принадлежало ему?

   Элинор вытерла лицо. Джоанна, казалось, не обратила внимания на ее слезы, но это было неудивительно. Она так часто видела заплаканное лицо матери за последние полтора года, что это для нее стало привычным делом.

   — Именно так, — ответила Элинор. — Папа по-прежнему любит нас всех, но ему больше не нужно мое тело, Джоанна, а он не такой человек, чтобы упорно хранить то, что ему не нужно, только за тем, чтобы кто-то другой не воспользовался. Папу мое замужество не будет волновать. Его волнует только, чтобы не забыли о нем, а я никогда не забуду и никогда не перестану любить его.

   Ответ вроде бы удовлетворил Джоанну, и она уже наклонилась вперед, чтобы слезть со стула. Но тут внезапно нахмурилась. Очевидно, в ее голову пришла еще одна мысль.

   — Но тогда как же быть с Иэном? Если ты любишь папу и выходишь замуж за Иэна — разве ты не потеряешь целомудрие, став его женой, но не боясь его расстроить.

   — А кто сказал, что я не люблю Иэна, Джоанна? — с ударением произнесла Элинор. — Знаешь ли, очень возможно любить нескольких людей одновременно. Я люблю тебя. Разве это означает, что в моем сердце нет места для Адама, ведь он тоже мой ребенок. Почему я не могу также любить и Иэна, продолжая любить твоего папу? А если я люблю Иэна, то ничего такого не сделаю, что расстроило бы его. Уверяю тебя, я буду такой же целомудренной женой для Иэна, какой была для твоего отца.

   На этот раз Джоанна уже спрыгнула на пол, прежде чем вспомнила еще один вопрос:

   — Джеффри заболел, мама?

   Элинор не вздохнула с облегчением, но произнесла про себя благодарственную молитву. Какой долгий путь ей с Иэном придется пройти, пока в душе этого ребенка не воцарится покой.

   — Нет, — начала она, и тут ей пришло в голову, что упоминание имени Джеффри может сослужить хорошую службу. Она притянула Джоанну к себе поближе, чтобы иметь возможность говорить тихонько, не боясь, что их могут услышать служанки. — Ты спросила меня, почему необходимо быть целомудренной. Джеффри — хороший пример. Его мама не была целомудренной и не была женой его папы — я не знаю почему, так что не спрашивай меня об этом. Конечно, это совсем не вина Джеффри, но многие жестокие и глупые люди издеваются над ним за это и называют его ублюдком, словно он виноват в своем рождении. Джеффри не заболел. Он просто испугался, что, раз он перестает быть гостем и остается жить в нашем доме, ты, Адам и я можем быть недобры к нему. Если ты не будешь целомудренной, у тебя может появиться ребенок, и этот ребенок будет страдать из-за того, что ты сделала. Это, конечно, несправедливо.

   — Почему же его мама и папа не защищают его? — спросила Джоанна, пренебрегая вопросом целомудрия ради более интересной темы.

   — Его мама умерла. А папа очень любит его, но не в состоянии защитить Джеффри от всего мира. Он не может постоянно держать Джеффри при себе. Ты же знаешь, что и Адам через несколько лет уйдет в другой дом на воспитание. Мы с Иэном постараемся найти людей, которые будут любить его и будут добры к нему, но ошибки возможны. Кто-то оказался очень недобр с Джеффри до того, как он попал под опеку Иэна. Ты не можешь представить себе, как ему было тяжело! Поэтому так же, как ты не должна трогать раны на спине Иэна, ты не должна называть Джеффри байстрюком или ублюдком даже в гневе. — Элинор улыбнулась. — Называй вошью, или слабоумным червяком, или придурком, если очень захочется, но не теми словами.

   — Приличные дамы не употребляют таких слов, — торжественно заявила Джоанна.

   — Что ж, я никогда и не говорила, что ты приличная дама — я только пытаюсь сделать тебя такой, — едко ответила мать. — И если учесть ссору с Адамом, прямо в этой комнате, которую я нечаянно подслушала, я не слишком преуспела в своих попытках, — поддразнила она дочку и улыбнулась, когда Джоанна начала горячо возражать, почему это братьям, особенно младшим, дозволено использовать слова, которые не годятся для приличной дамы.

   — Не будем об этом сейчас, — оборвала ее Элинор. — Мы и так потратили много времени на болтовню.

   Но даже выслушивать лекции было лучше, чем вязать.

   — Но, мама… — завела опять Джоанна.

   — На свадьбе мы должны выглядеть красивыми и богато одетыми, — искушающе остановила ее Элинор, — и новая одежда должна быть самой лучшей, чтобы мы не опозорились перед гостями. Что бы лучше тебе подошло, как ты думаешь? Давай пересмотрим сундуки.

* * *

   Когда слуга доложил Элинор, что отряд, отправившийся на поимку разбойников, вернулся, она отложила иголку и подошла к окну, выходившему во внутренний двор замка. Она сняла с окна шкуру, которая хоть немного защищала от холода, и увидела, как Иэн нежно будит Адама, который потягивался и зевал у него на руках. Элинор покачала головой, увидев на плече Иэна его щит, но понимала, что ей нечего возразить. Объяснение было очевидным. Они отсутствовали слишком долго, Адам устал, а Иэн не мог уязвить гордость мальчика, передав щит кому-то другому.

   К ней вернулся страх. В замке Иэна ждал гонец от графа Солсбери, а сцена во дворе лишь усиливала беспокойство. Веселые голоса и смех солдат показывали, что они рады молодому хозяину. Когда они выезжали с Бьорном, то возвращались угрюмые, разочарованные повторяющимися неудачами рейдов. Даже Бьорн выглядел приободрившимся. Его походка пружинила, словно он сбросил с себя огромный груз. Оуэн, гораздо более подходящий компаньон для ее сына, нежели огрубевшие солдаты, проводил сонного Адама в дом. Элинор почувствовала глубокую признательность Иэну и уже не хотела потерять его.

   Иэн вошел в зал вслед за Оуэном и пошатывающимся Адамом. Шел он легко, несмотря на тяжесть снаряжения. Щита на нем уже не было, отметила Элинор и, обратившись к Джоанне, велела ей отвести брата в женскую половину и проследить, чтобы его хорошенько вымыли. Джеффри, игравший с Джоанной в шахматы, вскочил на ноги. Элинор приказала ему привести посланца графа Солсбери к своему господину.

   — Он сказал, откуда приехал? — спросил Иэн.

   — Из Франции.

   — Черт! Значит, Солсбери еще не вернулся, и это как-то связано с королем. — Для дальнейших догадок времени не оставалось, так как в этот момент вернулся Джеффри с гонцом. Иэн взял письмо, которое тот протянул ему. — Это моя нареченная жена, Элинор, — сказал он посланцу. — То, что тебе велено передать, можешь говорить при ней.

   — Никакого устного послания нет, милорд.

   Иэн опустил глаза на письмо и тихонько простонал.

   — Собственноручное, — сказал он Элинор, жестом отпустив гонца.

   — Значит, новости плохие?

   — Да, похоже, — ответил Иэн с угрюмой улыбкой, — но хуже всего то, что я могу и не узнать, о чем в нем говорится. Я уже говорил тебе, что Солсбери не похож на других анжуйцев. Что бы о них ни говорили, в школярстве они все чувствуют себя, как рыба в воде. Все без исключения, даже дочери, пишут прекрасным почерком. — Он взломал печать, развернул письмо и, покачав головой, протянул свиток Элинор. — Солсбери же, спаси и сохрани его Господь, единственный из сыновей Генриха, который, кажется, абсолютно не способен к чистописанию.

   Несмотря на беспокойство, Элинор не смогла не рассмеяться, просмотрев страницу. Судя по всему, Иэн скорее даже преуменьшал, чем преувеличивал. Слова перемежались чернильными кляксами и брызгами, располагаясь на бумаге под всевозможными углами. Порой было невозможно определить, принадлежит слово верхней или нижней строчке. В некоторых местах слова вообще не образовывали строчек, задираясь вверх или загибаясь по кругу у полей листа. Эли-нор не могла понять, то ли Солсбери не умел чинить перья, то ли он просто вырвал перо из хвоста незадачливой птицы и использовал его в натуральном виде. Толстые линии сливались — буквы «а», «о», «е» и «с» отличить друг от друга было просто невозможно, так же как «н», «м», «и», «п». Иэн нахмурился:

   — По правде говоря, я не нахожу это забавным. Чтобы расшифровать все это, понадобится несколько часов, а нам после обеда следует отправляться снова, если мы хотим поймать грабителей. Однако я должен знать, что он сообщает.

   — Если ты доверишься мне, — предложила Элинор, — я составлю тебе аккуратную копию.

   — Ну конечно! — обрадовался Иэн и щелкнул пальцами. — Какой же я осел! Я же знаю, что ты умеешь читать и писать — я сам видел тебя за составлением счетов, — но это такое неподходящее для женщины занятие, что у меня совершенно выскочило из головы. Но ты уверена, что сумеешь справиться с этим? Книга или письмо, написанные писарем, — это совсем другое дело…

   Элинор усмехнулась:

   — Я справлюсь гораздо быстрее, чем ты, полагаю. Мое сердце теплеет по отношению к Вильяму Солсбери. Это письмо так похоже на каракули моего деда, что я должна любить Солсбери уже за одно это. Иди разоружайся, Иэн, а я потороплю с обедом и потом примусь за твое письмо.

* * *

   За неделю до того, как письмо Солсбери было доставлено в замок Роузлинд, Солсбери сам читал письмо от своей жены. Закончив, он некоторое время смотрел в пространство. Постепенно довольная и нежная улыбка смягчила обеспокоенное выражение его лица. Он вздрогнул и встал. Он сделал все, что мог, и снова потерпел неудачу, а Джон окончательно впал в апатию. Раз он не мог сделать больше ничего полезного, то следовало бы возвращаться домой. Продолжая улыбаться, он, захватив письмо с собой, отправился просить аудиенции у брата.

   — Леди Эла больна серьезнее, чем обычно, — сообщил он королю.

   Джон поднял на него скучные глаза. Было известно, что королева вынашивает ребенка, и Джон с законным оправданием, что не смеет касаться своей жены из страха навредить своему долгожданному наследнику, веселился с дюжиной леди одновременно. К чему бы то ни было другому у него не осталось ни интереса, ни сил. Тем более он хорошо знал леди Элу и не сомневался, что трехмесячное отсутствие супруга заметно ухудшило ее слабое здоровье. Он лениво улыбнулся, жестом разрешив Солсбери ехать.

   — Я не знаю, брат, почему ты не задушишь ее, — сказал на прощание Джон. — Уверяю тебя, не найдется ни одного человека, который не назовет это оправданным убийством. Во всяком случае, именно я буду твоим судьей.

   — Я привык, — ответил Солсбери, ухмыляясь. — С мужчиной случаются вещи куда худшие, чем жена, жаждущая его общества. Она чувствует себя лучше, когда я с ней.

   — Тогда поезжай. Даже я уже получил письма.

   — Мне очень жаль, Джон. Я скажу ей больше так не делать. Мигрень Элы не должна тебе докучать.

   — Не ругай ее, — безразлично произнес Джон. — Уверяю тебя, ее письма совсем не беспокоили меня.

   «Конечно, — подумал Солсбери, поклонившись в дверях, — сейчас-то тебя ничто не беспокоит». В другое время он мог бы попытаться расшевелить брата, но в данный момент был доволен сонливостью Джона. Когда король очнется от своей меланхолии, он начнет проявлять лихорадочную деятельность, и Солсбери беспокоился, к каким последствиям эта лихорадка сможет привести.

   Для начала король вернется в Англию — окрыленный успехами во Франции, он уже решился на новый виток налогов. Далее он, без сомнения, начнет давить на папу, чтобы тот утвердил епископа Норвичского архиепископом Кентерберийским. Меньшим по масштабу, но важным для вовлеченных в него людей делом со вдовой, на которой хочет жениться Иэн де Випон, король, безусловно, займется в числе первых.

   Солсбери вздохнул. Он понимал, что этой женщине уже когда-то было сделано предложение, и она отвергла авансы Джона. Солсбери от всего сердца сожалел о привычке своего брата вмешиваться в дела вдов и дочерей крупных землевладельцев. Одно дело — затащить дочку какого-то мелкого рыцаря в свою постель. Тут отец обычно бывал только польщен, потому что либо он получал за девушку небольшое имение, либо ее выдавали замуж за другого мелкого рыцаря, который тоже только рад был получить милость короля за небольшую цену лишения девственности его жены. Однако совсем другое дело снова пытаться играть с женой такого человека, как Саймон Лемань.

   Что ж, думал Солсбери, он сделал все, что мог, — то есть ничего. Ему было жаль эту женщину, но де Випон мог удовлетвориться какой-то другой богатой наследницей. Тут он остановился как вкопанный. Чепуха! Иэна не интересовали земли вдовы. Он говорил в основном о детях, а если Джон отдаст эту женщину кому-то из предполагаемых им людей…

   По коже Солсбери пробежал холодок. Мальчик не проживет и недели, а судьба девочки может оказаться и того хуже. Он вдруг ясно представил себе лицо Иэна, когда тот говорил о детях, и столь же ясно вспомнил милость Иэна по отношению к Джеффри. Иэн был лояльным вассалом короля, но всякой лояльности есть предел. У Леманя были и другие друзья — Пемброк и Лестер, — и лорд Ллевелин Уэль-ский тесно связан с де Випоном.

   Солсбери чуть было не вернулся попытаться урезонить Джона. Вкупе с новыми налогами подобный шаг — насильственный брак богатой и влиятельной леди с одним из своих фаворитов низкого происхождения — мог стать маленькой искрой, которая разожжет большой пожар восстания. Но Солсбери понимал, что сейчас уговаривать Джона бессмысленно. Джон будет только улыбаться и говорить, что это все неважно, или даже пообещает сделать то, чего требует Солсбери, однако ни видимое безразличие, ни подобное обещание не остановят его от мести, когда он вновь обретет свою необузданную энергию.

5.

   Письмо Солсбери оказалось не таким уж сложным для расшифровки, когда Элинор присмотрелась внимательнее, собираясь переписывать, но содержание его было настолько пугающим, что в глазах Элинор потемнело. Чувство вины захлестнуло ее. Когда Иэн сказал, что женится на ней, хочет она того или нет, он знал о замыслах короля. Она надеялась, однако, что они успеют пожениться прежде, чем король Джон вспомнит о своей мести, и, следовательно, месть не выплеснется на Иэна. Но теперь оказывалось, что уже слишком поздно. Достаточно ли она сопротивлялась? Приводила ли она нужные аргументы, чтобы отговорить его? Воистину, желание так затуманило ей голову, что в ее возражениях не было ни убежденности, ни искренности. «Я могла бы избавить его от данного слова», — думала она, но тут же зло упрекнула себя в бесчестье. Успокаивая совесть, она оскорбила бы Иэна.

   Нужно многое обсудить, а времени оставалось совсем мало. Элинор вспомнила, как Иэн сказал ей, что собирается предпринять еще один рейд. Это означало, что его, вероятно, не будет всю ночь, и у них не появится возможности поговорить, когда дети уйдут спать. Она задумалась, а затем подозвала служанку и приказала ей усадить оруженосцев Иэна и Адама с Джоанной за стол Бьорна.

   Уроки учтивости, конечно, хороши, но когда не мешают более важным делам. Когда все было готово и детям не терпящим возражений тоном было еще раз приказано сесть, где велено, Элинор послала слугу пригласить за стол Иэна. Он вышел из спальни с растрепанным и сонным видом и таким молодым и красивым, что у Элинор заняло дух. Хоть Иэн явно еще не отошел от сна, но сразу заметил, что высокий стол накрыт на двоих. Он указал жестом на другой стол, стоявший неподалеку, и сказал Оуэну и Джеффри.

   — Садитесь и ешьте. Сегодня мы с леди Элинор обслужим себя сами. У нас нет времени на соблюдение этикета. Но вы и с леди Джоанной следите за своими манерами. Я буду приглядывать за вами. И оба следите, чтобы мастер Адам вел себя как джентльмен. — Затем он протянул руку, и Элинор в соответствии с приличиями положила пальцы на его запястье. — Не все в порядке, я подозреваю? — сказал он тихо.

   —Да.

   — Что ж. — Он вдруг рассмеялся и пожал плечами. — Ты хочешь сначала выслушать мои плохие вести, или мы поговорим о Солсбери прежде, чем переходить к разбойникам?

   Он отодвинул скамью так, чтобы Элинор могла обойти ее, не приподнимая своих юбок, затем задвинул ее на место и, перешагнув, сел сам. Движение его было столь наработанное, механическое и Иэн выглядел таким спокойным, что Элинор почувствовала укол ревности: ему, видимо, часто приходилось иметь дело с придворными дамами.

   — Значит, преступники скрываются не на моих землях?

   — Да, и не в Роуленде тоже.

   — Это означает, что они должны располагаться в Бир-ском лесу или на церковных землях южнее Уолтхэма. Ты хорошо знаком с епископом Винчестерским. Разве он не позволит тебе преследовать их на своей земле?

   Иэн опять изумился. Его убеждение, что женщины — это всего лишь красивые и беспомощные идиотки, полезные только для дела рождения сыновей, колебалось способностями Элинор схватывать самую суть. Саймон всегда говорил, что Элинор могла бы сама управлять имением, за исключением разве что ведения военных действий. Однако Иэну никогда не приходилось говорить с ней об этом. Когда Саймон был здоров, их разговоры обычно касались политики, а не охоты за бандитами или контроля за вассалами. А за последние полтора года он видел Элинор в ужасном расстройстве, поглощенную болезнью Саймона. Ему встречались и другие самостоятельные женщины — Николя де ля Эй, например, — но их способности несколько блекли в сочетании с их личностью. Они были мужеподобны как по поведению, так и внутренне. Иэну казалось, что только Элинор была истинно женственной — даже когда несла тяжелый груз.

   Иэну не приходило в голову, что Элинор была просто откровенна с ним, в то время как те женщины, с которыми он играл в любовь и которые также не были лишены мозгов и самостоятельности, имели причины скрывать от него свои истинные достоинства. Сам не осознавая того, Иэн поощрял их пустые улыбки и жеманство, ценя их именно за глупость. Фактически он был известен как человек, не склонный поддерживать с женщинами серьезные разговоры. Это было связано не с тем, что Иэну особенно нравилась пустая болтовня, но он просто не доверял женщинам, с которыми имел дело. Для него было очевидно, что женщина, изменяющая мужу своим телом, дорого не возьмет, чтобы предать любовника языком.

   В прошлом отношения Иэна с женщинами были сугубо официальными либо чисто плотскими — и чем быстрее в постель, тем лучше. Единственной причиной, почему он не связывался с проститутками, служило то, что очень немногие среди них не были совершенно грязными, опустившимися как душой, так и телом.

   Теперь же он был только рад, что ему не придется пускаться в долгие объяснения, на которые у него не хватало времени.

   — Я, конечно, напишу Винчестеру, — согласился он, — но я не знаю точно, где он. И в любом случае я не очень-то боюсь его возможного гнева. Он разумный человек, и я легко могу возместить ему любой ущерб или обиду.

   — Земли короля — совсем другое дело, конечно, — произнесла Элинор. — Может быть, прежде чем взвешивать опасность еще больше рассердить короля, ты взглянешь на то, что пишет Солсбери? — Она придвинула к нему свиток пергамента, лежавший перед ней на столе.

   «Иэну, лорду де Випону, мои приветствия, — прочитал Иэн. — Я пишу в спешке перед посадкой на корабль в Англию. Я недавно виделся с моим братом, королем Джоном, и в то же время некто подло предложил ему обратить внимание на лорда Пемброка, то есть Вильяма Маршала, сказав, что ни ему, ни его покойному другу Саймону Леманю лучше было бы не участвовать в войне. Смерть сэра Саймвна пришла на ум моему господину брату в дурную минуту, и мой господин заговорил о том, как утешить оказавшуюся в одиночестве и без защиты вдову. Он еще не решил, кто мог бы быть наиболее подходящим кандидатом, но среди прочих были упомянуты Фулк де Кантелю и Генри Корнхилл. Поскольку я знаю, что вы сами положили глаз на эту леди и ее земли, и поскольку я обязан вам, то пишу, чтобы дать совет. Если вы все еще интересуетесь ею, вам следует действовать быстро в завоевании ее расположения и даже жениться на ней до того, как мой господин назначит ей партнера и тем самым сделает ваши претензии невозможными. Если вы преуспеете в этом деле, имейте в виду, что я хотел бы разделить радость с вами присутствием на вашей свадьбе в качестве гостя. Вы найдете меня в моей главной резиденции в Солсбери. Мой господин брат почтит Винчестер своим приездом на Рождество, так что окажется достаточно близко от вас, чтобы вы сумели примириться с ним, если к тому времени ваши ухаживания за леди Элинор увенчаются успехом. Я предполагаю, что мой господин вернется в Лондон примерно за две недели до своего приезда в Винчестер, но вполне вероятно, что он поплывет сразу в ближайший к Винчестеру порт. Я надеюсь, письмо найдет вас в том виде, в каком покидает меня. Писано в четвертый день октября Вильямом, графом Солсбери».

   Иэн оторвал взгляд от письма и устремил его перед собой. Какой же он дурак, что позволил Элинор переписывать письмо. Ему следовало самому догадаться, о чем напишет Солсбери. Элинор поначалу смутилась, а затем почувствовала какое-то даже презрение к отчаянию, написанному на лице Иэна. Кажется, она все-таки неправильно оценила Иэна. Он не готов противостоять воле короля.

   — Нет нужды рассматривать твое предложение ко мне как обязательство, — холодно произнесла она. — Мы не давали клятв…

   — Ради всего святого, Элинор, не говори этого! Я клянусь, — страстно прервал он сам себя, — я клянусь своей душой — душой Саймона, — я никогда не говорил ни слова о твоих землях. Это мысль Солсбери, а не моя! Я не нищий. У меня больше чем достаточно…

   Элинор рассмеялась. Какое все-таки счастье, что она — от которой больше, чем от любой другой женщины, можно было ожидать, что она вышла замуж благодаря своему богатству, — оказалась женой подряд двоих мужчин, каких никак не заподозришь в алчности. Она положила ладонь на его руку.

   — Иэн, я думала не об этом. Я думала, что, раз король Джон зашел так далеко, было бы лучше вновь вспомнить о моем плане. Дадим ему выбрать…

   — Нет!

   Им приходилось разговаривать тихо. Даже взволнованный протест Иэна был выражен почти шепотом. Однако этот тихий вопль несогласия привлек все взоры, и в зале воцарилось молчание. Элинор погладила его по руке. Этот доверчивый, интимный жест успокоил взволнованную прислугу. Что бы там ни взбесило господина, это никак не было связано с госпожой.

   — Ты не знаешь людей, которых назвал Солсбери, — продолжал Иэн шепотом. — Я бы не удостоил их даже званием животных. Для самого грязного животного было бы оскорблением сравнить его с Кантелю и Корнхиллом.

   — Да, конечно. Я догадываюсь. Все это письмо служит предупреждением, хотя он пишет так умно, что, если бы оно даже было перехвачено, никто не обвинит его в более чем дружеском намеке тому, перед кем он осознает свой долг. Его замечание о Винчестере дает понять, что Джон, будучи неподалеку от Роузлинда, мог бы послать за мной или притащить силой, если я откажусь приехать. Или даже — обрати внимание, как он пишет о более близком к Винчестеру порту, нежели Лондон, — что он может высадиться здесь и явиться лично.

   — Ты быстро схватываешь.

   — Достаточно быстро, когда являюсь мишенью для охоты. Так что же мы будем делать, если король пришлет мне свой указ?

   — Проигнорируем его. Ты же помолвлена.

   Элинор открыла было рот, но ничего не сказала. У нее была лучшая идея, нежели открыто не повиноваться приказу короля, но изложить ее Иэну было бы безумием. Беа сомнения, он сочтет это позором для себя или сомнением в своей храбрости. На мгновение, несмотря на ее возраст и опыт, Элинор захлестнуло раздражение. Она никогда не поймет, почему мужчины предпочитают крушить каменную стену своей головой вместо того, чтобы перелезть ее или, пройдя немного вдоль нее, найти дверь. В то же самое время она испытывала гордость за то, что ее мужчина не трусит, а грудью встает за дело, которое считает правым.

   — Очень хорошо, — для видимости согласилась наконец Элинор. — Возможно, он нас и не побеспокоит. Вернемся к бандитам…

   — Да. Боюсь, что мы имеем дело не просто с кучкой бродяг. Нападения хорошо организованы и, за исключением одного-двух случаев, направлены не на самую слабую или доступную цель, но на самую богатую. Хижины крепостных обычно оставляют в невредимости. Их цель — главные здания ферм — твоя собственность. Уводят целые табуны и уносят большие запасы зерна. Это свидетельствует о большой группе, управляемой кем-то, кто хорошо знаком с военным делом.

   При этих словах глаза Элинор сузились.

   — Тогда они наверняка расположились в Бирском лесу. Церковные земли слишком хорошо ухожены, чтобы там могла разместиться большая банда. Как ты собираешься действовать, Иэн? Отправиться туда за ними без разрешения было бы серьезным оскорблением королю — однако просить в такое время его позволения…

   — А как бы он узнал об этом? — Голос Иэна был спокоен. — Я не тронул бы ни одного из его любимых оленей. И тебе не кажется странным, что лесники, которые довольно быстро сообщили бы королю о моем появлении, столь долгое время не замечают там кого-то еще.

   — Джон знает! — с изумленным гневом воскликнула Элинор.

   — Нет, нет, — успокоил ее Иэн. — Больше похоже, что лесники подкуплены. Джон, возможно, не подарок, — продолжал он равнодушно, — но если получаешь у человека деньги, то должен служить ему честно. Если я сочту необходимым отправиться в Бирский лес, то число лесников там сильно поубавится. Элинор, я подожду несколько дней, от силы неделю, и попытаюсь застать их на твоей земле. Это поможет мне найти оправдание на случай, если король прослышит, что я вторгся на его территорию. Я смогу сказать, что в пылу погони не заметил, где нахожусь. Но чтобы иметь хоть какую-то надежду на успех, мне придется взять солдат из замка Роузлинд. Следовательно, ты тоже попадешь в немилость, если король узнает об этом.

   — Как ты можешь быть таким глупым? — усмехнулась Элинор. — Разве немилость ко мне может быть еще большей.

   — Нет, но благодаря этому он сможет открыто действовать против тебя. К тому же все это означает, что некоторое время некому будет защищать Роузлинд, кроме женщин, стариков и детей.

   Элинор подумала немного, потом пожала плечами.

   — Ты ведь не уйдешь так далеко, чтобы не суметь прийти нам на помощь, а даже женщины и дети могут держать оборону за этими стенами, пока ты не вернешься. Тем более что, насколько я знаю, у меня пока нет врагов.

   Иэн принял ее слова, но настоял на том, чтобы установить сигнальные маяки, а также назначить гонцов, чтобы первое же известие об угрозе замку как можно быстрее и надежнее достигло его ушей. Иэн не так боялся врагов, как того, что кто-то попытается украсть его приз до того, как он успеет узаконить обладание им. Он не сказал этого Элинор, а поднялся из-за стола, чтобы поговорить с людьми, избра-ными Бьорном, и лишь поторопил ее усадить отца Френсиса за составление брачного договора.

   — Я подпишу его, как только вернусь, или, если задержусь дольше, чем рассчитываю, ты можешь прислать с гонцом, и я подпишу.

   — Но что я ему скажу? И мне нужен список поместий. К чему такая спешка?

   Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить, в его глазах вспыхнула искорка огня. Элинор почувствовала, как заколотилось ее сердце под этим пристальным взглядом. Горячее желание, отражавшееся на его лице, вдруг вызвало отклик в ее душе. Иэн пробормотал что-то неслышным шепотом, но Элинор не стала просить повторить.

   — Не прикидывайся. Как только контракт будет подписан, королю придется сражаться с церковью, чтобы вырвать тебя из моих рук. А у него сейчас и так хватает проблем с церковниками, чтобы добавлять новые. Я пришлю тебе список моих земель. Это будет мне развлечением, пока я буду поджидать грабителей. А что касается… — Он вдруг отвернулся, и оживление исчезло с его лица. — Просто перепиши на мое имя твой договор с Саймоном и добавь, что, если у меня не будет наследников по плоти от тебя, то мои земли перейдут к Адаму. Если же… если что-то случится с Адамом — не дай Бог! — то к Джоанне или к наследникам Адама или Джоанны на случай, если я и их дети переживем их.

   Элинор хотела бы что-нибудь сказать в утешение. Но что говорить мужчине, который заставил себя жениться на вдове своего друга, чтобы защитить ее?

   Иэн поцеловал ей руку и вышел из-за стола, сказав, что придет попрощаться перед самым отъездом. «Может быть, если бы он закрыл глаза, — с горечью думала Элинор, — он увидел бы другое лицо». Все тела довольно похожи во время любовного акта. Но глаза Иэна не были закрыты. Именно ее лицом он любовался только что — пока не вспомнил, что она была женой Саймона. Элинор покрутила в ладонях кубок с вином, затем отпила немного, хоть и знала, что вино не прогонит холод, который она чувствовала. Неужели ей придется отречься даже от простых плотских удовольствий?

   Как ей объяснить Иэну, что половое влечение Саймон бы понял, что он не стал бы винить их и хуже думать о них от радости близости. То, что Иэн желал ее физически, было совершенно ясно. Столь же ясно было то, что он считал свое желание порочным.

   «Что это значит для меня? — Элинор задумалась. — Испытает ли он отвращение ко мне, возненавидит ли меня, если я продемонстрирую свою потребность в нем и радость от удовлетворения? — Слезы жгли ей глаза, но она не позволяла им упасть. — Я всегда буду „женой Саймона“, — думала она. — Сердце его занято другой женщиной, которую он хотел бы сделать „женой Иэна“. Следовательно, я должна оставаться „женой Саймона“ для того, кто всего лишь исполняет свой долг».

   Тяжесть, лежавшая на ее душе, отнюдь не рассеялась от сухости, с какой Иэн попрощался с ней. По необходимости ее прощание тоже было формальным. Иэн сказал, что будет держать ее в курсе событий, и отвернулся, проклиная себя за неосторожную демонстрацию своей страсти. Теплота и дружелюбие покинули ее. «Но это не меня, не меня, как такового, находит она отталкивающим, —уговаривал себя Иэн, не чувствуя, что убедил сам себя. — Такое отторжение в ней я должен был бы только приветствовать — ведь Саймон умер не так давно».

   — Глупая все-таки женщина, — бормотал он вполголоса. — Неужели она думает, что тень Саймона закрывает пеленой ее красоту? Как я могу сидеть рядом с ней, и смотреть на нее, и разговаривать с ней — и все-таки не желать ее? Я же не каменный!

   — Господин? — обратился к нему Оуэн. — Вы что-то сказали?

   — Это я сам себе, — скривившись, ответил Иэн. — Старею.

   Оуэн из вежливости рассмеялся тому, что посчитал шуткой. Они вышли во внутренний двор, но остановились, увидев лошадь в полном снаряжении, которую конюх тащил с видимым трудом.

   — Что это? — резко спросил Иэн по-английски.

   — Хозяйка просит вас воспользоваться боевыми конями старого лорда, — пыхтя, произнес конюх. — Больше никто не может управиться с ними. Если и вы не захотите ездить на них, то хозяйка говорит, что их нужно убить.

   — Очень хорошо, — выпалил он.

   Странно было, что это так задело его. Лошади были роскошные и очень ценные, обладавшие несравненной силой и выносливостью. Правдой было и то, что порода серых жеребцов, казалось, была одержима дьяволом. Они кусали и лягали всех подряд, если не направлялись сильной рукой. Это делало их неоценимыми боевыми конями. В самом деле, они зачастую дрались лучше, чем их седоки, и, если их не сдерживать, бросались на все, что движется. Солдаты не могли управиться с ними, стараясь даже не показываться поблизости.

   У Саймона проблем с ними не было. Возможно, его массивность укрощала их. Иэи тоже мог управлять ими. Он получил в подарок одного такого, еще когда был оруженосцем Саймона и выучился — после достаточно болезненных тренировок, — как нужно обращаться с ними. Ему приходилось выезжать на них и во время болезни Саймона. Теперь он предупредил Оуэна и Джеффри, чтобы те отошли подальше, взял у конюха поводья и вскочил в седло.

   Лошадь встала на дыбы, затем опустилась вниз и взбрыкнула крупом. Иэн изо всех сил натянул поводья, подавляя сопротивление лошади, пока ее отогнувшаяся назад голова не уперлась ему в грудь. Она снова встала на дыбы, но уже с меньшим энтузиазмом. Иэн держал поводья крепко, но без суеты. Лошадь опустилась, потанцевала немного, еще раз брыкнула задними ногами и наконец успокоилась.

   — Ну, ну. — Иэн погладил ее шею. — Ну, ну, спокойно, теперь мы друзья.

   Элинор наблюдала сцену из окна. Иэн во всех отношениях отличался от Саймона, кроме прямодушия. Они не могли перемешаться в ее сердце.

   — Ого! — Голос Адама, стоявшего рядом с ней, вывел ее из раздумий. — Ого! Иэн умеет управляться с папиными конями, — восхищенно произнес мальчик, наблюдая, как Иэн отправился в путь через маленький подъемный мост, который вел во внешний двор, а потом — за пределы стен замка. — Никто другой не может, даже Бьорн. Но я когда-нибудь тоже смогу, — сказал он, поднимая глаза. — Смогу!

   — Да, ты сможешь, и Иэн обязательно научит тебя — Бог милостив, — вздохнула Элинор. Затем страх вновь закрался к ней в душу. Уже более суровым тоном она добавила: — Но еще более обязательно Иэн выбьет из тебя дурь, если ты попытаешься покататься на лошадях отца прежде, чем будешь к этому готов. Это очень ценные животные. И если ты неумелым вождением покалечишь одну из них, он будет так рассержен и расстроен, что не знаю, как перенесет это.

   Элинор с облегчением заметила, как горевшие в глазах Адама огоньки потухли. Этот чертенок наверняка подумывал попытаться оседлать одно их этих чудовищ. Вполне возможно, что ей удалось погасить глупое желание в зародыше, но обязательно нужно будет поговорить об этом с конюхом. Однако задумчивое выражение лица сына придавало матери уверенности. Было бы ужасно, конечно, размышлял мальчик, если бы одна из лошадей папы покалечилась. Всего поместья не хватило бы продать, чтобы купить такую лошадь. Адаму не приходило в голову, что его хрупкое тело гораздо легче могло разбиться, нежели нога лошади, или что его мама никогда не выражала озабоченности насчет этих лошадей, когда велела Бьорну найти кого-нибудь, кто бы мог ездить на них.

   — А когда я буду готов?

   — Я пока не знаю. Твой отец как-то сказал мне, что это скорее дело веса, нежели мастерства. Когда всадник слишком легкий, лошади пугаются. Они не понимают, что это село на них. Они не верят, что это мужчина, и слишком горды, чтобы возить женщин. Папа весил около пятнадцати стоунов, и лошади всегда были спокойны под ним. Иэн весит около тринадцати стоунов, я полагаю. Если твое учение в верховой езде будет продолжаться столь же успешно, как сейчас, то, думаю, Иэн посадит тебя на серого коня, когда ты наберешь… ну, скажем, восемь или десять стоунов. Так было бы надежнее.

   Адам уже весил немногим больше четырех стоунов и знал, как быстро набирает рост и вес. Значит, ему будет казаться, что недостающие четыре-пять стоунов он доберет достаточно скоро. Элинор понимала, безусловно, что Адам не будет и дальше расти в том же темпе и, что еще важнее, задолго до того, как наберет эти самые четыре стоуна, он уже будет жить в другом доме, подальше от искушения.

   Этот разговор улучшил настроение Элинор. Выше холодящих душу страхов от своей неспособности приноровиться к стандартам Иэна были радости повседневной жизни с ним.

   Вместо того чтобы сесть за вышивание, за которым к ней могли бы вернуться ее страхи и жалость к себе, она отослала Адама заняться уроками, которые он пропустил. На его протест, что для мужчины учиться писать и читать — лишь пустая трата времени, она ответила, что Иэн пишет и читает превосходно.

   — Ты знаешь, он не стал бы отвечать на письмо, написанное писарем, — предложила Элинор, — но если напишешь ему своей рукой и спросишь, когда ты будешь готов для верховой езды, уверена, что он ответит тебе. Я отправлю с твоим письмом гонца.

   Отправить его личное письмо с гонцом!

   — Какой печатью мне воспользоваться? — спросил мальчик с искрой энтузиазма.

   — Твоего отца, конечно, — важно ответила Элинор. — Теперь она твоя. Ты найдешь ее рядом с моей в маленькой коричневой шкатулке на письменном столе в комнате, где я веду бухгалтерию. Когда ты закончишь письмо, я дам тебе ключик от этой шкатулки, а отец Френсис покажет, как пользоваться этой печатью.

   — А ты прочитаешь мое письмо?

   — Только если ты покажешь мне его и захочешь, чтобы я прочла. Это невежливо, даже бесчестно, читать чужие письма без разрешения.

   Адам повернулся и направился к двери, но тут же вернулся.

   — Ты… ты не обидишься, если я не покажу тебе его? — спросил он нерешительно.

   — Конечно, нет, радость моя, — сказала Элинор, склонившись над ним и поцеловав. Какой он все-таки хороший, добрый мальчик, несмотря на все его озорство. — Я знаю, что мужчинам есть что сказать друг другу, о чем женщинам знать не нужно.

   «Иэн опять помог мне», — подумала Элинор, наблюдая, как Адам прошел через зал в том направлении, где вероятнее всего было найти отца Френсиса. Его имя стало талисманом. Все сразу становилось легко с его помощью, даже уговорить Адама заняться уроками. «Да, и если я ничего не предприму, его имя в глазах короля будет таким же черным, как и мое». Элинор подозвала слугу и приказала немедленно привести к ней старшего егеря.

   Тот постарел уже на двадцать лет с тех пор, как Элинор в последний раз ставила перед ним задачу, выходящую за рамки его обычных обязанностей, но не сильно изменился. Просто волосы из светло-русых превратились в белые. От природы белая кожа давно уже обветрилась, задубела и казалась почти непробиваемой корой. Возможно, на лице его появилось больше шрамов и морщин, но это было трудно утверждать наверняка. Главное, что в его чистых ясно-голубых глазах светился все тот же ум.

   — Господин завтра собирается охотиться, госпожа? — радостно спросил он, поигрывая луком. — Давненько мои люди сидят без дела.

   — Пока что ок охотится за двуногими, егерь, но для ваших людей у меня есть работа, хотя и не связанная с охотой. Слушайте внимательно. Где-то в будущем месяце сюда прибудет гонец. Этот гонец не должен добраться до Роузлинда. Но и убивать его нельзя. Кроме того, он не должен догадаться, что именно мои люди задержат его. Когда его поймаете, его нужно будет бросить где-нибудь в лесу, словно вы просто разбойники.

   — Как мы узнаем этого человека, госпожа?

   — Этого я сказать не могу. Это означает, что вам придется задерживать всех гонцов, прибывающих в Роузлинд.

   — Один уже прибыл сегодня утром.

   — Да, он как раз и привез известие, что скоро нам нужно ждать следующего гонца — того самого, которого вы должны остановить. Любой человек, спешащий в Роузлинд, должен быть задержан и раздет. Одежду и все найденные вещи будете доставлять мне, а я скажу вам, что с ним делать дальше. Следите внимательно. Это для меня и вашего нового господина очень важно. Если он доберется сюда, то возможна война или смена хозяев в Роузлинде.

   — Будьте спокойны, госпожа. Даже червяк не проползет без нашего ведома.

   — Ваши люди будут вознаграждены за усердие, все до одного, и специальная премия достанется тому, кто поймает гонца. Помните, его нужно задержать, но не причинять вреда.

   — Я понял, госпожа.

   Итак, посуху никто не пройдет. Теперь нужно заблокировать путь по морю. Это будет гораздо сложнее. Если гонец прибудет на торговом судне, она могла лишь договориться, чтобы его убили, как только он сойдет на берег. Если он пересечет пролив в специально нанятой небольшой рыбацкой лодке, его могли бы взять ее рыбаки.

   Элинор выглянула в амбразуру окна. Ночь должна быть достаточно светлой, решила она. Тогда она послала слугу в конюшню передать, чтобы ей седлали лошадь, и поднять всех солдат, остававшихся в замке, пока она будет переодеваться для верховой езды. Одевшись, Элинор сошла вниз. Ее уже поджидал Седрик из Саутфорда. Старик озабоченно хмурил лоб.

   — Госпожа, для вас нет надлежащей охраны. Лорд Иэн забрал всех, кроме десятка таких же развалин, как и я.

   На лице его читался страх. Неужели госпожа была не в курсе действий лорда Иэна? Бьорн был с господином, и никто не сомневался, что разрешение госпожи было получено. Если это не так, полетят головы.

   — Да, я знаю, — спокойно ответила Элинор, отводя тревогу своего оруженосца. — Если вы можете предоставить мне пятерых воинов, годных к верховой езде, этого будет достаточно. Я собираюсь проехаться всего лишь в город и в рыбацкие деревушки на берегу. Это будет довольно безопасная поездка.

   Да, это должно быть безопасно. Седрик в любом случае не стал бы спорить с Элинор, но он чувствовал то же самое. Тем не менее он выбрал наиболее умелых воинов из тех, что оставались в замке, и проследил, чтобы они были хорошо вооружены.

   На коротком пути в город никаких неожиданностей не случилось. Элинор спешилась у дома начальника гавани. Тот уже стоял у подножия наружной лестницы и кланялся ей в пояс. Элинор оценила обстановку в комнате, прекрасный ковер перед камином, резные стулья с подушками. После сумрачного, пасмурного дня солнце решило отыграться к вечеру. Его золотые лучи, заглядывая сквозь выходящее к югу слуховое окно, сверкали бликами на полированных деревянных сундуках и оживляли красные и коричневые цветы на завешивающих стены гобеленах.

   «Пора, — подумала Элинор, — еще раз проверить его расчетные книги». Начальник гавани занимал это место по ее милости и ежегодно выплачивал налог за свое право. Источником его богатства были сборы и рента с торговых судов, приплывающих в гавань Роузлинда. Это было обычной практикой, но, если сборы и налоги станут слишком велики, суда могут найти себе другие порты. Элинор казалось, что после смерти Саймона начальник гавани чувствовал себя слишком вольготно. То ли торговля неожиданно резко возросла, то ли он обкрадывал купцов и ее. Элинор объяснила ему цель своего визита.

   — Вы понимаете, — сказала она в заключение, пронзив его ледяным взглядом, — что, если гонец доберется до замка Роузлинд, вы умрете. Это в вашем праве проверять документы людей, которые сходят на берег. До моего разрешения ни один человек с письмом короля не должен войти в замок. Если вы найдете повод арестовать такого человека, так и сделайте. Если вам придется убить его — что ж, я здесь правлю суд. Пусть это вас не беспокоит. Я, конечно, предпочла бы, чтобы он остался жив, но это менее важно, чем пропустить его. И если хоть слово из того, что я вам сказала, вылетит от вас, вам отрежут язык. Это сделает вас менее болтливым в будущем.

   — Леди Элинор, я сделаю все, что смогу, но если он проберется тайно…

   — У него нет причин поступать таким образом. Впрочем, это уже не ваше дело. Я приму меры и на этот счет. Вам не нужно заботиться об этом.

   — Да, миледи.

   Следующей остановкой был постоялый двор у самой воды. Здесь Элинор не стала слезать с лошади. Солдаты подвели к ней хозяина. Он низко поклонился. Он и госпожа хорошо понимали друг друга. Она никак не вмешивалась в его дела. Когда те, кого он укрывал, слишком нагло нарушали закон, госпожа выносила свое решение. И злоумышленники либо предавались суду госпожи, либо исчезали. Элинор отдала свои распоряжения. Хозяин гостиницы снова поклонился.

   — Мои люди будут следить. Все бумаги будут отосланы в замок. А этот человек вам тоже нужен?

   — Если убивать его не будет необходимости, просто придержите его. Я сообщу вам, нужно ли его прикончить или что-то другое.

   — Как вам угодно. Ходят сплетни, что у нас будет новый господин. Это правда? Элинор усмехнулась:

   — Птички быстро разлетаются с новостями из замка. Да, это правда. Но правосудие я по-прежнему держу в своих руках. Вы не должны беспокоиться насчет нового господина, а лишь подчиняться ему, если он отдаст приказ.

   — Как вам будет угодно.

   Кланяясь, он отошел к гостинице. В дверях он задержался на мгновение, чтобы проследить за Элинор. Она не стала возвращаться по крутой дороге к замку. Вместо этого ее отряд повернул на запад и направился по тропинкам. Хорошо, подумал хозяин гостиницы, если этот гонец попадется именно ему в руки. Хозяйка Роузлинда была очень щедра к тем, кто преданно служил ей, а что это дело было крайне важным, сомневаться не приходилось: она направляется предупредить также и рыбаков.

   Если бы он не задержался, наблюдая за Элинор, то заметил бы, что двое его гостей также заинтересовались ее маршрутом. Однако он загляделся на удаляющуюся группу всадников, а потом уже ничто не привлекло его внимание к тому факту, что гости допили свой эль и вышли, как только он освободил проход. Его больше волновало передать пожелание госпожи «своим людям» — попрошайкам и мелким воришкам, которые зарабатывали себе на жизнь в толпе купцов, прибывающих в удобную гавань Роузлинда.

   Оказавшись за чертой города, двое незнакомцев сошли с тропы, петлявшей в направлении ближайшей рыбацкой деревушки, и повернули на север. Не более чем в миле от берега располагался небольшой лес, скорее перелесок, выдававшийся от Бирского леса. Здесь эти двое нашли остальных своих товарищей и возбужденно сообщили им новости. Хозяйка замка разъезжает под охраной всего пятерых воинов. Если захватить ее, то за выкуп каждый из них мог бы приобрести себе новую ферму и еще выплатить налоги на годы вперед.

   Некоторые наименее отчаянные члены банды попытались возражать. Нападать на знатную даму казалось слишком опасным предприятием. Они прибыли сюда в надежде разграбить небольшой торговый караван, а это совсем другое дело.

   Те двое, что принесли известие о беспечности Элинор, уточнили, что никаких новых кораблей в гавани нет и что в ближайшие дни никаких передвижений купцов ждать не приходится. Чем дольше они остаются в такой близости к замку, тем больше риск. В любой день в лес мог нагрянуть отряд из замка. Кроме того, захват леди принесет им кучу серебра и золота. И не будет дополнительного риска в сбыте украденных у торговцев товаров. Получив выкуп, они скроются куда подальше, где никто не будет знать их и спрашивать о чем-то. Золотые и серебряные монеты всюду одинаковые — по ним их не выследят. Тем более что они не причинят леди никакого вреда. Спор занял некоторое время, но людей это не беспокоило. Их позиция была выбрана столь удачно, что позволяла наблюдать за всеми подступами к замку Роузлинд. Чтобы вернуться в замок, Элинор со своим отрядом поедет либо по единственной дороге, либо через открытую местность южнее леска.

   К тому времени, как разведчики засекли ее возвращение, более отчаянные души одержали победу. Превосходство в численности над охраной Элинор превышало два к одному. Они располагались между нею и городом, где, возможно, богатые торговцы пришли бы ей на помощь. Короткий осенний вечер уже переходил в ночь. Все было им на руку. Бандиты вскочили на краденых лошадей и вложили стрелы в туго натянутые луки.

6.

   Чудесная походка огромного серого боевого коня, двигавшегося так, словно на его спине сидела пушинка — пушинка, которую ему нельзя было стряхнуть неосторожным движением, — успокаивала Иэна. На несколько секунд он вернулся мысленно в те счастливые дни, когда конь, подаренный Элинор, нес его гордо через холмы Уэльса, время, когда зародилась его дружба с лордом Ллевелином.

   Женщины тогда существовали для него, чтобы провести несколько часов в постели, а затем расстаться без сожалений. Любовь была звездой, такой далекой, что мечтать о ней было чистой радостью. Достичь ее он и не позволял себе надеяться.

   Иэн умышленно не думал о последних годах, когда более зрелым мужчиной завладели менее чистые устремления. Он думал о том сером жеребце, теперь повзрослевшем, бегавшем на воле среди кобылиц на его северных землях.

   Он ласково огладил шелковистую серую шею коня. Какой же он глупец, что обиделся на Элинор, предложившую ему этого скакуна. Она просто исполняла свое обещание. Все, что она могла дать ему, отдавалось теперь свободно и без сожаления.

   Отмахнувшись от мысли о том единственном, что она не могла подарить ему по своей воле, Иэн отвлекся, залюбовавшись расстилавшимся перед ним пейзажем. Наконец-то выглянуло солнце, и буки, и дубы, окружавшие пастбища или служившие ветроломами на гребнях холмов, окрасились в золотые и алые тона. Нежно-золотая стерня сжатого хлеба густо покрывала поля. Роузлинд был очень богатым имением не только благодаря плодородию почвы, но и рачительности хозяев.

   Сожженные крестьянские постройки были преступлением против разумного хозяйствования и спокойствия. Иэн побагровел от гнева, когда глазам его предстали остовы уничтоженных зданий, но, приглядевшись внимательнее, он призадумался. Это были не совсем уж бессмысленные и беспричинные разрушения. В этом чувствовалась злоба, но злоба, направляемая умом.

   Иэна посетила странная мысль. Нападения на земли Элинор вполне могли быть результатом какой-то ошибки. Как правило, только владения фаворитов короля столь процветали, как имение Роузлинд. Те, кого Джон не любил, несли тяжкое бремя непомерных налогов, их душили штрафами, пока даже добрым от природы землевладельцам не приходилось перекладывать часть своих затруднений на плечи крепостных и арендаторов. То, что Роузлинд избежал грабительских королевских поборов, было вызвано многими причинами, но только не любовью Джона. Мать Джона, Элинор Аквитанская, которая прожила до тысяча двести четвертого года, очень любила Саймона, а король слишком почитал свою всемогущую родительницу, чтобы открыто действовать против ее фаворита. После смерти матери Джон был слишком занят зарождавшимся бунтом в Англии и военными экспедициями в Нормандии, чтобы находить время мстить Элинор и ее мужу.

   Если вожак разбойников питал злобу к тому, кого он считал фаворитом короля, можно было бы образумить этого человека. Чем больше Иэн узнавал о деятельности банды, тем большее уважение он начинал испытывать к ее главарю. Судя по всему, тот крепко держал своих людей в узде. Грабежей, конечно, следовало ожидать, поскольку это и было целью нападавших, но бессмысленные разрушения были сведены к минимуму, и, как обнаружил Иэн, женщины, которых они уводили, были исключительно вдовами или шлюхами. Очень интересно. Изнасилований тоже было немного, и прежде всего страдали жены и дочери управляющих. Здесь чувствовалась озлобленность — но конкретно направленная. У Иэна оставалась надежда, что душа предводителя разбойников еще не совсем зачерствела.

   Иэн направил свою группу, состоявшую из воинов замка Роузлинд и десятка его собственных северян, занять местность вокруг сожженной усадьбы. Другие группы были развернуты на различных позициях вдоль границ поместья, но Иэн решил лично обосноваться именно здесь, поскольку подозревал, что человек, возглавлявший разбойников, не позволит ферме, оказавшей ему сопротивление, торжествовать и вернется сюда забрать все-таки стадо, которое ему не удалось захватить в прошлый раз.

   Иэн собрал в близлежащей крестьянской хижине остаток. своего отряда: десяток жилистых валлийцев с длинными волосами, связанными сзади кожаными ремешками, и необычно длинными колчанами, ладно висевшими у них за спинами. На поясах у них были прикреплены короткие мечи, но когда Иэн объяснил, чего он от них хочет, используя в качестве переводчика с французского Оуэна, они не притронулись к своим мечам, как обычно делали солдаты, демонстрируя свою готовность к действию. Одни остались стоять без движения, другие нежно погладили рукой свои шестифутовые луки, изготовленные из ясеня или тиса.

   — Без необходимости не убивать, — резко приказал Иэн.

   Он знал, на что способны эти выпускаемые из огромных луков стрелы длиной в ярд. Они имели силу арбалета, но скорость прицеливания и стрельбы была во много раз выше. Не так много людей в Англии умели пользоваться луком, но каждый, кому приходилось сражаться с валлийцами, уважал это оружие и боялся его. Когда у него будет время, Иэн намеревался научить пользоваться луками воинов Элинор, но навыки владения этим оружием давались медленно. Только немногие из его собственных солдат овладели этим искусством.

   — Я желаю знать, где они базируются, но не хочу, чтобы они или кто-то еще узнали, что мои люди разгуливают в королевском лесу, — продолжал Иэн. — Если вам придется кого-то убить, тело спрячьте — но место пометьте, чтобы беднягу можно было предать земле по-христиански, когда мы найдем такую возможность. Оставить человека непохороненным — большой грех.

   Последние слова были произнесены больше с надеждой, чем с убеждением. Валлийские горцы утверждали, что верят в Христа, но все еще предавались причудливым церемониям в свете полной луны, и страх перед грехами, которые христианское учение наиболее осуждало, не слишком воздействовал на этих решительных бойцов. Иэн знал, что они любили его и могли пометить место захоронения тела врагов хотя бы в угоду ему. Но он очень сомневался, что хмурых валлийских лучников взволнует судьба покинувших эти тела душ. И все-таки он тоже не мог не любить их. Они были дикими и свободными, как птицы, и выполняли его приказы с той же смесью хищной жадности и привязанности, какую испытывает прирученный сокол к своему хозяину.

   Он подошел к двери хижины, наблюдая за ними, совершенно зачарованный, как это бывало всегда, ловкостью, с какой они словно растворились в воздухе, отойдя лишь на несколько десятков шагов от того места, где он стоял. Лле-велин тоже так умел и много раз пытался обучить Иэна. Единственным результатом этих попыток было отчаяние и убежденность, что подобного рода искусству следует учиться с раннего детства, со стороны Иэна, и тщетные усилия скрыть смех — со стороны Ллевелина. Иэн пожал плечами. Каждому — свое. Иэн знал теперь, что ему не суждено стать таким же умелым лесным жителем, как валлийцы, зато Ллевелин ни за что не победил бы его на турнире.

   Когда трюк с исчезновением был успешно завершен, Иэн вышел из хижины убедиться, что остальные надлежащим образом спрятались и что расставленные часовые действительно были способны что-то увидеть. Попутно он разъяснял Оуэну и Джеффри, что он делал и зачем. Внимание младшего из юношей было вызвано скорее долгом, нежели интересом. Он не мог по-настоящему вообразить себя хозяином имения, которое ему придется защищать. Когда Джеффри задумывался о своем будущем, он скорее видел себя рыцарем с полосатым вымпелом из романов, бьющимся на турнире или ведущим армию в бой. Охота за бродягами, которые сожгли несколько крестьянских построек, казалась тринадцатилетнему подростку не слишком романтичным занятием.

   Лекция Иэна была скучной, слова вылетали из него сами собой. Голова была занята думами о том, что все-таки делать с Джеффри. Он забыл поговорить о мальчике с Элинор и, покидая Роузлинд, был так расстроен, что едва ли помнил, что Джеффри следует за ним. Теперь под его опекой вместе с пятнадцатилетним оруженосцем находился еще почти не подготовленный тринадцатилетний. Конечно, Оуэн не был уже большой обузой и скоро станет очень искусным воином. Он был быстрый и осторожный и знал свои обязанности. Хотя Оуэну еще не хватало крепости взрослого мужчины, он был довольно рослый и мог постоять за себя, отлично владея оружием. Все, что было необходимо, — это чтобы один из твердокаменных северян Иэна приглядывал за юношей на случай, если он потеряет голову в пылу битвы.

   С Джеффри все было по-другому. Он хорошо начал, но потом был совершенно запущен. Он не мог как следует пользоваться мечом и щитом не только потому, что был от природы хрупок, но и потому, что никто не удосужился научить его. Иэн позанимался с ним лишь несколько недель после окончания военных действий во Франции и был доволен рвением и прогрессом мальчика, но этого было недостаточно, чтобы из Джеффри получился настоящий боец. Придется оставить его сзади на попечении нескольких человек или охранять во время боя. В обычной военной обстановке и вопроса бы не было — Джеффри просто оставили бы в безопасном месте. Однако в данном случае, когда противником их были не хорошо подготовленные воины, а разоренные крепостные или вилланы с краденым оружием, опасность будет не так велика, и, кроме того, это может стать для Джеффри хорошим уроком и приучить его к крови.

   Расставив дозорных и убедившись, что присутствие отряда в деревне в глаза не бросается, Иэн вернулся в хижину и отправил Оуэна проверить лошадей, предупредив остерегаться серого. Правда, расседланный конь не был таким злобным. Но Иэн не хотел подвергать Оуэна ненужному риску — роулендские жеребцы не славились добрым нравом. Они были приучены бросаться на все, что движется, когда на спине не было седока. Это было средством не позволить вражеским воинам схватить упавшего рыцаря. К сожалению, животное не различало, упал его всадник во время боя или вообще еще на него не садился, хотя запах крови всегда распалял коня.

   Когда Оуэн ушел, Иэн жестом предложил Джеффри сесть на корточки, а сам опустился на единственный стул, имевшийся в хижине.

   — Джеффри, мне нужно, чтобы ты задумался, как настоящий мужчина, поскольку я должен поставить перед тобой выбор. Ты должен обдумать, что ты считаешь самым лучшим и безопасным — не для тебя, а для меня. Хоть это не твоя вина, ты не слишком хорошо владеешь оружием.

   Мальчик болезненно покраснел.

   — Я занимаюсь с Оуэном…

   — Это не твоя вина, еще раз говорю. Из тебя выйдет толк, но ты еще слишком молод. Теперь думай. Можешь ты умерить свою гордость и держаться позади меня, и я вместе с Джейми Скоттом буду охранять тебя, или ты забудешься и бросишься вперед сломя голову, тем самым подвергая опасности всех нас? Если ты боишься, что твой темперамент возобладает над разумом, я могу оставить двух бойцов, чтобы охраняли тебя вне поля боя.

   Щеки Джеффри горели, глаза сверкали ярче обычного, но он не торопился отвечать, размышляя над словами Иэна. Он привык взвешивать свои слова, поскольку в прошлом из-за несдержанного языка часто попадался в западню, что, как правило, приводило к порке. Однако в данном случае Иэн так тонко представил ситуацию, что любой ответ не ранил бы его самолюбие. Если он предпочитает идти в бой, то никто не поставит под сомнение его мужество, и Иэн прикажет остаться в стороне таким образом, чтобы его ни в чем нельзя было бы впоследствии упрекнуть. Если же он не захочет сражаться, Иэн представит дело так, словно это связано даже с еще большей храбростью.

   — Пожалуйста, господин, — тихо произнес Джеффри, — я буду в точности выполнять ваши приказы. Я не сделаю ни одного лишнего движения, не скажу ни одного лишнего слова без вашей команды. Пожалуйста, позвольте мне пойти с вами. Я не забуду, что моя неосторожность может повредить вам.

   — Очень хорошо, Джеффри, мне это полностью подходит, — бесстрастно ответил Иэн.

   По правде говоря, ему понравился выбор, сделанный Джеффри. Как ни мудро он выразил условия, чтобы помочь Джеффри сохранить лицо, в душе Иэн посчитал бы трусостью, если бы мальчик решил остаться сзади. «Храброе сердце, — мимоходом подумал Иэн. — Хорошая кровь сказывается, и, Бог даст, я избавлю парня от того, что натворила эта королевская сука. Я спасу его, и он будет прекрасным человеком». Иэн потянулся и зевнул.

   — Скажи Оуэну, чтобы он, когда покормит и напоит лошадей, шел сюда и поспал немного. Ты тоже поспи. Нам придется караулить всю ночь.

   Поскольку делать было больше нечего, Иэн вытащил из-за пояса меч и положил его рядом с одним из соломенных тюфяков, разложенных на полу, завернулся в свой меховой плащ и погрузился в сон. Последней мыслью было — не забыть сказать Элинор почистить его от вшей, как только он вернется в Роузлинд. Он предпочел бы спать на голом полу вместо кишевшего паразитами матраса, но по своему печальному опыту знал, эти бестии достанут его, где бы он ни лежал, так что уж лучше было воспользоваться хоть минимальным комфортом в компенсацию за предстоявшие укусы.

   Вернувшись, мальчики закрыли дверь, и в хижине невозможно было уже разобрать, ночь на дворе или день. Спустя некоторое время через дымовое отверстие в хижину спустился круг солнечного света, но он не побеспокоил спящих и вскоре начал угасать. Еще через некоторое время Иэн пошевелился в полудреме и, наполовину проснувшись, вскоре услышал какие-то встревожившие его звуки. Это пастухи вели коров с поля в отремонтированные загоны для дойки. Иэн снова погрузился в пучину, не замечая, как стемнело небо в дымовом отверстии и как позднее заглянула в него одинокая звезда.

   Прежде чем звезда успела переместиться, Иэн проснулся, мгновенно и полностью. Меч оказался у него в руке еще до того, как он приподнялся и осознал, что же разбудило его. Затем он услышал:

   — Eaorling! Eaorling!

   Что-то было не так. Северяне кричали бы «thegn», валлийцы — «pendenic», люди Элинор — «господин». Иэн энергично пнул ногой Оуэна и Джеффри, поднимая их, распахнул дверь и выскочил наружу. К нему приближались три тени. Бежавший первым все еще задыхаясь вопил «eaorling», остальные двое бормотали, перебивая друг друга, на ломаном французском что-то, из чего Иэн смог разобрать только слова «стража… предупредить» от одного и «егерь» от другого.

   — Тихо! — приказал Иэн. Мужчины приблизились, и первый упал на колени. Иэн даже в полумраке мог видеть, как дрожит его тело.

   Господин! Господин!

   — The leuedy! The leuedy! — простонал тот. Иэна обдало холодом. В Роузлинде была только одна «леди». Что-то случилось с Элинор. Неужели Джон, известный своей непредсказуемостью, прибыл в Роузлинд?

   — Возьми себя в руки, — отрывисто произнес Иэн по-английски. — Говори медленно. Расскажи мне, что случилось с госпожой.

   Элинор побывала в двух рыбачьих деревушках и осталась довольна результатами своих усилий. Старосты уверили ее, что если сами не сумеют достать любого гонца, направляющегося в Роузлинд на нанятой лодке, то обязательно засекут место, где он пристанет к берегу. И тогда в зависимости от обстановки либо попытаются взять его своими силами, либо обратятся к помощи держателя постоялого двора в городе Роузлинд или к помощи охотников. В любом случае, утверждали они, никакой гонец не доберется до замка морем.

   Элинор надеялась попасть в замок еще до наступления полной темноты. Поглощенная своими мыслями и потерявшая бдительность, ибо находилась в самом сердце своих земель, Элинор не заметила отряда, выскочившего из небольшого леска. Она продолжала двигаться им навстречу, пока те не перекрыли дорогу. Только тогда один из ее людей выкрикнул предостережение, и Элинор резко натянула поводья. Но еще не успев завершить это движение, она сообразила, в какой переплет попала. Двигавшиеся навстречу люди не могли быть ее людьми.

   — Назад! — крикнула она.

   Воины расступились, чтобы пропустить ее, и снова сомкнулись за ней, развернув лошадей. Хлестнув плетьями, они бросились галопом. Если они смогут добраться до деревни, то оставалась еще возможность сдержать атакующих, пока не подоспеет помощь. Однако надежда эта прожила лишь несколько минут. Преследователи кричали им, что они не причинят вреда, уговаривали остановиться, но сами не тратили времени на ожидание ответа. Еще не рассеялся звук команды, как один из людей Элинор вскрикнул от боли. Он несколько секунд продержался в седле, а потом упал.

   Деревня была слишком далеко. Хоть их лошади и получше, чем у преследователей, от стрел им не уйти. Точность выстрела, сразившего одного из воинов, могла быть случайной, но подобная же случайность могла убить и ее. Слишком много людей гнались за ними, чтобы иметь шанс спастись. Из двенадцати-четырнадцати стрел хотя бы одна или две обязательно попадут в кого-нибудь в такой плотной группе. Элинор могла бы, конечно, приказать своим людям рассеяться в разных направлениях, но это тоже было бесполезно. Это могло спасти ее солдат, но означало бы ее пленение. Надеяться, что преследователи могли ошибиться и погнаться не за тем, не приходилось. Еще было достаточно светло, чтобы они отличили ее наряд от одежды солдат.

   Элинор не опасалась, что над ней хотят надругаться, но горько упрекала себя в том, что забыла, что после смерти Саймона снова стала желанной добычей для претендентов на брак. Иэн мог совершенно искренне кричать, что ему не нужны ее земли, но таких Иэнов немного в этой стране в эти времена. Многие мужчины охотно обесчестили бы себя и ее, лишь бы взять под свой контроль ее владения — и Саймона тоже, поскольку Адам был еще ребенком. Очередная стрела пролетела между двух ее людей и, едва не коснувшись ее лошади, улетела далеко вперед.

   — Стой! — крикнула Элинор.

   — Госпожа… — запротестовал Седрик.

   — Они не причинят мне вреда, — уверила его Элинор. — Для их целей я нужна невредимой.

   Она развернула лошадь и не спеша выступила навстречу преследователям. Кто бы ни похищал ее, этого человека ждет очень горькое раскаяние, решила она. Но не стоит, однако, предупреждать его об этом. Элинор опустила горящий взгляд и впилась зубами в нижнюю губу, стараясь обуздать свой гнев. Она успела справиться с собой к тому времени, как ее маленький отряд был окружен.

   — Вы совершили ошибку, — спокойно произнесла она. — Ступайте своей дорогой и позвольте мне идти своей, и я не сообщу об этом инциденте моему нареченному мужу, лорду Иэну де Випону.

   Элинор сказала это не без умысла, информируя похитителей, что она бесполезна в качестве похищенной невесты. Если она уже помолвлена, церковь охотно аннулирует насильственный брак. К тому же вес этой идее могло придать имя Иэна. Любой дворянин должен знать, что Иэн де Випон близок к королю и давно служит ему. Поэтому следовало ожидать, что Джон одобряет брак между Иэном и Элинор и заставит аннулировать любой другой брачный союз. Правда, Элинор на мгновение похолодела от мелькнувшей в ее мозгу мысли, что сам похититель мог оказаться одним из прихвостней Джона.

   — Норманнская сука! — выкрикнул по-английски один из нападавших.

   — Тихо! — прошипела Элинор, когда ее люди напряглись от гнева.

   Этот возглас поставил ее в тупик, и ее ответная реакция, когда она сдержала своих людей, была инстинктивной, просто от безысходности положения. До Элинор понемногу начало доходить, что ни один слуга английского дворянина в те времена не мог бы использовать слова «норманнский» в уничижительном смысле. Все это никак не было связано с попыткой похищения невесты.

   Это были разбойники — или по крайней мере часть шайки. Чего же они хотели? Неужели они настолько безумны, чтобы желать отомстить ей за зло, причиненное другими? Элинор опустила глаза на гриву своей лошади, чтобы скрыть страх. Она надеялась, что бандиты слишком заняты разоружением охраны, чтобы заметить ее участившееся дыхание и легкую дрожь в руках. Затем напряжение исчезло в ней. Выкуп! Ну конечно, они хотели получить за нее выкуп.

   — Седрик, — сказала она, — спроси, можем ли мы вернуться назад и помочь моему раненому воину, если он еще жив.

   За гортанным вопросом Седрика последовал горячий спор, за которым Элинор следила с живым интересом, хоть и не поднимая глаз от седла, чтобы бандиты не догадались, что она понимает их. Банда разделилась на две стороны — более смелых, которые хотели вернуться к раненому солдату, и более умеренных, которые с самого начала противились ее похищению и сейчас хотели только одного — побыстрее отступить в безопасный лес. Более осторожные теперь возобладали. Весь отряд пришел в движение и направился в укрытие, чтобы их не мог заметить какой-нибудь случайный путник.

   Вскоре они остановились. Место стоянки сохраняло очевидные свидетельства недавнего проживания людей. Первым делом Элинор пообещала себе, что открутит егерю голову за то, что он просмотрел воровское гнездо в такой близости от города и замка. Через несколько минут, однако, она поняла, что это был не лагерь, а скорее просто место, где шайка останавливалась на отдых и, вероятно, поджидала новости об очередной жертве.

   Стало почти совсем темно. Элинор решила уже было, что они здесь останутся на ночь, но вскоре поняла, что это не входило в намерения разбойников. Людей Элинор бандиты заставили спешиться, сняли с них доспехи и привязали за руки и за ноги к самым жалким из своих лошадей.

   Затем разгорелся очередной спор. Осторожные хотели оставить Элинор в покое и не прикасаться к ней, даже не связывать ей запястья, предупреждая, что подобное оскорбление сделает месть неотвратимой. Они снова чуть не победили, но человек, назвавший Элинор «норманнской сукой», вдруг взорвался пламенной тирадой.

   Элинор не все уловила из его речей, но услышала достаточно, чтобы понять, что тот напоминал своим товарищам о причиненных им страданиях и призывал не предоставлять одному из их ненавистных угнетателей ни малейшей поблажки и не позволять ей уютно покачиваться на своей лошади. Это вызвало ропот протеста, однако достаточно тихий. Элинор стащили с седла. Ее люди тщетно пытались вырваться из пут, оскорбленные таким отношением.

   — Норманнская сука! — снова выкрикнул державший ее человек.

   Элинор, затаив дыхание, следила за его лицом. Его ненависть явно побеждала здравый смысл. Хотя ее мало беспокоила чистота крови, Элинор не улыбалось быть изнасилованной четырнадцатью бандитами. Но с их стороны это было бы безумием. За такие вещи за ними бы началась охота во всех уголках Англии, но, по всей видимости, с ними не было понявшего бы это предводителя. А любая мысль, подсказанная им со стороны, лишь распалила бы их. Бандит сжал Элинор сильнее.

   — Если вы причините мне вред, вас убьет ваш собственный командир, — спокойно заметила она.

   Прежде чем тот успел ответить, кто-то наиболее нервный из отряда засуетился.

   — Что-то движется, — взволнованно прошептал он. — Кто-то есть в лесу.

   Они запустили стрелы сначала в одну сторону, потом — в другую. Наступила тишина, если не считать тяжелого дыхания людей, беспокойно осматривавшихся по сторонам.

   — Поехали. Ради Бога, поехали. Возможно, из города прочесывают лес. Может быть, кто-то из ее охраны удрал и привел подмогу.

   — Если кто-то и удрал, — прорычал все тот же, самый злобный, — то не за помощью. Никто не захочет помогать нашим господам.

   — Что ни говори, а у меня был добрый господин, пока король не разорил его, — возразил другой. — Я помог бы ему, если б мог. Я предлагаю оставить эту леди здесь и сматываться.

   — Это будет еще хуже. Неужели ты думаешь, что она промедлит хоть секунду, чтобы послать по нашим следам всю свою свору из замка? Вот о чем тебе следовало бы подумать, — фыркнул третий, тщедушного сложения. — Давайте уйдем подальше в лес, убьем их всех и закопаем поглубже. Никто не узнает.

   — Дурак! Какая от этого выгода? — спросил бандит, первым предложивший похищение.

   — Наши жизни — выгода. Они даже не повесят нас за это — они нас четвертуют.

   — Они четвертуют нас так или иначе, — рассмеялся «норманнская сука». — Давайте перед тем, как похоронить ее, хотя бы попользуемся ею. Хоть такую выгоду получим. Потешиться с норманнской сукой будет немалым удовольствием. Я полагаю, их дырочки поизящнее, чем у наших женщин.

   — Свинья ты, я совсем не эту выгоду имел в виду.

   — Идиоты! Стоите тут и рассуждаете, то делать или это. Поехали, говорю. Когда уберемся отсюда подальше, тогда и потолкуем, что делать.

   Иэн не позволял себе ни единой мысли об Элинор, иначе он сошел бы с ума. Вместо этого он сосредоточился на каждом конкретном шаге, который следовало предпринять. Пастухам было приказано снова увести скот на пастбище и рассеяться так, чтобы стадо стало лишней приманкой для грабителей. Всех людей разбудили и призвали к оружию. Егерь выбился из сил. Он не мог больше бегать. Вулфу из Ли пришлось посадить его к себе на лошадь, чтобы он мог руководить подготовкой.

   Все, казалось, выполнялось в замедленном темпе, занимая миллионы лет, но Иэн не кричал на своих людей и не угрожал им. Осознать необходимость спешки значило пробить ту пелену, которая застила его мозг. Любая трещина в этой пелене как-то связала бы его с тем, что лежало за черной стеной, огораживавшей детство. И из этой щели выползло бы нечто такое, что уничтожило бы его, изменило до такой степени, что он в ответ уничтожил бы вокруг себя все и всех.

   Рука Иэна чуть дернула поводья. Серый жеребец встал на дыбы и заржал, перебирая передними ногами. У Иэна пересохло в горле, и он ухватился крепче. Ужасы, скрывавшиеся за черной стеной, подступали ближе.

   Вообще же от того момента, как Иэн понял, что сказал-ему егерь, до того, как отряд пустился в погоню, прошло от силы десять-пятнадцать минут. Гораздо больше времени заняла скачка по полям и пастбищам, которые отделяли их от леса, и в то же время гораздо меньше, чем требовалось преодолеть такое расстояние по бездорожью при безопасной езде. Иэн вел отряд галопом, и воины не отставали, ругаясь и молясь про себя, чтобы лошади не стряхнули их в темноту.

   Взошла луна. Для людей, которые напрягали глаза в блеклом свете звезд, это было почти солнце. Впереди, однако, вставала полная тьма. Иэн непонимающе смотрел на нее, поглощенный лишь терзавшими его мыслями.

   — Медленнее, хозяин, — умолял егерь. — Лес близко. Те, кого мы ищем, должно быть, ушли далеко, пока я шел пешком. Они могли услышать нас, или мы прозевали их разведчиков.

   «Близко…» Именно это слово привлекло внимание Иэна и заставило его слушать и понимать. Он натянул поводья. Конь сопротивлялся, чувствуя его учащенное дыхание и лихорадочный пыл. Жеребец снова поднялся на дыбы и брыкнул. Это было благословение. Пока Иэн боролся с лошадью, пробиравшееся в его мозг безумие немного отступило. Оседлав лошадей, отряд шагом приблизился к лесу. Внезапно почти у самого уха Иэна просвистел козодой. На некотором расстоянии к югу из тени выделилась фигура и, пригибаясь, бегом направилась к приближавшемуся отряду. Козодой свистнул еще раз.

   — Стойте, — приказал егерь. Иэн стиснул зубы и попробовал молиться.

   — Они здесь не проезжали, — произнес грубый голос, когда бегущая тень наконец добралась до них. — Либо они где-то дальше в лесу, либо остановились. Поезжайте немного южнее. Где-то в лесу Горн.

   Остановились. Если они остановились… Иэн ухватился за эту мысль, пережевывая и переваривая ее. Он повернул голову, чтобы отдать дальнейшие распоряжения Джейми Скотту, что ему нужно будет сделать, когда они настигнут банду. Люди Элинор давили на него сзади.

   — Спокойно! — скомандовал Иэн. Их сердитый ропот еще более подогревал его гнев, который он пока сдерживал.

   Они снова двинулись вперед, теперь уже не спеша, поскольку кроны деревьев закрывали лунный свет и существовала постоянная опасность быть сброшенным на землю низко нависавшими ветвями. Охотник с хриплым голосом тоже пристроился к кому-то на лошадь, время от времени издавая свист козодоя. От жутких звуков Иэну было не по себе. Каждый раз что-то вздрагивало внутри. Наконец птичий свист разбудил кого-то другого — за свистом почти мгновенно последовал крик ласки.

   Иэн подпрыгнул, но егерь удовлетворенно хмыкнул и снова приказал остановиться. Из-за деревьев выскользнул Горн, кивнув, когда козодой свистнул еще раз. Он ничего не сказал, но, убедившись, что его хорошо видно, махнул им рукой следовать за ним и побежал к югу. Иэн переместил щит на руку и отцепил от седла «утреннюю звезду». Оуэн недоуменно уставился на него. Он никогда не видел, чтобы господин прежде пользовался этим оружием, и не раз выслушивал от него, когда сам пробовал попользоваться им, что это смертоносное оружие можно брать в руки лишь при крайней необходимости. Оуэн надел щит себе на руку. Затем он услышал голос Иэна, тихий и монотонный.

   — Вы что-то сказали, господин?

   Ответа не последовало. «Утренняя звезда» зловеще покачивалась на колючей цепи, а продолжающийся поток слов был слишком неразборчив. Оуэн нервно облизал губы и плотно надел шлем поверх кольчужного капюшона. Ожидалось что-то очень плохое. Ждать оставалось недолго, что было и к лучшему, поскольку рассудок Иэна все ближе и ближе подходил к грани умопомешательства.

   Горн остановился и указал рукой вперед. Оттуда доносился слабый звук голосов — их тон указывал на то, что люди кричали, хотя расстояние делало слова неразборчивыми. Оба егеря соскочили с крупов лошадей и двинулись на запад. Иэн подал знак, и часть отряда с Джейми во главе последовала за ними.

   — Жди, — прошептал Иэн сам себе. — Жди… Жди… Не испорти все. Жди!

   Наконец просвистел козодой.

   — Вперед! — Иэн приказал негромко, но воины услышали.

   Они бросились в бой с ревом, возраставшим, пока не раздался одиночный крик тревоги. Затем все стихло.

   — Вперед! — прорычал Иэн, пришпоривая коня. Казалось, последние несколько ярдов жеребец преодолел одним прыжком. Иэн ворвался на небольшую поляну, в центре которой стояли три человека, окруженные гораздо большей группой сидевших. Все словно приросли к земле от неожиданности.

   Следующим прыжком жеребец оказался среди бандитов. Один отлетел под ударом лошадиного плеча, другой завопил, попав под кованные железом копыта. Страшный удар «утренней звезды» выплеснул мозги из головы третьего. Этот вообще не вскрикнул, но другой взвыл, когда следующий удар снес ему половину лица, и продолжал кричать, уже упав. Сцена действия полностью переменилась. Поляна наполнилась бешеным движением всадников, размахивающих оружием, и бегущих, укорачивающихся и ползущих, кричащих от боли и ужаса.

   — Бейте их! — кричал Иэн. — Бейте их! Бейте их! Он снова взмахнул «звездой», но промахнулся, когда жеребец рванулся мимо окровавленного, белого как снег существа, в мольбе протягивавшего вверх безумные руки. Выругавшись, Иэн освободил крепление щита и сбросил его с руки, затем соскочил с коня и снова, и снова, и снова бил своим чудовищным оружием. Мельком он увидел груду тел на одном краю поляны, а чуть сбоку — меньшую кучу, в которой даже при неверном свете луны виднелось платье знатной женщины.

7.

   — Иэн! Иэн! Остановись! Остановись, Иэн!

   Никакой мужской голос не мог достигнуть такой высоты тембра. Никто не мог бы звать его по имени. Как долго до него доходило, что он слышит ее? Иэн разжал руку, державшую «утреннюю звезду», позволив петле рукоятки смертоносного орудия соскользнуть с запястья. Он поднял взгляд с того месива, что лежало под его ногами. Он должен был бы испытать огромное облегчение, когда увидел Элинор, целую и невредимую. И он действительно почувствовал радость, но она была как-то странно приглушенной, словно чувства его были придавлены тяжелым грузом.

   Элинор была вся вымазана кровью, но это не поразило его. Хоть он действительно в тот момент был не способен испытать потрясение, он просто знал, что эта кровь не ее, что это брызги от искромсанных его оружием тел, которыми была усыпана вся поляна. Элинор медленно подняла руки и закрыла лицо.

   Иэн смотрел на нее, узнавая, но ничего не чувствуя. Его удивляло лишь отсутствие человеческих голосов. Только лошади топали копытами и нервно ржали, и еще был слышен тихий рыдающий звук. Иэн внимательнее посмотрел на Элинор, но нет, этот звук исходил не от нее.

   — Иэн, — ласково позвала она.

   Все это выглядело очень странно. Иэн чувствовал холод и усталость и как будто все были чужими ему. Очень странно. Он слегка повернул голову в одну сторону, потом — в другую. Его солдаты расступились настолько широко, насколько позволяла поляна. На поляне оставались лишь останки того, что прежде было людьми — наверное, людьми, сейчас уже трудно было сказать. Иэн снова посмотрел на Элинор.

   — Я потерял самообладание, — сказал он неуверенно, а потом, не сразу, вспомнил, почему. — Я думал… С тобой все в порядке? Они…

   — Я совершенно невредима. Цела и невредима. Никто не прикасался ко мне, если не считать того, что они связали мне руки и пересадили с одной лошади на другую.

   Элинор произносила слова медленно и аккуратно, голос ее был избыточно ласковым, но глаза Иэна уже смотрели вполне осмысленно, лишь слегка затененные беспокойством. Элинор опустила руки со своего лица на его плечи. Он вздохнул, вспоминая царивший тут ужас, но как нечто далекое, уже почти забытое.

   — Ты так лежала — я думал, ты умерла.

   — Нет. Эти идиоты даже не отобрали у меня нож для еды и связали запястья спереди. Я свернулась так, чтобы они не видели, как я перерезаю веревку, пока они спорили.

   — Понимаю. Что ж, слава Богу, мы прибыли вовремя. — Он снова осмотрелся кругом. Резня, конечно, казалась неоправданно жестокой, но что же здесь было не так. — Элинор, ты помнишь, сколько их было?

   — Четырнадцать, — сразу же ответила она, не сводя с него глаз.

   Он не мог понять выражения ее лица. Это тоже было очень странно, но он слишком устал, чтобы спрашивать.

   — Ладно, — ответил он. — Ты не теряешь голову.

   — А почему я должна была ее терять? Я даже не очень испугалась. — Если бы Элинор даже тряслась до самых пяток, она не призналась бы в этом. Снова расстраивать Иэна — последнее, чего ей хотелось. Она опустила одну руку с его плеча, а другой коснулась его щеки. — Тебе не следовало позволять себе так расстраиваться, — ласково произнесла она. — Если бы они были умные, то никогда не посмели бы прикоснуться ко мне. А поскольку они были столь глупы, что попытались похитить меня, тебе следовало бы знать, что я уж как-нибудь сумею не подпустить их к себе, пока ты найдешь меня.

   Иэн снова вздохнул. Он удивлялся, почему Элинор сказала, что он был расстроен. Как же он устал! Рука болела, словно он сражался целый день. Однако не могло же столько времени занять покорение четырнадцати слабо вооруженных и плохо подготовленных мужиков. Он отвернулся от Элинор и пересчитал трупы. Одиннадцать. Троих не хватало. Именно это ему казалось странным. Глаза его обежали выстроившихся кругом воинов.

   — Вы позволили троим бежать, — сурово произнес он.

   — Nae, thegnP — ответил Джейми. Он подал знак, и вперед вывели троих дрожащих несчастных.

   — Убейте их, — ровным тоном приказал Иэн.

   — Иэн, — взмолилась Элинор, положив ладонь на его руку. — Они не причинили мне вреда.

   Нет, господин!

   Он посмотрел на нее.

   — Они решились угрожать насилием знатной даме. Если бы даже они осмелились только подумать об этом, они заслуживали бы смерти. — Он резко кивнул своим солдатам и повторил властно: — Убейте их. — Элинор же он сказал: — Я просто спешу, иначе бы публично четвертовал их в городе, чтоб неповадно было другим.

   Безумие совершенно прошло, поняла Элинор, наблюдая за ним. В его приказе убить не было ни ненависти, ни каких-либо других эмоций. Это был рассудочный, взвешенный поступок. Чем больше Элинор думала об этом, тем яснее понимала, что была бы способна отдать точно такой же приказ, если бы ее и так не тошнило от уже виденного. Кроме того, она уже почти не верила, что все это могло случиться. Она не могла поверить, что группа простолюдинов осмелилась похитить высокородную даму. Такие вещи никогда не случались на ее землях прежде, и ей никогда не приходилось задумываться над тем, каким должно быть наказание за подобное преступление. Теперь же, когда пришлось задуматься, она кивнула вслед Иэну.

   — Вы правы, милорд.

   С этими словами все люди, стоявшие на поляне, словно очнулись от сна. Раздался шум голосов, и наказание было быстро приведено в исполнение. Вперед вышел Оуэн, держа в руках брошенный Иэном щит. Он протянул его своему хозяину, который изумленно уставился на него, а затем автоматическим движением надел щит на плечо. Элинор неодобрительно цокнула языком, но ничего не сказала. Оуэн наклонился и поднял с земли «утреннюю звезду», которая была до самой рукоятки заляпана кровью и кусками человеческой плоти.

   — Где Джеффри? — резко спросил Иэн. Оуэн кивнул в дальний конец поляны.

   — Его тошнит, — лаконично произнес он, и сам конвульсивно сглотнул.

   Иэн пожал плечами.

   — Скажи ему, пусть заканчивает и идет сюда. — Взгляд его упал на «утреннюю звезду, висевшую на руке Оуэна. Лицо слегка нахмурилось. — Посмотри, нельзя ли это немного почистить. А то моя лошадь взбесится.

   По непонятной Иэну причине Оуэн снова с трудом сглотнул.

   — Да, господин, — сказал он с чувством.

   — Где конь? — тут же спросил Иэн с некоторым беспокойством, вдруг осознав, что все почему-то спешились.

   — Четыре человека сражаются с ним в лесу, — произнесла Элинор. — Большая часть из этого, — она указала рукой на кучу трупов, — твоя работа, но нескольких убил конь. Каждого, кто вставал и, пытаясь ускользнуть, по ошибке бежал в его сторону, он лягал и растаптывал, превращая в мокрое место. На нем безопасно ездить, Иэн?

   — Разумеется, — ответил он, несколько удивленный. — Это дело тренировки. Он не трогает меня. Он теперь знает мой запах и успокоится, как только я окажусь в седле.

   — Тогда, может быть, лучше оседлай его, — предложила Элинор, — пока у меня не стало четырьмя воинами меньше.

   — Пусть Джеффри прикажет им привести коня, — согласился Иэн, чуть улыбаясь.

   Элинор покачала головой и взяла Иэна за руку. Увидев мольбу в ее глазах, он жестом велел Оуэну подождать и наклонился к Элинор, чтобы она могла говорить тихо.

   — Тебе стоит поговорить с мальчиком, Иэн. Его не просто тошнит, ему действительно плохо. Он видел то, для чего еще слишком молод, а твой конь доконал его.

   — Это его первый бой, Элинор. То, что его тошнит, — нормальное явление. Каждому мальчику нужно пережить первую кровь. Он должен привыкнуть.

   — Боже сохрани! — воскликнула Элинор.

   — Боже сохрани? — удивленно отозвался Иэн. — Джеффри должен был узнать, что в битвах убивают людей. Тринадцать лет — не слишком юный возраст, чтобы видеть смерть.

   — Он слишком молод, чтобы видеть своего хозяина, охваченного безумием.

   — Безумием? Меня? — Глаза Иэна уперлись в покрытую кровью и плотью «утреннюю звезду», а потом опустились на собственное тело.

* * *

   Он был полностью залит кровью, руки вымазаны ею выше локтей, плащ от засохшей крови затвердел, как не выдубленная кожа.

   — Боже милостивый, — тихо произнес он, — неудивительно, что ты сказала, что мне не следует позволять себе слишком расстраиваться. — Он повернулся к своему оруженосцу. — Оуэн, я действовал как-нибудь необычно?

   — Господин, я никогда не видел ничего подобного. Из одиннадцати бандитов вы уложили восьмерых. А лошадь помогала вам, растаптывая всех, кто поднимался.

   — Не тогда, — нетерпеливо произнес Иэн, — до боя. Может быть, я не отдавал всех приказов, которые были необходимы?

   — О нет, милорд.

   Иэн удовлетворенно кивнул.

   — Мне тоже кажется, что я вел себя, как обычно. Остальное не важно. Приведи Джеффри ко мне. Прикажи также, чтобы тела были привязаны к худшим лошадям. Когда доберемся до ближайшей фермы, сложим их в телегу.

   — Иэн, — тихо сказала Элинор, когда оруженосец ушел. — Это все не так уж важно. Но ты отбросил свой щит. Теперь-то ничего, но в настоящем бою…

   — Я никогда не теряю рассудок в обычном бою, — сухо ответил он. — С чего бы? Я не испытываю к своему противнику в бою ни ненависти, ни страха. — Он протянул руку, но, увидев кровь на ней, не посмел прикоснуться к Элинор. Внезапно чувства вернулись к нему, и ему пришлось напрячь тело, чтобы не задрожать, как лист, чтобы удержаться от желания прижать к себе Элинор и зарыдать над ней. — Разве ты не понимаешь? Это все потому…

   — Господин?

   Дрожащий шепот предотвратил слова, готовые сорваться с губ Иэна. Приступ ярости сменился облегчением. Элинор опять была собой — теплой, заботливой с ним, дружелюбной. Он чуть снова не оттолкнул ее от себя, заговорив о любви. Какой же он идиот, неужели он никогда не поумнеет? Он повернулся к Джеффри. Мальчик не съежился от страха, но глаза его тревожно расширились. Иэн улыбнулся ему.

   — Ты знаешь, Джеффри, я был очень доволен, когда ты решил остаться с отрядом, потому что считал, что пора тебя приучать к крови. Правда, я не ожидал, что будет… гм… столько крови.

   Тревога во взгляде Джеффри заметно рассеялась, когда он проникся спокойным голосом и взвешенными словами Иэна. Стоявшее перед его глазами видение безумца, молотящего уже мертвые тела в красное месиво, потускнело. Джеффри увидел, как его хозяин поморщился с отвращением, глядя на свою окровавленную ладонь. Крови было так много, что она просочилась через кожаную рукавицу.

   — Ты не должен огорчаться, что почувствовал себя плохо, — продолжал Иэн. — Я не хочу говорить тебе, сколько раз у меня самого выворачивало кишки после боя, и Оуэн точно так же чувствует себя. Это обычное дело. Никто не упрекнет тебя за это, не станет хуже к тебе относиться.

   Элинор незаметно отошла. Мальчик не нуждался в ней, и ему легче будет разговаривать с Иэном наедине. Иэн был, конечно, прекрасным господином для своих оруженосцев. Жаль, что Адам не мог остаться с ним. Это было совершенно невозможно, подумала Элинор. Даже если бы она не собиралась стать женой Иэна, он не мог стать господином ее сына. Он слишком любил Адама, слишком привык считать его «малышом», чтобы быть его наставником в пору возмужания. Иэн либо слишком оберегал бы своего «милого ребенка», либо, пытаясь избежать этой западни, бросился бы в другую крайность, подвергая Адама слишком большой опасности.

   —Он мог по справедливости судить, что нужно делать Джеффри или Оуэну, потому что они не были его «детьми». Ему никогда не приходилось брать их на руки, или получать их влажные детские поцелуи, или направлять их первые шаткие шаги. Иэн знал Джеффри и Оуэна только как юных мужчин, приближающихся к зрелому возрасту. Элинор чуть отвернулась, делая вид, что внимание ее отвлечено чем-то другим, но слух был направлен на тех, кого она только что оставила.

   — Я испугался, господин, — едва слышно произнес Джеффри.

   «Хороший мальчик», — подумала Элинор. Слова выходили из него с трудом, словно он вытягивал их клещами, но он все же признавался в том, что считал, вероятно, самым страшным грехом и позором.

   — Но ты же не убежал, — с ударением произнес Иэн. — Когда ты будешь более уверенно владеть оружием, это чувство уменьшится. И даже если это не так, когда ты исполняешь свой долг, не имеет значения, что у тебя внутри. Например, мой долг инструктировать моих людей и расставлять их по местам, чтобы они выполняли задачу с наименьшими потерями. Обычно благодаря долгой практике это для меня легко. Сегодня я был так зол на эту мразь, которая осмелилась… — Его голос сорвался. — Я хочу сказать, Джеффри, что мне не очень-то хотелось объяснять тебе, куда ехать, или приказывать Джейми приглядывать за тобой, или приказывать солдатам окружать поляну, прежде чем атаковать. Единственное, чего я хотел — это схватиться с теми, кто бросил мне вызов. Однако если бы я не исполнил свой долг, если бы я поступил так, как мне хотелось в душе, многие мерзавцы ускользнули бы.

   Мальчик сдержанно кивнул, все еще не способный переварить то, что ему пришлось видеть. Иэн снова улыбнулся.

   — Обычно, конечно, такая проблема не возникает. Если я призван на войну королем или даже если я защищаю свои собственные земли, у меня нет причин злиться на тех, кто сражается против меня. Или по крайней мере, — губы Иэна скривились, — злиться до такой степени. — Он указал рукой на бойню, устроенную на поляне.

   В глазах Джеффри появился интерес, и щеки его порозовели. Иэн решил, что шок, поразивший мальчика, большей частью преодолен и что время и следующая битва, которая, без сомнения, уже не будет столь кровавой, завершат процесс приучения его к насильственной смерти.

   Громкий треск в кустах, к которому Иэн прислушивался вполуха, пока утешал Джеффри, материализовался в серого жеребца, которого провели через лес кругом и вывели на поляну сзади, так как никто не решался провести его мимо мертвых тел. Иэн взглянул на лошадь и едва сам не задрожал.

   Кровь засохла на ногах боевого коня до коленных сухожилий, кровью были забрызганы его живот, грудь и даже морда. Двое воинов тянули его за поводья, поближе к удилам, а двое других — за упряжь. Несмотря на всю массу, державшую его, конь сопротивлялся, пытаясь встать на дыбы и укусить. Рубцы на лопатках и шее свидетельствовали о том, что его кто-то бил палкой или плашмя мечом.

   Иэн открыл было рот, чтобы спросить, кто позволил себе такую жестокость, но промолчал. Без сомнения, другого способа укротить лошадь не было. Жестокость совершил прежде всего он сам, оставив бедное бессловесное создание на произвол судьбы. Приученная реагировать на запах крови с яростью вместо обычного в такой ситуации страха, лошадь взбесилась, когда ею перестали управлять.

   Иэн взял в руку поводья и вскочил в седло. Как только его ноги попали в стремена, воины отпустили голову лошади и отбежали на безопасное расстояние. Но в этом, как и предсказывал Иэн, необходимости не было. Теперь, когда вместе с солидным весом на спине и ровным натяжением удил лошадь почувствовала силу хозяина, она совершенно успокоилась. У Иэна вырвалось раздраженное восклицание. В своих заботах о лошади он совсем забыл про Элинор. Повернувшись, чтобы извиниться за то, что не помог ей взобраться на коня, он увидел, что она уже сидит в седле.

   Как мило с ее стороны, сказал себе Иэн, что она избавила его от неловкого положения, но где-то в глубине души возникло неприятное подозрение, что Элинор сама не хотела привлекать его внимания к себе. И в некоторой степени это было действительно так. Теперь, когда жар битвы остался позади, Элинор знала, что он непременно начнет размышлять, каким образом она оказалась в столь уязвимой для похищения ситуации, защищенная лишь немногочисленным и плохо вооруженным отрядом.

   Элинор требовалось некоторое время, чтобы решить, что говорить ему, поскольку она вовсе не собиралась раскрывать Иэну свои истинные цели. Иэн, как и Саймон, окажись он на его месте, не одобрил бы, конечно, идею задержать, а возможно, и убить посланца короля. Поэтому ей нужно не только придумать причину своего отъезда из замка в столь поздний час и почти без охраны, но и объяснить, чем вокруг занимается такое количество егерей, если охота не планируется.

   Последнее оправдать оказалось нетрудно, как только изворотливый ум Элинор сконцентрировался. Охотники просто выслеживали дичь для предстоящей во время свадебных торжеств охоты. Животных заманивают поближе, оставляя для них корм. Чем она сама занималась, покинув стены замка, объяснить было сложнее. Мозг Элинор продолжал перерабатывать все возможные варианты оправданий, пока воины собирали тела убитых и по дороге к замку.

   У Элинор оказалось больше времени подумать, чем она ожидала, потому что Иэну самому нужно было привеси свои мысли в порядок. Безусловно, теперь уже было слишком поздно надеяться схватить грабителей этой ночью.

   Когда у Иэна наконец появилось время обратить внимание на Элинор, она отвлекла его от пугавшей ее темы, упомянув о раненном похитителями воине. Иэн послал двоих на поиски. Затем Элинор ловко ввернула, какая, дескать, удача, что вокруг много ее охотников. Это, в свою очередь, привело беседу к свадебным торжествам и самой свадьбе.

   Элинор нравилось, с какой охотой Иэн включился в обсуждение этой темы. Ей только хотелось бы, чтобы его интерес был более личным и менее практическим — он говорил главным образом о гостях, которых следовало пригласить, — но напомнила себе, что было бы неблагодарностью смотреть дареному коню в зубы.

   Иэн задал вопрос, которого она боялась, только когда был уже готов влезть в ванну, чтобы отмыться от крови. Сначала он сказал что-то насчет паразитов, которыми заразился, а когда Элинор повернулась, чтобы велеть служанке принести бальзам от вшей, он тихо произнес:

   — Останься, Элинор.

   Элинор отдала распоряжение служанке и вернулась, радуясь, что красноватый свет факелов скрывал румянец, выступивший на ее щеках. Последнее, что Иэн сказал перед упоминанием о вшах, было то, что нужно до последних деталей прояснить условия брачного договора. Она надеялась, что его мысли вернулись к договору — и, может быть, он скажет что-нибудь другое, не совсем деловое. Неужели гнев и ярость, превратившие его в настоящего безумца, когда ее жизнь оказалась под угрозой, могли быть связаны только с его долгом по отношению к «жене Саймона»? Возможно ли, чтобы чувство долга порождало такую ярость? Наверняка в нем был и страх — хотя бы немножко! — за Элинор.

   — Мне только пришло в голову, — резко произнес Иэн, — что мой единственный, возможно, шанс захватить грабителей врасплох был погублен этой небольшой экскурсией в лес, которую ты предприняла. Что ты делала вне дома вечером? В сопровождении всего пятерых воинов?

   Разочарование, которое испытала Элинор, было как пощечина. Элинор уже почти забыла, что Иэн должен задать этот вопрос. Влекомая собственным желанием, она подсознательно готовилась услышать слова любви. Обнаженный Иэн, тускло освещенная спальня, поздний час, благополучное завершение кровавого испытания — все это наводило на нежные слова, даже объятия, тем более после разговора о свадьбе. И Элинор, не успев подумать, выплеснула всю свою обиду.

   — Мои интересы могут показаться тебе пустяком, — ледяным тоном произнесла она. — Прости, если я расстроила твои планы. Прости меня также за мою беспечность, но раньше преступники никогда не появлялись в такой близости от замка или от берега. Я полагала, что буду в безопасности. Тебе не нужно больше об этом думать. В другой раз я не попадусь.

   — Что ты говоришь? Я только что убил четырнадцать человек. И ты не позволишь мне узнать, почему? — распалился Иэн.

   — Ты сам сказал, что убил их потому, что они угрожали мне. — Брови Элинор презрительно приподнялись. — Я не поняла, что это была лишь вежливая отговорка и что тебе нужна более достойная причина. Прости меня, если так. Я не могу предложить тебе ничего лучшего. Хотя я просила помиловать ту троицу.

   — Элинор, — взмолился Иэн, — что ты делала вне стен замка с охраной из пяти человек, когда уже надвигалась ночь?!!

   — Я занималась своими делами, воспользовавшись половиной из тех воинов, что ты оставил мне, и собиралась вернуться засветло, — ответила она, смягчив тон вслед за ним.

   — Когда я задаю вопрос, — вспыхнул Иэн, шагнув к ней, — я ожидаю, что на него ответят.

   Элинор выхватила нож. Она держала его близко к телу, опасно приподняв острие, как опытный охотник, а не размахивая им в вытянутой руке, как свойственно истеричным женщинам.

   — А когда я не могу решиться отвечать на вопрос, который задает мне мой муж, он может быть уверен, что ответ не затрагивает его чести или интересов. Это было мое личное дело, и я хочу, чтобы оно оставалось таковым.

   Иэн изумленно разглядывал нож в руке Элинор.

   — Убери это, — сказал он почти шепотом. — Убери его сейчас же и больше никогда не направляй на меня или тебе придется убить меня, чтобы удержать от того, чтобы я проучил тебя.

   — Я не одна из твоих беспомощных любовниц, Иэн! — парировала Элинор. — Я не позволю вымещать на себе плохое настроение!

   — Я не прикоснусь к тебе, клянусь честью, если ты положишь нож. Если же нет…

   — Не угрожай мне — взвизгнула Элинор. — Я не игрушка, чтобы обращаться со мной в зависимости от настроения. Я Элинор, леди Роузлинд!

   Иэн сделал еще один шаг к ней, поднимая сжатую в кулак правую руку, в то время как левая, открытая, была готова выхватить нож. Когда глаза его перебегали с лица Элинор на оружие, которое она держала, в поле его зрения оказались собственные окровавленные руки. Он вдруг со стоном вздохнул, опустил руки и поспешно отступил.

   — Убирайся! — выдохнул он. — Уйди от меня, пока я не обидел тебя против воли и против чести.

   Слова его звучали угрожающе, но выражение лица и тон говорили обратное. Элинор сразу ощутила интонацию страха и мольбы, хотя и не поняла причину. Она живо припомнила того безумца — и была уверена, что Иэн думает о том же. Как ни была разгневана Элинор, рассудок был при ней, и она решила больше не испытывать нервы Иэна этой ночью. Утром, когда он остынет от жара прошедшей битвы, они спокойно обсудят все. Элинор вложила нож в ножны и вышла из комнаты.

   Иэн долго стоял, прикованный к месту, не сводя глаз с того места, где стояла Элинор.

   — Мегера, — бормотал он. — Что я такого сказал, что она кинулась на меня? Что я сказал? — Затем он грубо выругался и опустил глаза, на себя, словно нуждаясь в подтверждении чувства, которое охватило его. Страсть, которую Элинор в своей ослепительной ярости пробудила в нем, была столь сильна, что Иэн огляделся в поисках служанки, в которую он мог бы излить свою похоть.

   Комната была пуста. Спрятались не только девушки, но и оруженосец Иэна. Он мог позвать Джеффри, но даже в своем нынешнем состоянии Иэн понимал, что нехорошо посылать целомудренного мальчика за женщиной для хозяина. Вступать в связь со служанкой в доме нареченной жены выглядело бы дурным тоном и послужило бы плохим примером. Отвратительно матерясь, Иэн влез в ванну и начал мыться.

   Служанки незаметно от воюющих сторон выскочили из комнаты при первых же признаках враждебности, задолго до того, как Элинор вытащила нож. Наученные долгим опытом, они утащили за собой и испуганного оруженосца. Они были привычны к семейным ссорам. Элинор и Саймон крепко любили друг друга, но брак их протекал далеко не безоблачно. До того как Саймон заболел, стычки случались часто, и большей частью основанные на очень похожей почве. Хозяйка покидала замок в одиночку — хозяин требовал объяснений — хозяйка отказывалась — начинался обмен любезностями, а иногда, хотя редко, даже ударами. Затем неминуемо восстанавливался мир, чаще всего в постели. В любом случае прислуге было ясно, что ни ссоры, ни примирения не требуют их участия.

   Оказавшись в своей спальне, Элинор сорвала с себя одежду и не глядя швырнула ее в сторону стула, нимало не заботясь, что промахнулась. Она была все еще в таком гневе, что не замечала отсутствия служанок. Бросившись на кровать, она не переставала бормотать:

   — Он собирается жениться по расчету, не так ли? Возможно, женившись на мне, он не сочтет свой брак таким уж выгодным!

   Она собиралась полежать без сна и обдумать требования, с которыми Иэну придется согласиться, прежде чем она сделает еще хоть шаг к их браку. Он должен понять, что она намерена сохранять независимость. Одно дело — сдаться мужчине по любви. Мужская гордость — вещь деликатная, и любящая женщина не должна уязвлять ее. Деловые же отношения — нечто совершенно иное. Деловым партнерам нечего беспокоиться о гордости друг друга, достаточно быть вежливыми и честными.

   Сегодня был самый долгий день за многие месяцы, с избытком наполненный физической активностью и сильными эмоциями, и, хотя последняя мысль пробудила в мозгу Элинор огонек сомнения, глаза ее закрылись. Погружаясь в сон, она подумала, что не была ни слишком вежливой, ни слишком честной. Возможно, виноват не один Иэн.

   Это был ее первый глубокий сон после смерти Саймона, свободный от гложущей боли, которую вызывало отсутствие в постели его большого, сильного, теплого тела. Чуть позже она пошевелилась и протянула руку, но глаза, снившиеся ей, не были голубыми и нежными — они были жаркими, словно уголья, и черными, как и шелковистые кудри, обрамлявшие лицо их обладателя.

   Теплая вода успокаивала. Пока Иэн мылся, бешеный ураган в его мозгу затих. Вспышка гнева Элинор не могла быть вызвана тем, что он сказал, скорее — как он говорил. В его тоне звучал упрек, он обвинил Элинор во всем, что произошло. Какая-то вина лежит и на ней, конечно, но, по сути дела, очень небольшая. Он сам уверял ее, что бандиты не появлялись вблизи замка, а засели за пределами ее земель. Чего же ей опасаться в такой близости от своего убежища? Местные жители очень любили ее, и, разумеется, встреча с ними не требовала охраны. Иэн уже жалел, что, не разбираясь, приказал убить тех последних троих. Следовало их хотя бы для начала допросить. Может быть, они были частью какой-то большой банды? Не собирались ли они как раз и присоединиться к остальным? Было ли похищение Элинор их изначальной целью?

   Когда в его мысли вернулось ее имя, внутренняя дрожь охватила Иэна. «Боже, Боже, что же мне делать?!» Он был так уверен, что, убедившись в ее расположенности стать его женой, освободится от сомнений и желаний, мучивших его. А они вместо того лишь усилились. Все, что было связано с Элинор, выталкивало его за пределы рассудка. За всю минувшую жизнь ничто прежде не приводило его в такое кровожадное безумие, хотя он участвовал во многих страшных битвах. Как он мог так потерять голову и не сообразить, что просто необходимо было допросить тех людей? Возможно, они как раз и привели бы его в искомый разбойничий лагерь.

   Но даже теперь, когда мозг упрекал его за упущенную возможность, кровь опять начала закипать. Даже если бы эти люди ожили, он знал, что убил бы их снова. Они обращались с Элинор, словно она была простолюдинкой. Кто-то даже предлагал «попользоваться» ею. Егерь, поджидавший в кустах, чтобы узнать, в какую сторону они направятся, слышал это и доложил ему. Иэн посмотрел на свои руки. Он раздавил кусок мыла, которое держал, в мягкую массу. Плохо, конечно, что он вспылил, на он просто не мог больше сдерживать себя в присутствии Элинор. Создавалось впечатление, что он вообще не мог уже разговаривать с ней без того, чтобы не упрекать ее или не ссориться. Еще одна такая сцена, и она отвергнет его.

   Иэн вылез из ванны и позвал Джеффри.

   — Вытри мне спину, — сказал он прибежавшему мальчику. — Только аккуратно — там еще раны не зажили. А потом найдешь мне какую-нибудь одежду. Доспехи я надену свои. Они здесь, на сундуке. Хватит! Хватит! Возьми этот горшочек с мазью и намажь спину. Осторожно! Теперь вот эту повязку вокруг. Остальное я сделаю сам. Подай мне одежду и иди одевайся сам. Потом буди людей и прикажи седлать коней — мне второго серого жеребца. Поторопись!

   Спотыкаясь от усталости, Джеффри нашел в одном из сундуков рубашку и одеваемую поверх доспехов робу, в другом — штаны. Слезы подступили к его глазам, когда он никак не смог отыскать подвязки, но наконец его шарящие руки запутались в них. Уже полуодетый, Иэн вырвал из рук мальчика подвязки и толкнул его к двери. Джеффри подхватил свой плащ, благодаря Господа, что ожидал чего-то подобного и не разделся полностью на ночь. Он сможет вернуться за своими доспехами, пока будут седлать лошадей. Если Богородица будет милостива, его хозяин к тому времени покинет комнату.

   Оуэн мог бы попытаться урезонить Иэна. Джейми Скотт мог бы назвать безумием то, что он собирается без причины поднимать и посреди ночи вести куда-то уставших людей. Валлийцы могли бы потребовать надбавки за утроенные проблемы, порождаемые его поспешными и необдуманными решениями. Но никто из находившихся в распоряжении Иэна в данный момент не решился ни на что, кроме безоговорочного подчинения. Кровавое месиво, которое хозяин учинил несколько часов назад, было слишком свежо в их памяти. Даже сторожа опускной решетки и подъемного моста уже слышали о том побоище. Старики и покрытые шрамами ветераны, они подняли решетку и опустили мост без всяких возражений.

* * *

   Утром Элинор провалялась в постели несколько дольше обычного. Мысли ее переключались от сна, где ей привиделся Иэн, на ссору с ним и обратно. Им нужно помириться, но как? Она лежала не шевелясь, подавляя в себе желание просто побежать к нему в комнату и попросить у него прощения, как она поступила бы с Саймоном. Вне ее поля зрения в ожидании, когда хозяйка проснется, стояла служанка Гертруда, в отчаянии ломая руки. Ей следует сообщить Элинор, что Иэн уехал. Не сказать — навлечь немедленное и болезненное возмездие, но это будет ужасный день для них всех. Если хозяйке не удастся выместить свою горечь на ком следовало, она не преминет отыграться на каждом, кто окажется под рукой.

   Хотя все началось ужасно, день оказался не таким плохим, как боялась Гертруда. Первоначальная реакция хозяйки была достаточно грозной, но когда Элинор допросила всех, кто наблюдал отъезд нового господина, и осмотрела его комнату, гнев ее поутих. Она ненадолго уселась за вышивание — как сидела неделями после смерти старого лорда, — не работая, а лишь глядя в пространство. На сей раз, однако, это долго не продолжалось. Немного посидев, она взяла иголку и принялась работать с большой ловкостью. Наконец она все-таки поднялась и пошла искать отца Френсиса. С этого момента в доме воцарился мир. Леди Элинор заперлась в комнате наедине со священником.

   После того как Иэн свернулся на грязном тюфяке в крестьянской хижине, Оуэн потянул Джеффри за рукав, и мальчики вышли за дверь. Сначала Джеффри пытался сопротивляться, боясь, что господин захочет чего-нибудь, а его не окажется на месте. Он был так изможден и напуган, что далеко не сразу сообразил, что Иэн уснул почти сразу, как лег. Это казалось таким же невероятным, как и все остальное в этот совершенно невероятный день.

   — Что произошло? — шепотом спросил Оуэн. — Он все еще безумствует? Я готов был биться об заклад, что все миновало. Мне казалось, что он едва не падал с лошади от усталости, когда мы расстались.

   — Я не знаю, — ответил Джеффри дрожащим голосом, едва не плача. — Он был совершенно спокоен всю дорогу до замка, по крайней мере, разговаривал с леди Элинор очень любезно. Когда мы въехали в город, он оставил там… тела убитых, распорядившись, чтобы их выставили у ворот и глашатаи разъяснили всем, что они совершили и какое понесли наказание. Потом мы приехали в замок, и госпожа позвала его принять ванну. Они говорили о приглашениях на свадьбу и брачном контракте. Потом он рассказал ей про эту хижину, и какая здесь грязь и паразиты, и попросил почистить его от них, и она послала служанку за чем-то, и… и… — дальше я не знаю! Они вдруг начали кричать друг на друга. Я не знаю, почему, а служанки выбежали из комнаты и меня увели за собой. Я…

   — Господи и все святые! Это женщина! — воскликнул Оуэн.

   — Это потому, что она красивая, — зарыдал Джеффри.

   — Частично поэтому, — согласился Оуэн. — Но ему приходилось иметь дело с еще лучшими, но они никогда не трогали его. Разница в том, что он любит ее — и любит давно, я думаю. Да, да, должно быть, так. Он очень изменился, стал вспыльчивым — чего раньше за ним не наблюдалось — с тех пор, как получил известие о смерти сэра Саймона. Я думал, что он горюет по своему другу и господину, но это, оказывается, все было связано с этой женщиной. Я думаю, он хотел ее и боялся, что будет бесчестием взять жену своего старого господина.

   Джеффри снова всхлипнул, и Оуэн, поморщившись, покачал головой.

   — Прибереги свои слезы. В ближайшие дни у тебя будет много причин поплакать. Служить влюбленному — все равно что дьяволу, — заметил Оуэн с высоты своего на два года жизни превосходящего опыта.

8.

   Страдание тоже познается в сравнении. Служанки Элинор, которые долго проклинали угрюмость их хозяйки, ложившуюся тяжелым бременем на их души, теперь имели причину вспоминать те времена с умилением. После завершения долгого разговора с отцом Френсисом хозяйка бросилась в кипучую деятельность. Все, что ни делалось, однако, творилось совершенно бестолково. Шлепки и площадная брань перебрасывали прислугу с одной работы на другую целых три бесконечных дня.

   Люди, служившие Иэну, в эти дни пережили подобный же опыт. Поначалу они думали, что плохое настроение господина вызвано их неспособностью поймать преступников. Произошли две небольшие стычки, но грабители поспешно убрались, как только поняли, что фермы, на которые они напали, защищают воины, а не крепостные с мотыгами. Люди Иэна преследовали их лишь до границы владений Элинор, согласно полученным распоряжениям, и были весьма довольны результатами своих усилии, поскольку злоумышленникам не удалось унести ни одной курицы, ни мешка муки, никакого другого добра.

   Неудовольствие Иэна очень смутило их, но лишь немногие наконец сумели заглянуть дальше своего носа, чтобы объяснить остальным, что господин желает уничтожить саму банду. Пока это не произойдет, они будут сидеть здесь, на границе, хоть целую вечность. Даже если грабители ушли куда-то на время, они вернутся, как только обнаружат, что земли Роузлинда снова остались без охраны. Учитывая это, казалось резонным, что лорд Иэн будет проявлять нетерпение, пока не вернутся валлийцы с новостями о расположении лагеря разбойников.

   Валлийцы предстали перед Иэном на второй вечер после его возвращения и были встречены раздраженным вопросом, где они так долго пропадали. Привыкший к нетерпеливым и несдержанным хозяевам, их толмач спокойно ответил, что лес большой и они полагали, что хозяину интересно будет узнать, где находятся пути к отступлению и запасные убежища, а также кто из лесников осведомлен о присутствии в лесу банды.

   То, что этот достойный отпор не развеял дурное расположение духа хозяина, не удивило валлийцев — но то, что он даже не выказал удовольствия от их детального отчета, который давал ему возможность захватить бандитов врасплох, когда он сам пожелает, заставило их недоуменно покачать головами.

   Наутро третьего дня люди старались по возможности не попадаться на пути у Иэна. Поскольку Оуэн и Джеффри помалкивали, как приличествовало их статусу, который запрещал пустую болтовню с простолюдинами, черное настроение Иэна для остальных оставалось необъяснимым и потому наводило на них страх. Оуэн не боялся и не удивлялся, но слишком чувствительная гордость юноши заставляла его вспыхивать с негодованием, когда ему доставались незаслуженные тумаки, или злобная брань. Он тоже старался избегать общения с хозяином. Один только Джеффри, который первоначально был самым боязливым, находил удовольствие задерживаться в компании Иэна.

   Это было не потому, что Иэн обращался с ним любезнее, чем с остальными. Будучи менее увертливым, чем Оуэн, он не раз получал прямые удары, не говоря уже о многочисленных эпитетах вроде «неповоротливый болван», «осел» и «червяк ползучий», которые ему приходилось выслушивать гораздо чаще, чем другим. Джеффри, однако, подобные эпитеты не расстраивали. Поначалу это было связано с чувством какого-то родства с болью Иэна.

   Прекрасная леди Элинор действительно не была жестокой к самому Джеффри — взамен она была жестокой к его господину. С течением времени тем не менее настроение Иэна стало совершенно безразлично Джеффри, поскольку никак не задевало его. Он и прежде никогда не обижался на синяк или два и теперь понимал, что оскорбления, сыпавшиеся из уст Иэна, имели причиной скорее его хандру, нежели какие-то недостатки в самом Джеффри. К тому же эти оскорбления никогда даже не приближались к тем предметам, к которым Джеффри был особо чувствителен.

   Пугливое и смущенное поклонение человеку, который вытащил его из ада, который всегда был добр и справедлив к нему, переросло в душе Джеффри в глубокую и верную любовь. Прежде было невозможно проверить эту привязанность, когда он еще не видел господина по-настоящему вне себя. Вспышки гнева, случавшиеся с Иэном, которые описывал Оуэн, казались Джеффри слишком поверхностными, чтобы дать представление об истинном характере господина. Кроме того, во Франции поблизости был его отец, и Джеффри опасался, что отношение Иэна к нему смягчается желанием произвести хорошее впечатление на Солсбери. Теперь, увидев Иэна во всей красе, Джеффри понял, что может доверять ему. Поэтому, когда из замка Роузлинд прибыл гонец, именно Джеффри привел его к Иэну.

   Он обнаружил своего господина сидевшим на табурете с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене хижины. Джеффри на мгновение замешкался. Он знал, что Иэн плохо спал, и не решался разбудить его.

   — Да, что там? — взревел Иэн, не открывая глаз.

   — Гонец из Роузлинда, господин. Глаза Иэна широко раскрылись. Джеффри с сочувствием наблюдал, как побледнело его лицо.

   — Ну и? — отрывисто бросил Иэн.

   Гонец открыл седельную сумку, которую держал на плече, и вытащил оттуда большой пакет свернутых в трубки документов. Краска вернулась на лицо Иэна, когда он развернул сначала один свиток, потом еще один. Брачные договоры! Беглый просмотр показал, что это было пять копий одного и того же. Пять! Элинор все предусмотрела. Один — для нее, один — для него, один — в местную церковь, один — в архив епископа и один — королю. Он посмотрел на густо исписанные листы, и слабая улыбка — первая за три дня — скривила его губы. Некоторое время нужно было, чтобы собраться, и ничуть не меньше времени — сделать пять копий. Значит, она, вероятно, приступила почти сразу после его поспешного отъезда из Роузлинда.

   — Что сказала твоя хозяйка? — спросил Иэн.

   — Доставить срочно, господин, что я и сделал, а потом следовать вашим приказам.

   — Это все?

   — Да, господин.

   — Ничего другого не было? Никакого письма?

   — Все, что мне было передано, вы получили, милорд. Иэн понимал, что это был, конечно, глупый вопрос. Разумеется гонец отдал бы ему все сразу. Значит, Элинор еще сердится. Иэн посмотрел на документы, не решаясь начать читать. Если она хочет избавиться от него, то могла вписать такие условия, какие он не сможет принять. А его отказ подписать будет воспринят как формальный отказ от женитьбы.

   — Передохни немного, — сказал он гонцу. — Тебе придется скоро опять ехать.

   «Ведьма», — подумал Иэн, сообразив, что она приперла его рогатиной. Вспышка гнева, решимость побить ее в ее же игре и все же сохранить эту мегеру для себя заставили его обратиться к чтению. Он быстро пробежал глазами документ, рассчитывая, что попытка заставить его уклониться от своего предложения выявится мгновенно. Однако ничего подобного не было. Чувство, что он, возможно, был несправедлив, подогреваемое страхом, что Элинор согласна выйти за него, но намерена как-то связать ему руки, побудило его перечитать все сначала, на этот раз очень внимательно, каждое слово.

   Перечитав контракт во второй раз, Иэн опять переставил табурет к стене и беззвучно присвистнул. «Ну и ведьма», — снова подумал он, но теперь уже с любовным восхищением. Она слишком горда, чтобы просить прощения, и именно поэтому не написала ему письмо и не передала весточку. Этот договор был лучшим извинением, какое он мог получить. «И я более чем доволен», — решил он про себя. В конце концов, если бы Элинор сказала ему, что сожалеет о своей выходке, ему пришлось бы ответить, что это он должен извиняться за то, что спровоцировал ее. А подобный обмен любезностями мог привести к большим уступкам с его стороны, чем с ее.

   Иэн стыдился, что недооценил Элинор. Когда все страхи улеглись, он должен был признать, что она не из тех, кто пользуется увертками. Она восстала бы на него с ножом в руке, если бы потребовалось, и сражалась бы лицом к лицу за то, к чему стремилась. Однако он был слишком доволен результатом, чтобы усовещивать себя. Он взглянул на Джеффри, который не получал приказа уйти и потому стоял, терпеливо дожидаясь распоряжений. Иэн улыбнулся ему.

   — Никогда не пытайся спорить с женщиной, — назидательно сказал он. — Она все равно одолеет тебя. И что хуже всего, — добавил он со смехом, — ты будешь только рад этому.

   — Господин? — с сомнением спросил Джеффри. Иэн снова рассмеялся.

   — Тебе нужно еще несколько лет, прежде чем тебя начнет это беспокоить. А теперь иди и принеси мне перо и чернила — у управляющего должны быть — и поищи, нет ли человека, который знает дорогу в Винчестер и тамошнюю местность… Ах, да, еще лист пергамента, а потом пришлешь ко мне гонца.

* * *

   Разумом Элинор понимала, что Иэн должен подписать договор. Это был честный документ, следовавший его собственным предложениям. У него нет причин не подписывать. Но на сердце у нее скребли кошки. Каждый раз, когда она начинала готовиться к свадьбе, будь это размышления над тем, какое платье сшить, или переговоры о необходимых для приема гостей поставках продуктов, ее охватывали приступы сомнений. Она знала и доверяла Иэну как другу, однако не имела ни малейшего представления, каков он в более глубоких личных отношениях.

   Саймон любил ее, более чем любил — молился на нее, — и Элинор знала, что всегда могла вести себя с ним по своему разумению. В ее отношениях с Иэном такой уверенности не было. Наверное, она успела уже продемонстрировать ему все свои самые худшие черты характера и в очень неудачное время. И вполне вероятно, что он захочет иметь какие-то гарантии, что она станет послушной женой, а не сварливой мегерой, какой себя явила.

   Вполне возможно также, что он захочет наказать ее, оставив все в подвешенном состоянии. Когда она зайдет достаточно далеко в подготовке к свадьбе и приглашении гостей, он сможет добавить к контракту какие-то ущемляющие ее права пункты, рассчитывая, что она не посмеет отказаться, дабы спасти себя от позора отмененной свадьбы.

   Элинор отправила гонца к Иэну сразу после заутрени. Весь день она наблюдала за солнцем, то прятавшимся в облаках, то снова расцветавшим. Она знала, как много времени занимает дорога до фермы, где обосновался Иэн. Она знала, сколько времени займет у него подписание пяти документов. Она знала, как долго гонец будет возвращаться обратно. Все это время давно миновало. Элинор заперлась в спальне, чтобы обдумать, что делать дальше, и чтобы ненароком не убить кого-нибудь, кто мог попасться ей на глаза.

   Когда гонец вернулся, она обозвала себя, конечно же, дурой, сообразив наконец, что ее тщательные расчеты не оставили Иэну времени ни прочитать документы, ни написать ответное письмо, которое ей доставил гонец. «Я даже, — подумала она, распечатывая письмо, — не учла возможность, что Иэна вообще могло не оказаться на ферме». Ведь целью Иэна было охотиться за преступниками, а не ждать, пока она ему вышлет брачный договор. Ее реакция на собственную несдержанность была такой сильной, что она даже не страдала от сомнений в намерениях Иэна, когда поняла, что гонец привез только одно письмо. В нем было сказано:

   «Элинор, леди Роузлинд, с наилучшими пожеланиями. Я очень доволен тем, что ты прислала мне. Добавив свое имя и свою печать к твоим, я отправил все Питеру де Рошу, епископу Винчестерскому, чтобы он мог подписаться как свидетель. Затем мой гонец отправится в Солсбери с тем, чтобы передать Вильяму приглашение на свадьбу, а заодно получить и его подпись в качестве свидетеля. Я, разумеется, написал ему, что он может не подписывать, если сомневается в реакции короля. Таким образом, ты сможешь получить свою копию лишь через несколько дней, но я хотел принять все возможные меры предосторожности до прибытия гонца от короля, если таковой будет. Что касается другого дела, я теперь знаю, где расположен лагерь бандитов. Однако я собираюсь выждать некоторое время, прежде чем атаковать их там, в надежде, что голод заставит их потерять бдительность и выйти ко мне. Так что не жди меня скоро, если, конечно, я не понадоблюсь тебе. А если что, присылай за мной, и я приеду. Писано в октябрьские иды Иэном, лордом де Випоном». Перечитав письмо дважды, Элинор резко выдохнула. Неужели лорд де Випон полагает, что имеет дело с капризной девчонкой? На первый взгляд она не могла не отдать должное Иэну, что он не обидчив и не мелочен. Он подписал договор и принял все меры, чтобы обеспечить его юридическую силу. С другой стороны, он вроде бы надеялся поставить ее на колени, давая понять, чтобы она не рассчитывала на компанию его блестящей персоны. Неужели он действительно думает, что она будет просить прощения и умолять его вернуться? Неужели он думает, что она не сумеет подготовиться к свадьбе без него? Дорогому Иэну еще предстоит узнать свою супругу.

   Свадьба была намечена на первое декабря, и Элинор знала имена людей, которых хотел пригласить Иэн. От него ей больше ничего не потребуется, пока не настанет необходимость ему лично дать клятву и лечь с ней в постель. Элинор уставилась на камин в дальнем конце зала. Губы ее приподнялись в едва заметной улыбке, придав лицу необыкновенное очарование. Она вспомнила жадную плотскую страсть, отразившуюся на лице Иэна несколько дней назад, когда он смотрел на нее.

   — Да, лорд де Випон, — тихо прошептала она. — Может быть, вы и думаете, что любите другую женщину, но я-то легко распознаю желание в глазах мужчины. — Брови ее выгнулись вверх, и улыбка стала более лукавой. — Желание — прекрасная узда, чтобы связать мужчину и отвести его на новое пастбище.

   Глаза Элинор Засверкали, в то время как душа ее пела от ликования. Она ощутила в ногах легкость, какой не чувствовала уже больше года. С этой-то проблемой она не боялась столкнуться. Какая она дура, что не подумала о таком решении с самого начала. Для Иэна будет гораздо полезнее любить свою жену, чем сжигать душу безнадежной страстью.

   Элинор знала, что была хорошей женой для Саймона — они были счастливы вместе. Раз она должна поработить Иэна, она станет хорошей женой и ему, и он тоже будет счастлив. Как жаль, подумала Элинор, легко поднимаясь по ступенькам, что Иэн никогда не говорил с ней о той женщине, которую любит. Задача ее намного бы упростилась, если бы она знала свою соперницу.

   Перебирая в мыслях прожитые годы, Элинор вдруг поняла, что Иэн вообще никогда не говорил с ней о женщинах, разве что в общих словах упоминая придворных дам. Были намеки на любовные победы Иэна, но они исходили только от Саймона, который смеялся или многозначительно приподнимал бровь, когда упоминалось конкретное имя. Но никогда одно и то же имя не повторялось дважды. Элинор готова была биться о заклад, что ни одна из тех женщин не была более чем средством потушить жар молодой крови. В пользу Иэна говорило и то, что он не был самовлюбленным соблазнителем. При многозначительных намеках Саймона он казался скорее смущенным, чем гордым.

   Ну что ж, на нет и суда нет, решила Элинор и занялась более практичными вопросами. Она потратила много времени с Джоанной, выбирая платья и отделку для нарядов девочки, но потом подумала, а она-то сама? Она созвала прислугу и принялась основательно перетряхивать сундуки. Для Саймона она всегда выдерживала платья в стиле, характерном для молодой девушки, потому что ему так нравилось. Для Иэна ей нужен новый образ. Ничего светло-зеленого и желтого. Зеленый и золотой цвета, конечно, шли ей, но в более насыщенных тонах, более ярких. И есть же и другие цвета.

   Элинор пощупала пальцами отрез роскошного оранжевого бархата и золототканой вуали, тонкой, как дыхание, и сверкающей золотыми нитями. Вуаль пролежала здесь много лет с тех самых пор, как она вернулась из Святой Земли. Она поднесла вуаль к лицу и пошла посмотреть — по-настоящему посмотреть — на себя в полированный лист серебра. Даже невзирая на то, что это несовершенное зеркало давало темное и блеклое отражение, зрелище было эффектным. Теперь туника. Было открыто и перерыто еще несколько сундуков. Где-то когда-то был — да! — кусок тяжелой-тяжелой ярко-золотой парчи. Она развернула ткань и облегченно вздохнула. Кусок был достаточно велик. Элинор приложила оранжевую ткань к золотой и услышала изумленное восклицание одной из служанок.

   — Это под тунику, мадам? — едва слышно спросила та.

   — Да, — медленно произнесла Элинор, — разумеется. Мне нет нужды кичиться богатством. Я могу позволить себе скромность.

   Один наряд есть. Но нужно еще как минимум три. Взгляд ее упал на другой отрез бархата, темно-красный, почти коричневый, с ярко-алыми, пушистыми, как подшерсток у котенка, ворсинками. Чтобы украсить его, потребуется вышивка. Элинор уже мысленно видела узор, не слишком тонкий в деталях, так, чтобы с ним справились служанки. А головной убор? Придется делать золотым — другой цвет здесь не подойдет.

   Остальные наряды были выбраны быстро. Был установлен стол для кройки, и Элинор принялась за работу с выбранными тканями. До наступления темноты одно платье и одна туника были готовы к шитью. Элинор была немножко разочарована, что не успела сделать больше, но находилась в слишком приподнятом настроении, чтобы позволить такой мелочи расстроить ее. Служанки могли шить при свечах, а остальное она раскроит завтра.

   На том порешив, она снова спустилась в зал и отыскала отца Френсиса. Общими усилиями они выбрали разные формулировки, отдельно для приглашения друзей, для крупных вельмож и для вассалов с кастелянами, которых скорее вызывали, нежели приглашали. Первоначально Элинор планировала написать приглашения сама при участии отца Френсиса, но теперь она поняла, что это займет слишком много времени.

   Она поручила священнику взять и отнести список гостей и образцы в небольшое аббатство, расположенное в десяти милях на восток, и уговорить аббата, чтобы тот поручил переписать все это мирским братьям, которые служили там писцами. Естественно, в благодарность за помощь Элинор пожертвует приличную сумму церкви аббатства.

   Вечер Элинор провела за письмом к Вильяму и Изабель. Они были ее сердечными друзьями и заслуживали большего, чем сухое приглашение на свадьбу. Не то чтобы здесь требовались какие-то особые разъяснения. Даже если Вильям не знал о проблемах Элинор с королем — а скорее всего он знал, поскольку Саймон обычно во всем доверялся ему, — и он, и Изабель, безусловно, понимали тяжелую правду жизни.

   Очень довольная прошедшим днем, Элинор позволила служанкам раздеть ее и расчесать сверкающие волосы, пока ее мысли были заняты планами на следующий день. Она только немного устала, физически устала от волнений и трудов, хоть и без тяжести на душе, устала ровно настолько, чтобы с удовольствием вытянуть ноги в своей роскошной постели.

   — Иэн, лорд де Випон, — прошептала она и тихонько хихикнула. Постель вызывала неизбежные ассоциации. — Ты скоро будешь подписывать свои письма по-другому, или я не та женщина, какой себе кажусь!

   Подпись, которая так терзала Элинор, стоила Иэну не меньших мук. Если бы Элинор потрудилась присмотреться, она увидела бы, что та часть письма была замарана, подтерта и переписана. Иэн сначала написал «твой господин и муж», потом решил выцарапать, когда сообразил, что это может указывать на стремление к власти над ней.

   Разумеется, Иэн собирался подчинить себе Элинор, но в свете ее страстного утверждения своей независимости не хотел открыто демонстрировать подобные замыслы, во всяком случае, до свадьбы. Следующая его идея была: «Твой любящий муж». Он размышлял над этим некоторое время, пытаясь убедить себя, что Элинор примет это без возражений, просто как формальное завершение письма.

   В конце концов, он решил, что так подписаться будет слишком рискованно. Простейшим вариантом было бы подписаться «Иэн», поскольку маловероятно, что кто-то другой с таким именем мог писать ей на эту тему. Однако к тому времени он так взвинтил себя в поисках темной подоплеки в своих подписях, что решил, что даже одно имя могло намекать на высокомерие. Так на странице появилась подпись «Иэн, лорд де Випон».

   Фразы, в которых Элинор нашла признаки чванства, стоили Иэну еще больших трудов, чем подпись. Как только договор был подписан, его охватил порыв побыстрее расправиться с грабителями и вернуться в Роузлинд, чтобы доложить о победе своей госпоже. Но когда он вспомнил их последнюю бурную ссору и свою растущую неспособность приличным образом скрывать страсть, ему пришлось признать, что такое сближение было бы достаточно неразумно. Пока они порознь, они не будут ссориться. Лучше вернуться, как только начнут съезжаться гости. Не только потому, что Элинор была слишком хорошо воспитана, чтобы устраивать сцены на людях, но и потому, что у них будет меньше возможностей для уединения и конфликтов.

9.

   Закрепив ткань в пяльцах, Элинор едва успела взять в руки иголку, как в зал вошел Бьорн. К удивлению Элинор, он был не один. Опираясь на его руку и прихрамывая, с ним вошел молодой человек в грубой, изодранной одежде. Элинор с возрастающим беспокойством следила, как они медленно приближались к ней. Поначалу, заметив изможденный вид незнакомца, она испугалась, что это был один из людей Иэна, приехавший с плохими новостями. Но эта мысль практически сразу была отброшена. Бьорн не стал бы приноравливаться к медленным движениям незнакомца, если бы с Иэном что-то случилось. Он бы поспешно устремился вперед с подробной информацией, даже если его компаньон был очевидцем.

   Когда мужчины подошли, Элинор поняла, что человек, сопровождавший Бьорна, несмотря на рваную одежду, не был простолюдином. Поэтому она не слишком удивилась, когда Бьорн представил его как сэра Ги из Хедингхэма.

   — Он отправлен на ваш суд, госпожа, лордом Иэном. Он и есть тот самый предводитель разбойников.

   — Лорд Иэн пострадал? — спокойно спросила Элинор.

   — Нет, госпожа.

   — Прекрасно. — Глаза Элинор повернулись к сэру Ги. — Зато вы, кажется, пострадали, сэр Ги. Присядьте и расскажите мне, почему мой господин прислал вас ко мне.

   — Я не знаю, мадам, — горестно ответил молодой человек. — Я умолял его светлость позволить мне остаться и разделить участь моих людей. Я руководил ими. Я выбирал цели нападения. Я собирал их, когда им следовало передохнуть немного или скрыться на время. В любом случае, я более виновен, чем они.

   Элинор выдвинула пяльцы вперед и принялась усердно работать иглой. Она была очень довольна, что послала за вышиванием. Иначе ей сейчас было бы очень трудно скрывать свою радость. С первых же слов сэра Ги ей стало ясно, почему Иэн прислал молодого человека на ее суд, а не сразу повесил его. Любой дворянин, который так храбро сражался без подходящего оружия, который требовал для себя участи своих приспешников-простолюдинов и который открыто заявлял о своей ответственности за злодея, несмотря на угрозу смерти, заслуживал снисхождения. Элинор подавила в себе желание улыбнуться несчастному пленнику и оторвала глаза от работы. Взору ее предстало довольно привлекательное, хотя и не слишком красивое, лицо. Волосы его были цвета речного песка, глаза ярко-синие, нос вздернутый, рот широкий, но тонкий и благородный. Молодой человек не казался излишне умным, но лицу его шла улыбка.

   — Не будьте так уверены, что ваша участь окажется легче, чем у ваших людей. Я леди Роузлинд, и именно мою собственность вы разоряли и моих слуг убивали. К тому же я из тех людей, кто не забывает ни одного миля, который мне задолжали.

   — Вы ничего не возьмете с моих несчастных людей. Голод заставил их преступить закон. А с такого рыцаря, как я, вы не возьмете ни лошади, ни доспехов, ни выкупа. Доспехов у меня давно уже нет, моя лошадь — всего лишь жалкая кляча, украденная на какой-то ферме, и я не найду ни одного родственника в целом мире, который признается, что знает мое имя, не говоря уже о том, чтобы заплатить хоть ломаный грош за мою жизнь.

   Элинор снова пришлось подавить улыбку.

   — А вы не хотите рассказать мне, сэр Ги, как вы докатились до такого состояния?

   — По милости нашего любимого короля.

   Тон его был такой горький, такой озлобленный, что Элинор испуганно отпрянула, а Бьорн подошел на шаг, положив руку на рукоять меча. Элинор взглядом велела начальнику стражи отойти и опять опустила глаза к вышиванию.

   — Вот как? — подбодрила она рыцаря, снова берясь за иглу.

   — Мой отец служил у лорда Артура.

   — Боже мой! — воскликнула Элинор, опустив иголку. — Пресвятая Богородица, смилуйся!

   Король Ричард был полноправным претендентом на английский престол, но после его смерти ситуация оказалась довольно запутанной. Между Ричардом и Джоном был еще один брат, Джеффри. Джеффри давно уже умер, но до своей смерти произвел на свет двоих законных детей — Артура и Элинор. По строгим законам престолонаследия, на трон Англии должен был взойти Артур. Но когда король Ричард умирал, Артуру было только двенадцать лет, и Ричард назвал своим наследником Джона.

   Хотя Джона не любили за его уже тогда хорошо известный вероломный характер, бароны тем не менее поддержали именно его. Как сказал Вильям Пемброкский, лучше иметь дело с дьяволом, чем с непрерывной и жестокой гражданской войной. Никто не допускал и мысли, что Джон признает Артура королем. Он соберет недовольных по всей Англии и на континенте и начнет войну за трон. Джон не обладал, правда, большими военными способностями, но его сводный брат Солсбери был действительно выдающимся военачальником.

   Одним из первых актов Джона как короля была атака на замок, где находился Артур, и пленение мальчика. Подобное неспровоцированное нападение нисколько не возмутило баронов. Напротив, они были уверены, что это был весьма разумный шаг, обеспечивавший мир в королевстве. Никто не сомневался, что, не захвати Джон его, Артур сбежал бы к королю Франции Филиппу, что окончилось бы опять-таки гражданской войной.

   Если бы Генрих в свое время оказался в таких обстоятельствах и пленил Артура, он сохранил бы ребенка при себе, нежа его в любви и повиновении, так, чтобы тот и не помыслил о мятеже, с одной стороны, и внимательно присматривая за ним, чтобы он не смог восстать, с другой. Ричард вообще не стал бы беспокоиться. Он наверняка пригласил бы Артура пойти с ним — как делал нечто подобное несколько раз за свою жизнь — и, если бы что-то не разбудило его буйный нрав, покрыл своего племянника славой. Если бы Артур, однако, упорствовал в недовольстве, Ричард с удовольствием сражался бы с ним в открытом сражении так часто, как пожелал бы сам Артур, который рано или поздно погиб бы в бою или подчинился.

   Путь Генриха был одновременно милосердным и политически целесообразным, хотя мог создать проблемы в будущем. Путь Ричарда был храбрым и честным, хотя неосмотрительным в том смысле, что мог повлечь за собой большое кровопролитие, страдания и разорение страны, и все равно не гарантировал будущее. Джон видел вещи совсем не так, как его отец и брат. Он обеспечил будущее, хотя и спорной ценой.

   После пленения Артур предстал перед Джоном в Фалезе в присутствии баронов. Там Джон публично пообещал племяннику свою протекцию и хорошее обращение, если он откажется от каких бы то ни было претензий на трон и даст клятву быть послушным подданным. Джону было тридцать два, Артуру — двенадцать. Нетрудно было придумать такие формулировки, чтобы тщеславный и горячий юноша Отказался. Джон заточил Артура в Руанской крепости.

   До сих пор все было ясно и открыто. Дальше все было окутано завесой тайны, за исключением того факта, что Артур исчез из Руана. Было много разговоров, в том числе явно фантастических и мстительных — вроде того, что Джон затащил Артура в лодку, там заколол ножом, бросил в реку и спокойно вернулся в замок.

   Даже Элинор смеялась над этим. Что бы ни представлял собой Джон, он не был таким идиотом. Нельзя скрыть убийство, отправившись в лодке вдвоем и вернувшись в одиночку — а скрыть отплытие невозможно, поскольку лодочные пристани в больших замках никогда не оставались без охраны.

   Говорили также, что Джон тайно пробрался в камеру, где содержали Артура, чтобы поговорить с ним, и там в порыве ярости выхватил нож и заколол мальчика. Это было более правдоподобно, чем история с лодкой, но тоже не совсем резонно. Во-первых, Артура, племянника короля, не могли держать в камере; во-вторых, он не мог быть без прислуги; и в-третьих, король не пошел бы сам к пленнику — он приказал бы доставить его к себе, если бы захотел поговорить. Если Джон и отправился в камеру к Артуру, то это могло быть только предумышленным убийством, а не вызванным припадком ярости.

   Были, наконец, еще варианты, к которым Элинор склонялась в большей мере. Говорили, что Артур пытался бежать и был убит охраной. Вильям Солсбери верил в эту версию и сказал об этом Иэну. Элинор тоже склонна была поверить в такой поворот событий, поскольку Джон не был таким дураком, чтобы не понимать, что прямое убийство его единственного соперника и единственного наследника — тем более что этот наследник и соперник был еще ребенком — не укрепит любовь к нему подданных. Попытка к бегству и случайная смерть от рук тюремщиков — фактически смерть от несчастного случая — была наилучшим решением.

   Однако что-то было не так, и Элинор не могла понять, что именно. Почему нет официального объявления? Почему тело Артура не выставлено на обозрение и не оплакано несчастным дядей? Ведь невозможно скрыть тот факт, что Артур исчез. Притворяться, что ничего не произошло, и отказывать в объяснениях означало лишь подогревать самые нелепые слухи — вроде истории с лодкой. Может быть, немногие поверили бы в несчастный случай, но рана от стрелы или изувеченное падением тело послужили бы лучшим свидетельством в пользу «несчастного случая».

   Вовлеченность в это дело сэра Ги, который сказал, что его отец служил у Артура, могла иметь несколько форм. Возможно, его отец препятствовал попытке Джона убить Артура; возможно, он был честно вовлечен в попытку помочь Артуру бежать; возможно, наконец, ему приказали позволить Артуру «бежать», но что-то сорвалось. Прежде чем Элинор успела задать вопрос, сэр Ги заговорил снова.

   — Мой отец исчез в ту же ночь, что и лорд Артур… — Он замялся, и Элинор подумала было, что Артур, возможно, сумел бежать и потому не показывался, но сэр Ги, сглотнув конвульсивно, продолжал: — После того, как лорд Артур был убит.

   — Каким образом? Как вы можете это знать?

   — Я не знаю, каким образом было совершено убийство, но один наш слуга, единственный оставшийся в живых из тех, кто сопровождал моего отца, сказал мне, что видел отца, прыгнувшего с телом мальчика с крепостной стены в реку. А видел он его потому, что бежал к нему, чтобы сообщить, что мой младший брат упал со стены замка во двор и умирает.

   Значит, все-таки несчастный случай. Элинор на мгновение закрыла глаза. Неужели отец подменил Артура своим сыном в попытке спасти принца? А потом обнаружил, что опоздал, что принц уже был мертв, и понял, что ни одному человеку, который знал об этом, не суждено остаться в живых? Он увидел, что его сын упал, и понял, что потерпел двойное поражение, что его жертва оказалась напрасной. И в Приступе ненависти он решил спрятать тело Артура, чтобы Джон остался виновным, чтобы стал уязвимым перед любым претендентом, который встанет и заявит, что вот он, принц Артур, спасшийся от смерти, пришел свергнуть короля-дьявола. Это было возможно — это было очень вероятно. К тому же часто честный сын свидетельствует о честности отца.

   — А где вы были? — взволнованно спросила Элинор. — Как вам удалось спастись? И как спасся ваш слуга?

   — Я находился дома. Моя мать была больна. У меня, по крайней мере, есть за что благодарить судьбу. Она умерла до того, как распространилось известие о смерти Артура и исчезновении моего отца. А у слуги была знакомая проститутка, которая укрыла его и переодела в женское платье. Он разыскал меня и уговорил скрыться, чтобы спасти свою жизнь. Нас, Хедингхэмов, выкорчевали с корнями, стеблями и ветвями, так что некому кричать, что мой отец невиновен.

   Тут сэр Ги вдруг грустно усмехнулся, и глаза его загорелись.

   — Дурак же я, дурак! Я знаю, как можно возместить ущерб, который я нанес вам. Пожалуйста, леди Элинор, уговорите вашего господина пощадить моих людей. Они не виноваты. Вы можете продать меня королю за любую, какую только захотите назвать, цену.

   — Король знает вас? — спросила Элинор.

   — Он знает, что я существую.

   — Он знает вас в лицо? — настойчиво переспросила Элинор.

   — Не думаю. Не могу представить, откуда, если он видел меня только раз или два, и то в толпе. Но я могу доказать, кто я. Я клянусь, что, если вы помилуете моих людей, я не стану отрекаться от своего имени и…

   Элинор рассмеялась. Сэр Ги был поражен этим звуком, а также внезапно вспыхнувшим ярко-зеленым светом в ее глазах. Увидев выражение его лица, Элинор засмеялась еще громче.

   — Нет, нет, я не чудовище, — сказала она, успокоившись. — Я смеюсь не над теми ужасами, о которых вы мне поведали, и не над вашими несчастьями и неудачами. Просто мне доставляет большое удовольствие узнать, что я могу стать причиной бессонницы нашего любимого короля.

   Наступило молчание. Сэр Ги застывшим взглядом смотрел в пол. Затем голова его поднялась резким рывком.

   — Вы сказали бессонницы, мадам?

   — Если бы я могла набить его постель колючками или крапивой, — зловеще произнесла Элинор, — я бы сделала это; но поскольку мне это недоступно, по крайней мере, вы станете терзающей его навязчивой идеей.

   Синие глаза, наполнившиеся одновременно надеждой и недоверием, уставились на нее.

   — Я не понимаю, мадам, — прошептал сэр Ги.

   — У нас с королем существует личная неприязнь, — ответила Элинор. — Это вас не касается, но могу вам честно сказать, что она не идет ни в какое сравнение по тяжести и значению с вашим делом. И все же, несмотря на то, что мне было нанесено всего лишь оскорбление, а вам — зияющая рана, я жажду отмщения ничуть не меньше вас. Я не буду пытаться убеждать вас в необходимости примириться с несправедливостью. Скажу лишь, что иногда человеку приходится проглотить обиду ради благополучия государства в целом. Когда лорд Иэн вернется, он объяснит вам более подробно, почему неправильно и невозможно наносить вред королю независимо от того, какой он негодяй.

   — Мадам, мадам! — воскликнул сэр Ги, обхватив голову руками. — Я совсем вас не понимаю.

   — И не удивительно. Вы ранены и утомлены, а я копаюсь в политических материях. Бьорн, покажи сэру Ги комнату в восточной стене. Я пришлю служанок помочь ему. И пусть они скажут мне, нет ли серьезных ран, какие мне нужно осмотреть самой.

   Она с отвращением посмотрела на рваную одежду молодого человека.

   — И отдай его одежду псарям. Я пришлю что-нибудь поприличнее. — Она снова остановилась и потрясла головой, вглядываясь в лицо сэра Ги. Подбородок его зарос щетиной, но было видно, что в более благоприятной обстановке он всегда бывал чисто выбрит. — Да, и прикажи, чтобы его не брили. Безопаснее для нас всех будет, сэр Ги, если вы притворитесь обожателем короля, в подражание ему отращивающим маленькую бородку и усики — совсем как у него.

   Сэр Ги ответил ей еще более недоуменным взглядом.

   — Мадам, умоляю вас сказать мне, что будет с моими людьми, — произнес он. — Вы говорите так, словно я гость в вашем замке, а это невозможно. Знай я, что вы на ножах с королем, я бы никогда… Прошу прощения. Я не хотел оправдываться, но не вынуждайте меня покончить с собой…

   — Что касается ваших людей, я только могу уверить вас, что лорд Иэн милосерден и справедлив. Полагаю, он подробно допросит их и распорядится ими согласно их характеру и способностям. Окончательный суд на этих землях остается за мной. Если дело дойдет до их повешения или иного наказания, я дам вам знать о принятом решении. А что до вас самого, я бы назвала вас пленником, а не гостем, но вы должны дать слово, что не попытаетесь бежать. Хотя я не представляю, зачем вам бежать. Уверяю вас, что у меня нет намерения продать вас королю. Идти вам некуда. Следовательно, я не вижу причин запирать вас или тратить силы и время моих людей на надзор за вами.

   — Но как в таком случае вы получите компенсацию за-ущерб? У меня ничего нет!

   — У вас крепкое тело и, я думаю, чистая душа. Я уже получила некоторую компенсацию, — сардонически усмехнулась Элинор, — просто осознавая, что, укрывая вас, доставляю неприятности королю. Остальное, если лорд Иэн согласится и если вы сумеете убедить нас в вашем искреннем желании быть лояльным к нам, я вычту из вашего жалованья. Рыцарю платят по шиллингу в день. Если добавить стоимость коня и доспехов, которые я должна дать вам, раз у вас ничего нет, то вам понадобится несколько лет, чтобы покрыть долг, но…

   Элинор прервалась и снова рассмеялась. По выражению лица сэра Ги можно было подумать, что ему предлагают немедленный пропуск в рай без предварительной смерти, а не долгие годы тяжелой службы. Она отослала молодого человека, пока он не набросился на нее с объятиями от избытка благодарности или не залился слезами. Если он действительно таков, каким кажется, она провела прекрасную сделку в обмен на нескольких коров и несколько мешков зерна.

* * *

   Примерно в тот же момент, когда Элинор открывала сэру Ги ворота в то, что он считал раем, король Джон собирался войти в ад на земле. Прошлой ночью он не вызвал к себе в постель свою очередную любовницу из числа фрейлин королевы. Он отправил Фулка де Кантелю и Генри Корнхилла в город, приказав им доставить трех шлюх. Джентльмены взялись за поставленную задачу с большим энтузиазмом. Если они не так быстро, как сводный брат короля, умели распознавать начало периода сонливости короля, они зато гораздо раньше Солсбери узнавали признаки выхода короля из этого состояния.

   Женщины, которых они нашли, не отличались ни чистотой, ни красотой, но это уже не имело значения. Значение имело только то, чтобы никого в целом свете не интересовало, живы они или умерли. Они могли пережить ночь — некоторые выживали, но только в том случае, если не были способны ответить на вопросы, которые им могли задать.

   Точнее, выжила только одна, выброшенная из замка в окровавленных лохмотьях, которые прежде могли считаться женским платьем. Однако опасаться, что она расскажет кому-нибудь свою историю, не приходилось — язык у нее был отрезан, да и вряд ли она когда-нибудь выйдет из состояния умопомешательства, вызванного пережитыми ужасами и болью.

   В ту ночь Фулк намекнул королю — крикнув ему в ухо, чтобы перекрыть вопли страха и боли, — что с помощью такой забавы можно было бы приручить и леди Элинор. Он много раз за последние недели пытался пробудить интерес Джона, чтобы он отдал ему в жены эту богатую наследницу. Хотя король всякий раз улыбался и соглашался, что считает это превосходной идеей, он не делал ничего, чтобы воплотить эту мысль. Теперь, однако, глаза его разгорелись.

   — Но пока что Генри ведет в счете, — проворчал он, улыбаясь. — Покажи, на что ты годен, а мы посмотрим.

   Фулк с удвоенными стараниями принялся развлекать своего господина, но от уха Генри Корнхилла не ускользнули оба замечания, и он не остался в стороне. К тому же он напомнил Джону предложение Солсбери предоставить леди выбирать самой. Тонкая шутка заставить Элинор заплатить большую дань за право выбора между Фулком и Генри, очень веселила Джона. Ему так нравилась эта идея, и он так сердечно рассмеялся ей, что нож, которым он угрожал проститутке, выскользнул из его рук и принес ей преждевременное облегчение.

   Этот небольшой инцидент раздосадовал Джона. Он не позволит больше этой ночью ни одному, ни второму заговаривать с ним об Элинор.

   На следующий день, когда он очнулся от приятного и освежающего сна, идея «приручить Элинор» вновь привлекла его внимание. Он послал за своими товарищами по своеобразным развлечениям и улыбнулся им обоим, не выделяя никого.

   — Вы знаете, как я люблю вас, — медоточиво начал король. Его развеселила боязливая настороженность, возникшая в обеих парах тяжелых глаз, но на этот раз он не позволил себе отклониться в сторону ради удовольствия, с каким обычно наблюдал пресмыкание своих людей. — Поэтому я готов навлечь на себя недовольство моих баронов, отдав богатый приз одному из вас.

   Оба низко поклонились. Хоть страх в их глазах почти исчез, настороженность осталась. Их господин не из тех, кто отдает что-то просто так. Он ожидал ответной выгоды — в политическом преимуществе, убийстве или деньгах. Никто из них не мог представить себе, что они могли предложить, равноценное стоимости такого подарка.

   — Я хочу быть уверенным, совершенно уверенным, что леди Элинор получит то, что заслуживает, — продолжал Джон, широко улыбаясь.

   — Вы можете быть уверены, милорд, — с чувством ответил Фулк.

   — Да, действительно, — уверил его также Генри. — И если она будет отдана мне, то проживет достаточно долго, чтобы увидеть, как умрет ее сын и как откупорят ее дочь.

   Фулк тоже начал было изобретать собственную угрозу, но, увидев, что король ободряюще кивнул, промолчал.

   — Я уверен, что вы оба сделаете все возможное, чтобы наполнить жизнь леди Элинор радостями, — промурлыкал Джон. — И что никого из вас не остановит на пути к своей цели неодобрение моих трусливых чванливых лордов. Тем не менее я не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто я расстаюсь с богатыми поместьями этой леди ради мелочной мстительности. Замок Роузлинд, имеющий большое значение как порт и якорная стоянка, а также окружающие его земли должны перейти в мои руки.

   — Насколько я слышал, — быстро ответил Генри, — у нее много других земель. И я охотно соглашусь на это, если она мне достанется.

   — Разумеется, милорд, — тоже согласился Фулк.

   — В придачу я надеюсь, что вассал, которому принадлежит замок Айфорд и окружающие земли, сэр Джайлс, будет выселен — и чем скорее, тем лучше — из своего поместья. Будет лучше, если он проживет достаточно долго, чтобы увидеть, как его жена и дочери будут отданы в распоряжение ваших солдат после того, разумеется, как вы попробуете их первыми, если они заслуживают того.

   — Милорд, служить вам — всегда такое удовольствие, что это делает службу очень легкой, — на этот раз Фулк первым успел выразить свое согласие.

   — Сыновей тоже следовало бы выселить, — задумчиво заметил Генри.

   — Ну да, конечно, — с одобрением сказал Джон. — Вам, вероятно, придется выселить и всех остальных вассалов и кастелянов, — лукаво заметил он, забавляясь вспыхнувшим в глазах его людей страхом, и затем добавил: — Вильям Пемброк, вероятно, не будет слишком доволен, когда услышит, что сын его дражайшего друга умер, а его жена и дочь… Но вы-то наверняка сами знаете, как иметь дело с ним.

   Джон понял, что на этот раз он зашел слишком далеко. В глазах его подручных появился настоящий страх, и пот залил их лица. Иметь дело с Пемброком не хотелось никому. В планы Джона не входило, чтобы они отказались, поэтому он продолжал уже мягче:

   — Возможно, Пемброк будет слишком занят своими собственными делами, чтобы беспокоить вас. Я ничего не имею против вассалов леди Элинор, за исключением сэра Джайлса, если, конечно, они подтвердят свою лояльность. Я предупреждаю вас о них только потому, что сомневаюсь, что они с готовностью примут ваше господство. Они, возможно, сочтут для себя более достойным поддержать сторону леди или приютят ее у себя в случае необходимости — ведь все они, даже самые мелкие, имеют более высокое происхождение, чем вы.

   Это спасло положение. Гнев и ненависть преодолели страх. Джон сделал паузу, с удовольствием наблюдая за их прикушенными губами, сжатыми челюстями и побагровевшими лицами, выдававшими бурю чувств, которую подняли его последние слова в их честолюбивых душонках. Он умышленно задел за живое этих подонков, служивших его самым низменным целям, но раз они не осмеливались сами отомстить за него, за них отомстит ненависть. Она сделает его «дорогих» Фулка и Генри более способными к той работе, которую он выбрал для них. К тому же постоянное напоминание о ненависти и презрении, с какими к ним относилась придворная знать, укрепляла их верность королю, усиливая одновременно ненависть к родовитым дворянам. Больше ни к кому они не могли обратиться за помощью и поддержкой. Если что-то случится с королем Джоном, дворяне, которых пока сдерживала его власть, просто разорвут их на куски.

   — Итак, — продолжал он, — я люблю вас обоих в равной степени и считаю, что вы оба достойны этой награды. Следовательно, я не нахожу возможным выбрать между вами.

   — Я добавлю все, что вы пожелаете, к землям леди, — предложил Фулк.

   — И я, конечно, — поторопился согласиться Генри, но его проницательные глаза уже начинали мрачнеть.

   Если король прав и вассалы Элинор окажут сопротивление, потребуется много денег и много людей, чтобы покорить их. Если большую часть поместья пообещать королю, что останется от желанной добычи, кроме долгов? К облегчению Генри, Джон отрицательно покачал головой.

   — Мне нужен только Роузлинд и Айфорд. Остальное может остаться у леди и перейти к ее наследнику, когда она уйдет, счастливо, я надеюсь, в лучший мир. Я не хочу, чтобы между вами возникал конфликт, позволяя вам состязаться за этот приз, не хочу также, чтобы один из вас чувствовал, что я предпочитаю другого. Поэтому мы последуем совету моего брата Солсбери — о котором ты вовремя напомнил мне, Генри, — и позволим леди выбрать самой.

   — Как она может выбрать?

   — Это уж ей решать. Насколько я знаю, она ни одного из вас и в глаза не видела, и даже если она найдет кого-то, кто знает вас и расскажет ей о вас, это уже не будет иметь значения. Моя любовь к вам, как я уже сказал, одинакова, поскольку вы совершенно равны во всех отношениях. — При этих словах короля они снова покраснели и вздрогнули, но он мягко продолжал: — Проигравший получит утешительный приз. С ним я поделюсь налогом, который леди заплатит за право выбрать себе мужа.

   Оба снова поклонились, их глаза разгорелись от жадности и удовольствия. Джон улыбнулся им, очень довольный собой, поскольку знал, что идеально справился с этой ситуацией. Он достигнет своей цели в отношении Элинор; он получит в свои личные владения два больших замка, имеющих стратегическое значение; эти замки ему не будут стоить ничего, и средства, которыми он этого достиг, не будут вызывать никаких возражений.

   Тот, кто заполучит эту пантеру, станет обладателем значительного богатства, которое можно растратить только большими усилиями. Проигравший тоже не останется в накладе: отхватит богатое вознаграждение за просто так. И неизвестно, какая из этих двух возможностей лучше, Джон очень точно прочитал мысли своих прихвостней, за исключением одной: кто бы из них ни выиграл, кто бы ни проиграл, каждый будет чувствовать себя обманутым. Он будет уверен, что другой получил больше, чем он сам. Такова была природа Фулка и Генри — этих неблагодарных животных. Тем не менее в тот момент червячок сомнения еще не начал свою черную работу. Единственное, чего боялись Фулк и Генри, это чтобы король не вернулся в свое летаргическое состояние, не успев представить леди Элинор список кандидатов. Это должно было случиться, но на этот раз не случилось. Люди короля с удовольствием увидели, как Джон вызвал писаря, продиктовал письмо Элинор и, не теряя времени, отправил гонца доставить письмо в замок Роузлинд или любое другое место, где могла оказаться леди Элинор.

10.

   В следующие две недели Элинор только укрепилась в мысли, что сэр Ги оказался хорошим вложением капитала. И убедиться в этом помогло ей то, что Иэн не вернулся, как она ожидала. Отсутствие Иэна занимало ее до такой степени, что она почти не могла уделять должного внимания детям. С Джоанной, правда, проблем не было — Элинор так загрузила дочку подготовкой к свадьбе, что у нее не хватало времени ни на что, кроме как получать новые инструкции. Это было удачным решением для всех. Джоанна была довольна своей новой ролью и набиралась неоценимого опыта, а служанки были в какой-то мере защищены от плохого настроения Элинор.

   Адаму пришлось бы принять главный удар раздражения матери, если бы не сэр Ги. Молодой рыцарь занялся обучением мальчика владению оружием и верховой езде. Конечно, и за мальчиком, и за воспитателем велось непрерывное скрытое наблюдение. Элинор была почти уверена в порядочности сэра Ги, но решила не рисковать безопасностью сына.

   Должным образом охраняемый Адам оторвался наконец от ее юбки и обучался навыкам, которые были ему необходимы, в более подходящей компании, чем простые воины. Элинор понимала, что сэру Ги далеко до Саймона или Иэна, но у Адама впереди еще много лет, за которые можно отточить свое мастерство. Основы, преподанные ему сэром Ги, тоже имели большое значение.

   Двадцатого ноября дозорные сообщили о приближении с запада большого отряда всадников. Элинор испытала такой припадок злости, что ее в пору было связывать. Начинали прибывать гости, а будущий муж все еще кормил вшей в крестьянской хижине на границе ее земель — с целью, которую, как Элинор ошибочно казалось, она хорошо понимала.

   Дымясь от злости, раздраженная тем, что он все-таки победил ее и ей первой приходится обратиться к нему, Элинор написала Иэну письмо. В своей ярости она не слишком вежливо требовала возвращения жениха в Роузлинд. Она не позволяла себе реветь, потому что была слишком горда, чтобы демонстрировать прибывшим гостям заплаканное лицо, что могло быть неправильно истолковано. Она кусала губы и вгоняла ногти в ладони, чтобы создать хотя бы видимость радушного приема. К счастью, первая гостья была желанна сама по себе и никакой напускной вежливости не потребовалось.

   — Изабель! — взвизгнула Элинор, когда ее гостья вошла в зал. Она бросилась ей навстречу и, оказавшись в объятиях подруги, залилась слезами.

   — Милая, милая, — ворковала Изабель, крепко прижимая к себе Элинор. — Увы, я боялась, что твое письмо не полностью раскрывает твое сердце. Лорд Иэн — хороший человек, и твой брак с ним очень приличный и необходимый. Не плачь, любимая. Это тот монстр, король, вынудил тебя выходить замуж, не оплакав прежнего мужа. Не вини лорда Иэна.

   Элинор перевела дух и покачала головой.

   — Я не виню Иэна за это, и… я особенно не грущу. — Она подняла лицо и посмотрела через плечо Изабель. — А где Вильям? Он разбирается со слугами и лошадьми? Я выпорю этих конюхов, если они не подготовились как следует.

   — Вильяма здесь нет, — ответила Изабель сдержанно.

   — Он в безопасности? Ему не нужна наша помощь? — Элинор напряглась, готовая уже призвать к оружию воинов и послать гонца к Иэну.

   — Он в полной безопасности, — ответила Изабель, улыбаясь, несмотря на все свое беспокойство, неугомонной натуре своей подруги. — Он ждет в миле отсюда, за городом Роузлиндом. Он хочет, чтобы ты подумала еще раз насчет того, стоит ли его приглашать сюда. Ты знаешь, что ненависть короля к нему все растет, и, невзирая на покорность и хорошее поведение Вильяма, это чудовище не хочет отпускать наших сыновей…

   — Боже праведный! Изабель, он дурно обращается с ними?

   — О нет, нет. Ты же знаешь, Вильям не позволил бы этого. Несмотря на всю мою ненависть к нему, король очень добр к Вильяму и Ричарду — они действительно хорошо обучены и… я думаю, что они, в общем-то, и сами предпочитают оставаться при дворе. Мне не нравится это. Королевский двор — это не то место, где можно получить благочестивое воспитание.

   На ум Элинор пришло, что сейчас наименее подходящее время для благочестивого воспитания, но она не сказала этого Изабель, которая была глубоко и искренне религиозна.

   — Изабель, никто не хочет отворачивать твоих мальчиков от Бога или пятнать их честь. Вы с Вильямом достаточно долго держали их при себе, чтобы сформировать их характер. Я уверена, что они испытывают лишь отвращение к непотребствам, что видят при дворе, и знаю, что ты их часто навещаешь. Но я не понимаю, что ты сказала насчет Вильяма. Что ты имеешь в виду? Почему я должна подумать еще раз?

   — Любовь моя, — умиротворяюще сказала Изабель, — Вильям знает, что у тебя какая-то ссора с королем. Он, вероятно, чувствует, что для тебя небезопасно принимать людей, находящихся в опале. Не злись, Элинор, подумай. Это может быть нехорошо и для лорда Иэна.

   — О, — задохнулась Элинор. — О! Я не знаю, чью шею мне хочется свернуть первой: твою — за то, что сообщаешь мне такие идиотские новости, или Вильяма — за то, что у него явно не все дома.

   — Подожди, не сворачивай мою, — сказала Изабель с достойным похвалы спокойствием. — Это я заставила его приехать сюда, он хотел остаться в Пемброке. Я сказала ему, что если он так сделает, ты, вполне возможно, прискачешь к нему самолично, чтобы притащить его силой.

   — И я бы так и сделала! Эдвиг, — обратилась Элинор к проходящему слуге, — сообщи в новую конюшню, чтобы немедленно седлали Крикета. — Она снова повернулась к Изабель. — Так вот! Я поддержу твои слова и заставлю Вильяма устыдиться, сделав именно так, как ты сказала: я поеду сама и привезу его. А ты пока заходи и погрейся у огня. Уже холодает, хотя погода пока держится удивительно ясная. Я размещу вас с Вильямом в южной башне. Тебе придется, правда, проходить через сад, но там теплее, чем в стенных комнатах. — Она заметила, что Изабель смотрит на нее с беспокойством. — Не волнуйся за меня, Изабель. Я все еще печалюсь по Саймону, но Иэном я очень довольна. Он так нежно любит детей, и я буду за ним, как за каменной стеной.

   Вернулся слуга, избавив Элинор от необходимости решать, насколько подробно ей следует посвящать Изабель в свои проблемы. Она вообще не была уверена, что знает, о чем ей рассказывать. Она не сумела бы описать словами перемену, которую Иэн произвел в ней. Когда она думала о Саймоне, сердце ее рвалось, как и всегда, но чувство к Иэну стало не менее сильным. Будет лучше, решила она, выехав из замка в сопровождении свиты, не поднимать этот вопрос. Пока Изабель не почувствует, что Элинор несчастна, она не станет допытываться. Так что нет необходимости в точности определять свои чувства.

   Она поприветствовала Вильяма с напускным гневом, а затем, уже более искренне, поблагодарила за заботу.

   — Мы с Иэном знаем, что делаем, — объяснила она. — Саймон в свое время рассказал ему о моих взаимоотношениях с королем.

   — Тем больше оснований… — начал было Вильям, хмурясь.

   — Чепуха! Если бы я не знала тебя, Вильям, я сказала бы, что ты просто боишься показываться в нашей компании. Откровенно говоря, ты должен был приехать, как бы ни боялся за нас. Лорд Ллевелин приезжает, и, насколько я знаю, Иэн хочет обсудить кое-что с вами обоими. К тому же все будет чисто — Вильям Солсбери приедет тоже. Он попросил, чтобы его пригласили.

   — Значит, это правда — то, что я слышал, — что он и лорд Иэн стали очень близкими друзьями?

   — Это действительно правда, но не в том смысле, который ты подразумеваешь, — несколько резко ответила Элинор. — Иэн не из породы Саймона, но он его ученик. В нем нет ни своекорыстия, ни вероломства. Может быть, ты думал, что я пригласила тебя в свой дом, чтобы поймать в западню по заказу короля Джона?

   — Нет, — ответил Вильям, — но я думал, что ты, может быть, не слишком отчетливо представляешь себе, о чем идет речь. Ты понимаешь цель Солсбери?

   — Нет, поскольку я вообще не знаю его, а Иэн, боюсь, такой человек, который видит в других только самое лучшее, но я не верю, что цель Солсбери — шпионить в интересах Джона. Иэн настаивает, что Солсбери — хороший человек. Если так, то речь вполне может идти просто о личной привязанности к Иэну. Для такого предположения есть некоторые основания. Солсбери отдал Иэну на воспитание своего сына.

   Пока они разговаривали, отряд сел по коням, и они отправились в замок. На последнее замечание Элинор Вильям лишь пожал плечами. Он задумчиво смотрел прямо перед собой и заметил, что, в общем-то, никогда не знал за Солсбери ничего дурного и что все возможно, с Божьей помощью. Элинор не поддалась на этот провокационный и саркастический намек. Она спросила его насчет политической ситуации в Южном Уэльсе.

   — Но ведь твои интересы — на севере, не так ли? — многозначительно произнес Вильям. Элинор рассмеялась.

   — Для тебя, Вильям, брак был связан с огромной выгодой. Было время, когда ты мог идти по этому ложному следу без малейшего представления, что я хочу переменить тему. Только это не совсем ложный след. Земли Иэна действительно находятся по соседству с лордом Гвенвинвином, но Гвенвинвин посматривает в твоем направлении.

   — Это предупреждение, Элинор?

   Плохое обращение со стороны короля озлобило Вильяма, подумала Элинор, но тут же поправила себя. Нет, его беспокоило не обращение. У него отобрали все должности и власть, чтобы вознаградить какого-то незаслуженного фаворита или в связи с переменой в могуществе или состоянии его сюзерена. Именно ущемление прав делало Вильяма озлобленным. Никогда прежде в его жизни ни один человек не усомнился бы в достоинствах Вильяма.

   — Предупреждение? Опять-таки ты вкладываешь в слова не тот подтекст. Кто бы ни был Джон, лорд Гвенвинвин не дурак. Как я уже сказала тебе, Иэн хочет собрать вас всех вместе и потолковать. Меня просто интересует, что собирается предпринять лорд Гвенвинвин.

   — Мне кажется, что лорд Иэн — не худший источник информации, чем я.

   — Пожалуй, если бы нам удалось хоть раз поговорить о таких вещах. Всегда находится какая-то более насущная тема для разговора.

   — Могу себе представить, — холодно ответил Вильям. Элинор открыла было рот, чтобы рассказать ему о разбойниках, но тут же захлопнула его. Глаза ее загорелись, и она набрала побольше воздуха, чтобы дать горячую отповедь скабрезному намеку Вильяма. Изабель так сочувственно отнеслась к ней, что ей не приходило и в голову, что Вильям может думать иначе. И вдруг ей стало совершенно ясно, почему Вильям с таким подозрением относится к Иэну, которого достаточно хорошо знал — какова истинная причина, почему он не хотел приезжать на их свадьбу. Столь же ясно стало Элинор, почему Иэн так долго не возвращался в замок, хотя миссия его давно закончилась. Эта догадка так воодушевила Элинор, что она удержала злые слова, готовые сорваться с ее губ.

   Вместо этого она тихо произнесла:

   — Я не забыла Саймона.

   Вильям скривился, словно Элинор причинила ему физическую боль.

   — Разумеется, нет, — хрипло ответил он.

   — Ты знаешь, кого Джон прочит мне в качестве будущего мужа? — спросила она. Для нее было очень важно, чтобы Вильям встретился с Иэном без чувства негодования и понял, почему их брак так необходим. — Он выдвигает Фулка де Кантелю или Генри Корнхилла.

   Голова Вильяма резко метнулась в сторону Элинор.

   — Ты шутишь! — взревел он.

   — Я?! Шучу?!

   Он, конечно, понимал, что она не шутила. Именно такого сорта месть и мог придумать Джон по отношению к женщине, которая пренебрегла им. Его слова были вызваны лишь инстинктивным отвращением к самой идее, что Элинор могла оказаться женой одного из этих грубых и жестоких животных. Вильям не славился вежливым обращением с женщинами. Он мог ударить свою жену за провинность, но никогда не стал бы бить ради развлечения или от удовольствия слышать ее крик.

   — Ты думаешь, что я очень быстро забыла старое и ухватилась за новое, — продолжала Элинор, — но я просто вынуждена выйти замуж, пока король не распорядился за меня. Отказать ему напрямую означало бы измену. Разве ты сомневаешься, что за подобные дела он отнял бы мои земли и даже заточил меня в тюрьму? И как долго, ты думаешь, в таком случае проживет Адам?

   — Недолго, — проворчал Вильям. — Артур, во всяком случае, прожил недолго. А что касается тебя самой… да, я понимаю.

   — И не смей думать также, что Иэн зарится на владения Саймона или, раз уж зашел разговор, испытывает Похоть к его жене. Я признаю, что Иэн женится по любви, но по любви к Саймону, а не к Элинор.

   — Я никогда и не думал… — начал было Вильям, с залитым краской лицом. Затем румянец начал спадать. — Все это так, Элинор. Я вообще ни о чем не думал. Когда мы получили твое письмо, меня охватил такой приступ боли — словно я снова услышал о… смерти Саймона. А Иэн… он так отличается от Саймона, он такой молодой и с лицом, как у черного ангела.

   Элинор не смогла удержаться от смеха. Она не обижалась на предположение Вильяма, что ею руководили плотские мотивы. Таково было, конечно, общее мнение о женщинах, но Элинор видела и более глубокую причину. Саймон был на тридцать лет старше ее, но Вильям тоже значительно старше своей жены — лет примерно на пятнадцать. Поэтому ясно, что быть несправедливым к Иэну его заставляла самая настоящая ревность. Он, без сомнения, представлял себе, как после его смерти Изабель бросится в объятия к молодому красавцу.

   Элинор никогда не намекнула бы Вильяму о своем открытии. Это бы его смертельно обидело, поскольку он никогда не признается, даже самому себе, в истинной причине недовольства ее новым браком. Вильям ей нравился, и, кроме того, она была признательна ему за то, что ей удалось скрыть боль, которую причиняло ей долгое отсутствие Иэна.

   — Да, — согласилась она, — Иэн красив, как звездная ночь, но лицо его не ново для меня, ты же знаешь. И я не новинка для него.

   К ее удивлению, Вильям снова покраснел.

   — Возможно, — сказал он несколько сдавленным голосом, — мне следовало бы развернуться и ехать домой. Я виновен в совершенно отвратительных подозрениях. Ты догадывалась об этом? Может, именно поэтому ты отправилась за мной, а не лорд Иэн?

   Элинор знала, что эти слова рано или поздно прозвучат, и теперь, когда поняла причину, почему Иэн не возвращался в Роузлинд, она могла ответить на них совершенно искренне. Тем не менее ей потребовалось несколько мгновений, чтобы усмирить вновь вспыхнувший гнев. Ей была отвратительна идея, за которую Вильям сейчас извинялся. Иэн оставался в Роузлинде несколько месяцев, пока Саймон болел. Вильям, конечно, как и многие другие, ничего плохого не думал об этом, но, получив приглашение на свадьбу Элинор и Иэна, все они, вероятно, склонились к непристойному выводу, что они запланировали этот союз еще до смерти Саймона или, что еще хуже, все это время были любовниками.

   — Иэна нет в Роузлинде, — сказала Элинор, с трудом сохраняя невозмутимость в голосе. — Со времени своего приезда он провел в замке лишь несколько ночей. Он охотится за разбойниками.

   — Я прошу у тебя прощения, — пробормотал Вильям, откликаясь скорее на ее тон, нежели на слова. — Я не удивлюсь, если ты злишься на меня. Если ты не можешь простить меня, я вернусь домой. Я не могу представить даже, что нашло на меня, Элинор.

   Это была правда — он не понимал. Священники так часто проповедовали о похотливой натуре женщин, которые совращают мужчин с пути истинной добродетели, как Ева когда-то соблазнила Адама, что в душе мужчин всегда сохранялась подозрительность, даже у тех, которые свято верили в любовь и добродетельность своих жен. Эта хула отложила свой отпечаток и на женщин тоже. Как бы ни были они уверены в собственной честности, они всегда со скорбью соглашались с общим мнением.

   Элинор понимала, что Вильям мог быть даже прав, ревнуя Изабель. Она так не думала, но тем не менее понимала, чего он боится, и потому удовлетворилась его извинениями. Она сказала что-то утешительное и перевела разговор на интриги вокруг архиепископа Кентерберийского, и разговор занял их до самого прибытия в замок.

   К ужасу Элинор, Иэн не приехал ни в тот вечер, ни на следующий день. Теперь, когда Вильям и Изабель уже были здесь, то оправдание, что он, дескать, желал избежать кривотолков относительно добрачных взаимоотношений, больше не имело смысла. Элинор снова впала в бешенство. Она могла только думать, что он злился на нее за то, что она слишком в грубой форме приказала ему немедленно возвращаться. Она не могла заставить себя написать ему еще раз и тайно сгорала от гнева, не делая никаких попыток объяснить гостям его отсутствие, кроме все той же истории о банде преступников. Она давала понять своим гостям, что Иэн пытается обеспечить надежный контроль над своими пленниками, но почему это должно занимать три недели, она не объясняла.

   Двадцать третьего прибыл Роберт Лестерский, а также сэр Джон д'Альберин, который управлял от имени Элинор поместьем Мерси после старого сэра Джона, и еще несколько кастелянов, управляющих замками Саймона. Двадцать четвертого приехал лорд Ллевелин с женой Джоан, незаконнорожденной дочерью короля Джона. Она очень походила на своего отца и имела почти такой же голос, но, несмотря на свое происхождение, казалась очень милой и приятной.

   К двадцать пятому замок уже был битком набит. До сих пор у гостей находилось достаточно развлечений во встречах с теми из вновь прибывших, с кем они были знакомы, и в знакомстве с теми, кого они еще не знали. Элинор понимала, что такое времяпрепровождение продлится еще день или два, не больше. Нужно организовать охоту. Элинор нашла время поговорить со старшим егерем, чтобы он отозвал своих людей, поджидающих королевского гонца, и направить их на выслеживание и заманивание дичи. Наблюдение по возможности должно продолжаться, подчеркнула Элинор, но подготовка к охотничьим забавам сейчас важнее.

   Вильям Солсбери приехал двадцать шестого в сопровождении Обри де Вера, графа Оксфордского, которого даже не приглашали. Элинор встретила его с обильным радушием и нижайшей благодарностью за его снисхождение, в то время как мозг ее терзали сомнения. Чего он хочет? Ради чего он приехал? А еще пятьдесят дополнительных ртов и, что еще более серьезно, еще один дворянин такого ранга, что его не поселишь в зале.

   Выселить кого-то из уже выделенной ему комнаты в зал было бы равнозначно началу бесконечной кровной мести. Сладко улыбаясь, Элинор оставила своих гостей и распорядилась освободить комнату, предназначавшуюся Иэну. «Черт с ним, — подумала она, — он может расположиться на тюфяке в отделении для прислуги возле моей комнаты». А служанки будут спать на полу в передней между ними, тем самым обеспечивая приличия — если они еще кого-то беспокоили.

   Естественно, Солсбери захотел увидеть Иэна. Элинор еще раз пересказала свою историю, чувствуя, что ей достаточно открыть рот, как привычные слова сами польются снова и снова, так что она никогда уже не сможет говорить ничего другого. Солсбери никак на это не отреагировал, но Элинор не понравилось выражение его глаз.

   Впервые за последнее время ее гнев превратился в животный страх. Она была так занята состязанием в силе воли, которое, как ей казалось, разыгрывалось между нею и Иэном, что ей не приходило даже в голову, что с ним действительно могло что-то случиться. Настала пора отбросить гордыню. Элинор, снова извинившись, покинула гостей и вышла во двор, где отправила попавшегося под руку грума за старшим егерем.

   — Это не похоже на него, — раздался за ее спиной голос Солсбери, пока она ждала егеря. Элинор подпрыгнула от удивления, поскольку не подозревала, что он следовал за ней, и Солсбери попросил прощения за то, что испугал ее. Затем он вернулся к своей теме: — Мадам, я не хочу тревожить вас или накаркать беду в это счастливое для вас время, но было бы лучше отправить кого-нибудь за ним.

   — Именно это я и собираюсь сделать, — ответила Элинор. Румянец залил ее щеки под его пристальным взглядом. — Не подумайте, что я была безразличной, — запротестовала Элинор. — Просто мы… немного поспорили, и я думала, что Иэн обижается. Вы правы, это не похоже на него. Он не способен долго злиться. Если бы у меня было время подумать, я бы давно сообразила. — В ее глазах блеснули слезы. — Будь прокляты моя гордость и мой нрав! — прошептала она.

   — Ну что вы, только не начинайте хоронить его заранее, а не то опять разгневаетесь на него, если он вернется живым и здоровым. Вполне возможно, что его задержало что-то, о чем ни вы, ни я не подумали. Он не может быть тяжело ранен или убит — он был не один. Его люди и оруженосцы сообщили бы вам.

   Элинор ничего не ответила на это внешне здравое рассуждение, которое явно не убеждало его самого, если судить по выражению беспокойства, отразившемуся на его лице при упоминании об оруженосцах. Вернувшийся грум, задыхаясь от страха, сообщил, что егеря нигде нет. Элинор злобно зашипела.

   — Мадам, успокойтесь, — вмешался Солсбери. — Ваш егерь, наверное, занят каким-то делом. Не отдавайте приказ, о котором вы будете потом сожалеть.

   Элинор на мгновение онемела от удивления.

   — Он служит мне более двадцати лет, — сказала она сдержанно, когда голос вернулся к ней. — Вам не следует бояться за его судьбу. — Затем она повернулась к нервно топтавшемуся на месте груму: — Позови мне Бьорна.

   Солсбери почти так же удивился тону Элинор, как и она удивилась его словам. Однако оскорбленное самолюбие почти мгновенно переросло в снисходительность. Она беспокоится об Иэне и очень расстроена.

   — Не хотите ли, чтобы я поговорил с вашим человеком? — спросил он любезно.

   И этот вопрос едва не превратил Элинор в камень, но уже в следующее мгновение она не могла удержать смех.

   — Он не подчинится вам, — сказала она. — Ни один мой слуга не подчинится подобному приказу, если только он не исходит от меня. В хорошем бы положении я оказалась, если бы мои слуги слушались всякого благородного человека, который отдаст им приказ. Я не могу позволить вам испытать оскорбление, милорд, но в более благоприятное время, если вы оденете одного из ваших людей в дорогой наряд, вы сможете понаблюдать, что мои слуги готовы сделать по моему приказу, даже если вы прикажете им прекратить. Обещаю вам, что велю им остановиться до совершения убийства, но они способны и на это, если я прикажу.

   — Госпожа?

   Многозначительность слов Элинор не задела Солсбери, поскольку он в это время наблюдал за приближавшимся трусцой Бьорном. Пока Бьорн не заговорил, он решил было, что речь идет о каких-то не терпящих отлагательства новостях. Затем он понял, что это была нормальная реакция на строгий приказ, отданный этой женщиной.

   — Если разбойники, которых захватил лорд Иэн, взбунтовались, сколько людей потребуется, чтобы утихомирить их? — спросила Элинор Бьорна.

   Начальник стражи выглядел испуганным.

   — Их? Госпожа, теперь, когда они остались без предводителя, даже кролика с громким писком хватило бы, чтобы унять их.

   Элинор нахмурилась. Если Бьорн так уверен, значит, опасность, если она вообще была, исходила не от разбойников.

   — Тогда возьми нескольких воинов и отправляйся к лорду Иэну. Если все в порядке, передай ему, что его ждут граф Солсбери и лорд Гвенвинвин. Если же случилось что-то плохое, разузнай, если сможешь, какие силы нам потребуются, чтобы навести порядок. И в любом случае спешно передай мне все новости, какие узнаешь.

   — Это будет поздно, госпожа.

   — В любой час дня и ночи, Бьорн.

   — Как вам угодно, госпожа.

   Солсбери слушал этот разговор с растущим удовольствием. Для него было очевидно, что первое впечатление от Элинор, сложившееся в нем со слов Иэна, было, мягко говоря, не совсем справедливым. Правда, лицо его нахмурилось на одно мгновение, когда в голову ему пришло, что все это, возможно, было лишь искусным представлением. Многие люди пытались извлечь для себя преимущества из его нежных взаимоотношений со своим братом.

   Однако червячок сомнения сразу же исчез: Иэн никогда ничего не просил у него. Кроме того, когда Солсбери задумался над этим, он понял, что Иэн не слишком-то много и говорил ему об Элинор. Разговор всегда велся о Саймоне, о его силе духа и здравомыслии. Именно из этого Солсбери заключил, что Элинор еще более беспомощна и зависима, чем большинство женщин. Фактически Солсбери открыто предостерегал Иэна от брака со слабой и глупой женщиной. И его несколько задело, с какой убежденностью Иэн уверял его, что у него нет намерения жениться на такой.

   «Нет, — подумал Солсбери, глядя на живое приятное выражение лица Элинор, с каким она наблюдала за уходящим Бьорном, — она не слабая и не глупая».

   — Пойдемте, леди Элинор, — сказал он, ласково касаясь ее руки. — Прохладно, а вы без плаща. Я уже начинаю упрекать себя за то, что так разволновал вас.

   — Ну что вы, милорд, — ответила Элинор с несколько рассеянной улыбкой. — Никогда не вредно узнать правду.

* * *

   Опустилась ночь, но веселье в большом зале было в полном разгаре. Элинор осталась очень довольна своими гостями. Их шутки были острыми, разговоры и смех достаточно громкими, так что время от времени танцующим приходилось взывать к тишине, чтобы они могли услышать музыкантов. Хоть ее ноги сами притопывали в такт музыке, Элинор отвергала все приглашения танцевать. С Иэном она бы, конечно, станцевала, но, поскольку его не было, она не считала пристойным составлять компанию другому мужчине только ради удовольствия через такой короткий срок после смерти Саймона.

   К сожалению, это привело ее в компанию пожилых дам или тех, кто не танцевал по каким-то иным причинам, среди которых выделялась графиня Солсбери. Даже то небольшое раздражение, которое оставалось в душе Элинор из-за попыток Солсбери утвердить здесь свою власть, совершенно исчезло. Бедный человек! Неудивительно, что он считает всех женщин идиотками.

   — И, конечно, я не могла поехать во Францию, — продолжала высоким, но тянучим голосом хныкать Эла Солсбери. — Мое здоровье не позволило. Вильям такой невнимательный. Он знает, что у меня нет сил присматривать за детьми и поместьями, однако вечно уезжает куда-то…

   — Я уверена, что он делает это не нарочно, — пробормотала Элинор, совсем неуверенная в этом.

   Если бы она была на месте Солсбери, подумала Элинор, то сбежала бы на край света и осталась там или задушила бы эту женщину. Тот факт, что жена Солсбери не только не имела синяков, но и явно не боялась своего мужа, убеждал Элинор, что Иэн был прав в отношении брата короля. Он хороший человек. Более того, он святой, решила Элинор, когда графиня заговорила снова.

   — Вы можете подумать, что он обязан делать то, что приказывает король, — пропищала она, — но это не совсем так. Я постоянно твержу ему, что он любит своего брата больше, чем жену и детей. Он всегда готов бежать по первому зову короля, словно мальчик на побегушках. В таких случаях можно было бы использовать людей и пониже рангом. А Джон знает, как я слаба. Если бы Вильям объяснил ему, что я больна, — но он не верит, как я страдаю.

   «И я тоже не верю», — подумала Элинор, столь раздраженная тембром ее голоса и назойливой жестикуляцией, что не замечала очень проницательного выражения в светло-голубых глазах леди Элы. Она смотрела только на ее пухлое тело и очень миловидное розовое личико. «Да ты здорова, как бык, ты, ленивая сука», — подумала Элинор.

   — Мужчины часто не разбираются в таких вещах, — заметила она, скрывая свое презрение. — Я обычно предпочитаю вообще не разговаривать о моем здоровье.

   — Легко сказать тому, кто не болеет, — протянула графиня.

   Элинор отметила в ее голосе оттенок гордости и, несмотря на свою неприязнь к этой женщине, ощутила какое-то сочувствие. Плохое здоровье — это было единственное, чем леди Эла могла похвастаться. Элинор подняла глаза и поймала взглядом Изабель, танцующую легко, словно девочка, с Робертом Лестером. Если бы Изабель не была женой Вильяма, который терпеливо учил ее держать себя в руках, насколько это было в ее силах, Изабель стала бы такой же занудой в области религии, как эта женщина в отношении своего здоровья.

   Мелькнувшая в конце зала копна рыжих волос заставила Элинор улыбнуться. Джоанна была на седьмом небе от счастья, беснуясь с другими детьми. Две идеи пересеклись в мозгу Элинор: лучше страдать от скуки, чем от необходимости выделяться плохим здоровьем или чрезмерной религиозностью. Джоанну не нужно учить праздным удовольствиям. Ее следует обучить тому, что было необходимой и значительной частью жизни и что поставит дочь на соответствующую ее достоинствам высоту. Элинор следует подыскать среди гостей подходящую женщину средних лет. Под руководством такой женщины и отца Френсиса Джоанна вполне могла бы управиться с Роузлиндом, пока Элинор. и Иэн поедут в свадебное путешествие.

   — Леди Элинор, — захныкала леди Солсбери, — я спросила вас, вы никогда не болеете?

   — Прошу прощения, мадам, я наблюдала за дочерью. Нет, я никогда не болею.

   — И вас даже не беспокоят месячные?

   — Совсем нет. Откровенно говоря, меня не беспокоили даже роды. Правда, в прошлом месяце мне было трудно ездить верхом, но… — Ее речь оборвалась. К ней направлялся, прижимаясь как можно ближе к стене из страха прикоснуться к благородным гостям и тем самым оскорбить их, старший егерь. — Прошу простить меня, леди Эла, — поспешно сказала Элинор, едва сдерживая нервную дрожь в голосе. — Я вижу моего слугу там, где ему не следует быть, и должна поговорить с ним.

   Несмотря на жалобные протесты, что наказание слуг является делом старших слуг, а не леди, Элинор встала и поспешила к егерю, жестом приказывая ему вернуться к лестнице.

   — Леди, мы поймали его, — радостно сообщил егерь, как только Элинор приблизилась.

   — Кого?

   — Гонца.

   Элинор почти забыла о посланце короля в беспокойных размышлениях об Иэне, но не позволила своему разочарованию в одном деле затмить важность другого.

   — Идем, — коротко сказала она и повела его наверх. Если захвачен действительно гонец короля, ни одно ухо не должно услышать об этом.

   Егерь с любопытством огляделся, когда они вошли в женские покои. Он никогда не был над большим залом и никогда не рассчитывал там побывать, но, кроме инструментов для вязания и ткачества, собранных теперь возле стен, чтобы освободить место для кроватей для некоторых гостей, смотреть было не на что. Все женщины были внизу.

   От роскоши комнаты Элинор глаза его вытаращились. Он остановился в дверях, не решаясь ступить на великолепный ковер, и, когда Элинор нетерпеливо приказала ему идти вперед, его так; поразили мягкость и тепло под ногами, что он почти потерял голос.

   —Ну?

   Резкий вопрос привел его в себя. Он вытащил из-за пазухи бумажный свиток и кошелек и протянул их Элинор.

   — Его одежду и оружие я оставил в своей хижине под охраной одного из воинов. Я побоялся нести это сюда, где так много людей.

   — Правильно.

   На послании стояла королевская печать. Элинор затаила дыхание. В этой части ее плана все прошло великолепно. Она вытащила из кошелька монеты и вложила их в ладонь егеря.

   — Это тот человек, которого я ждала. Больше никаких гонцов не останавливайте. Он надежно охраняется? Узнает ли он кого-нибудь из вас потом?

   — Он связан, как цыпленок для жаркого. И глаза у него завязаны. Может быть, он узнал бы голос Джона Марша, но я так не думаю. Джон прыгнул на него с дерева, тот был оглушен, и мы сразу же завязали ему глаза.

   — Он говорит что-нибудь?

   — Только снова и снова повторяет, что он гонец короля, и угрожает всеми возможными карами, если мы не отпустим его подобру-поздорову.

   — Превосходно. Теперь слушай. Один из вас должен сказать ему, как можно сильнее изменив свой голос, что вы действительно получили подтверждение, что он гонец короля. И поэтому вместо того, чтобы отпустить его, вы попытаетесь получить за него выкуп от хозяйки Роузлинда. Если она заплатит, скажите ему, он будет освобожден. Если нет — он умрет. Он будет уговаривать вас передать мне то послание, которое вы отобрали. Тогда тот, кто станет разговаривать с ним, должен будет рассмеяться и сказать, что леди не заплатит никакого выкупа, если и так получит письмо от короля. Понимаешь? Но пусть этот человек сорвет печать и отдаст письмо леснику, чтобы он принес его мне.

   — Да, госпожа.

   — Слушай дальше. Через пять дней я выхожу замуж. На шестой день — то есть столько, сколько пальцев на руке и еще один — вы скажете гонцу, что выкуп получили. Ну, если он спросит, скажите, что вам заплатили две марки. Вы отнесете его, связанного, куда-нибудь на край леса. Там вернете ему этот свиток, развяжете руки, но не ноги и оставите какую-нибудь жалкую, полумертвую клячу — попросите для этой цели у Бьорна одну из лошадей бандитов. Только ни в коем случае не показывайтесь перед ним в вашей охотничьей одежде. Если потребуется, пусть человек, который будет освобождать его, наденет на лицо маску и…

   Элинор рассмеялась.

   — И пусть будет одет в одежду этого гонца. После этого вещи должны быть уничтожены, и то же касается сбруи его лошади, если она маркирована значком короля или какими-то другими необычными символами. Пусть один из твоих людей спрячет его лошадь. Я потом пошлю кого-нибудь, кто не известен как мой человек, избавиться от нее. Ты должен сделать все очень аккуратно, егерь. Очень, понимаешь? Эти монеты — твои. Когда лошадь будет продана, я отдам тебе ее стоимость, чтобы ты раздал своим людям. И добавлю еще два шиллинга за одежду, которую вы должны уничтожить. Если оружие никак не помечено, его можно отнести на оружейный склад. Если оно узнаваемо, то его следует отнести к кузнецу для основательной перековки.

   Элинор остановилась и еще раз обдумала сложившуюся ситуацию. В глубине мозга она обнаружила, что ее больше беспокоит, где Бьорн и нашел ли он Иэна…

   — Я не упустила чего-нибудь? — спросила она егеря, слишком хорошо понимая раздвоенность своего внимания, чтобы доверять себе.

   — Нет, госпожа, наша задача ясна.

   — Ты знаешь в лицо молодого рыцаря, который приехал с Бьорном и который учил мастера Адама?

   — Да, госпожа.

   — Найди его и скажи ему тихонько, чтобы никто не слышал, чтобы он пришел сюда, ко мне.

   Это была прекрасная возможность убить нескольких зайцев, подумала Элинор, глядя на огонь. Какой хорошей и послушной подданной она продемонстрирует себя, заплатив выкуп в две марки за гонца короля. А теперь, вдобавок к этому, у нее появился шанс проверить сэра Ги, поставив его перед огромным искушением. При этой ее мысли молодой человек уже показался в двери.

   — Войдите, — сказала Элинор. — Вы сдержали свое слово, сэр Ги, и выполняли хорошо и охотно всю работу, какую я возлагала на вас. Теперь, однако, становится все опаснее держать вас здесь среди моих гостей, и у меня есть для вас другое дело. У меня есть лошадь, которую нужно продать подальше отсюда и тайно — точнее, сама продажа не обязательно должна храниться в секрете, но то, что я имею какое-то отношение к ней, не должно разглашаться. Вы можете взять какие-нибудь доспехи похуже, меч, копье, щит и рыжего жеребца. Я дам вам также немного денег. Меня не интересует, куда вы пойдете и какую историю придумаете, лишь бы это было приличное расстояние и вы вернулись сюда на десятый день. Где найти ту лошадь, вам расскажет егерь. Все понятно?

   — Да, миледи.

   Интересно было, что он даже не спросил, почему она хотела избавиться от этой лошади — глупее он или умнее, чем она думала? Если она ошиблась в нем, то обеднеет всего лишь на две лошади — такую цену можно заплатить за слишком большую веру в простодушное лицо. Если она была права, однако, если он не спросил только потому, что его верность была достаточно велика, чтобы выполнять по ее приказу все, правое и неправое, то она приобрела действительно ценного слугу. Если сэр Ги не сбежит, имея оружие, доспехи, деньги и двух достаточно ценных лошадей, он будет поистине человеком чести.

   Вздохнув, Элинор поднялась. Пора было идти и продолжать обмен любезностями с леди Элой. Как это ни ужасно, это было все-таки лучше, чем сидеть и гадать, не канул ли и Бьорн в ту таинственную тишину, которая поглотила Иэна.

11.

   Элинор несколько часов ворочалась в постели без сна. Бьорн ей сказал, да и она сама знала, что скакать ночью — это не то, что при дневном свете. Тем не менее хоть какое-то известие должно было бы прийти, хотя бы о том, что никаких следов Иэна и его людей не обнаружено. Элинор твердила себе, что она дура. Новости не придут раньше, если она не будет спать. Она решительно закрыла глаза. Спустя мгновение какой-то звук заставил ее вскочить. Ничего, обругала себя Элинор, ничего же не было! Кровать скрипнула, вот и все. Она в отчаянии зажала уши ладонями и легла снова.

   В таком положении она, конечно, долго лежать не могла. Это было слишком неудобно. Элинор ослабила давление ладоней и тут же резко убрала руки.

   —…оставь меня здесь. Не буди леди Элинор, я сказал.

   Голос был такой тихий, что, если бы она спала, а не усиленно прислушивалась к каждому звуку, он не потревожил бы ее. Элинор встала с постели и натянула халат.

   — Но, господин, — услышала она мольбу Бьорна, — госпоже не так-то легко не подчиниться. Она приказала мне разбудить ее с новостями в любое время. Она…

   Элинор зажгла свечку от ночника, стоявшего у кровати, и вышла в переднюю. На одном из стульев сидел Иэн, неловко вытянув вперед левую ногу, а Бьорн стоял, склонившись над ним. Когда она вошла, оба подняли глаза с одинаково смущенным выражением, подобно двум мальчишкам, застигнутым над горшком с медом. Разрываясь между чувством облегчения и гневом, Элинор не могла произнести ни слова. Она лишь тихо прошла вперед и зажгла свечи возле каждого из стульев.

   — Миледи…

   — Элинор…

   Голоса соединились, опять же похожие в своем жалобном тоне. Элинор прикусила губу.

   — Ты можешь идти, Бьорн.

   Она не могла наказать слугу. Он оказался между двумя жерновами. Он не осмеливался ослушаться ни одного из хозяев. Счастье еще, что это был очень редкий случай, когда приказания госпожи и нового господина так диаметрально расходились, как сегодня. Элинор не поворачивалась к Иэну, пока шаги Бьорна не затихли в отдалении. Когда она наконец посмотрела на него, глаза его были закрыты, и даже золотистый свет свечей не придавал тепла его серому лицу.

   — Иэн! Что с тобой?

   — Такая глупость, — вздохнул он. — Я, как беспечное дитя, наступил на камень и вывихнул колено. Ты не поверишь, что такая мелочь может причинить столько боли.

   — Когда это случилось?

   — Почти неделю назад. В тот день, когда прибыл твой гонец с сообщением, что Вильям Пемброкский приехал.

   — Почему же ты не отправил гонца назад? Я приехала бы к тебе. Или послала бы подводу, чтобы тебя привезли домой. Правда, Иэн…

   — Элинор, успокойся! Мне больно, и я не хочу сейчас спорить с тобой о том, что мог бы и должен был сделать. Во-первых, как мог я послать за тобой, если в любой момент могли прибыть еще гости. Достаточно того, что я отсутствовал. Если бы мы оба отсутствовали, это было бы чересчур невежливо. Во-вторых, по правде говоря, я поначалу не допускал и мысли, чтобы меня куда-то везли. Наверное, мне следовало послать кого-нибудь к тебе, чтобы сообщить о происшедшем со мной, но я чувствовал себя таким идиотом!

   Элинор импульсивно наклонилась и поцеловала его. Прежде чем он успел прийти в себя от изумления и удержать ее, она отстранилась. Затем она повернулась к двери в комнату, где спали служанки, и велела им принести бинты и холодную воду. Она приказала также, чтобы разбудили двух мужчин и они наносили скорее побольше холодной воды.

   — Ты сможешь дойти до кровати? — спросила Элинор, пока служанки одевались. — Или мне приказать позвать нескольких слуг, чтобы перенести тебя?

   — До какой кровати? — спросил Иэн в изумлении. Неужели Элинор поцеловала его? Это произошло так быстро, что он уже начинал сомневаться, не показалось ли это ему, когда Элинор просто наклонилась над ним.

   — До моей кровати, — ответила Элинор. — В твоей спит Обри де Вер.

   — Оксфорд?! — вскинулся Иэн. — Что он здесь делает? Ты пригласила его?

   — Он приехал с Солсбери, но я не стала спрашивать, почему. Я только поблагодарила его за оказанную нам честь. Ведь я не могла спросить нежданного и нежеланного гостя, почему он приехал, не так ли?

   — Нет, конечно. Но он сам ничего не сказал? Вероятно…

   — Он, может быть, и собирался это сделать, но я была так озабочена поиском места, где разместить его и его слуг, чтобы ждать разъяснений, которые он, я уверена, дал бы без всяких вопросов.

   — Так вот почему ты так поспешно послала за мной. Да, я понимаю. Спасибо тебе.

   Элинор отправила Бьорна на розыски Иэна совсем не поэтому, но решила не поправлять его, лишь спросив еще раз, как он доберется до постели.

   — Не стоит гонять людей по всему дому и будить всех, — ответил он несколько раздраженно. — Дай мне передохнуть немного, и я сам доберусь туда, но почему бы мне не поспать здесь на тюфяке? По правде говоря, я устал настолько, что готов лечь на каменном полу без всякого тюфяка.

   — Потому, что я не хочу провести всю ночь на коленях, ухаживая за тобой, и потому, что ты болван, если не понимаешь, что это добьет тебя — опускаться на пол, а потом вскакивать, если потребуется. И почему ты не вернулся сразу, как только расправился с бандой? Ничего этого не случилось бы…

   — Сварливая баба!

   Элинор повернулась к нему, слегка побагровев, но он улыбался. Она протянула руку и коснулась его лица.

   — Ты не хочешь иметь сварливую жену? Я беспокоилась о тебе, Иэн, но мне не нравится постоянно посылать за тобой гонцов. Быть может, чем реже ты видишь меня, тем легче у тебя на сердце? Откуда я знаю?

   — У меня на сердце? О моем сердце и речи нет. Оно давно уже…

   Он резко остановился, так как в комнату ворвалась Гертруда с полным воды кувшином в одной руке и полосками ткани в другой. Разумеется, не было никакой причины, почему Иэн не мог рассказать своей будущей жене о любви к ней в присутствии служанки, но он никогда ранее не оказывался в такой ситуации. Все женщины, с которыми он крутил любовь в прошлом, как правило, принадлежали кому-то еще. Предоставить их или себя во власть прислуге было бы и глупо, и опасно. Долгий опыт сдерживал его язык, если он опережал мысли.

   Элинор не могла решить, хочет она услышать продолжение прерванной фразы или нет. Сердце его давно уже — что? Умерло? Отдано? Скажет ли он ей, кому именно? Когда он замолчал, она убрала руку от его лица. С этим движением она решила, что не хочет ничего слышать. В сердце или не в сердце, но в глазах Иэна, даже сейчас, просвечиваясь сквозь боль, было нечто, что давало Элинор больше оснований для веселья, нежели для отчаянния.

   Бедный Иэн. Неужели он веровал в amour courtois? Heужели он посвятил себя какой-то знатной леди и изъяснил свою преданность в тошнотворных стишках? Если так, то его чресла сейчас наверняка вели жестокий спор с его возвышенными чувствами. Но если позволить ему сказать, что он любит другую или не может любить Элинор, между ними возникнет ложь. То, что не досказано, легче забыть.

   — Это не имеет значения, — торопливо сказала она. — Самое главное, что я вижу тебя живым и здоровым. И я продолжаю настаивать, что с твоей стороны было глупо ехать верхом с таким коленом.

   Она взяла ножницы и разрезала его штаны. Колено выглядело ужасно, распухшее и почерневшее. Иэн уныло посмотрел на него.

   — Но утром оно было уже почти нормальное. Я собирался ехать завтра. Должно быть, потому, что пришлось долго скакать.

   — Долго? Разве ты приехал не с северо-западной фермы?

   — Нет. Разве я не рассказывал тебе, что как-то появилась парочка хитрых молодцев, которые, будучи слишком трусливыми, чтобы взять то, что хотели, силой, потребовали дань под предлогом, что сумеют удержать грабителей от нападения. Я приказал тогда управляющему Лонг-Акра схватить их, если они покажутся снова, и он дал мне знать, что они наконец пойманы. Я отправился в Лонг-Акр как раз перед прибытием твоего посыльного, и он последовал за мной — именно поэтому все так затянулось. Тех двоих нужно повесить. Я привез их с собой и отправил в городскую тюрьму. Я был уверен, что у тебя здесь не найдется места еще и для пленников. Кстати, что ты сделала с сэром Ги?

   — Взяла его на службу. А разве ты не этого ожидал от меня? Что я еще могла сделать с таким простодушным малым? Пока что я отправила его в укрытие. Ты ведь слышал его историю? Боюсь, как бы кто-нибудь из гостей не узнал его в лицо.

   Пока они разговаривали, Элинор поставила тазик перед его ногой, положила ему на колено толстую подушечку и полила сверху холодной водой. Иэн вздохнул с облегчением и закрыл глаза. Он оказался прав, доверив ей разобраться с делом сэра Ги. Их брак будет прекрасен, если только…

   Что ж, она не дала ему закончить, когда он хотел сказать, как давно любит ее, но и не отстранилась от него. Что-то он должен был спросить — что же? Ах, да, королевский гонец. Он с трудом поднял тяжелые веки, но перед ним стояла Гертруда, держа кувшин так, чтобы прохлада медленно текла по его пульсирующему колену. Чуть позже Иэн проснулся с криком боли, когда подняли стул, на котором он сидел, но нога уже была крепко привязана к доске, и боль сразу прошла. Он помнил, как пробормотал что-то про блох, и Элинор что-то ласково ответила. Постель была мягкой и теплой, как в раю. Иэн спал.

   Утро принесло замешательство и минутную панику. Судя по пышным занавескам вокруг, он лежал в постели какой-то благородной дамы — но какой? Когда Иэн окончательно встряхнулся от сна, память расчистилась, и паника перешла в раскатистый смех. Элинор раздвинула занавеску.

   — Приятный звук с утра пораньше.

   — А ты приятное зрелище с утра пораньше.

   — Как ты галантен! Но ты рассмеялся еще до того, как увидел меня. Почему?

   Иэн помолчал в нерешительности, потом усмехнулся.

   — Потому что я поначалу не мог вспомнить, в чьей постели оказался… А вспомнить это утром — первейший долг всякого благородного мужчины.

   Элинор радостно хихикнула. Это был первый знак для нее, что Иэн не ханжа и не гордец.

   — Негодяй! Что ж, тебя больше не будет мучить этот вопрос, если, конечно, ты хочешь остаться при той штучке, которая делает постель не только местом для сна.

   — Элинор!

   — А ты думал, что я не могу быть ревнивой женой? — с вызовом спросила она. — У меня не слишком-то обходительная натура.

   Несколько удивленный этим неожиданным признанием, Иэн нашел в себе силы только прошептать:

   — Никогда бы не догадался, если бы ты не сказала мне.

   — Я так и думала, — торжественно заявила Элинор, откидывая одеяло, чтобы взглянуть на колено Иэна. — Мой нрав обычно такой мягкий и уступчивый, что я сочла необходимым предупредить тебя. — Покосившись, Элинор не встретила негодующего взгляда, как ожидала. Она недооценила своего оппонента.

   Иэн охотно согласился с очень ласковым выражением на лице:

   — Разумеется. Разве я не испытал на себе всю твою бесконечную доброту? Я знаю тебя такой ласковой и любезной, что одно-единственное сердитое слово в твоих устах — слишком тяжелое наказание для меня. Мне, конечно, печально слышать о твоей ревности, но, поскольку ты так послушна, так добродушна во всех других отношениях, я должен примириться с этим маленьким недостатком.

   Элинор, побитой на своем собственном поле, оставалось только рассмеяться. Она с облегчением увидела, что опухоль на колене значительно спала, хотя сине-черно-зеленая расцветка стала вроде бы еще ярче. Очень осторожно она пощупала коленную чашечку. Иэн напрягся, но не отдернулся и промолчал. Насколько можно было судить, кость была цела. Это была очень приятная новость. Иэн признался, что ощупывал колено сам два дня назад, но ничего не разобрал.

   Затем их оживленная беседа возобновилась. Элинор предложила Иэну оставаться в постели — он в ответ заявил, что ему нужно раздеться и вымыться, даже если это будет стоить ему жизни. Хотя Элинор знала, что стояла на краю пропасти, его потребность была понятной. Кожа его уже трескалась от грязи, в волосах кишели вши, а зловоние от него возносилось до небес — даже для привыкшего ко всему носа Элинор. Предложение Иэна победило.

   Путешествие от кровати до ванны и обратно, по-видимому, не принесло вреда, даже невзирая на то, что ему пришлось слегка подогнуть ногу в ванне, так что, когда Иэн, воодушевленный успехом, заявил, что спустится к гостям, это не показалось таким уж неразумным.

   — Ты же понимаешь, что я должен, — настаивал он, предвидя возражения Элинор. — Я же не могу попросить, чтобы то тот, то другой поднялись сюда поговорить. Каждый из них будет думать, а что другой сказал, и к тому же это породит нездоровые сплетни, которые дойдут до короля, — кто-нибудь обязательно донесет их. А если такие важные персоны вместе покинут компанию неведомых нам доносчиков, будет еще хуже.

   Был достигнут компромисс. Элинор наложила ему шину, чтобы нога не сгибалась в колене, и, кроме того, он согласился пользоваться тростью. С этими мерами предосторожности и при помощи двух слуг покрепче он спустился вниз как раз вовремя, чтобы разделить с гостями завтрак. Естественно, появление Иэна было встречено громкими и грубыми шутками насчет его желания отказаться от холостого состояния в пользу семейного блаженства. Последовало несколько предложений занять его место, а Элинор уговаривали отказаться от такого нерадивого жениха в пользу более пылкого.

   К вящей радости всей компании, на защиту будущего отчима бросился Адам. Он вскочил из-за детского стола и гордо провозгласил, что лорд Иэн хочет жениться на его матери. Лорд Иэн сам так сказал, а он не лгун. Более того, задиристо настаивал Адам, лорд Иэн был занят по делам его мамы и именно поэтому задержался.

   Голос Иэна, серьезно поблагодарившего своего пылкого защитника, перекрыл приглушенные звуки, которыми добродушные гости пытались придушить свой смех. Вполне удовлетворенный своей победой, Адам вернулся на место, и на этом подобные шутки прекратились. Какими бы колкостями ни осыпали друг друга собравшиеся, немногие из них были направлены на жениха и невесту. Поскольку даже если и существовала какая-то напряженность, которую легче всего было бы снять шуткой, никто не хотел еще раз дразнить детей Элинор.

   К сожалению, следующий поток юмора оказался не таким безобидным. Все началось достаточно невинно, когда Роберт Лестерский, покручивая между ладонями кубок с вином, поблагодарил Иэна за оказанный им прием. Иэн недоуменно приподнял бровь, не зная, было ли это искренним комплиментом в адрес Элинор или прелюдией к какой-то дерзости.

   — Меня особенно впечатлило богатство стола, — невинно произнес Роберт в ответ на настороженный полувопросительный взгляд Иэна, — потому что если бы вы задержались со своей свадьбой на несколько недель, боюсь, не нашли бы возможности так щедро угостить нас едой и напитками.

   Иэн переглянулся с Элинор. Неужели Роберт знает о замысле короля Джона против нее? А если так, откуда он знает?

   — Вы, должно быть, считаете меня бедной вдовушкой, так плохо подготовившейся к зиме, что я не смогла бы накормить моих гостей, — ответила Элинор со смехом.

   — Леди Элинор, я имел в виду вовсе не это. И вы понимаете меня, — ответил Лестер более серьезно, чем хотелось бы Элинор. — Я гостил здесь довольно часто и хорошо знаю ваше беспримерное умение встречать гостей. Однако вы не могли бы накормить гостей тем, что было бы у вас отобрано ради обогащения чужого кармана.

   — Никто не может отобрать… — начала было Элинор, ощетинившись, но Иэн остановил ее, накрыв руки ладонью.

   — Вы пытаетесь оскорбить меня, Роберт? — спросил он, усмехаясь. — Я никогда не знал, что вы можете быть так злы или что вы способны добавлять позора уже пострадавшему человеку только потому, что я стал жертвой детского трюка и повредил колено…

   — Нет, — протянул Лестер, — я вовсе не думаю, что поврежденное или даже сломанное колено могло бы помешать вам защитить вашу собственность. Но не против одной-единственной силы. Я слышал — из надежного источника, — что король собирается потребовать тринадцатую часть наших владений, когда вернется в Англию.

   Замер не только высокий стол, но и все столы, за которыми сидели вассалы и кастеляны. Слова еще шептались за самыми нижними столами, все дальше и дальше по залу, но тишина настигла и их. Это касалось каждого, вплоть до крепостных, которые хоть и не присутствовали здесь, но в конечном счете платили за все. Глаза на понурых лицах не смотрели в сторону Лестера, сидевшего через три человека от Иэна слева от своей жены, которая, согласно протоколу, следовала за лордом Гвенвинвин и Джоан. Все смотрели на графа Солсбери, который находился по правую руку Элинор.

   Он пожал плечами.

   — Я не могу отрицать, что были какие-то разговоры об этом. Но что было решено, я не знаю. Жена прислала срочное письмо, требуя моего возвращения домой.

   — Я была очень больна, — подтвердила хнычущим голосом сидевшая рядом с мужем леди Солсбери. — У меня так колотилось сердце, так болели глаза и кружилась голова, что я не могла оторваться от подушки.

   Элинор не сомневалась, что Солсбери получил такое письмо. Вероятно, он получал такие письма не реже, чем два или три раза в неделю. Возможно, подумала Элинор со вспышкой радости, она переоценила добродушие Солсбери. Было бы непростительно не воспользоваться таким хорошим предлогом, чтобы покинуть короля: когда Солсбери хотел быть рядом со своим сводным братом, он спокойно выбрасывал письма леди Элы в огонь, когда же он хотел уехать, ему достаточно было представить ее патетическое обращение.

   Однако все это менее относилось к существу дела, нежели то, почему именно Солсбери оставил Джона. Возможно, он приехал из Франции раньше из любви к Иэну, чтобы почтить своим присутствием его свадьбу и тем самым смягчить гнев Джона. Безусловно, его беспокойные вопросы насчет хромоты Иэна были искренними. Но, может, Солсбери приехал, чтобы смягчить шок от нового налога?

   — Конечно, это не имеет значения для меня, — заметил лорд Гвенвинвин. — Тринадцатая часть от ничего — так и будет ничего. Северный Уэльс — бедная страна, и любой человек, который хочет получить тринадцатую или любую другую часть от ее диких стад, пусть приезжает и охотится за ними по горам. И все же я посылаю моих людей на охоту до войны, а не после. Деньги нужны для сражения, а не для мира. Насколько я знаю, король к тому же имел большой успех в этой нынешней кампании. Неужели не было никакой добычи?

   — Гвенвинвин, — прошептала Джоан, — не будь таким вредным. Сейчас не время и не место создавать проблемы.

   — Большой добычи и не могло быть, — раздался справа от леди Солсбери глубокий голос Вильяма Пемброка. — Поскольку земли принадлежали ему с самого начала, король. не мог получить никакой выгоды, ограбив их.

   Солсбери опустил глаза.

   — Это великодушно, Пемброк, — заметил он.

   — Именно так, — сдержанно ответил Вильям.

   — И все-таки он должен был получить богатый выкуп, — произнес Лестер. — Я слышал, что Монтобан был битком набит знатью Филиппа.

   — Вы слышали правильно, но выкуп идет не королю, за исключением скромной доли, — миролюбиво уточнил Иэн. — Я тоже получил свою часть, как и все, кто принимал участие в штурме.

   — Что ж, все это правильно, — согласился Лестер. Он уже высказал свое мнение и не желал далее смущать хозяев.

   — Очень мило с вашей стороны, — торопливо произнесла Элинор, пока никто не успел поднять очередную щекотливую тему. — Теперь, когда я это знаю, я заставлю всех вас отработать свой обед. Мой егерь сообщил мне, что примерно в миле или в двух отсюда в моем лесу обнаружен прекрасный кабан. Кто отправится со мной, чтобы доставить его к столу?

   Хор одобрения заглушил изумленное восклицание Иэна:

   — Ты же не намерена охотиться на дикого кабана?

   — Ну конечно, нет, — негромко уверила его Элинор. В другой раз она могла бы еще поддразнить его, настаивая, что обязательно отправится на охоту с мужчинами хотя бы для того, чтобы посмотреть, в какую ярость он придет прежде, чем сообразит, что она шутит, — но это было возможно наедине. — Мне придется сопровождать гостей во время охоты, но обещаю, что не сойду с лошади.

   — И не стой слишком близко. Если раненый кабан разъярится, он способен разделаться с лошадью так же быстро, как с человеком. Черт! Какого же я дурака свалял, не удержавшись на ногах, словно грудной ребенок!

   — Не волнуйся так, любимый, — прошептала Элинор. — Возле меня будут мои охотники. Со мной ничего не случится.

   У Иэна не было времени ни ответить на ласковые слова Элинор, ни еще раз предупредить ее быть осторожной. Предложение поохотиться скомкало окончание завтрака. Мужчины одним глотком осушили то, что оставалось в их кубках, если не напились до сих пор, и дожевали остатки хлеба с сыром, если еще не наелись. А большинство просто оставили все на тарелках и вышли из-за стола, чтобы тут же надеть плащи или сменить парадные наряды на более простые.

   Солсбери задержался на мгновение и, склонившись над Иэном, прошептал:

   — Я разговаривал с Джеффри. Иэн, я не могу высказать, в каком глубоком долгу я перед вами. Только попросите, и я отдам вам все, что имею, включая мою жизнь. Он совершенно переменился.

   — Вы несправедливы к своему сыну, — ответил Иэн. — Он остался таким, каким и был. Он храбрый и стойкий мальчик. Я ничего не сделал для него, кроме того, что сделал его счастливее. И немножко подучил владеть мечом и ездить верхом. Мы квиты, Вильям. Я дал вам более счастливого сына, а вы дали мне оруженосца, которому я могу доверять в самой трудной ситуации. Вы ничего мне не должны.

   Солсбери покачал головой.

   — Я не буду спорить с вами. Я сказал то, что я чувствую, и то, что хотел сказать. Но есть кое-что еще, о чем я хотел бы поговорить с вами. Мне хотелось бы остаться, но если я это сделаю, слишком много любопытных глаз будут следить за нами. Просто скажите мне, кто такая леди Джо-анна?

   — Джоанна? Моя дочь, то есть я хочу сказать — дочь Элинор. А что?..

   К удивлению Иэна, Солсбери разразился хохотом и так сердечно хлопнул его по спине, что тот ухватился за колено. Когда Иэн разжал зубы, не зная, что больше ему причинило боль — незажившая рана на спине или колено, — Солсбери уже ушел. Элинор тоже вышла вместе с другими наиболее склонными к приключениям дамами переодеться. Иэн выругался про себя и, подозвав слугу, приказал отодвинуть лавку, чтобы он мог встать на ноги. Сильная рука подхватила его под мышки и почти безболезненно перетащила через лавку.

   — Спасибо, — пробормотал Иэн, поворачивая голову, чтобы разглядеть, кого он благодарит, и едва сдержал возглас изумления. — Лорд Оксфорд, еще раз благодарю. Кроме того, я должен поблагодарить вас за то, что вы оказали нам с Элинор честь, приехав на нашу свадьбу.

   — В этом нет нужды, — заметил Обри де Вер со смущенной улыбкой. — Это скорее я должен благодарить вас и вашу добрую хозяйку за столь любезный прием незваного гостя. Дело в том, что я запоздал с совершенно необходимым визитом к Солсбери, и, когда наконец добрался до него, он уже седлал коней, чтобы ехать сюда. Естественно, он вернулся. Но когда он услышал о моем деле, то предложил отправиться сюда вместе с ним. Я отказывался, не будучи приглашенным, но Солсбери сказал, что он полагает, что обладает достаточным кредитом доверия у вас, чтобы выкупить мое прощение.

   Иэн рассмеялся.

   — Ни вы, ни он не нуждаетесь ни в каком прощении. Если бы я знал, что вы не откажетесь, я бы пригласил и вас. По правде говоря, мы ограничили число приглашенных, чтобы не подвергать наших гостей опасности. Саймон, как вы знаете, не был любимчиком короля. Джон хотел, чтобы Элинор вышла замуж за одного из его прихвостней, и был не слишком доволен, когда ее взял Саймон. Я не знаю, почему бы королю возражать против нашего брака, но если он почувствует, что мы каким-то образом обманули его ожидания…

   — Зачем создавать трудности вашим гостям? Да, я понимаю.

   Пока они разговаривали, Оксфорд помог Иэну занять стул возле камина. Служанка, собиравшая со стола в корзину объедки, которые будут розданы затем беднякам у ворот замка, подала скамеечку для ног. Однако она так явно боялась прикоснуться к ноге Иэна, что Оксфорд сам наклонился и аккуратно приподнял его ногу.

   — Не стоит, милорд, — запротестовал Иэн.

   — Вдс долго будет связывать ваша нога? — спросил Оксфорд, игнорируя вежливое возражение Иэна. По его тону было ясно, что вопрос был задан не из вежливости, а по делу.

   — Надеюсь, что нет, — искренне ответил Иэн. — Опухоль и боль уже практически исчезли. Элинор говорит, что кость не сломана. Вероятно, это означает неделю или две.

   — Я счастлив слышать это. Хотя даже месяц или два не слишком повлияли бы на ситуацию.

   — У вас есть какое-то дело для меня, милорд? — осторожно спросил Иэн.

   — Назовем это скорее некоторым предприятием, в котором вы можете пожелать принять участие.

   Если Вильям Солсбери знал об этом, это не могло быть изменой. Обри де Вер, насколько Иэн знал о нем, считался честным человеком. Однако потребность обсуждать какое-то предприятие так поспешно и так приватно, чтобы ради этого прибыть без приглашения на свадьбу, разбудило сильные подозрения в Иэне.

   — Если вы предлагаете, я, конечно, мог бы, — вежливо сказал он. — Но разве вы не хотите поохотиться? Мы побудем здесь еще около двух недель, и я не хотел бы препятствовать вашим развлечениям, если у нас и так будет достаточно времени поговорить.

   — Я способен быть достаточно невежливым, чтобы приехать на вашу свадьбу без приглашения, но я не такой невежа, чтобы предлагать военное предприятие в чужом доме, не поставив в известность и не получив разрешения хозяина. Я пропущу эту охоту, чтобы изложить вам свое дело. В любом случае я не так молод, чтобы ставить охоту на первое место. Если вы не будете возражать, я предложу то, что планирую, тем из ваших гостей, кто, по нашему мнению, мог бы заинтересоваться этим и принести пользу. Если вы не согласитесь, мы поставим точку на этом деле — я буду всего лишь вашим гостем.

   Элинор быстрым взглядом осмотрела внешний двор, затем глянула на небо. Все казалось превосходным. Собаки лаяли от удовольствия, натягивая поводки, охотники выглядели не менее радостными и счастливыми. Погода была идеальной. Последние несколько дней дождя не было вообще, и было достаточно прохладно, так что земля оставалась сухой и твердой. Вильям Пемброк следил за раздачей копий для охоты и призывал гостей Элинор к хотя бы какой-то видимости порядка.

   К счастью, он достаточно охотно взял на себя руководство. Именно эта часть охоты более всего волновала Элинор. Она хорошо представляла себе, что нужно делать, но не думала, что знатным охотникам доставит удовольствие подчиняться указаниям женщины.

   Когда вся компания пересекла подъемный мост и несколько ускорила шаг, выехав на открытое пространство, Элинор покинуло напряжение хозяйки дома, сменившись азартом. Это было гораздое более приятное, радостное чувство ожидания опасности и восторга. Собаки были пока еще связаны, но безумно рвали поводья и с такой силой тащили державших их охотников, что некоторые лошади перешли с рыси в легкий галоп, чтобы сохранить темп. Было бы легче спустить собак, но людям был обещан кабан, а воздух был так чист и наполнен таким количеством разнообразных запахов, что собаки легко могли броситься за какой-нибудь лисой, зайцем или оленем.

   Дичи было полно, поскольку из-за болезни Саймона и занятости Элинор никто не охотился в лесах Элинор уже почти два года. Время от времени Элинор приказывала егерям доставить ради возбуждения аппетита у Саймона олени-ху, молодого олененка или дикого поросенка, но в целом зверье разрасталось без особых тревог.

   Охотники въехали в узкую полосу леса, и почти сразу одна из собак опустила голову и принялась лаять. У Элинор участилось дыхание — она так давно не бывала на охоте. Спустили одну ищейку, потом еще нескольких. Егеря, решив, что ищейки взяли правильный след, дали сигнал спускать всех остальных собак. Тут же начался бедлам. Даже гончие начали лаять, настолько силен был запах дичи. Лошади рванулись по стопам гончих, Элинор тоже погнала свою черную кобылу вместе с остальными.

   — Осторожней, Элинор! — крикнул Вильям, поравнявшись с ней.

   Но Элинор была не в настроении осторожничать и хлестала свою Бархатку только от возбуждения, поскольку кобыла и так летела во весь дух без всякого понукания. Когда первая эйфория прошла, собаки несколько успокоились — ищейки продолжали лаем привлекать за собой охотников, но гончие мчались молча.

   Это была опасная гонка. Лошади в тесноте толкали друг друга на деревья, и низкие ветви раздирали одежду и царапали в кровь кожу. Элинор рассмеялась от захватывающего дух ощущения опасности, когда у нее сорвало головной убор. Окажись ветка потолще, она вполне могла сломать себе шею или вывалиться из седла. К счастью, головной убор остался неповрежденным. Она нетерпеливо подняла его, надела на голову, но тут же снова сняла. Ленты, связывавшие ее косы, каким-то образом запутались в ткани платка, и она безжалостно распустила и их тоже. Ее длинные черные волосы знаменем развевались за ней на скаку, делая ее похожей на какую-то дикую менаду.

   Внезапно тишина разорвалась взрывом звуков — мастиффы, гончие и борзые захлебнулись от лая: они заметили вепря. Знатные охотники криками подбодрили собак и пришпорили лошадей. Элинор увидела, как один из мужчин налетел на тяжелый сук и упал с седла. Завороженная пылом охоты, она даже не повернула голову, чтобы рассмотреть, кто это был. По какой-то причине кабан решил не стоять на месте, а бросился бежать. Элинор услышала хруст позади себя. Какая-то лошадь упала. Ни о чем и ни о ком не беспокоясь, крича и натравливая собак, вся кавалькада бросилась вдогонку за жертвой.

   Затем тявканье ищеек сменилось яростным лаем, который сообщал новую информацию. Вепрь остановился. Когда всадники подскакали ближе, они смогли различить возбужденный лай гончих. Мужчины одобрительно закричали и соскочили с лошадей, механически проверяя на бегу крепления распорок на копьях, специально предназначенных для охоты на кабанов. Если поперечины, прикрепленные примерно в восемнадцати дюймах от наконечника копья, слетят, то вепрь бросится, игнорируя оружие, прямо на человека.

   Боль не сдерживала натиск зверя — она, казалось, лишь стимулировала его яростные попытки расправиться с нападавшими. Затем руки охотников как по команде освободили ножи в ремнях. Имея на конце копья яростно сопротивляющуюся тушу в двадцать стоунов весом, охотник рисковал получить от собственного ножа тяжелую рану или даже смерть.

   Не без труда Элинор сдержала аллюр своей кобылы, но не остановилась совсем. С горящими глазами она позволила Бархатке неторопливо двигаться вперед. Другие женщины отстали, но она слышала шорох их лошадей в кустах. Этот звук не заинтересовал ее — она душой рвалась вперед, наблюдая за перемещениями ищеек, которые то бросались вперед, то отступали, лая все громче. Большие собаки вели себя более решительно, совершая угрожающие прыжки. Одна, самая смелая, даже на секунду вцепилась зубами в лопатку дикого зверя. Вепрь дернул головой, сверкнув трехдюймовыми клыками, и собака с визгом покатилась по земле.

   Умышленно или случайно, но зверь был выбран великолепный. Ни один человек не стал бы недооценивать ум огромных диких кабанов. На месте, где упал старый дуб, имелась крошечная полянка, и этот монстр нашел себе там убежище за толстенным стволом и вздыбившимися вверх корнями. Слюна, стекавшая из его пасти, окрасилась кровью, и он издал кашляющий звук, который больше походил на рык, нежели на визг боли. В маленьких красных поросячьих глазках не было страха, одна лишь злоба. Разинув пасть, он потряс головой, разбрызгивая пену через поляну и на лающих собак.

   Собаки тоже не испытывали страха.

   — Держите его, ребятки, держите! — в возбуждении закричала Элинор. Она не думала, что собаки нуждались в предостережении — просто ей самой хотелось покричать.

   Мужчины окружили полянку кольцом. Каждый опустился на одно колено, уперев копья в землю и приподняв наконечники примерно на двадцать дюймов. Основная сила удара животного в таком положении уйдет в землю. В этот раз охотники сгруппировались довольно плотно, так как свободного места было мало, но даже если бы они расположились шире, это ничего бы не изменило. Редкий кабан пытается прорваться через охотников, чтобы спастись бегством. Инстинкт этого животного — атака. Охотникам зачастую не приходилось и побуждать зверя. Лай и прыжки собак и крики людей и так достаточно заряжали зверя ненавистью и отвагой.

   Судя по всем признакам, этот кабан был уже готов к нападению. Он тряс головой, фыркая и роя землю острыми копытами. Короткий бросок зверя настиг большого мастиффа, недостаточно прыткого из-за своих размеров. Собака перелетела через спину кабана с распоротым животом и повисла, трепыхаясь, на торчавшем из земли корне. Кровь хлынула потоком из умирающего мастиффа, заливая спину кабана и приводя остальных собак в бешенство. Одна из гончих вскочила на ствол упавшего дерева, оттуда прыгнула на спину кабану и, укусив, отскочила в сторону. Вепрь взвизгнул от ярости и бросился, мотая головой, вперед, расшвыривая визжащих и окровавленных собак во все стороны.

   Места было маловато, поэтому кабан не мог развить настоящую скорость. Тем не менее Элинор застыла в страхе и восхищении. С красными глазами, огненной пастью и огромными белыми клыками животное, казалось, неслось прямо на нее. Она знала, что ей нужно поскорее развернуть лошадь и удирать, но она не могла. Все, что она могла — это обругать себя за то, что у нее нет с собой оружия..

   — Копье! — крикнула она. — Дайте мне копье! Кто-то сунул копье ей в руки, но даже когда ее пальцы сжались на древке, финальная сцена этой драмы разыгралась на достаточно безопасном расстоянии от нее. Кабану стоявшие на коленях мужчины в ярких куртках показались гораздо более привлекательной целью, чем тощие черные ноги кобылы. Голос Элинор также не прельстил зверя. Кричали все: некоторые мужчины выкрикивали оскорбления, некоторые — одобрения в соответствии со своим характером.

   — Иди, миленький, иди сюда! — кричал Лестер, отчаянно размахивая правой рукой.

   — Сюда, свинячий сын! — орал Пемброк. Лорд Ллевелин, находившийся возле Лестера, словами не пользовался. Он издал звук, очень похожий на крики самого кабана, и именно к нему, опустив голову и подняв хвост, бросился взбесившийся зверь. По пути он чуть свернул в сторону и оказался между Лестером и Ллевелином, так что его не могло достать копье ни одного, ни другого. Душераздирающий женский крик перекрыл все звуки на поляне. «Джоан!»— подумала Элинор, задохнувшись от ужаса, и устремила кобылу вперед. Вместе с ней вперед бросились егеря. Кабан не искал свободы; в какую-то долю секунды он снова повернул и бросился на лорда Ллевелина, не защищенного с правой стороны.

   Не было никаких шансов надеяться, что ее лошадь и егеря смогут предотвратить то, чего боялась Элинор. Они бросились вперед лишь в надежде отогнать зверя от его жертвы до того, как тот успеет окончательно расправиться с ней. Однако с валлийцем ничего не случилось: ему на своих холмах приходилось охотиться за кабанами в одиночку при помощи лишь нескольких собак. Когда зверь повернулся к нему, Ллевелин вскочил на ноги. И когда тот дернул головой, чтобы ударить его клыками, он просто прыгнул ему на спину, изо всех сил вонзив под лопатку копье, которое прошло в самую глубь груди. Нож уже был в его свободной руке, но ему не пришлось наносить смертельный удар в горло зверю. Кровь хлынула из носа и рта вепря, и он упал на колени.

   Крик, от которого затряслись ветви деревьев, вырвался из глоток охотников. Пемброк поднял охотничий рог, чтобы протрубить победу. Люди и собаки бросились к кабану и лорду Ллевелину. Одновременно раздался тяжелый треск ветвей с другой стороны погибшего дерева. Собаки обезумели, разрываясь между жаждой цапнуть окровавленную тушу и желанием броситься на другую сторону поляны за следующей жертвой. — Берегись! — закричали егеря.

   Гости растерянно обернулись. Из укрытия в ветвях поваленного дерева показалась огромная свинья с тремя молоденькими поросятами. Элинор услышала, как вскрикнул один из мужчин, когда маленький чертенок пропорол ему ногу. Вильям Солсбери бросился к нему на помощь, пронзив копьем туловище поросенка, чтобы не позволить ему наброситься на упавшего человека еще раз.

   Хотя кабанчик весил не более семи стоунов, сила его была огромна. Удар, нанесенный копьем, не принес мгновенную смерть, и поросенок, безумно повернувшись на месте, вырвал копье из руки Солсбери, и древко сбило с ног спешившего на подмогу сэра Джона д'Алберина. Только двое кастелянов Саймона, следовавшие за сэром Джоном, наконец пригвоздили умиравшего поросенка к земле.

   Пемброк в это время пробил свинью копьем насквозь, но угол удара был рассчитан неверно. Копье не задело жизненно важные органы, а древко сломалось в его руках, когда он пытался удержать гигантское животное. Вперед с ножом в руке бросился егерь, но был сбит с ног. Элинор отвела кобылу вбок и тоже нанесла удар, когда свинья отшвырнула плечом Пемброка. Копье вошло в жирную шею, посредине между лопатками и головой, как в масло. Элинор изрыгнула проклятие, полагая, что она тоже промахнулась, но в тот же момент между ног животного фонтаном забила кровь. Элинор случайно задела яремную вену, а сила самой свиньи заставила эту вену лопнуть.

   Лестер, который стоял дальше других от того места, где появилась свиноматка с поросятами, имел достаточно времени, чтобы осмотреться. Он сумел улучить момент и поразить второго поросенка одним ударом. Это, однако, вынудило его отбиваться от нападения третьего одним лишь охотничьим ножом. Чуть согнувшись, Лестер нанес удар снизу вверх. Он не попал в горло, как надеялся, но в достаточной степени сумел сдержать натиск поросенка, чтобы подоспевший сэр Джайлс Айфордский смог прикончить его.

   Страшный хаос из визжавших свиней, лаявших собак, кричавших людей и физического насилия стал затихать. Все остановились, тяжело дыша и оглядывая маленькую полянку, заваленную тушами. Повсюду лежали мертвые собаки и мертвые кабаны. Раненые люди стонали и пытались встать. Пемброк провел окровавленной рукой по лицу и, поднявшись на ноги, ошарашенно посмотрел на Элинор. И постепенно его вымазанное кровью лицо расцвело блаженной улыбкой.

   — Я думаю, — сказал он, усмехнувшись, — теперь мы действительно можем протрубить победу? Мне следовало бы знать, что охота на кабана, которую устраиваешь ты, не может быть скучной, как и все остальное. Я могу трубить? Или нас в твоем лесу поджидают еще какие-нибудь сюрпризы?

12.

   Xотя Элинор упорно и настойчиво отрицала свою причастность к происшествию с дикой свиньей, она в душе была рада, что это произошло. По крайней мере, не нужно было подыскивать безобидные темы для беседы во время обеда. Никто не интересовался ничем иным, кроме охоты. Описывался и анализировался каждый удар копытом, копьем и ножом. Когда торжественная процессия с лордом Ллевелином впереди внесла в зал голову кабана, замечательный подвиг валлийца был воспет бардом, а Оуэн торопливо переводил слова тем гостям, которые не понимали по-валлийски. Затем Элинор была представлена голова свиньи.

   До этого момента Иэн был очень молчалив, частью оттого, что с большим интересом прислушивался к подробностям охоты, в которой ему не довелось участвовать, частью оттого, что не решался заговорить с Элинор, не доверяя своей сдержанности. Она вернулась с охоты растрепанная, с распущенными волосами, в которых запутались веточки и листья, и вместе с другими дамами сразу же ушла привести себя в порядок.

   Этот порядок оказался настолько великолепным, что Иэна сдерживало от бурных эмоций лишь присутствие толпы гостей. Избавившись от своего Изорванного и пропыленного платка и вымазанного в крови платья для верховой езды, Элинор сбросила с себя образ озорной девчонки и даже образ той очаровательной и живой молодой женщины, которую Иэн всегда знал. Наряженная в мягкую темно-зеленую тунику и богато вышитый золотом жакет, с несколько отяжелевшими от усталости глазами и подкрашенными в стиле холодной и опытной женщины губами, она неожиданно предстала перед Иэном в образе страстной зрелой соблазнительницы. Он не знал, куда девать глаза, чтобы не выказать, как отчаянно он хочет обладать этой женщиной.

   Представление головы свиноматки добавило к бурлящему вожделению еще и чувство потери той Элинор, которую он знал, которая, казалось, теперь должна была исчезнуть, и ужас при воспоминании о ее безрассудстве, небрежении своей безопасностью ради этой головы. Совершенно забывшись, Иэн стал кирпично-красным и взревел:

   — Элинор! Ты же поклялась мне, что не будешь охотиться!

   — Я должна была просто сидеть и наблюдать, как зверь топчет и рвет на части моих друзей и гостей, не пошевелив пальцем, чтобы помочь им? — вспыхнула Элинор, отозвавшись в ничуть не более сдержанном тоне, чем тот, в каком говорил Иэн.

   Мужчины за высоким столом засвистели, захлопали в ладоши и затопали ногами, натравливая хозяина и хозяйку друг на друга подобно тому, как подбодряют дерущихся собак. Это, естественно, заставило спорящих обратить все в шутку, но воинственный огонек в двух парах глаз до конца не угас. Правила этикета требовали, чтобы подобные схватки велись в уединении, и они еще померяются силой в подходящее время и в подходящем месте.

   Однако этой ночью, когда Иэн и Элинор поднялись наверх, их бой не имел продолжения. Иэн довольно грубо выгнал слуг, которые помогли ему подняться по лестнице и довели его до передней в апартаментах Элинор, и закрыл дверь в главную комнату.

   — Ты мог бы позволить им уложить тебя в постель, — возразила Элинор. — Я вполне могу разговаривать с тобой и когда ты лежишь. Ты выглядишь усталым, и у тебя, наверное, разболелась нога?

   — Сегодня я не буду спать в твоей постели, Элинор, — глухо произнес Иэн.

   Если он ляжет здесь еще на одну ночь, на эти простыни, пропитанные сладковатым чудным ароматом — розы и чего-то еще, — который Элинор втирала в свое тело, он вообще не уснет.

   — Для меня будет достаточно выдвижной коечки вон там. — Он мотнул головой в сторону комнаты, где обычно спали служанки Элинор. — Не спорь со мной, — добавил он резко. — Мне не понадобится этой ночью никакой уход. Однако, прежде чем пойти спать, я должен рассказать тебе кое-что. Оксфорд, как ты могла бы заметить, если бы не была так увлечена охотой на свиней, не участвовал в вашей потехе.

   — Во-первых, я не клялась, что не буду охотиться. Я сказала только…

   — Сейчас это неважно, — не совсем искренне сказал Иэн. — Оксфорд, как мы оба знаем, приехал сюда с определенной целью, и он изложил мне эту цель, пока вас не было. Что делается на твоих ирландских землях, Элинор?

   — Что не делается скорее? — с неудовольствием заметила Элинор, сразу же оставляя личный спор в пользу дела. — Мой старший вассал там — некий сэр Брайан де Марнэ, и до последних трех лет никаких проблем у нас там не возникало. Те земли никогда не приносили большого дохода. Люди невежественные, и страна большей частью дикая. Саймон ездил туда — дай-ка вспомнить, да, это было перед самым рождением Джоанны, — чтобы посмотреть, почему так много земли приносит так мало дохода. Он там был хорошо встречен и убедился, что сэр Брайан выглядит достаточно преданным и действительно не может выжать из этой земли больше, если не хочет принести больше вреда, чем пользы. Затем наш дорогой король назначил в качестве наместника этого мерзавца Мейлера ФицГенри, и все пошло наперекосяк. Он довел малопоместных баронов до такого решительного бунта, что де Марнэ ничего не мог поделать с ними. Теперь я оттуда практически ничего не получаю. Сэр Брайан писал Саймону, умоляя о помощи, но это было уже после того, как Саймон заболел, и я даже не показывала ему это письмо.

   — Все правильно. Ты и не могла действовать иначе, Элинор…

   — Может быть. А может быть, и нет. Мое сердце заправляло моей головой в этом деле, поскольку Саймон, возможно, дал бы сэру Брайану ценный совет насчет того, какая тактика была бы лучше, и помог бы справиться с бунтовщиками. Однако я не решилась поставить его в такое положение, чтобы он знал, что его зовут на помощь, но не мог приехать. Его и так угнетало бессилие. Поэтому я просто объяснила сэру Брайану, что произошло, и попросила его сделать все, что будет в его силах. И я думаю, что он так и поступает. Саймон говорил, что он честный человек, а Саймона было не так-то легко провести. Тем не менее дела идут все хуже и хуже. Я не хотела бы потерять эти земли. И все-таки… я испытываю какой-то страх к Ирландии, Иэн. Наверное, он передался мне от родителей, утонувших по дороге домой оттуда.

   При этих словах она вздрогнула. Несмотря на новое платье и сияющий блеск зрелой женщины, прежняя Элинор все еще была в ней. Иэн взял ее за руку и улыбнулся.

   — Это так не похоже на тебя, Элинор. Вспомни, как ты сама была близка к тому, чтобы утонуть по пути со Святой Земли. Но ты ведь не боишься воды? И я знаю, что ты часто выходила в море ради развлечения.

   — Это правда, и правда также то, что я не боюсь моря и не боюсь утонуть. Я боюсь самой Ирландии — и не за себя, как мне кажется. Иэн, а почему ты заговорил об Ирландии?

   — Потому что именно ее касается предложение Оксфорда. У него там большое поместье, и, как и ты, он ничего не получает оттуда, кроме жалоб, с тех пор как там воцарился ФицГенри.

   — А почему у него должно быть по-другому? Вильям тоже сходил с ума от того, что там происходит, — Изабель мне рассказывала. Он умолял короля Джона отпустить его, чтобы навести порядок хотя бы в Лейнстере, но король запретил ему.

   — Оксфорд тоже об этом говорит. Выражаясь простыми словами, Оксфорд предлагает не ждать команды короля, а своими силами отправиться туда и навести там порядок — по крайней мере в собственных владениях. Мне кажется…

   — Нет, Иэн! О, Боже! Не уезжай в Ирландию. Не сейчас! Я боюсь…

   — Ну разумеется, не сейчас, — проговорил Иэн, целуя ее руку, которую держал до сих пор. — Ты же знаешь, что я должен сначала жениться, а потом еще разобраться с кастелянами Саймона. В любом случае, я тут не главная фигура. Твои владения там невелики. Оксфорд желает прежде всего, чтобы Вильям Пемброк поехал. Именно поэтому он так рвался сюда. Он хотел поговорить с Пемброком, не вызывая подозрений короля.

   Настоящая война между страхом за Иэна и любовью к нему и собственническим инстинктом разгорелась в душе Элинор. Взывая к временному перемирию, она спросила подозрительным тоном:

   — Если он не настаивает, чтобы ты принимал участие в этом предприятии, почему он пропустил охоту ради того, чтобы поговорить с тобой?

   — По той совершенно разумной причине, что он не имел никакого права ввязывать Вильяма Пемброка в это дело под моей, или, точнее, нашей крышей, не поставив нас в известность. Оксфорд сам не поедет. Это тоже разумно — он слишком стар, чтобы принести много пользы. Его участие, как и Солсбери, состоит в том, чтобы помешать Джону приказать Пемброку вернуться домой, или объявить его предателем, или предпринять какие-либо другие действия, могущие помешать успеху Пемброка.

   — Солсбери одобряет этот план? — несчастным голосом спросила Элинор.

   — Настолько одобряет, что привез Оксфорда сюда, — напомнил Иэн.

   — Не знаю, не знаю. Это все звучит, конечно, правильно и разумно. Если ФицГенри без помех будет продолжать идти по избранному пути, мы полностью потеряем наши ирландские владения. Как мне хотелось бы не знать об этом! Это ложится такой тяжестью на мое сердце, а мой разум в то же время говорит, что следовало бы что-то предпринять.

   — Думаю, что тяжестью на твое сердце ложится усталость, Элинор. Если ты колешь свиней и скачешь верхом как сумасшедшая с распущенными волосами, немудрено, что у тебя к концу дня обнаруживается некоторая тяжесть на душе.

   — Что?! — воскликнула Элинор, с готовностью переводя разговор, поскольку понимала, что ее дурные предчувствия были безосновательны и бесполезны. — Ты считаешь, что я такая старая и трухлявая, что какая-то охота может выбить меня из сил? Я еще покажу тебе мою силу и выносливость. Мы еще посмотрим, кто из нас будет первым кричать:

   «Хватит! Хватит!»

   У Иэна загорелись глаза, он крепче сжал ее руку и притянул к себе.

   — Может, я все-таки посплю в твоей кровати этой ночью? — пробормотал он.

   — О нет! — весело воскликнула Элинор, отталкивая его и вырывая руку.

   — Почему нет, Элинор? — взмолился Иэн. — Какая разница: сегодня ночью или через трое суток? Я так долго был без женщин. Я хочу тебя.

   Она позволила ему понять, как его призыв возбуждает ее, ногтем не менее отрицательно покачала головой.

   — Для меня есть разница. Ты и так уже дал повод для разговоров, закрыв дверь, но это еще можно исправить, когда я открою ее, показав всем, что мы остались в том же положении, как и раньше.

   — Если только это беспокоит тебя, я быстро, — настаивал он. — Кто узнает, что мы разговаривали на несколько минут меньше?

   Элинор рассмеялась.

   — Это, возможно, устроит тебя, но как быть со мной? Мне быстрота не рекомендуется.

   — Ты будешь довольна, клянусь.

   — Ты не будешь доволен, — снова сказала Элинор, но уже делая над собой усилие.

   — Что толку говорить обо мне, если я просто тебе не по вкусу? — в отчаянии воскликнул Иэн. — Ни одна женщина никогда так не отвергала меня. А у них были на то причины. Почему ты не хочешь быть со мной? Ведь мы уже скоро станем мужем и женой!

   — Не будь таким дураком, — прошипела Элинор, протягивая руку к двери. — Ты мне очень даже по вкусу, и я буду с тобой с удовольствием. Я не отрицаю, что желаю тебя так же сильно, как и ты меня. Но я не поддамся твоей похоти, и своей тоже, за три дня до свадьбы. Все, что ты желаешь, станет гораздо слаще через три дня, когда это можно будет делать, не стыдясь, не закрывая дверь и не путаясь в поспешно натягиваемой одежде. — Она распахнула дверь. — Гертруда, Этельбурга! — Служанки показались на пороге. — Положите лорда Иэна в его кровать, — отрывисто приказала Элинор. — А я пойду в свою.

   На следующее утро Иэн спустился вниз до того, как Элинор поднялась с постели. Когда она вышла к завтраку в платье для верховой езды после мессы, он хитро спросил:

   — Опять охотиться на свиней?

   — Надеюсь, что нет, — ответила Элинор, сладко улыбаясь. — Я велела егерю выследить нескольких оленей покрупнее.

   Он открыл было рот, но тут же крепко стиснул его. Элинор обратила внимание на его опухшие глаза и тихонько хихикнула. Она слишком устала от бессонницы этой ночью, вызванной неудовлетворенным желанием, и снова, по-видимому, очень устанет к вечеру после охоты, которая сегодня предполагалась. Стройное, крепкое тело Иэна отчаянно нуждалось в физических упражнениях.

   Элинор не сомневалась, что это было главной составляющей трудностей Иэна, но его связывала нога. К воскресенью он совершенно обезумеет. Тем лучше. Она вспомнила, что прошлым вечером никаких разговоров о его сердечных проблемах не было. Все его внимание сосредоточилось на другом.

   К обеду в пятницу после еще одного скучного дня Иэн был вообще не в настроении разговаривать, как надеялась Элинор. Прислуга старалась избегать встречи с ним, гости тщательно подбирали слова и делились друг с другом только такими политическими материями, которые не вызывали споров. За столом Иэн общался преимущественно с женой лорда Ллевелина Джоан, выказывая при этом такой шарм, что Элинор поняла, что у женщин было больше причин не отвергать Иэна, нежели просто его красивое лицо.

   Она не испытывала ничего даже отдаленно похожего на ревность. Джоан была довольно привлекательна, но ей было далеко до Элинор, которая просто-таки пламенела в алом наряде, украшенном бриллиантами. К тому же свет в темных глазах Иэна вполне соответствовал ее платью в тех редких случаях, когда он поворачивался к ней.

   Будь Иэн Саймоном, Элинор сама предложила бы ему снять напряжение добрачной связью. Однако в Иэне не было ничего, что намекало бы, что он, подобно Саймону, принял бы такое предложение с пониманием. Что-то подсказывало Элинор, что, несмотря на весь свой дискомфорт и плохое настроение, Иэн ценил ее сопротивление выше любых проявлений нежности, какие могла бы дать ее уступчивость. Возможно, это было связано с тем, что почти все женщины легко уступали ему. Он считал, что они уже женаты по вере, в то время как она, по его мнению, придерживалась взгляда, что обязательно должен быть документ. Однако на самом деле для Элинор все это не имело значения, и она была уверена, что для Иэна тоже. Иэн приравнял бы ее уступку к возможности того, что она так же легко уступит какому-нибудь другому мужчине при схожих обстоятельствах в будущем.

   И все-таки ей было жалко его. Ее глаза нежно ласкали его лицо, а губы складывались в легкой улыбке, когда она наблюдала, как он слушает историю от сэра Джайлса. На мгновение глаза Иэна приподнялись, поймали ее взгляд и тут же убежали в сторону. Элинор немного забеспокоилась, когда сэр Джайлс внезапно отвернулся и прошел через зал к ней.

   — Чем я заслужил немилость нашего нового господина, леди Элинор? — спросил он сердито.

   — Его немилость? — переспросила Элинор.

   — Я попросил его позаботиться о моем младшем сыне и, если он считает его достойным, подыскать приличный дом для воспитания. Сэр Саймон так много сделал для моих старших мальчиков, что я считал это приемлемой просьбой.

   — Иэн отказал вам? — в изумлении спросила Элинор. Иэн обычно бывал, пожалуй, даже чрезмерно добрым и щедрым и никогда не был высокомерным, но у Элинор мелькнула мысль, что она видела его лишь в общении либо с людьми, равными ему или более высокими по званию, либо с такими презренными, как крепостные, вилланы или солдаты.

   Возможно, в отношениях с вассалами и более низкими по рангу благородными людьми он мог оказаться надменным. Он мог считать такой образ поведения необходимым для того, чтобы указывать им на их место и держать в подчинении своей воле. Однако вассалы Элинор не привыкли к тат кому обращению. Саймон и сама Элинор всегда держались с вассалами как с равными — как с друзьями. Они были хорошими людьми и понимали разницу между беседой и приказом.

   — Он не отказал мне, — ответил сэр Джайлс, чуть покраснев. — Он сначала выслушал меня, потом отвернулся, зевнул и спросил меня, не приравниваю ли я своего сына к лошади, у которой нужно проверить ходовые качества перед покупкой. Он сказал, что если я считаю мальчика годным, то он тоже так будет считать. Его слова были достаточно справедливы, но… но… Я скажу вам от всего сердца, леди Элинор, вы давно меня знаете и не дадите соврать: голос его и взгляд были такими, что, не будь он моим господином, я ударил бы его по лицу.

   — О, не делайте этого, — сумела произнести Элинор, после чего все-таки не удержалась и прыснула со смеху. Сэр Джайлс одеревенел еще больше, резко выдохнул и повернулся, чтобы уйти. Элинор схватила его за руку, подавляя смех. — Пожалуйста, не сердитесь, — взмолилась она. — Я смеялась не над вами. Правда. Ведь Иэн был достаточно покладист, пока не отвернулся, не так ли?

   — Он выглядел так, словно его мысли витали где-то в другом месте, но был достаточно вежлив.

   — Его мысли действительно витали в другом месте, — сдавленно усмехнулась Элинор.

   — Мне очень жаль, если я со своим мелочным вопросом помешал чему-то более важному, — сказал сэр Джайлс с еще большим напряжением в голосе.

   — Его более важное дело — у него между ног, — откровенно заявила Элинор. — Слова его предназначались вам, и их следует считать комплиментом. А черный взгляд относился ко мне. Милорд несколько разгневан тем, что я намерена дождаться благословения священника.

   Лицо сэра Джайлса постепенно осветилось пониманием и наконец расплылось в широкой улыбке. Он посмотрел на Элинор.

   — Бедняга, — произнес он с сочувствием.

   — Я уверена, что он позаботится о вашем сыне как нельзя лучше, — добавила Элинор, когда ей удалось укротить смех, вызванный искренним состраданием сэра Джайлса к несчастному Иэну. — Чего бы вы желали для своего мальчика?

   — Вы знаете, что я сам ничего не могу ему дать, — грустно ответил сэр Джайлс. — Лошадь, доспехи да немного денег. Если для него не найдется места, где он нес бы достойную службу, ему придется пойти путем турниров или продать свой меч на какой-нибудь войне, какую сможет найти.

   — Дайте подумать, — сказала Элинор. — Вильям Пемброкский взял бы его, но это небезопасный дом для вашего мальчика в наше время. Что-нибудь подыщем, — уверила она его.

   Позднее, тем же вечером, она заметила, как Иэн, прихрамывая, подошел к сэру Джайлсу и очень серьезно поговорил с ним. Она была рада, что он понял, что обидел ее вассала, и пытается искупить вину. Еще большее облегчение ей принесло то, что ночью хорошая погода испортилась и субботний день принес дождь. Все гости оставались в замке. Такое скопление людей не могло не привести и привело к небольшим конфликтам, особенно среди молодых людей. Иэн, однако, был окружен компанией и занимал себя разговорами с людьми, которые толпились вокруг него.

   Когда наступили сумерки, из пелены моросящего дождя наконец-то, как и обещал, появился гость, которого уже отчаялись ждать. Элинор вознесла глаза к небу и помолилась — ей казалось неприличным ругаться. Прибыл Питер де Рош, епископ Винчестерский, чтобы совершить обряд бракосочетания. С собой, однако, он привез еще двух нежданных гостей: Вильяма, епископа Лондонского, и Юстаса, епископа Эли. Элинор снова пришлось искать приличное место, чтобы разместить их.

   — Мы будем самой прочной парой во всем королевстве, — сказала Элинор Иэну перед тем, как они в последний раз разошлись на ночь. — Трех епископов, безусловно, хватит, чтобы связать нас намертво. Может быть, они полагают, что один из нас попытается развязать узел?

   — Только не я, — ответил Иэн.

   Он стоял на пороге маленькой комнатки, в которой спал последние ночи. В этот вечер он не спорил и не жаловался. Хоть он и пожирал Элинор глазами, но не говорил ничего. Молчание, жаркий взгляд едва не растопили ее. Элинор обнаружила себя на несколько шагов ближе к Иэну прежде, чем поняла, что идет к нему. Продолжая молчать, он протянул руку. Рука чуть-чуть дрожала. Элинор уставилась на нее. «Даже руки его прекрасны», — подумала она. Тонкие, с длинными пальцами. Элинор представила, как они касаются ее тела, и со вздохом отвернулась.

   В ту ночь, полуплача, полусмеясь, Элинор бранила себя за то, что смеялась над муками Иэна. Она плохо спала. Следующий день, однако, принес всем облегчение. По обычаю дамы были изолированы от мужчин. Хлеб, сыр и вино были доставлены им в комнаты, и отец Френсис поднялся наверх, чтобы отслужить мессу в импровизированной часовне, в то время как мужчинам внизу служили епископы. Утро было посвящено обсуждениям нарядов друг друга, примерке драгоценностей. Свадебный костюм Элинор из золотой парчи и оранжевого бархата был выставлен напоказ и вызвал завистливые и довольные восклицания.

   В полдень оруженосцы Иэна попросили разрешения войти и получили согласие. «Подарок невесте», — понеслось из уст в уста, и женщины собрались поближе. Даже маленькая шкатулка, которую принесли мальчики, была произведением искусства, достойным самого короля: вырезанная из слоновой кости, отделанная золотом и усыпанная самоцветами, она была слишком глубока для ювелирного изделия. Элинор аккуратно открыла коробочку, заглянула внутрь и затаила дыхание. Там лежали жемчужины, сияющие своей собственной жизнью, чудесно соответствующие друг другу по цвету. Она вытаскивала, вытаскивала и вытаскивала их, пока вздохи вокруг нее совсем не затихли. Кто-то взял шкатулку у нее из рук, и еще кто-то начал выкладывать бусы ей в ладони, пока руки ее не наполнились и жемчужины не свесились через край. В конце они нашли застежку, золотой крючок, прикрепленный к короткой цепочке, на которой держалось еще одно чудо: сияющий, сверкающий золотой камень размером с куриное яйцо, но более плоский, с вырезанным на нем фениксом, восстающим из пепла.

   Эта восхитительная вещица занимала их внимание, пока не настала пора надевать пышный наряд, продемонстрированный несколько ранее. Когда леди Солсбери и леди Пемб-рок нацепили на шею Элинор жемчужное ожерелье, она не смогла удержаться от мысли, а выдержит ли ее шея такой вес, но оно оказалось не тяжелым. «Его так же легко держать на себе, — подумала Элинор, — как тело сильного мужчины во время любовного акта».

   Она была глубоко признательна Иэну не только за демонстрацию того, как высоко ценил он ее, но и за то, что дарил ей драгоценность, которая никогда бы не понравилась Саймону. Она размышляла, неужели такое торжество служит лишь политическим целям? Иэн был так добр. Он знал о ее первой свадьбе, лишенной какой-либо церемонии, без гостей и без какого-либо празднования вообще, омраченной сердитым королем Ричардом и несчастной, рыдающей королевой Беренгарией. Молодец Иэн! Неужели он так и запланировал, чтобы эта свадьба как можно сильнее контрастировала с той, чтобы не будила никаких печальных воспоминаний?

   Если таков был его план, то он преуспел. Невозможно было не вспомнить Саймона, но это воспоминание не несло горести и печали. В нем было что-то теплое и хорошее, сильное и надежное, но такое непохожее на происходящее сейчас, на то, что она чувствовала и хотела чувствовать, что это не будило в ней никакой тоски. Блестя глазами, чуть улыбаясь, Элинор легкой походкой спустилась вниз, чтобы выковать первое крепкое звено в цепи новой жизни, которую она создавала.

   Все сейчас отличалось от той ее первой свадьбы. Счастливый шепот женщин, сопровождавших ее вниз, горячие поцелуи, которыми осыпала ее Изабель, надевая ей на плечи плащ, грустное, но искреннее одобрение Вильяма, подсадившего ее на лошадь, морозная дорога, озаренная после дождя солнечным светом, крепостные, выстроившиеся вдоль обочины и сопровождавшие ее радостными криками, вскоре возобновившимися, когда вслед за кавалькадой женщин промчался Иэн с мужчинами.

   Вся дорога от ворот частокола, окружавшего замок, до города заполнилась простолюдинами — воинами Элинор и прислугой замка, многие из которых были в слезах, слугами и спутниками гостей, крепостными из окрестностей, которые усыпали дорогу пшеницей из своих скудных закромов, символом мира и достатка, горожанами, богатыми и бедными. Элинор осыпали цветами — зимними розами, астрами, ирисами, которые с любовью выращивали дома, чтобы хоть немного наполнить красками и радостью долгие зимние месяцы. Несмотря на холодную погоду, Элинор была окружена теплом — люди любили ее и желали ей добра.

   Ничто не напоминало о прошлом, даже ее собственный голос и голос Иэна, отвечавшие на вопросы священника. На этот раз не было ни сомнений, ни страхов, ни давления. Элинор слышала свои и Иэна ответы, ясные и твердые, доносящиеся до самых дальних свидетелей на крыльце церкви, слышала радостные возгласы одобрения со всех сторон: «Fiat! Fiat!» Дамы столпились вокруг Элинор, чтобы поцеловать ее и пожелать всего самого лучшего, а мужчины окружили с поздравлениями Иэна. Вильям Пемброк сказал с грустью:

   «Помоги тебе Господь — она настоящий черт в юбке. Но если ты будешь плохо обращаться с ней, ответишь мне». Иэн нисколько не обиделся на эти слова. Трудно было обидеть его хоть чем-нибудь в этот день. Кроме того, он понимал, что Вильям выступал как отец невесты, поскольку у Элинор не было никаких родственников-мужчин, способных отстоять ее интересы. Он не выказывал какого-либо недоверия к Иэну, что подтверждала первая часть его реплики, но дал понять, что относится к взятой на себя ответственности вполне серьезно. Стоявший за спиной Пемброка сэр Джайлс рассмеялся вслух.

   — Леди Элинор сама может позаботиться о себе. Вам следовало бы лучше посоветовать поберечься лорду Иэну.

   Иэну пришлось почти сражаться за право подсадить Элинор в седло, когда они возвращались в замок. Одной из причин того, что собралась куча помощников, было беспокойство о его раненой ноге, но в большей мере это было связано с любовью к Элинор. Никто не хотел, чтобы этот ее счастливый день был чем-то испорчен, и все боялись, что Иэн может оступиться и уронить новобрачную.

   Он не уронил бы ее, невзирая ни на какую боль. Назад они возвращались уже рядышком по улицам города, где быки, овцы и свиньи дожаривались на кострах почти на каждом перекрестке и были открыты огромные бочки с элем и вином. Вся деловая суета замерла, открыты были только булочные. Хлеб, печенье и пироги раздавались бесплатно. В день свадьбы Элинор ни один мужчина, женщина или ребенок не мог быть голодным или томимым жаждой.

   Люди были признательны за это и не только за это. Находились те, кто бежал за кобылой Элинор, чтобы поцеловать ногу госпожи, или хотя бы стремя, или край ее платья. Ко многим она обращалась по имени. Как хорошо, подумал Иэн, что его жена не таит зла на него. Если он когда-то и сомневался в том, что она способна убить или превратить в беспомощное существо человека, которого невзлюбит, то теперь его сомнения исчезли: враг хозяйки Роузлинда не мог чувствовать себя в безопасности нигде — ни в городе, ни в замке, ни в окрестностях.

   По тому удовольствию, которое выказала Элинор, принимая удивительные блюда, представленные ей, было ясно, что, хотя она и планировала застолье, об этих яствах ничего не знала. Сначала была преподнесена копия замка Роуз-линд, выполненная в мельчайших деталях, со стенами и башнями из теста, со рвом, наполненным медом и подсиненным засахаренными фиалками, и с морем внизу, взбитым в белую пену над скалами и отмелями. Затем последовал макет свадьбы, показывающий на переднем плане церковь, троих епископов со своими помощниками (двое из которых были явно долеплены в последний момент), невесту и жениха (Элинор улыбнулась — языки служанок явно проделали большую работу, поскольку ее оранжево-золотое платье и изумрудно-зеленый наряд Иэна были выполнены очень достоверно) и толпу зрителей. Сколько дней и ночей труда, сколько мыслей и изобретательности ее люди добровольно прибавили к той и без того напряженной работе, которая им была поручена, только чтобы доставить ей удовольствие!

   Развлечения были столь же разнообразны, сколь и яства. Отовсюду, куда смогли добраться гонцы Элинор, съехались менестрели. Они играли, пели, жонглировали, плясали, показывали чудеса акробатики. Дрессированные медведи неуклюже танцевали джигу под музыку, в качестве вознаграждения получая медовые лакомства. Собаки строили пирамиды, танцевали в обнимку и прыгали через горящие кольца.

   В замке Элинор ждал еще один сюрприз. К ее грусти, она не сумела пригласить труппу настоящих актеров, однако, прежде чем гости отупели от еды и опьянели от вина, сэр Джон д'Альберин поднялся со своего места, призвал всех замолчать и очистить сцену и объявил, что сейчас актеры разыграют несколько действий. Он добавил, что это дар признательности от вассалов и кастелянов Элинор.

   Пьесы были шумными и веселыми. Все они, конечно, касались брака и были не слишком добродетельными, зато изобретательными и невероятно смешными, а последняя из них рассказала о властной женщине, которая с непогрешимой регулярностью совершает разгром за разгромом, причем ее муж терпеливо наводит порядок.

   — Как они смеют? — прошипела леди Ллевелин через голову потрясенного мужа Элинор молодой осмеянной жене.

   Но Элинор смеялась так сердечно, как никто другой. Она знала, что они осмелились на это из любви и доверия к ней. Тех, кто желал бы подорвать ее власть, здесь не было. Каждый человек, который приехал сюда, знал, что ему придется публично возобновить свою клятву верности в присутствии трех епископов, сводного брата короля и величайшего военачальника Англии, а также перед такими же, как он сам, вассалами и кастелянами, которые, в свою очередь, поклянутся наказать его вместе со своей госпожой, если он нарушит клятву. Церемония присяги была назначена на следующий день, когда все гости будут еще в сборе. Некоторые из гостей проведут в Роузлинде еще несколько дней или даже неделю, но многих звали дела, и они уедут, как только примут присягу.

   Иэн не мог танцевать и весь день и вечер провел, переходя от одной группы гостей к другой, чтобы утихомирить пьяные размолвки, но ничто не могло омрачить его лица. Он знал, что с каждой минутой приближается исполнение его желания. Его радость не затмевали ни сомнения, что Элинор все еще скучает по Саймону, ни сомнения в ее искреннем стремлении к исполнению супружеского долга, несмотря на то, что она отказала ему в добрачных отношениях. Недобрые предчувствия проснулись в нем, только когда он наконец увидел, как дамы обступили Элинор, чтобы начать церемонию подготовки к брачному ложу.

   Не то чтобы он сомневался в своих способностях любовника при обычных обстоятельствах. Он знал, что способен удовлетворить любую в меру страстную женщину, а что Элинор именно такая женщина, он был совершенно уверен. Не то чтобы он не испытывал охоты исполнить супружеские обязанности — как раз в обратном, думал он, скривившись и наблюдая, как его неунывающие друзья собираются вокруг него, заключалась его проблема. Он слишком страстно желал. Опять-таки в обычных условиях это не имело бы большого значения — но в первый раз… «Дурак, — сказал он себе, — думай о чем-нибудь другом. Иначе ты кончишь еще до того, как с тебя снимут одежду».

   Эта насущная потребность отвлечься была разрешена пьяным эскортом Иэна. В тот день он обходился без шины на ноге, чувствуя, что это будет нежелательным предметом на брачном ложе. Друзья его, однако, были уже в таком состоянии, что не сумели помочь ему подняться по лестнице достаточно аккуратно, и боль, пронзившая его колено, послужила, хотя бы временно, холодным душем для его не в меру разгоряченной плоти. Успокаивающий эффект этого происшествия совершенно исчез, однако, в тот момент, когда они добрались до верхней большой комнаты, которая за недостатком места в спальне Элинор стала местом обряда раздевания.

   Элинор в роскошном платье с драгоценностями и в золотой вуали, такой тонкой, что сквозь нее просвечивалась белая кожа, выглядела утонченным созданием. Однако вида Элинор, совершенно обнаженной, если не считать черной гривы, которая ниспадала до бедер, было достаточно, чтобы у всех мужчин выпучились глаза и остановилось дыхание. Затем женщины откинули ее волосы назад и приподняли так, чтобы все ее прелести и недостатки были видны совершенно явственно.

   Соответствующая реакция Иэна вызвала хохот, аплодисменты, щелканье пальцами и топанье ногами. Посыпались бесконечные и фривольные шутки, причем дамы смеялись и отпускали шутки, одна крепче другой, наравне с мужчинами. Ни в одной из сторон не было найдено никаких изъянов. Благодаря довольно энергичному образу жизни Элинор, беременности не испортили ее фигуру, лишь грудь стала несколько полнее, живот чуть круглее и появилось несколько голубоватых послеродовых растяжек, а в остальном ее вполне можно было принять за невинную девушку.

   Это зрелище вызвало несколько дополнительных комплиментов, но большая часть комментариев касалась, естественно, Иэна. Все происходило очень забавно, но, несмотря на бушующий в камине огонь, в декабре было не слишком удобно долго стоять обнаженным. Изабель заметила, как дрожит Элинор, и потянула своего мужа за рукав, намекая, что невеста и жених замерзли. Вино на некоторое время стерло из памяти Пемброка старого друга Саймона.

   — Ради Бога, — взревел он, — оставьте их в покое, или они оба посинеют от холода, как колено Иэна.

   — Подождите, подождите! — крикнул Солсбери, когда принесли одеяло, чтобы обернуть замерзших новобрачных. — А что, если его колено останется негнущимся? Вы не отречетесь от Иэна из-за хромоты, леди Элинор?!

   Это был вообще-то серьезный вопрос, но Элинор тоже была немного пьяна.

   — Нет, — ответила она важно, и глаза ее танцевали. — Я принимаю все его негнущиеся части: колени и так далее — и утверждаю, что не отрекусь от мужа, если эти части так и останутся несгибаемыми.

   — Элинор! — воскликнул Иэн.

   — Быстрее гоните их в постель, — воскликнул Ллеве-лин, — пока они снова не начали ругаться! Я не желаю тратить время на разговоры. Я должен немедленно удовлетворить свой аппетит.

   Еще несколько минут хаоса закончились тем, что Элинор и Иэн бок о бок легли на ее большой кровати. Еще один поток смеха и несколько настойчивых призывов к действию, и они остались одни. Наступила жутковатая по контрасту тишина, нарушаемая лишь шипением огня в камине. Элинор повернула голову, все еще улыбаясь последним шуткам, но Иэн смотрел прямо перед собой в темноту, куда не достигал свет ночника.

   — Я действительно обидела тебя? — спросила Элинор, пытаясь придать печаль своему голосу.

   — Нет, конечно, нет. — Он тоже повернул голову и улыбнулся, но рот и тело его были скованы. — Я… Я…

   — Что с тобой, Иэн? — спросила Элинор, протягивая руку.

   — Не прикасайся ко мне.

   Она вытаращила глаза. Такое можно было ждать от девственницы, но никак не от пылкого мужчины.

   — О Боже! — Иэн задохнулся от смеха. — Я не это имел в виду. Я хочу сказать… несколько дней назад я клялся тебе, что сумею удовлетворить тебя. Теперь я в этом не так уверен.

   — Что? — Элинор недоверчиво и удивленно покачала головой. — Как ты можешь говорить такое? Две минуты назад ты показывал всему миру, как ты способен и готов удовлетворить меня.

   — Дело в том, что я слишком готов! — воскликнул Иэн, беспомощно улыбаясь. — Я очень боюсь, что, если положу на тебя руку или ты коснешься меня, моя перезрелая готовность выплеснется.

   Элинор хихикнула, но ее дыхание участилось.

   —Подумай о чем-нибудь противном, — предложила она. — О выпотрошенных лошадях, например. Представь, как ты пьешь болотную воду.

   Для Элинор это не имело значения. Она была дольше, чем Иэн, без партнера, и его тело и грубые шутки в достаточной мере возбуждали ее. Ей не нужна была подготовка этой ночью — она уже была готова так же, как он. На этот раз он едва ли будет слишком быстр для нее, если, конечно, он не настроится на вторую или даже третью попытку. Она придвинулась поближе, словно для того, чтобы нашептать ему на ухо побольше гадостей, и вместо этого лизнула его языком.

   Этого оказалось достаточно. Иэн повалил Элинор на спину и жадно набросился на нее сверху. При этом движении он сильно вывернул колено, но в тот момент даже не заметил боли. Его клинок сразу же скользнул в ее ножны. Элинор страстно приподнялась, и второй толчок принес ему облегчение. Они застонали, словно смертельно раненные, однако никто из них не умер пока. Иэн надолго задержал дыхание и, приподняв грудь и плечи, продолжал вдавливаться бедрами. Элинор тоже задержала дыхание. Потом его голова двинулась вперед, глаза открылись — он одержал победу над собой. Нежно склонившись над ней, он искал ее губы — затем он начал двигаться, подыскивая положение и ритм, которые доставят ей больше удовольствия.

* * *

   — Ты не нарушил своей клятвы, — сладостно потянувшись, прошептала Элинор, когда их разгоряченные тела отдыхали после того, как насладились первым глотком долгожданной любви.

   Она положила голову на плечо Иана и прижалась к нему всем телом. Они остались очень довольны собой и друг другом, но удовлетворенность Элинор была несколько острее. За это ей следовало быть признательной и Саймону, хоть она и не думала об этом. Среди других потерь, от которых страдала Элинор, не самой маловажной была потеря ощущения теплого крепкого тела рядом с собой в постели. Эта пустота теперь заполнилась.

   — Я был близок к этому, — вздохнул, улыбаясь, Иэн, — и отдаю должное тому, что ты помогла мне выполнить мое обещание. — Он снова удовлетворенно вздохнул. Затем его рука, обнимавшая ее, чуть напряглась. — Боже! Мы оставили открытыми занавески вокруг кровати.

   — Ну и что? — сонно спросила Элинор. — Дети не придут сюда в такой час.

   Губы Иэна, готовые произнести что-то, расплылись в улыбке. Справедливо. Это не имело значения. Это была его постель, его жена, его право. Нет необходимости скрывать от кого бы то ни было свое желание или свое удовлетворение. Его! Целиком и полностью его! Не разделенная с законным мужем, как многие его любовницы в прошлом. Вся ее красота, вся ее страсть принадлежали только ему.

   Иэн снова глубоко вздохнул от счастья и признательности за то, что Элинор отдала ему настоящее чистое чувство, а не просто удовлетворила страсть. Счастье, сиявшее в ее глазах, ее экстатические крики и тело, которое жаждало его тела, наполнили душу Иэна неизъяснимой и неведомой доселе гордостью за то, что женщина ответила на его чувство.

   Зная, от какого удовольствия отказывалась, она тем не менее способна отказывать себе в нем ради настоящей любви. Воспоминание об экстазе Элинор вызвало приток жара в чресла Иэна. Его рука напряглась под ее рукой и потянулась к ее груди. Совершенно не подозревая о величественных достоинствах, которыми только что была наделена в мыслях мужа — что очень позабавило бы ее, узнай она об этом! — Элинор издала сонный удовлетворенный звук. Иэн приподнял голову, чтобы поцеловать ее, но наткнулся лишь на щеку. Довольная и засыпающая Элинор вернулась в привычную ей роль жены.

   — Ну, так кто кричит «хватит»? — страстно прошептал Иэн ей прямо в ухо.

   Голос, глубокий и приятный, но такой не похожий на грохочущий бас Саймона, напомнил Элинор, что она еще пока новобрачная.

   — Я думала, что ты уже прокричал, — ответила она, открыв глаза и потянувшись к нему.

   — Я еще только сдул пену с пива, — сказал он. — А теперь я готов напиться всерьез. — Он начал поворачиваться к ней, но вдруг скривился от боли.

   Элинор почувствовала, что он собирается с духом на второе усилие, и положила руку ему на плечо, чтобы удержать Иэна на месте.

   — Ты повредил себе колено, — шепнула она тихо, но так страстно, что Иэн застонал, но уже не от боли, а от желания. — Мне следовало бы подумать об этом, но все мои мысли были заняты другим.

   — Мои тоже. Но это не имеет значения.

   — Ну конечно, нет, — согласилась Элинор, — но тебе нет никакого смысла испытывать неудобства. Лежи спокойно и предоставь мне любить тебя. Ты не пожалеешь об этом.

   Это было новостью для Иэна. Во-первых, его торопливые совокупления с оглядкой на дверь не давали ему времени на эксперименты. Даже когда была полная гарантия, что мужья в отъезде, всегда хватало других любопытных глаз, которых следовало опасаться. Во-вторых, Иэн всегда по умолчанию предполагал за собой роль доминирующего любовника, и, поскольку ему редко доводилось оставаться подолгу со своими любовницами, ни одна из них не знала его достаточно хорошо и не чувствовала себя в безопасности, чтобы предложить какие-то новшества, для которых не было ни необходимости, ни оправдания.

   Элинор приподнялась на локте и, склонившись над ним, нежно поцеловала его в губы, потом в шею и легонько укусила за мочку уха. Ее свободная рука ласкала его тело, играя на нем, как опытный менестрель касается струн арфы. Сай-мон был не молод, и Элинор приходилось выдумать множество трюков, способных возбудить и направить его страсть. Когда Иэн начал изгибаться и тянуться к ней, она оторвала рот от его тела и прошептала:

   — Спокойно. Лежи спокойно. Если будешь вести себя хорошо, получишь больше удовольствия.

   Он вытаращил глаза и открыл рот, глотая воздух, когда она взобралась на него. Но и тут она продолжала ласкать его, пока он не застонал вслух и прошептал: «Пожалуйста, оставь!», но Элинор знала — он хочет, чтобы эта сладкая мука никогда не кончалась. Он мог завершить свои страдания в любой момент, обхватив Элинор и взяв инициативу на себя. Вместо этого он просил о пощаде, но лежал неподвижно. Однако это не могло длиться вечно. Страсть иссушала не только Иэна, но и росла в самой Элинор. Наконец подошел момент, когда она уже не могла больше думать о нем. Неописуемое удовольствие оргазма охватило ее. Она оседлала его, забыв обо всем, вцепившись в его волосы, крича вслух.

   На этот раз первым заговорил Иэн, когда немного перевел дух.

   — Хватит, — прошептал он, слабо улыбаясь. — Если ты сделаешь такое еще раз, ты убьешь меня. Твоя взяла — я кричу: «Хватит!»

13.

   — Я говорил тебе когда-нибудь, что ты самая красивая женщина из всех, кого я видел в своей жизни?

   Задернув занавески вокруг кровати, Элинор обернулась.

   — Нет, не говорил, — ответила она колюче, — и правильно делал, потому что я серьезно усомнилась бы в твоей честности. Возможно, я и красива, но мне далеко до королевы Изабеллы, да и до многих других.

   Иэн улыбнулся и покачал головой.

   — Красоту создают не только идеальные черты. Возможно, если бы вы были статуями. Изабелла показалась бы более красивой, но статуи меня не интересуют. Иди ко мне.

   Он снова рассмеялся, наблюдая за отразившейся на ее лице борьбой чувств. Там было и удовольствие от его предложения, и воспламенившееся желание, и беспокойство о том, какой уже поздний час и сколько еще дел нужно переделать.

   — Прости, если разочарую тебя, — продолжал он, — но у меня нет горячих намерений. Вообще-то есть, но я должен преодолеть их. У меня к тебе есть разговор, а я не знаю, где и когда еще смогу уединиться с тобой.

   — Про Ирландию? — понимающе спросила Элинор, натягивая халат и садясь рядом с мужем на постель.

   — В общем, да, но пока речь не об этом. Это может подождать. Первое дело: знает ли Адам свою роль в сегодняшней церемонии?

   — Разумеется. Я прозанималась с ним достаточно долго, и его меч и доспехи готовы. Разве только, не приведи господь, в него вселится бес и он испортится, но не думаю. Он слишком гордится своей значительностью.

   Лицо Иэна смягчилось от умиления.

   — Даже когда он становится чертенком, его невозможно не любить. Но я должен предупредить тебя, что Адам вполне способен доставить нам проблемы. Он так очаровал Лес-тера, Оксфорда и Солсбери, что, мне кажется, они все трое предложат взять его к себе на воспитание.

   — Пресвятая Богородица, смилуйся! — воскликнула Элинор. — Как я смогу отказать кому-нибудь из них? Они придут ко мне сегодня?

   — Не знаю. Я пытался вытянуть это из них. Я объяснил им — что они и сами знали, — что мальчик еще очень мал, и сказал напрямую, что хочу узнать реакцию короля на наш брак прежде, чем нагружу одного из них нашим ребенком. То есть я хочу сказать…

   Элинор коснулась его руки.

   — Говори так, как тебе хочется. Если Саймон слышит тебя, ему доставит только удовольствие узнать, что ты чувствуешь.

   Иэна беспокоило вовсе не отношение Саймона. Элинор переменилась с тех пор, как они в последний раз разговаривали о детях в этом смысле. И слава Богу, подумал Иэн. Он понимал, что был идиотом. За те бесплодные недели ожидания грабителей или просто ожидания, когда он не мог думать ни о чем, кроме Элинор, и исходился терзаниями, любит ли она его, сможет ли полюбить или нет, он все продумал насчет «своих» детей.

   Он иногда звал их так, даже когда Саймон был жив, но теперь это уже вошло в привычку. Если бы Элинор восприняла это болезненно, все было бы намного сложнее. «Не будь дураком, — напомнил себе Иэн. — Только потому, что она сейчас не впала в ярость из-за этого и ласково обошлась с тобой, не стоит слишком поспешно бросаться вперед».

   — Иэн, — продолжала Элинор после минуты задумчивого молчания. — Он еще слишком мал, но, может быть, было бы лучше пообещать его кому-нибудь, против кого король не осмелится возражать. Когда вассалы и кастеляны примут присягу перед ним, он должен будет присягнуть Джону, или ты должен будешь присягнуть за него. И как только он попадет в поле зрения короля…

   — Значит, ты тоже об этом подумала. Я не хотел говорить, чтобы не беспокоить тебя заранее. Однако Джон; — это все-таки еще не воплощение зла. Он никогда, например, не ругает детей Пемброка и относится к ним с любовью.

   — Может быть, и так, но они старше Адама. К тому же я не хочу, чтобы Адам попал в свиту короля. Мне не нравится то, что я слышу о людях, окружающих Джона. У меня были разногласия и с дедом, и с Саймоном насчет чести и долга, но, когда все уже сказано и сделано, я знаю, что без них человек — это не более чем двуногое животное. Адам…

   — Ты несправедлива к своему сыну, — горячо прервал ее Иэн. — Он очень гордый, и в его душе нет зла. То, что он немного озорник, это ничего. Он храбрый, даже когда знает, что будет выпорот за свой поступок.

   — Да, потому что ему было привито понятие чести. Он видел перед собой только такие примеры, как Саймон и ты, — даже Бьорн обладает чувством чести, хоть и грубоватым. Возможно, ты прав, и было бы чрезмерной поспешностью отдавать его так рано в учение. Но зачем возлагать дополнительный груз на ребенка, зачем травмировать его душу? Зачем заставлять его стыдиться господина, которому придется служить? Есть и другой вопрос: земли Саймона куплены и освоены сравнительно недавно, и имя Леманя еще не успело завоевать проверенной временем лояльности. Адам должен постичь искусство войны и знать хорошо. Ему придется заставлять вассалов подчиняться, прежде чем их преданность станет абсолютной.

   — А за кого ты меня принимаешь? — вспыхнул в ярости Иэн. — Неужели я позволю кому-то отвергать права моего сына?

   — Иэн! Иэн! — Элинор обняла его лицо ладонями и поцеловала. — Ты же не можешь защищать его вечно. Однажды ему придется все-таки защищать свои права самому, раз Бог создал его мужчиной. Когда он наденет свои шпоры, ему придется сражаться в своих собственных битвах. Ты не сможешь пойти с ним даже в качестве советчика, потому что иначе люди станут доверять тебе, а он превратится в их глазах в ничтожество.

   Иэн прикусил нижнюю губу, и Элинор вспомнила, что Саймон делал точно так же, когда сердце его состязалось с разумом. Похоже, Иэн перенял эту привычку за годы общения с Саймоном. Его лицо обросло щетиной, которая уколола ее ладони, когда он повернул голову, чтобы поцеловать ее руку.

   — Ты так спокойно говоришь об этом. — Голос Иэна был приглушен рукой Элинор.

   — Такова судьба женщины — смотреть, как ее мужчины уходят, и молиться о их возвращении. Иэн вздрогнул.

   — Не завидую тебе.

   — Это имеет свои преимущества. Ты не знаешь радости от возвращения любимого домой целым и невредимым. О, какое это счастье! Только в раю, если то, что говорят священники, правда, может быть что-то похожее.

   — Я не знаю. Говорят, что женщины — слабые, но такая боль и такая радость, наверное, убили бы меня. Ладно, разговор не об этом. Ты права, и, в любом случае, я не буду жить вечно. Я сделаю все, что смогу, и ты тоже должна сказать все, что сможешь, чтобы дать отвод Оксфорду, если он заговорит об этом с тобой. Он слишком стар. Значит, остаются только Лестер и Солсбери.

   — Я полагаю, ты считаешь Вильяма, я имею в виду Пемброка — Господи, сколько этих Вильямов! — тоже слишком старым? Было бы легко сказать, что Саймон уже пообещал — но тогда будут проблемы с королем.

   — Не то чтобы они старые. Оксфорд скорее ведет себя как старик. Он больше не участвует в войне сам, а посылает сыновей. Думаю, именно поэтому он хочет иметь кого-то молодого в доме. Пемброк — Другой. На войне он будет активен до самой смерти, но его не будет в Англии. По крайней мере, я так думаю. Уже практически решено, что Пемброк отправится в Ирландию, как только сможет собрать достаточно сил и погода позволит. Это будет продолжительная работа. Речь идет о нескольких годах. Ты так недоброжелательно говорила об Ирландии, что, думаю, не захочешь, чтобы Адам отправился туда.

   — Нет, — с ударением ответила Элинор. — Только не в Ирландию. Только не Адам. Кроме того, Адаму не место там. Такого сорта битвы, которые будут происходить там, вряд ли научат его тому, что следовало. Земли Саймона очень богаты, там много замков, и все они расположены здесь, в Сассексе и Лестере, рядом с владениями Роберта. — Она чуть повернула голову, чтобы Иэн не мог видеть выражение ее глаз. — А ты поедешь?

   — Я уже сказал тебе — пока нет. Я буду собирать армию. И еще не решил, давить на вассалов или брать наемников. Потом, когда Пемброк узнает, что еще необходимо, я отправлюсь туда сам с дополнительной помощью, какую он попросит.

   — А Оксфорд, Солсбери?

   — Оксфорд пошлет людей и, думаю, младшего сына. Солсбери тоже вызвался отправить людей, и этого я не могу понять. У него нет владений в Ирландии, за исключением… Если хочешь знать мое мнение, он делает это в интересах Джона.

   — Что? — воскликнула Элинор. — Иэн! Если это желание Джона — отправить Пемброка в Ирландию, — я должна предостеречь Изабель, чтобы остановить его. И ты тоже не поедешь, даже если мне придется…

   — Элинор! — резко произнес Иэн. — Я поеду туда, куда мне следует ехать и куда я уже дал слово, что поеду, даже если ад перегородит мне дорогу. К счастью, нам нет нужды спорить. Джон не хочет, чтобы Пемброк ехал в Ирландию. Он в высшей степени против этого. Ты не поняла, что я хотел сказать. Я уверен, что это Солсбери желает, чтобы Пемброк уехал, так, чтобы Джон не смог потребовать от Пемброка чего-то такого, что тот сочтет бесчестьем.

   Он уже предвидел, какие яростные споры вызовет вопрос об его отъезде в Ирландию. Эти споры, однако, будут иметь причиной ее нежность, и любовь, и страх за него. Независимо от результатов такой дискуссии, независимо от того, какими злыми они будут в конце, никакая ненависть не запятнает их будущее. Они оба сразу же вспомнили о предстоявшей в этот день процедуре присяги и каким хорошим примером она послужит.

   Если бы брачный договор не предусматривал, что Элинор будет и впредь принимать клятву от своих вассалов, Иэн мог бы претендовать на это сам. И тогда между ними могли возникнуть разногласия совершенно иного рода, более глубокие и способные привести, в конце концов, к постоянной ссоре или даже к войне.

   — Теперь мы должны разобраться, хочешь ли ты поручить Адама Лестеру или Солсбери и если да, то кому именно, — примирительно сказал Иэн.

   — Это нелегкий выбор. Лестер был бы добр к Адаму и не придирался к его озорству, поскольку сам веселый человек. Его земли невдалеке от земель Саймона — то есть Адама, — и он очень разумно обращается с вассалами. Кроме того, руки у него ловкие — Саймон говорил, что он очень здорово сражался на Святой Земле. Мне нечего сказать против него, кроме того, что он воспринял уроки своего отца и не будет участвовать в войнах короля, если сумеет уклониться от этого. Это, конечно, хорошо и разумно, но это не способ учить мальчика боевому искусству.

   — Я не думаю, что тебе стоит слишком беспокоиться об этом, — сухо заметил Иэн. — Если произойдет то, чего я. боюсь, войны будет больше чем достаточно. В любом случае обязательно найдутся недовольные вассалы, с которыми Лестеру придется разбираться, или, что не редкость в наше время, нападения на вассалов извне, когда ему придется спешить им на помощь.

   — Наверное, ты прав, но я все больше склоняюсь к твоему взгляду на Солсбери. Он, по-видимому, хороший человек, и Адам мог бы научиться у него всему, что нужно знать о войне, но минус в том, что его супруга может на всю жизнь отвратить любого молодого человека от мысли о браке.

   Иэн понимающе усмехнулся, но Элинор продолжала, не задерживаясь:

   — И кроме того, есть проблема, что он так много времени проводит при дворе, так что это то же самое, что отдать Адама непосредственно королю.

   — Я могу тебе сказать еще кое-что по этому поводу. Дело в том, что Солсбери отказать намного легче, чем Лестеру. Солсбери можно сказать, что ты не хочешь привязываться к одному дому двойными узами — и он не обидится на это, а скорее сочтет довод разумным. Солсбери хотел бы заключить контракт между Джоанной и своим сыном Джеффри.

   — Нет! — взорвалась Элинор.

   Иэн на мгновение онемел. Он очень привязался к Джеффри за последние несколько недель и, хотя у него хватило соображения ни о чем предварительно не договариваться с Солсбери, напомнив им обоим в последний момент, что Джоан-на все-таки дочь Элинор и не его дело тут распоряжаться, он сам считал эту идею привлекательной. Минутный шок очень помог Иэну, дав время подавить в себе вспышку гнева и спросить достаточно спокойно:

   — Почему нет? У тебя есть возражения против незаконнорожденности мальчика? Солсбери без ума от него и мог бы как-то легализовать его положение. Во всяком случае, он не бедняк. И дед мальчика, и сам Солсбери отписали на его имя достаточно собственности, и я уверен, что Солсбери нашел бы еще что-нибудь для него…

   — Не говори глупостей. Почему это меня должна беспокоить незаконнорожденность мальчика?! Его мать никто не назовет неизвестной или презренной. Мы знаем его кровь, и эта кровь чиста с обеих сторон. И тебе следовало бы знать, что меня не интересует и то, сколько земель он принесет. Джоанна будет достаточно богата, чтобы выйти замуж за кого пожелает, — и именно это она и сделает.

   — Выйдет замуж за кого пожелает?!

   Иэн даже меньше удивился бы, наверное, если бы Элинор сказала, что у Джоанны вырастут крылья и она станет жить на дереве. Девочки просто не могли сами выбирать себе мужей. Добрые и отзывчивые родители старались учесть темперамент и возраст, чтобы их дочери были счастливы. Чаще же родители использовали своих дочерей как пешек в достижении планов дальнейшего обогащения или усиления влияния, не задумываясь о судьбе дочерей.

   Девочки, в конце концов, для того и рождались, чтобы выходить замуж, цементировать границы земель и рожать детей, чтобы перемешивать линии родства. Их чувства в отношении мужа, разделявшего схожие обязанности, не имели большого значения. Зрелые женщины иногда имели свободный выбор, как Элинор, — или почти свободный, — но только не молоденькие девушки.

   Несдержанные слова готовы были сорваться с губ Элинор, но она поняла, что в такой день будет очень нехорошо напоминать Иэну, что в первый раз она вышла замуж по любви — она проехала за Саймоном полмира только для того, чтобы быть поближе к нему. Сказать это значило бы утверждать, что за Иэна она вышла только по необходимости — что было неправдой. Эта мысль и воспоминание о недавнем удовольствии погасили ее гнев в зародыше.

   — Ты ведь не хочешь, чтобы Джоанна была несчастлива, правда? — мягко спросила она.

   — Хочу, чтобы она была несчастной?! Ты же знаешь, как я люблю ее. Именно поэтому я так обрадовался, когда Солсбери намекнул насчет Джеффри. Подумай, как подходят они друг другу по возрасту и положению. Ты не знаешь этого мальчика так хорошо, как я, но он добрый и милый, с очень отзывчивым сердцем — и он увлечен ею. Это и подсказало Солсбери идею. Он мог бы подыскать ему жену безусловно более высокого звания, даже невзирая на его незаконнорожденность, да ты сама это понимаешь. Но все дело в том, что Солсбери очень беспокоится о счастье Джеффри. Он чувствует, что причинил мальчику зло, и пойдет на все, чтобы расплатиться за свой грех.

   Элинор благодарила себя за то, что сумела придержать язык. Ясно, что Иэн беспокоился о счастье Джоанны. И все же она не хотела заключать брачный контракт, пока не разберется в желаниях самой Джоанны.

   — К сожалению, — вздохнула она, — сердце женщины не всегда поддается доводам рассудка. Я нисколько не сомневаюсь в том, что ты сказал насчет Джеффри, но если сердце Джоанны («И ее тело», — чуть недобавила Элинор) не тянется к юноше, он может быть святым и прекрасным, как утро, и все-таки сделать Джоанну несчастной.

   Лицо Иэна застыло.

   — Понимаю, — сказал он бесстрастно.

   — Боже ты мой! — воскликнула Элинор, попавшись все-таки в западню, которой, как она думала, ей удалось избежать. — Иэн, ты же не думаешь, что я имела в виду и себя тоже! — Она сладко улыбнулась. — Разве ты нашел меня слишком холодной в минувшую ночь?

   Ему ничего не оставалось как рассмеяться, хотя червячок сомнения продолжал точить его душу. Одно он знал наверняка — Элинор не была несчастной в своем первом браке. Что же она может знать на этот предмет, если, конечно… Да, он знал заранее, что она не слишком хотела выходить замуж во второй раз. Возможно, она была несчастна, но потом примирилась со своей судьбой. Но в таком случае она тем более должна понять, что Джоанна привыкнет. Женщины привыкают. Так-то оно так, но Иэн прекрасно знал, что далеко не все Женщины привыкают, а некоторые начинают смотреть на сторону и изменять своим мужьям — что не делает счастливыми ни мужа, ни жену. Очень может быть, что Элинор права.

   — Что же мне сказать Солсбери? Ты не хотела бы поговорить с ним или мне самому отказать ему напрямую?

   — Не отказывай ему.

   Элинор поразмыслила над этим вопросом и начала склоняться к точке зрения Иэна. Мальчик действительно славный. Связи его отца широки и могущественны. Трудно было бы придумать более чудесную партию, если Джоанне самой он нравится.

   — Ты говоришь, что Солсбери хотел бы осчастливить Джеффри, — продолжала Элинор, — и что он просит руки Джоанны именно потому, что она нравится его сыну. Что ж, передай ему, что я желаю того же и для моей — нашей — дочери. — Она взяла Иэна за руку. — Я успела немного подумать над этим и понимаю, что именно стремление получше устроить жизнь Джоанны движет твоим желанием связать ее с Джеффри. И Джоанна, хотя она и довольно своенравная, все же не такая бедовая, какой была я. Если она положила глаз на него, я буду только рада их браку. Нет, ни в коем случае не отказывай Солсбери. Скажи ему только, что нет большего несчастья, чем когда муж любит свою жену, а она не отвечает ему взаимностью.

   Челюсти Иэна сжались, словно она неосторожно коснулась его самого уязвимого места, но Элинор не заметила этого. Она смотрела мимо него, размышляя о Джоанне и Джеффри и их поведении по отношению другу к другу в тот день, когда они оставались вместе в замке. Элинор не хватило времени повнимательнее приглядеться к детям прежде, чем Иэн увез Джеффри с собой, но и того, что она успела заметить, было достаточно, чтобы признать правоту Солсбери, когда он сказал, что их что-то связывает.

   Но Элинор была не из тех, кто удовлетворился бы только «чем-то». Она бросила взгляд на Иэна, его взъерошенные волосы, длинные ресницы, чувственный рот, красиво выделяющийся на покрытом черной щетиной лице. Точно физический удар смеси вожделения и привязанности, страсти и благодарности, всего того, что женщины зовут любовью, заставил всколыхнуться ее сердце.

   Под внешне мирной оболочкой Джоанны скрывалась душа, такая же страстная и яркая, как ее рыжие волосы. Да и как могло быть иначе, если девочка унаследовала темперамент обоих родителей. Элинор не посмела бы лишить свою дочь ни радости, ни боли, которыми богата только истинная любовь. Но Джоанна такая податливая. Если бы ее чувства можно было направить на человека, который отвечал бы ей взаимностью и стал хорошим мужем, было бы намного лучше.

   — Скажи ему также, — продолжала Элинор, — что я сделаю все возможное, чтобы обратить сердце Джоанны в сторону Джеффри, так чтобы они оба обрели счастье. Но торопиться с подписанием контракта я не намерена по двум причинам. Первая причина ясна. Если Джоанна не сможет полюбить его, то она и не должна выходить за него замуж. Вторая причина несколько более тонкая. Я уверена, что Джоанна и Джеффри нравятся друг другу. Поэтому, если дети будут знать, что они помолвлены, их привязанность друг к другу, возможно, так и будет едва тлеть, а этого недостаточно. Это опасно. Если они не вспыхнут страстью друг к другу, то может настать время, когда один из них или оба вспыхнут к кому-то другому. — Она попыталась поймать взгляд Иэна, но не смогла. — Иэн, — потребовала она, — посмотри на меня.

   Он поднял глаза. Они были насторожены, ожидая обиды.

   — Ты знаешь, как никто, насколько я слышала, что бывает в результате этого. Неужели ты хочешь увидеть Джо-анну на месте тех женщин, с которыми ты спал?

   — Элинор! Джоанна не шлюха!

   — Пока нет. Разве те женщины были шлюхами в девять лет, до того, как усталость или злоба исковеркали их души?

   — Ты винишь меня в том, что они стали такими? — с горячностью спросил Иэн. — Уверяю тебя, я ни разу не надкусывал незрелый плод. То, что я имел, само падало мне в руки.

   — Разумеется, — рассмеялась Элинор. — Ни один мужчина не виновен, что родился красавчиком.

   Она была рада тому повороту, какой приняла их беседа. Сказав все, что хотела, для защиты своей дочери, Элинор теперь снова желала вернуть Иэну радостное настроение. Что-то обидело его. Он внезапно поник и устало откинулся на подушки. Правда, он провел такую ночь, какая к утру утомила бы любого, но это было совершенно незаметно, пока не начался их разговор о браке и любви. Было ошибкой, хотя и неизбежной, повернуть его мысли к той женщине, которую он не мог иметь. Элинор кончиком пальца коснулась его носа.

   — Твое лицо могло бы совратить даже святую. Но если оно соблазнит кого-нибудь еще — и я окажусь рядом, — оно станет выглядеть совершенно иначе, когда я доберусь до него.

   — Откуда, ты думаешь, я найду силы для подобных вещей, если ты будешь рядом?

   — Я не заметила в тебе никакой слабости даже после того, как ты притворно закричал: «Хватит!» Как тебе не стыдно было нарушить мой честно заработанный отдых?

   — Как мне не стыдно? — воскликнул Иэн. — А чего ты ожидала?

   Вместо ответа Элинор благодарно рассмеялась. Непривычный к супружеской постели, Иэн постоянно просыпался, когда Элинор придавливала его бедром или рукой. Он реагировал не как муж, а как любовник, принимаясь ласкать Элинор, готовясь к очередному сеансу любви, вместо того чтобы просто принять ее сонные объятия как знак удовлетворения и привязанности.

   Элинор не останавливала его частично потому, что, когда в достаточной мере пробуждалась, чтобы что-то сказать, она уже была готова сама принять его ласки. А частично потому, что считала, и совершенно справедливо, что ее отказ обидит его. У них еще будет достаточно возможностей прояснить это недопонимание, когда они укрепятся в своих взаимоотношениях, если Иэн не поймет это сам, без всяких объяснений.

   Однако Элинор добилась своей цели. Она не знала, действительно ли она очистила его мысли от той потерянной любви или просто повернула их в более приятное русло, но лицо его просветлело. Он притянул ее к себе и поцеловал, что дало Элинор повод перейти от слов к делу. Она с чувством ответила ему и тут же отстранилась.

   — Ежик, — заметила она. — Правда, я никогда не целовала ежей, но представляю, что это должно быть примерно так, как целовать тебя сейчас. Давай позовем брадобрея, чтобы он побрил тебя, Иэн. О небо, посмотри в окно — мы наверняка пропустили уже две мессы.

   Будь это первый брак Элинор, знатные леди и джентльмены пришли бы рано утром, чтобы разбудить жениха и невесту и проверить окровавленные простыни как свидетельства девственности невесты. Поскольку такого свидетельства едва ли можно было ожидать от женщины, которая была уже тринадцать лет замужем и родила четверых детей, пришлось обойтись без этой второй части ритуала брачной ночи.

   — Ты хочешь, чтобы я тебе перевязала ногу, или сначала побреешься? — спросила Элинор, резко хлопнув в ладоши, призывая служанок.

   — Я обойдусь без перевязки, — уверил Иэн, неохотно выпуская ее.

   Элинор откинула покрывало и залилась смехом.

   — Я навешу на твое орудие замок и запру на ключ. Как ты еще смеешь жаловаться на недостаток сил?

   Но глаза ее уже переместились на его колено, и она поняла, что Иэн говорил правду. Хотя весь вчерашний день шина была снята, опухоль практически исчезла, и даже синева немножко побледнела. Колено заживало. Все еще смеясь, она снова накрыла его одеялом и отправила одну из служанок за оруженосцами.

   — Твоя готовность к исполнению супружеского долга шокирует Гертруду и Этельбургу, — поддразнила она. — Ты ведешь себя нескромно. К тому же я не хотела бы, чтобы они подумали, будто я совсем не удовлетворила тебя и ты оставался в таком печальном состоянии всю ночь.

   С этими словами она выбежала из комнаты, оставив своего мужа одновременно в отчаянии и очарованного. Одно было ясно: он, похоже, не утомится, даже если проведет всю зиму с Элинор в замке. Без сомнения, она сумеет найти какие-нибудь новые хитрые способы развлечь его, но сегодняшнее утро было не для подобных шарад. Как хорошо, подумал он, вылезая из кровати, что Элинор послала за оруженосцами. Без сомнения, они окажутся полезны, чтобы натянуть на него одежду и доспехи, — правда, при условии, что кто-нибудь из них знает, где его одежда. Иэн-то точно не знал. Последние пять дней за ним ухаживали Элинор и ее служанки. Все, что он знал, это то, что каждый раз, когда ему необходимо было одеваться, перед ним возникали великолепные наряды, каких он прежде никогда и не видывал. Правдой было и то, что половину этого времени он был слишком сердит, чтобы спрашивать, откуда берутся эти вещи, а вторую половину времени у него находилась для разговоров более важная тема.

   Как только прибыли Оуэн и Джеффри, Иэн понял, что ему следовало бы знать Элинор получше и не предполагать впредь, что хоть что-нибудь, включая и брачную ночь, может лишить ее практичности. Прежде чем он успел сказать хоть слово, Оуэн разыскал и протянул ему ночной горшок. Иэн так зашелся от смеха, что чуть не выронил его. Действительно замок и ключ! Элинор прекрасно знала, что ему нужно! В следующий момент, увидев, как Джеффри направляется в соседнюю комнату, он окликнул его:

   — Куда ты идешь?

   — За вашей одеждой, господин. Гертруда сказала зайти за одеждой к ней.

   — А, ладно, только не входи в спальню. Леди Элинор там одевается.

   Мальчик покраснел и торопливо вышел за дверь. Иэн приподнял бровь. Если Джеффри все так же невинен, как кажется, его следовало бы немного просветить в нужном направлении. Оуэн помог своему хозяину надеть халат и затем подвел к стулу возле разожженного очага. Словно по сигналу вошел брадобрей. Оуэн подошел к Джеффри, чтобы помочь ему принести доспехи Иэна, все еще тяжеловатые для мальчика.

   К тому времени, как брадобрей закончил свою работу, Джеффри уже вернулся. Он натянул на ноги своего хозяина темно-бордовые штаны. Иэн улыбнулся, почувствовав прикосновение тонкой шерстяной ткани, более подходящей для выходного наряда. Элинор явно стремилась произвести впечатление на вассалов и кастелянов. Даже будучи готовым к этому, он присвистнул, когда дело дошло до шелковой рубашки и нижней туники. Она хорошо сочеталась со штанами. Он указал пальцем на расшитый драгоценными камнями воротник.

   — Это уж слишком, — запротестовал он. — Я задохнусь, если попытаюсь натянуть его на голову.

   — Но вы же не будете сражаться сегодня, зато как это красиво. — Голос Джеффри задрожал от волнения.

   Иэн улыбнулся и не стал больше спорить. Это действительно так. Сегодня он должен изображать величественного лорда, а не боевого командира. Кольчуга, последовавшая далее, снова заставила Иэна рассмеяться и шутливо прикрыть рукой глаза. Она была вычищена до такой степени, что сверкала серебром в свете камина. Каждое стальное колечко было вымыто, вычищено и отполировано от ржавчины, крови, грязи и копоти, которые накопились на ней за недели, проведенные им в открытом поле.

   — Настоящее произведение искусства, — похвалил он. — Это же только подумать, сколько часов пришлось провести за этой работой. Кого я должен благодарить?

   — Леди Элинор, я полагаю, — сказал Оуэн, улыбаясь. — Она приходила и следила за тем, чтобы кольчуга была вычищена как следует. Нам пришлось три раза возвращаться и доделывать. А если вы имеете в виду, чьи пальцы и ногти царапали и терли каждое звено, то это делали мы, по очереди, главным образом Джеффри и я, но и Джейми помогал, и даже Бьорн.

   Изн почувствовал такой прилив тепла и нежности, что не мог больше ничего сказать. Он достиг того, что было для него почти раем. Пылкое внимание Элинор к каждой детали этого великолепного костюма не только свидетельствовало о том, какая она хорошая жена, но и показывало, что она сама не собиралась затмевать его нарядами, что могла бы сделать чрезвычайно искусно. Это долг его оруженосцев, безусловно, чистить его доспехи, но, шутил или нет Оуэн насчет трижды возвращенной кольчуги, этот долг был исполнен с тщанием и любовью. К тому же любовь к нему и гордость за него прямо-таки светились на лицах мальчиков в это утро.

   И превыше всего было то, что Джейми и Бьорн тоже помогали выполнять эту работу, хотя это явно не входило в их обязанности, и Элинор не могла попросить их делать это. Они действовали просто по зову сердца. Все то, что обрушилось на Иэна до того, как он попал к Саймону, излечилось любовью. Сейчас точно так же любовь окружила его, и на несколько мгновений он испытал такую радость, что лишился дара речи.

   От этих счастливых мыслей его отвлек шепот Оуэна, обращенный к Джеффри:

   — Сделай это сам. У тебя руки легче.

   Может быть, и так, подумал Иэн, сообразив, что процесс его одевания дошел до подвязок и Оуэн опасался нарваться на неприятности. Было одно удовольствие смотреть, как Джеффри нерешительно потянул за алые шнурки, увидеть, как быстро, но доверчиво моргнули его глаза, когда он предупредил:

   — Скажите, если будет больно, господин. «Все правильно, — решил Иэн. — Он любит меня, я — его, и мы оба любим Джоанну. Надо бы как-то Элинор убедить, насколько ценной была бы такая крепкая кровная связь».

   — Позвольте мне помочь вам встать, господин, — попросил Оуэн.

   — Господи ты Боже мой! — воскликнул Иэн, когда Джеффри подал его верхнюю тунику. — Мне осталось только окружить голову нимбом, и я стану похож на одну из тех картинок, которыми завешаны все церкви на Святой Земле.

   Наряд был действительно великолепен: алый бархат, вышитый золотом и украшенный — Иэн поднес кайму поближе к глазам — жемчугом, который — он готов был поклясться — был добавлен позднее. Тут ему в голову пришла мысль, от которой губы уже сложились, чтобы снова присвистнуть, но звук не сорвался с его уст, потому что в этот момент в комнату вошла Элинор.

   — Два сапога пара, — оценивающе произнес он, уста-вясь на нее.

   Элинор улыбнулась его быстрой реакции. Она действительно так и рассчитывала создать впечатление, словно они были зеркальным отражением друг друга. Платье Элинор вполне соответствовало тунике и штанам Иэна, а ее туника подходила к его верхней одежде. Вышивка на обоих костюмах имела одинаковый рисунок, а ряды жемчужин на ее платье — свадебный подарок Иэна — были родными сестрами жемчугу, сверкавшему на воротнике и кайме наряда Иэна.

   — Быстренько, — сказала она, открывая сундук, — возьми эту золотую цепь с топазом и надень ее. Это будет последний штрих. Подожди. Посмотри еще, нет ли здесь колец, которые подойдут к твоим пальцам.

   — Чьи они? — грустно спросил Иэн.

   Те немногие драгоценности и золото, которые он имел, остались в его северном замке. А все, что было у него при себе, ушло в уплату за жемчуг для Элинор.

   — Кто знает, — ответила Элинор. — Мои, наверное, если ты спрашиваешь, кто ими владеет сейчас. Я подозреваю, что они остались от моего отца. Дед вообще никогда не носил такого, и Саймон тоже. И они были совершенно правы, конечно — кольца шли им как корове седло. Хотя я всегда считала большим расточительством то, что они лежат здесь без движения. Как приятно видеть их на тебе, Иэн. Ты оказываешь им честь.

   — Но Элинор, — возразил Иэн, — одевать меня в заимствованные перья…

   — Заимствованные, у кого? Они твои, пока мы с тобой живы. Когда мы умрем, их поделят между собой наши дети.

   Иэн открыл было рот для дальнейших возражений, но был прерван голосом Джоанны, попросившей из-за двери разрешения войти.

   — Да, входи, — сказал он и тут же воскликнул: — Святая Мария! Джоанна, какая ты красавица!

   При всей ее незрелости легко было представить женщину, какой она станет. Она была одета в такое же темно-красное платье, как и ее мать, и Иэн изумился, как хорошо шел им обеим этот цвет. Темные волосы Элинор были скрыты под золотистым платком; и мать, и дочь имели одинаково белую кожу, но темно-красный цвет, казалось, придавал глазам Элинор золотой оттенок, а серые глаза Джоанны оживлял до ярко-синих.

   Девочка импульсивно подбежала к Иэну, и он обнял и поцеловал ее. Пока она была в его объятиях, весь его пыл насчет ее помолвки совершенно угас. Ему уже стало казаться, что ни один мужчина не может быть достоин Джоанны.

   Он уже был готов произнести вслух подобную глупость, но его спас гордый голос Адама, тоже потребовавшего внимания к себе. Иэн отпустил Джоанну, которая отправилась к матери, чтобы та подправила складки ее платья. Наряд Адама был уменьшенной копией костюма его отчима, правда, без драгоценностей, которые нацепил на себя Иэн. В самом деле, с темной шевелюрой и изменчивыми глазами его легче было принять за сына Иэна, нежели Саймона. Иэн не стал Тратить время на восхищение нарядом мальчика. Адам был прекрасен, как попугай, и сам знал это.

   — Стой! — приказал Иэн. — Теперь повернись. Да. Поверни этот меч немного вперед, так чтобы рукой было легче ухватиться за рукоятку. Покажи мне, как ты будешь выхватывать его. Быстрее. Держи ножны левой рукой. Выше. Так. Тяни. Так. Теперь давай посмотрим…

   — Иэн, — вмешалась Элинор. — Ты же не собираешься стать на колени? Он рассмеялся.

   — Я и забыл. Оуэн, ты повыше. Стань на колени перед Адамом вместо меня. Так. Покажи мне, как ты касаешься его острием, Адам. Аккуратнее. Очень хорошо. Ножны. Спасибо, Оуэн. Теперь вы с Джеффри идите и одевайтесь побыстрее. Я хочу посмотреть на вас прежде, чем начнется церемония. Адам, иди сюда.

   — Вниз не идите, — сказала Элинор оруженосцам. — Для вас приготовлены новые наряды в комнате напротив, и Гертруда с Этельбургой помогут вам одеться. Скажите Гертруде, где ваше оружие, и она пошлет за ним слугу.

   Иэн, который в этот момент показывал Адаму, как нужно носить плащ, чтобы он не закрывал рукоятку меча, изумленно повернулся.

   — Для моих оруженосцев тоже? — беспокойно спросил он.

   — Они будут стоять за твоей спиной. Я хочу, чтобы все гармонировало. Ты же не оставил мне вещи мальчиков, и, даже если их одежда была когда-то достаточно приличной, я могу представить, в каком состоянии она сейчас. Легче сшить новую, чем чистить и латать то, в чем они были среди гостей.

   — Очень хорошо, но их отцы вполне способны обеспечить их обновками. Я скажу, чтобы они возместили расходы.

   — Ох, Иэн, пусть это будет моим подарком. Ведь они так добры к Адаму. Правда, Адам?

   — Да, — ответил неугомонный Адам. — Но если ты хочешь сделать им подарок, мама, я знаю, чего им хотелось бы больше, чем красивой одежды.

   — Правда, дорогуша? Какой ты умница. Расскажи мне.

   — Оуэн хочет украшенный драгоценностями нож для еды, такой, как был у Иэна, когда он носил зеленый костюм. А Джеффри безумно хочет иметь лютню. Он играет очень хорошо. Он брал ее взаймы у менестрелей. — Адам понизил голос. — У него была лютня, но королева отобрала ее. Она сказала, что это неприлично. Иэн, разве неприлично играть на лютне? Мама рассказывала мне, что король Ричард тоже играл и пел.

   — Вот же глупый мальчишка! — воскликнул Иэн. — Почему же он мне не рассказал об этом? — Затем он обратился к Адаму: — Ну конечно, это прилично. Если бы у меня было хоть чуть-чуть способностей, я бы сам играл и пел. Может, Джеффри просто не понял, что имела в виду королева Изабелла? Может быть, он играл не тогда и не там, где положено.

   Но глаза Иэна горели бешенством, когда он встретил взгляд Элинор поверх головы Адама, и она поняла, что он пытался оправдать королеву только для того, чтобы Адам не слышал того, для чего еще был слишком мал.

   — Ты умеешь хранить секреты, Адам? — прошептала Элинор. Мальчик взволнованно кивнул. — Очень хорошо. Может быть, Оуэн получит свой нож, а Джеффри — свою лютню в качестве подарков на Двенадцатый день. Только не рассказывай им об этом, иначе испортишь им удовольствие. А это нехорошо после всего, что они для тебя делают. А вот и наши долгожданные джентльмены. Ну как, Иэн? Как они выглядят?

   Иэн пробормотал что-то вроде одобрения, более интересуясь тем, как они носят оружие, нежели их внешним видом. Элинор расправила складки туники на спине Оуэна и выровняла край туники у Джеффри. Иэн сразу же испортил старания Элинор, поправив на них обоих поясные ремни, и удовлетворенно отступил на шаг. Оуэн был со вкусом одет в два оттенка синего цвета, а Джеффри — в зеленое. Оба выглядели прекрасно и вполне гармонировали с нарядами главных действующих лиц.

   — Спасибо вам, господин, — сказал Джеффри, став на колено и поцеловав руку Иэна.

   Оуэн эхом повторил тот же жест и те же слова.

   — Не мне спасибо, — заметил Иэн, ласково потрепав их головы. — К моему стыду, я даже не подумал, что вашу одежду нужно привезти в замок и почистить. Благодарите леди Элинор за заботу и старания.

   Они оба снова хотели стать на колени, но Элинор предупредила их попытку, просто обняв их за плечи.

   — Я очень счастлива, что вы вошли в мою семью и в мое сердце. Я знаю, что вы уже достаточно большие, чтобы нуждаться в матери, но есть некоторые вещи, которые мужчина хочет иногда поведать или спросить у женщины. И мать — самый надежный человек, чтобы выслушать ваши проблемы и истории. Если чем-нибудь смогу помочь вам, помните, что я буду всегда рада это сделать.

   Иэн обвел глазами всю группу.

   — Ты иди первым, Адам, потом Джоанна и Элинор. Оуэн, подставь мне плечо. Стоять я могу, но на лестнице чувствую себя не совсем уверенно. Джеффри, следуй за нами и будь готов подхватить меня за пояс, если мое колено не выдержит. Я не хочу влететь в зал головой вперед.

14.

   Это была изумительная по красоте церемония, но у Элинор стало на душе тяжело. Она отчаянно боролась со слезами, наблюдая за Адамом, принимавшим присягу от своих вассалов. Он был такой маленький, его крохотные ручки утопали в ладонях мужчин, которые преклоняли перед ним колени. Боль из горла опустилась ей в грудь, и она почувствовала, что сердце ее вот-вот разорвется в буквальном смысле. «Саймон, — кричало ее израненное сердце, — Саймон!»

   Но не было ни ответа, ни даже видения, чтобы успокоить душу, как раньше, когда ей становилось страшно и грустно. Был только голос Иэна, следовавший за дрожащим голоском Адама, подтверждавшим клятвы верности, голос Иэна, сильный и уверенный, повторявший вновь и вновь:

   — Я, Иэн, лорд де Випон, даю гарантию и ручаюсь за моего сына по браку.

   К счастью, Элинор так часто приходилось принимать присягу от своих подданных, что нужные слова и жесты лились из нее автоматически, а что касается оруженосцев, то, как бы ни был забывчив Иэн в отношении их нарядов, он, конечно, не забыл проинструктировать их насчет обязанностей.

   Во время принесения присяги каждым вассалом и кастеляном Оуэн или Джеффри по очереди выходили вперед, чтобы принять и перенести в надежное место знак верности, который вассал дарил господину. Дар сэра Джона из Мерси состоял из пяти рыб, трех угрей и двух устриц; сэр Джайлс из Айфорда подарил две пары охотничьих собак; сэр Генри из Кингслера — длинное копье; сэр Уолтер из Форстала преподнес ястреба-перепелятника. Элинор все время думала об умершем Саймоне — видит ли он своего сына сейчас? Она даже не слышала оглушительные возгласы «Fiat! Fiat!», вырывавшиеся из всей массы глоток после каждой клятвы.

   Однако она довольно быстро пришла в себя, когда почуяла странную интонацию в голосе кастеляна из Клиро-Хилла, сэра Питера. В одно мгновение она вспомнила об Иэне, стоявшем по левую руку от него. Хотя правая рука его не шевельнулась, левая ухватилась за ножны меча, словно он готовился выхватить оружие.

   Даже Джоанна вспомнила о своей причастности к этой церемонии и придвинулась ближе к матери, почувствовав что-то неладное. Элинор сказала свое слово, наклонилась вперед и одарила кастеляна поцелуем мира, но, не встретив его взгляда, встревожилась еще больше.

   Кастелян передал оруженосцу знак почтения к хозяйке — фазаньи яйца и пять луковиц, — и Элинор приняла его, произнеся нужные слова. Свидетели прокричали «Fiat!». Сэр Питер сошел с помоста, но глаза Элинор продолжали внимательно следить за ним, пока перед ней не предстал сэр Алфред из Иленда.

   Тут она отступила на шаг. Настала очередь Иэна. Это принятие присяги было, конечно, совершенно необязательным в том смысле, что ничего не меняло в общественном положении Иэна или в его отношениях со своими вассалами. Однако идея как можно более частого обновления клятвы верности была хороша в принципе — постоянное повторение вроде бы укрепляло лояльность. К тому же обновление присяги в такой момент отведет возможные жалобы, что Иэн, дескать, слишком занялся землями своей супруги и оставил в небрежении собственные, не предупредив вассалов о новой ответственности. Элинор все это мало занимало. Хотя теоретически она была наследницей Иэна, поскольку у него больше не было родных, ее не слишком волновала мысль о присоединении его земель к своим, если с ним что-то случится.

   Примерно на середине церемонии принесения присяги в дальнем конце зала произошло какое-то замешательство. Элинор резко вскинула голову, но, видимо, воины, толпившиеся в той стороне зала, либо разъяснили нарушителям покоя, что происходит впереди, либо Как-то иначе утихомирили их. Совершенно избавившись от прежнего плохого настроения, Элинор почувствовала, как заколотилось ее сердце от радостного ожидания. Если это был королевский гонец, то благослови ее Господь. Лучшего времени для его появления и придумать было нельзя.

   Элинор, конечно, надеялась, что это произойдет именно таким образом, но у нее не было времени подготовить все как следует. Она знала, что егеря оставят этого человека в лесу только после рассвета из опасения, что он станет жертвой хищных зверей, но все остальное было лишь на уровне догадок.

   Сколько времени ему понадобится, чтобы освободиться? Сколько времени он будет добираться до Роузлинда? Как долго ему придется уламывать стражу впустить его в замок, такого потрепанного и грязного, каким он должен предстать? Глаза Элинор остановились на стоявшем чуть впереди и слева от нее Иэне. Если это в самом деле гонец короля, то Бог действительно благословил их брак. Иэн будет защищен свидетельскими показаниями могущественных очевидцев от обвинений в презрении к пожеланиям короля. В конце концов, откуда он мог знать, что у короля есть другие планы в отношении леди, на которой он женился, если гонец с такой информацией явился только после свадьбы.

   Быстро просчитав другие возможности для беспокойства, Элинор почти не сомневалась, как ей теперь нужно действовать. Как только затих последний «Fiat!», она сделала шаг вперед.

   — Кто нарушил порядок во время церемонии? — отрывисто произнесла она. — Выведите этого человека сюда.

   Иэн, который не сводил глаз со своего вассала, вообще не заметил кратковременного беспорядка в дальнем конце зала. По удивленным взглядам и взволнованно повернувшимся головам он понял, что если что-то и было, то заметили это немногие. Он положил ладонь на руку Элинор.

   — Будь поласковей, — предупредил он ее, — сегодня неподходящий день для строгости.

   — Я вовсе не сержусь, — заявила в ответ Элинор негромким, но четким голосом, который определенно донесся до важнейших свидетелей, стоявших перед помостом, — трех епископов, графов и лорда Ллевелина. — Я просто беспокоюсь. Вчера после обеда один из моих лесников передал мне королевскую печать и требование выкупа за королевского гонца. Он сказал, что человек, которого он не знает, набросился на него сзади и, угрожая ножом, потребовал отнести эту печать мне и попросить две марки за гонца и послание, которое было под этой печатью.

   — Что?!

   Этот недоуменный вопрос не означал, что Иэн чего-то не дослышал, — он просто не поверил своим ушам. Элинор оставалось только торопливо рассказывать дальше в надежде, что у него хватит соображения не оспаривать публично ее слова.

   — Я отдала ему деньги и убедилась, что он положил их туда, где ему было велено их оставить. Я не рассказала тебе об этом. Я… не хотела выглядеть дурой, если бы оказалось, что меня попросту надули.

   Глаза Иэна расширились до такой степени, что едва не вываливались из орбит, и он конвульсивно сглотнул. Сама идея, что Элинор могла действовать или мыслить столь простодушно и пассивно, не укладывалась у него в голове. Было ясно как Божий день, что Иэна втянули в какую-то дьявольскую интригу, но он не осмелился сказать или сделать что-нибудь, что выдало бы его подозрение. Тем более что тот человек уже вышел вперед. Иэн выслушал поведанную им историю чрезвычайно недоверчиво.

   Он оказался в руках у преступников. Каких преступников? Иэн знал, что расчистил единственное в окрестностях гнездо разбойников незадолго до приезда гонца. Конечно, вполне вероятно, что где-то в лесу могла жить небольшая шайка, промышляя дичью и несколькими грошами, которые они могли вытряхивать из путешественников-простолюдинов, боявшихся пожаловаться о своих злоключениях в замок. Это было возможно, но все же маловероятно.

   Предположение, что егеря и лесники Элинор могли не заметить подобную шайку, казалось слишком неправдоподобным. Предположение, что они могли предать, свою хозяйку, как это сделали лесники короля Джона в Бирс, было просто смехотворным. Король Джон был слишком далеко и слишком занят — он мог наведываться в Бирский лес от силы раз в год. И его люди не слишком опасались, что он накроет их за бесчестные деяния. Элинор же находилась на расстоянии вытянутой руки и была хорошей хозяйкой, с готовностью выслушивавшей жалобы своих людей, — у нее было слишком много преданных слуг, которые немедленно сообщили бы ей об измене какого-то другого слуги.

   У него отняли всю одежду, деньги, лошадь и оружие, страстно канючил гонец. Даже письмо отобрали, сорвав с него печать. Элинрр прервала его, чтобы подтвердить эти последние слова и заявить, на этот раз во всеуслышание, что печать принесли ей как свидетельство и что она заплатила требуемый выкуп, не посмев отказаться, когда речь шла о королевском гонце и письме от короля.

   В ответ она получила слезную благодарность бедолаги. Они убили бы его, чтобы замести следы своего преступления, сказал гонец, если бы она не заплатила. Большой выкуп, сказали они ему, позволит им бежать из страны. Они посмеялись над ним, когда он заявил, что за ними начнется беспощадная охота по всей Англии за покушение на королевского гонца. Но не во Франции, сказали они ему презрительно — власть короля Джона не распространяется на Францию.

   Наконец, очистив душу от пережитых страхов и унижений, он протянул свиток. Элинор попросила гостей простить ее и, развернув послание, сразу начала читать. Она пропустила пространное вступление, желая поскорее узнать, что угодно королю. Иэн закусил губу, чтобы не выдать своих чувств движениями рта, а затем тихонько приказал Оуэну проследить, чтобы гонцу обеспечили должное внимание, дав ему вымыться, поесть и отдохнуть, а также выдали приличную одежду взамен лохмотьев, которые были на нем.

   Иэн был рад занять себя чем угодно, чтобы отвлечь свое внимание… Он не был уверен в том, что сумеет контролировать выражение своего лица, когда Элинор демонстрировала испуг и сожаление, наверняка вызванные посланием. Иэн даже не был уверен, что именно выразит его лицо, поскольку он раздирался между ужасом, беспокойством, облегчением и удовлетворением.

   Он пропустил мимо ушей первые фальшивые сожаления Элинор, что она не сможет исполнить приказ короля, но ему не удалось открутиться полностью. Она повернулась к нему и взяла его за руку, великолепно изображая чисто женскую мольбу.

   — Он ведь не может расторгнуть брак, правда, Иэн? Он не сможет разлучить нас?

   Иэн готов был прибить ее в этот момент, не за то, что она сказала, а за то, как она лгала своим голосом и лицом, играя на сочувствии свидетелей, стараясь уверить их, какая она слабая и беззащитная женщина. Несколько человек стояли с окаменевшими лицами. Это были те, кто прекрасно знал, что такое Элинор, — Вильям Пемброк, сэр Джайлс из Айфорда, может быть, даже Роберт Лестерский, — но никто из них не выдал бы ее.

   Хуже всего было то, что она манипулировала Иэном, и ему приходилось втягивать остальных в неразбериху, на которую у него уже открылись глаза и с которой, он чувствовал, должен был бы сражаться в одиночку. Тем не менее она была слишком умна для него. Если он не попадется в ловушку, которую расставила Элинор, добровольно, то погубит их обоих.

   — Я не церковник, — ответил он скованно, — но я уверен, что брак — дело церкви, а не короля.

   — Это правда, господа? — обратилась Элинор к трем епископам.

   Прежде чем Иэн успел сообразить, что она собирается делать, Элинор выпустила его руку и сбежала с помоста. Иэн почувствовал, как лицо его заливается краской. Он считал себя достаточно умным, чтобы отвечать, не прося ни у кого подтверждения. Однако теперь он понял, что просто подыграл ей, как она и рассчитывала. Все три епископа громогласно уверили ее, что то, что соединил Бог, ни один человек, за исключением папы, наместника Бога на земле, разорвать не может.

   — Для этого должна быть серьезная причина, не так ли? Кровосмешение, например, или что-нибудь в этом роде, чтобы папа мог аннулировать брак? Это ведь не может быть оправдано только политическими мотивами?

   Питер де Рош Винчестерский заглянул в глаза этой женщине, которую, как он думал, он сейчас утешал. Счастье для Элинор, что он был умным человеком с развитым чувством юмора и любил красивых женщин. Он тоже понял, что его загоняют в угол. Перед такой толпой свидетелей он не мог сказать вслух то, что для каждого было очевидно: что политическая целесообразность гораздо чаще аннулирует браки, чем религиозные причины. Он едва заметно покачал головой, зная, что Элинор поймет его сигнал. Он давал ей понять, что она поймала его, и он сделает так, как та хочет, но что ей больше не следует вынуждать его играть в эту игру.

   — В данном браке нет вопроса о кровосмешении или о какой-то другой религиозной причине, чтобы аннулировать его, — произнес он, милостиво уступая, потому что это действительно было снисхождением. — И хотя политические причины в некотором смысле также священны, этот брак не затрагивает судьбу нации. Следовательно, я могу сказать и думаю, что Лондон и Эли поддержат мои слова, что у короля нет оснований просить расторжения этого брака.

   — Я нижайше признательна вашей светлости за то, что вы меня так успокоили, — звонко произнесла Элинор, чтобы все могли слышать. — Надеюсь, могу считать себя верной и лояльной подданной, и потому сердце мое наполняется радостью от того, что ему не придется противиться воле короля. Я не уверена, что он имеет право назначать мне мужа, но даже если это так, при всем моем желании подчиняться его воле я, по правде говоря, не смогла бы сделать это. Какими бы добрыми и преданными ни были его слуги Фулк де Кантелю и Генри Корнхилл, я не смогла бы принять ни одного из них в мужья.

   Над всеми собравшимися мужчинами и женщинами пронесся изумленный вздох. Иэн стиснул зубы. Именно это было ее целью с самого начала. Она, конечно, не могла прочесть письмо короля вслух всем гостям и нашла способ поведать им информацию, которая, безусловно, взбесит каждого благородного мужчину и любую женщину, которая испытывала к ней какое-нибудь чувство, кроме черной ненависти. Сэр Фулк и сэр Генри были лизоблюдами и собаками короля. Это были низкие и жестокие развратники и садисты, которые занимались такими вещами, от которых отказался бы наотрез любой честный человек даже перед лицом короля.

   По мнению гостей Элинор, предложение таких людей в качестве кандидатов в мужья для Элинор было чудовищным оскорблением. По правде говоря, большинство из присутствовавших мужчин меньше всего волновала жестокость предложенных женихов. Их оскорбляло то, что эти люди были презренными и грубыми простолюдинами, которых, однако, король предпочитал им самим. Именно на Фулка и Генри, как из рога изобилия, сыпались милости. Именно к ним король обращался в тяжелые минуты. И если бароны даже понимали, что подобная милость была связана с тем, что Фулк и Генри повиновались Джону без вопросов, без каких-либо сомнений насчет чести и законности, тем более оскорбительным был поступок короля. В конце концов, королевская знать была его естественным советчиком. Долг короля — советоваться с ними и действовать в соответствии с их пожеланиями.

   Женщины, за исключением Изабель, были просто потрясены одной мыслью о том, что ждало бы Элинор при таком повороте событий. Изабель, которая хорошо знала Элинор, благодарила Бога, что подобный брак не довел ее подругу до греха смертоубийства. Она сама бы молилась, плакала и терпела, а Элинор либо убила бы этого человека сама, либо устроила так, чтобы он исчез с ее пути. Однако Изабель ни в коей мере не шокировал притворный страх и хрупкость Элинор. Слабость — подходящее оружие женщины, и Изабель предпочитала, чтобы Элинор пользовалась именно этим оружием, а не ножом.

   Когда первоначальный шок прошел, гости ринулись вперед, чтобы выразить сочувствие, а некоторые даже объявить об открытой поддержке. Вассалы Элинор оказались все заодно в этом вопросе. Многие из них любили свою госпожу, но не только это стало причиной их сочувствия. Мысль получить в качестве сюзерена Фулка де Кантелю или Генри Корнхилла мгновенно подняла их верноподданнические чувства к Элинор и Иэну до непостижимой высоты. Ни их жены и дочери, ни их земли не могли быть в безопасности с господином, которого предложил король.

   Вассалы Иэна выглядели не такими счастливыми. Они не хотели враждовать ни с фаворитами короля, ни с самим королем. Тем не менее они тоже вышли вперед, чтобы выразить поддержку своему господину. Они понимали, что, поскольку Элинор теперь неотвратимо становится наследницей Иэна, если какая-то беда приключится с ним, то они перейдут вместе с ней к любому человеку, которого король выберет для нее. И они не питали иллюзий относительно кандидата короля — де Випон был хорошим господином: честным в делах и всегда приходящим на помощь попавшему в беду человеку.

   Знай раньше волю короля, они, безусловно, воспротивились бы этому браку, который оказался против его воли. Однако никто об этом не знал из-за тех проклятых преступников — а преступники большей частью существовали по вине короля, — так что теперь им оставалось только твердо поддержать своего господина.

   Вильям Солсбери был в бешенстве, но его гнев ни на кого конкретно не направлялся. Да и кого винить? Совершенно очевидно, что Иэн оказался столь же удивлен, как и он сам, тем, что предприняла Элинор. Однако он не мог винить и бедную Элинор, которая также явно была запугана до крайности предложенным ей выбором мужей. Вероятно, Иэну следовало бы предупредить ее, подумал Солсбери, полагая, что Элинор не читала его письмо, но он понимал, почему Иэн не сделал этого.

   Солсбери не мог даже обвинить Джона, бедного Джона, который никогда не мог правильно разобраться в человеке или ситуации и который неизменно и настойчиво делал все в точности не так, как надо. Ему нужно будет отправиться навстречу Джону, лишь только тот вернется в Англию, и объяснить, что произошло. Если бы ему удалось убедить Джона милостиво согласиться с этим браком, все было бы совсем по-другому. Доброта короля, прощающего своего подданного, затмила бы недостаток хорошего вкуса в попытках обогатить верных слуг.

   Вскоре после обеда, перед самым отъездом Солсбери поговорил об этом с Иэном и спросил, что он решил насчет Адама и Джоанны. К облегчению Иэна, он вроде бы совсем не расстроился теми уклончивыми ответами, которые получил. Он сказал, что понимает, что у Элинор едва ли было время для подобных вопросов в суматохе собственной свадьбы. Иэну пришлось стать несколько менее осторожным, но Солсбери по-прежнему сохранял добродушный вид. Он посетовал, что не получит Адама на воспитание. Затем со смехом и откровенно заметил то, что Иэну приходилось облекать в очень деликатные фразы.

   — Элинор не права насчет моей жены. Ей следовало бы приехать к нам и познакомиться с Элой поближе, но я понимаю, что близость ко двору, может быть, и не самый лучший вариант для такого гордого мальчика, тем более если мой брат воспримет ваш брак в штыки, что, я надеюсь, не случится. И действительно, разумно не создавать двойные узы в одном направлении, когда у вас только двое детей. Но я могу все-таки надеяться со временем на брак Джеффри и Джоанны? У нее нет возражений против Джеффри?

   — Совершенно никаких, — ответил Иэн и затем, учитывая открытость Солсбери, добавил: — Она ясно сказала, что была бы рада ему, даже без земли и без всякой легитимации, лишь бы это только доставило радость Джоанне. Кроме того, она добавила, что всеми силами будет способствовать тому, чтобы взгляд Джоанны обратился в сторону Джеффри.

   — Тогда я полностью удовлетворен.

   Солсбери вскочил на лошадь, подготовленную для него, и, махнув на прощание рукой, поскакал через подъемный мост, догоняя свиту жены. Иэн постоял несколько минут, глядя ему в спину, затем развернулся и поспешил обратно в замок. Для него было большим облегчением узнать, что Солсбери не оскорбился и сделает все, что от него зависит, чтобы уладить дело с Джоном. На это он, конечно, намекал и в своем письме, но тем не менее было просто здорово получить подтверждение его обещания после той волны враждебности по отношению к Джону, которую Элинор умышленно подняла.

   Иэн не заблуждался насчет мнимой шайки преступников, но он наделял Элинор даже большей хитростью и двуличием, чем она на самом деле обладала. Весь день, занятый проводами гостей и развлечениями тех, кто оставался, Иэн раздваивался между бешенством от того, как Элинор воспользовалась своими гостями, и, с другой стороны, облегчением, что причина гнева короля — если Джон все-таки решится продемонстрировать свою злобу, — стала широко известна. В ту ночь, как только служанки Элинор собрали его разбросанную одежду и вышли из комнаты, он обернулся к жене:

   — Что это еще за преступники? Как ты посмела? Элинор не ответила, спокойно заплетая волосы в две толстые, как запястья Иэна, косы. Обычно она не заплетала косы на ночь, но ей пришло это в голову, когда она оседлала своего мужа в прошлую ночь. Поскольку Иэну сегодня пришлось много ходить и его колено, по-видимому, разболелось, она решила, что ей следует подготовиться вновь сыграть активную роль в их любовной игре.

   — Ты слышишь меня? — рявкнул Иэн.

   — Я не глухая, — спокойно ответила Элинор.

   — Как ты посмела заманить в западню епископов, Оксфорда, Ллевелина, твоих и моих вассалов, даже родного брата и дочь Джона, заставив их участвовать в открытом неодобрении действий короля?

   — Потому что эти действия заслуживают неодобрения.

   — Я не об том говорю! — взревел Иэн. — Меня ты не одурачишь! Никаких преступников в лесу нет — я сам очистил лес. Это твои люди схватили гонца! Как ты осмелилась на такое?!

   — Я решила, что это лучше, чем добавлять открытое неповиновение воле короля к тому, что он уже имеет против меня. С гонцом ничего страшного не случилось. Никто не сможет его ни в чем обвинить, поскольку ясно, что это не его ошибка. И нас никто не сможет обвинить в том, что не является нашей виной. Что же я сделала неправильно?

   — Ты лгала своими глазами, ртом, голосом, всем своим телом. Ты…

   — Я исповедаюсь и приму епитимью, — безразлично ответила Элинор. Иэн задохнулся.

   — Отцу Френсису придется долго искать подходящее наказание, которое поглубже проймет тебя, — горестно заметил он.

   Покончив со своей прической, Элинор повернулась на стуле и посмотрела на мужа.

   — Не думаю. Я ведь не лгунья по натуре, — нежно пролепетала она.

   Иэн сжал кулаки, но огромным усилием воли овладел собой.

   — Элинор, — сказал он мягко, — ты думаешь, что двух марок достаточно, чтобы надолго заставить того человека молчать? Не попросит ли он еще немного, потом — еще?

   — Какого человека?

   Иэн сделал шаг вперед, явно начиная терять контроль над собой.

   — Ты можешь лгать, кому хочешь, но только не мне. Не мне!

   — Клянусь душой Саймона, — ответила Элинор, — я не сказала ни слова лжи тебе в этой комнате ни теперь, ни когда-либо ранее. То, что происходит в этой комнате, это касается только твоего и моего сердца, и у меня и в мыслях нет лгать.

   Это остудило Иэна, как холодный душ. Если Элинор поклялась душой Саймона, значит, говорит правду. Она могла бы рискнуть проклятием собственной души, но только не Саймона. Его кулаки разжались.

   — Дай мне разобраться, — сказал он уже более рассудительно. — Твои люди схватили гонца и удерживали его в плену? — Элинор утвердительно кивнула. — Как же это могло получиться, если ты не подкупила его, что он так удачно оказался в зале сразу после присяги, чтобы происшедшее с ним узнали все?

   — По милости Бога или дьявола, — мрачно ответила Элинор. — Но, клянусь, чго это не моя заслуга. Я приказала моим людям отпустить его в тот день, и это все, что я сделала, и ничего другого я не устраивала. Да и как я могла? Должна признаться, что если бы я могла устроить подобное, я бы с удовольствием это сделала, но сие казалось невозможным. Откуда я могла знать, где будут работать дровосеки? Откуда я могла знать, не отобьется ли где-нибудь овечка, чтобы привести туда все стадо? Без такого знания я не осмеливалась указать егерям точное место, где освободить пленника. И потом его пришлось оставить связанным, чтобы он не мог проследить за теми, кто поймал его. Как я могла знать, сколько времени понадобится ему, чтобы освободиться? Или сколь долго он будет искать дорогу сюда? Я приказала им оставить его поближе к краю леса, но это могло быть и не слишком близко. Он мог пойти в другую сторону и вообще заблудиться.

   — Кто знает об этом деле?

   Элинор задумалась, затем твердо помотала головой:

   — Они мои. Они не предадут меня. Они никогда не выдали бы меня, что бы я ни приказала им сделать.

   — Ты думаешь, я выдам их? — Иэн вновь повысил голос.

   — Нет, конечно, — уверила его Элинор. — Ты просто смутишь их. В твоем желании защитить меня от меня самой ты либо запретишь им делать подобные вещи, либо прикажешь приходить к тебе за подтверждением приказов, отданных мною, либо попытаешься объяснить опасность для меня такой их послушности в подобных делах. В другом месте или с другой женщиной это могло бы сойти, но я — леди Роуз-линд, и эти люди подчиняются моему легчайшему дыханию вот уже почти двадцать лет — причем независимо от того, кто мой муж!

   — Теперь выслушай меня, Элинор! Она поднялась и, подойдя к нему, ласково обняла за плечи.

   — Нет, Иэн. Это ты выслушай меня. Я сделала это не для того, чтобы уязвить твою гордость или ослепить твои глаза своим могуществом. Я доверяю тебе. Я знаю, что ты никогда ни по какой причине не причинил бы мне зла. Но подумай. Это, конечно, неестественно для мужчин, даже таких, как мои слуги, подчиняться женщине. Но я не осмеливаюсь нарушить или избавить их от этой привычки к повиновению. Однажды Джоанна станет хозяйкой Роузлинда. Если она выйдет замуж за Джеффри, и он здесь будет жить, и все будет хорошо, ты сможешь сказать, что я зря беспокоилась. Но если она выйдет за другого или Джеффри умрет и какой-нибудь король навяжет ей какого-нибудь мерзавца…

   Вполне может не оказаться под рукой доброго Иэна защитить ее, как ты защитил меня. Даже если ее вассалы будут достаточно верны ей, что они смогут сделать? Дни, когда небольшая группа могла поднять восстание, уже давно миновали. Только простой люд Роузлинда сможет стать ей опорой — егеря с их длинными луками, воры из городских закоулков с их длинными ножами, рыбаки с их быстрыми лодками, которые переворачиваются, и с сетками, которые запутываются. И им нужно знать только, что слово госпожи — закон.

   Эта речь немного утихомирила Иэна. Он не был так уж уверен, что дни, когда группа вассалов могла поднять восстание, миновали. В любом случае было достаточно ужасно представлять ее в лапах Фулка или генри, хотя Иэн знал, какая она сильная и решительная женщина. Мысль же о Джоанне, которую он когда-то качал на руках и которая все еще казалась ему хрупкой и беспомощной, как первый весенний цветок, в сочетании с подобной угрозой была совершенно невыносимой. Он прижал Элинор к себе, и она положила голову ему на грудь. Спустя мгновение, однако, она выпрямилась. Было бы весьма неразумно позволять Иэну продолжать раздумывать над их разговором, иначе его опять начнут грызть сомнения. Надо как-то отвлечь его внимание.

   — Иэн, ты не разговаривал с сэром Питером из Клиро-Хилла? Он последние дни избегал меня, как мне показалось. Хотя я не могу быть уверена, потому что… — Она нежно укусила мочку уха Иэна. — Потому что была занята другими делами и сегодня после присяги я очень хотела поговорить с ним, но леди Эла едва не вывела меня из терпения. Я никак не пойму, как это Солсбери до сих пор не прибил ее? Сначала она не могла ехать, потому что слишком устала, а после обеда уже было слишком поздно, чтобы отправляться в поездку. Потом ей вдруг приспичило ехать, потому что все уже упаковано, и ей придется перебирать слишком много вещей, чтобы вытащить одежду, которая понадобится ей, раз она задерживается. Потом она опять не едет, потому что ее вдруг начала беспокоить одышка. Потом…

   — Довольно, — рассмеялся Иэн. — Возможно, для тебя она была тяжелым испытанием, но Солсбери очень ценит ее и нежно любит. Он всегда хорошо о ней говорит, хотя и признает ее слабости.

   — Теперь я понимаю, как он может любить короля. У него мозги не в порядке. Но что все-таки с сэром Питером?

   — От меня он уклониться не смог, — неторопливо произнес Иэн, направляя поступь Элинор к кровати. — Но практически ничего нового я не узнал, кроме того, о чем мы догадались. Что-то очень и очень беспокоит сэра Питера. Возможно, это связано с тем, что какая-то каша завязывается в Уэльсе. Если Пемброк уедет в Ирландию, сильная рука перестанет сдерживать крышку этого кипящего котла. Вполне возможно, что не только злоба заставляет короля отказывать Пемброку в его желании отправиться в Ирландию. Даже несмотря на то, что у него отобрали все полномочия, само его присутствие заставляет людей дважды подумать, прежде чем устраивать беспорядки.

   — Сэр Питер слышал об этом плане?

   — Во всяком случае, не от меня, не от Солсбери и не от Пемброка. Но язык Оксфорда вполне способен развязаться, как только окунется в вино. К тому же Ллевелин мог рассказать ему, преследуя какие-то свои цели.

   — Но лорд Ллевелин очень любит нас, и ты не можешь сказать, что он несдержан на язык.

   — Разумеется, но при условии, что у него нет какой-то цели. Залезай в постель, Элинор, — холодно. Элинор тряхнула головой.

   — Иэн, я хочу дослушать до конца эту историю сэра Питера, лорда Ллевелина и Уэльса. А если мы ляжем в постель, нам будет не до разговоров.

   Он рассмеялся, силком затащил ее в кровать и лег рядом с ней.

   — Я не пытаюсь отвлечь твое внимание. Эта история — если это правда, а не плод моего воображения, — рассказывается довольно быстро. Ллевелин мог подумать, что мне не будет никакого вреда, если один из твоих кастелянов попытается немного потрясти твои владения, когда Пемброк уедет. Я не знаю, действительно ли сэр Питер такой дурак, если думает, что я не найду на него управу — с помощью Пемброка или без нее, — но нет никаких сомнений, что Ллевелин надеется, что сэр Питер обратится к лорду Гвенвинвину, предложив принести ему присягу и стать его человеком, выйдя из моего подчинения. Это даст Ллевелину повод прийти мне на помощь и тем самым бросить вызов Гвенвинвину, чего он, собственно, и добивается.

   — А лорд Ллевелин не думает, как я отнесусь к тому, что мой кастелян бросит вызов мне? — спросила Элинор, повышая голос.

   — Ладно, ладно, не кипятись. Вся прелесть этой идеи в том, что ты получишь свои земли назад и избавишься от кастеляна с очень сомнительной репутацией. А Ллевелин окажет мне честь и помощь в избавлении от этого кастеляна. И…

   — И нам с тобой придется пойти войной на Гвенвинвина по моей собственной земле, где будут гибнуть мои люди, уничтожаться урожаи и стада скота, и я потеряю большую часть доходов именно в то время, когда король планирует повысить налоги и, вероятно, наложит на меня штраф за то, что я вышла замуж за тебя. Надеюсь, ты поблагодарил Ллевелина за подобную великолепную мысль?

   Иэн был несколько ошеломлен меркантильными подсчетами Элинор в таком серьезном политическом предприятии.

   — Я сказал, что все это лишь мои догадки. Я не знаю, связан ли вообще Ллевелин со странным поведением сэра Питера. И в любом случае война будет вестись не на земле Клиро-Хилла или, по крайней мере, не дольше, чем понадобится наказать сэра Питера, которого придется изгнать так или иначе, если он предатель. Ллевелина интересует Повис, а не твои земли.

   — Совершенно верно, — ехидно ответила Элинор, — а меня интересует моя собственность, а не амбиции Ллевелина. Я предпочла бы, чтобы он поискал повод столкнуться с лордом Гвенвинвином где-нибудь подальше от моих земель. А если сэр Питер действительно не верен нам, то было бы лучше найти способ, чтобы он не вернулся в Клиро-Хилл, нежели изгонять его оттуда силой.

   — Подожди, Элинор, — запротестовал Иэн. — Он дал присягу и преподнес знак верности — все, как положено. Ты не можешь предпринять что бы то ни было против него после того, как приняла дар и поцеловала его, иначе все остальные твои люди возмутятся. И я еще раз говорю, что это все, возможно, плод моей фантазии. Мы строим мощную башню из сырого песка на одном только основании, что у него было странное выражение лица и он избегал разговора с нами. Возможно, для этого есть совершенно невинные причины, или мне вообще все привиделось.

   — Я не думаю, что тебе показалось, потому что я прочла на его лице то же самое. И я прекрасно знаю, что не могу теперь действовать против него в открытую. — Внезапно на середине этой мысли она рассмеялась и приникла губами к плечу Иэна. — Если бы я не думала о другом, я бы раньше разглядела его недовольство — если речь идет действительно о недовольстве, а не о чем-то хуже. Я бы просто не приняла его присягу — но мои мысли витали в других сферах.

   — Не я ли виновник этого?

   — Именно ты. Если бы ты был ненавистен или безразличен мне, неужели я не сумела бы выбросить тебя из головы? Ведь сэр Питер пытался заговорить со мной — дважды, но я все отмахивалась от него и потом не могла вспомнить, что он говорил.

   Вместо того чтобы винить жену в легкомыслии, Иэн страстно поцеловал ее, и предсказание Элинор сбылось. Разговор прервался. Иэн больше не думал о сэре Питере в тот вечер. Ему слишком нравилась новая для него роль мужа, чтобы покинуть Элинор ради дел другого человека. Однако зловещие слова жены, что она «не может теперь действовать в открытую», остались в его памяти, захороненные под слоем удовольствий, и всплыли на поверхность на следующее утро.

   Элинор встала с постели почти сразу после их предрассветного сеанса любовной игры. Иэн, ожидавший, что она вышла по нужде и скоро вернется, снова уснул. Некоторое время он проспал как убитый, но, когда изнеможение, вызванное усердным выполнением супружеского долга, прошло, сознание начало возвращаться к нему. Чтобы восстановить силы, ему не требовалось много времени. Он был крепким мужчиной, привыкшим к тяжелым испытаниям, и, в любом случае, он и так достаточно много отдыхал за последние недели.

   Голос Элинор, негромкий, но чистый, разбудил его окончательно. Первой реакцией было какое-то сильное беспокойство, которое чуть не вышвырнуло его из кровати. Второй женский голос погасил этот порыв. Иэн остался лежать, пытаясь разогнать остатки сна и понять, что же его так обеспокоило. Мысли его несколько прояснились, когда он услышал, как Элинор приказала служанке никого не убивать.

   Эта идея, вроде бы совершенно естественная, вновь вызвала в Иэне прежнее чувство беспокойства, но уже вполне осознанное. Иэн не знал, как долго он спал. Эта ведьма, на которой он женился, вполне уже могла за это время приказать убить и десять, и сто человек.

   — Элинор!

   В одну секунду она уже была возле кровати, задергивая занавески. Она была одета в нежно-зеленый халат, глубокий вырез которого интригующе открывал красивую белую шею. Выражение лица было таким сладким и податливым, о каком любой мужчина мог только мечтать; голос, когда она спросила, чем может служить своему господину, был таким нежным и музыкальным, словно ему никогда и не приходилось выкрикивать бранные слова и хлестать ими, как кнутом. Все, чего Иэну хотелось, — так это притянуть ее к груди и приласкать, как котенка. Однако он нашел в себе силы противостоять этому искушению.

   — Отошли служанку, — сказал он.

   Элинор приподняла брови, но не стала возражать. Она отослала Гертруду и вернулась. Лицо ее оставалось все таким же сладким, губы улыбались, но в глазах читалась настороженность.

   — А теперь я хочу, чтобы ты вспомнила, в чем поклялась мне здесь вчера вечером, — что в этой комнате никогда не будет места лжи. И потом расскажи, что ты сделала против сэра Питера.

   — Сделала? Против самого сэра Питера? Ничего.

   — Элинор…

   — Если ты не веришь моему ответу, то стоило ли спрашивать?

   Глаза Элинор стали темными, как грозовая туча, а в голосе, все еще мягком и выразительном, послышался звон стали.

   — Я готов поверить, что ты лично не набросилась на сэра Питера с мечом или ножом. Я хочу знать, какие приказы ты отдала в отношении его.

   — В отношении его? Никаких.

   Испытав некоторое облегчение, когда главные его страхи рассеялись, Иэн усмехнулся. Состязаться с Элинор было даже забавно. Он понимал, что она не захочет разозлить его, отказываясь отвечать, и был уверен, что сдержит свое слово и не опустится до пошлой лжи. В этой комнате она поклялась говорить буквальную правду. Вся штука была в том, чтобы распознать, когда правда мало чем отличается от лжи, задавать такие вопросы, которые не заставили бы ее упрямо замолчать и на которые в то же время можно было получить достаточно вразумительные ответы, чтобы их сопоставление придало всему какой-то смысл.

   — Позволено ли будет сэру Питеру оставить этот дом с миром и вернуться в Клиро-Хилл в полном здравии, в полном разуме и со всеми конечностями?

   Элинор недоуменно посмотрела на него и затем расхохоталась.

   — Тебе пошло бы на пользу, если бы я заставила тебя потратить полдня на то, чтобы вытянуть из меня по кусочкам то, что ты хочешь узнать. Почему ты не спросишь напрямик? Я сказала тебе истинную правду.

   — Я не сомневаюсь. Настолько истинную, что, если то, что случится с сэром Питером, не уклонится и на толщину волоса от того, что ты сказала, я не смогу назвать тебя лгуньей. А спрашивать напрямую… — Неожиданно лицо Иэна потускнело, и глаза уставились в пространство. — Что я могу сделать, если ты отказываешься отвечать? Не пойми меня превратно, Элинор. Я не за тебя боюсь, а за себя. Я знаю, что бывает, когда мужчины используют свою силу против женщины.

   Проникшись сочувствием, Элинор чуть было не уверила своего мужа, что ничего не утаила от него. Но здравый смысл остановил ее, и она лишь сказала:

   — Мне нечего скрывать насчет сэра Питера. Он хорошо и верно служил мне в прошлом. Его вид был несколько странным, но это может объясняться разными причинами. Кроме того, когда я задумалась над тем, что ты сказал мне, я нашла твои слова справедливыми. Помимо этого, у него жена и дети, — ее глаза снова потемнели, — которых, как ты, наверное, заметил, он не привез с собой.

   — Это ни о чем не говорит. Дорога длинная, и он мог бояться оставить замок без присмотра или опасаться плохой погоды и разбойников по пути. В наши дни самое безопасное место для женщины, если у ее мужа нет большой свиты, — это ее собственный замок.

   — Да, это правда. Поэтому, размышляя в дороге над этими вопросами, сэр Питер отправится с миром и вернется домой живым и здоровым. А если не вернется, то это будет не по моей вине и даже не по моему желанию.

   Глаза Иэна повеселели.

   — Элинор, мне так трудно поверить, что ты вообще ничего не предприняла.

   — А я не прошу, чтобы ты верил в это. Я послала гонцов — которые наверняка опередят сэра Питера — в гарнизон замка, чтобы информировать людей о моем браке и о том факте, что мой муж, лорд Иэн де Випон, обладает всеми полномочиями, и, следовательно, его приказы превалируют над приказами любого другого человека. Я напомнила им также, что мой брак ничего не меняет, что они в первую очередь должны быть преданы мне и что, если лорд Иэн захочет войти в мой замок, а его не впустят с одобрения сэра Питера или без оного, моя месть падет на них. И это будет жестокая месть. — Элинор помолчала, изучая лицо Иэна. — Ну что, не так?

   — Ты настраиваешь людей сэра Питера против него…

   — Они не его люди! — вспыхнула Элинор, вытаращив глаза и оскалив зубы. — Они мои, мои!

   — Элинор!

   Она перевела дух.

   — Они мои, — сказала она уже спокойнее. — Каждый год, за исключением того времени, когда я была на Святой Земле, и того года, когда заболел Саймон, я сама ездила туда, чтобы расплатиться с ними и выдать им одежду и обувь. Я сама следила, а вовсе не сэр Питер, чтобы их броня была крепка и еды хватало на всех. Я выслушивала жалобы каждого. Я принимала от них присягу — присягу мне!

   — Я не оспариваю твоего права, — медленно произнес Иэн, — но действовать за спиной сэра Питера…

   — Что делать? — выпалила Элинор. — Разве я приказала моим людям не подчиняться разумным приказам сэра Питера? Если он будет верен мне, они будут верны ему.

   — Правильно, — вздохнул Иэн. — Однако я хотел бы, чтобы в этом не было необходимости. Я желал бы, чтобы люди крепче держались за клятву, которую они принесли.

   — Я тоже, — едко ответила Элинор. — Это сэкономило бы мне кучу времени, сил и денег.

   Лицо ее смягчилось. Иэн не был так многоопытен, как Саймон. Он все еще видел людей такими, какими они должны быть, а не какие они есть. Будет лучше для него, если он перестанет думать о сэре Питере и его делах, но как отвлечь его? Она же не может и его отправить на охоту.

   — Иэн, — сказала Элинор, — мы вчера забыли об одном очень важном деле. Мы должны сообщить о нашем браке королю. Или ты думаешь, нам следует подождать, пока он сам услышит об этом?

   — Нет, мы должны сообщить незамедлительно. И я не забыл об этом. Просто, не переговорив с тобой насчет твоих игр с гонцом, я не знал, как именно должен действовать.

   — Ты хочешь написать ему? Или лучше я напишу, раз его послание было адресовано мне?

   — Думаю, мы напишем вместе. Элинор хихикнула.

   — Ох, как хорошо. Я уже начала писать и рада, что мой труд не пропадет даром.

   Иэн зарыл лицо в ладони и застонал. Элинор засмеялась громче и сказала, что принесет письмо, пока он сходит до ветру. Вернувшись, она обнаружила Иэна сидящим на стуле со страдальческим выражением на лице.

   — Послушай, — сказала она с нежными нотками про-сительности. — Если тебе что-то не понравится, я поменяю. Я решила разойтись с ним миром, поэтому начала со слов «От Элинор, леди Роузлинд». Я ведь могу по-прежнему называть себя так, неглядя на то, что я теперь Элинор де Випон, а не Элинор Лемань. Правильно?

   Это была действительно хорошая идея. Иэн кивнул.

   — Потом я пишу: «Дорогой мой владыка и король, я прошу прощения, что с таким опозданием отвечаю на Ваше доброе письмо, но это не связано с небрежностью ни с моей стороны, ни со стороны Вашего гонца. Как Вы предвидели и писали мне, большие проблемы пали на мою голову в связи с долгой болезнью моего ныне покойного господина и мужа. Мои земли заполонили банды преступников, грабивших моих людей и торговцев из города. Эти негодяи, потеряв последнее чувство порядочности и уважения, захватили в плен Вашего гонца и потребовали выкуп за него. Как только до меня дошло это известие, я выкупила свободу Вашего посланника, но к тому времени уже оказалось поздно принять Ваше в высшей степени тактичное и разумное предложение».

   — Да полно, Элинор, — запротестовал потрясенный Иэн, но не смог не улыбнуться. — Неужели ты думаешь, он проглотит все это?

   — Если ты так не думаешь, можешь исправить по-своему, но почему бы нет? Разве любая, даже самая грубая лесть, не по вкусу королю? А что касается слов «тактичное и разумное» — мужчина, которого он предлагал мне когда-то, был очень приличным человеком. Я ни разу не была при дворе, когда Джон стал королем. Откуда мне знать, что люди, которых он мне предлагает на этот раз, недостойны даже быть съеденными червями?

   — Гм-м. — Иэн больше не смеялся и не пугался. Элинор говорила действительно разумные вещи. — Разве я не сказал бы тебе, какие они чудовища?

   — А зачем тебе говорить? Или кому-то другому, раз я теперь в полной безопасности от них? Какую это могло бы иметь цель, кроме того, чтобы настроить меня против короля? Если ты не собираешься организовывать восстание, а присутствие Солсбери здесь должно убедить даже Джона, что у тебя нет таких мыслей, ты, наоборот, должен стремиться к тому, чтобы я относилась к королю со всей теплотой. Это письмо, надеюсь, и продемонстрирует, как ты преуспел в подобных наущениях.

   — Как мог я преуспеть, если учесть, что произошло между тобой и королем?

   — С моей стороны, почему бы нет? Он не причинил мне никакого вреда и Саймону тоже, несмотря на все свои угрозы. Так почему бы мне не думать, что он простил мой проступок? И ты знаешь, Иэн, — засмеялась Элинор, — редкая женщина ненавидит мужчину за то, что он считает ее красивой и делает ей нескромное предложение. Сопротивление не свидетельствует о ненависти.

   — Однако ты ненавидишь короля.

   — Во всяком случае, не за то, что он покушался на мою девственность. Кроме того, я не уверена, что слово «ненависть» здесь подходит. Я боюсь короля Джона — не столько за себя, но… но он сожрал бы весь мир, если б смог, и в то же время ненавидит этот мир и всех, кто живет в нем.

   — Он не такой плохой, как ты думаешь. По крайней мере в нем есть и любовь. Но продолжай со своим письмом.

   Поскольку Элинор сама не могла описать свои чувства по отношению к королю, она продолжила чтение.

   — «Не подозревая, что среди Ваших побед и той тяжелой работы, которая выпала на Вас, милорд. Вы все-таки найдете время вспомнить и о моих малозначительных трудностях, я приняла предложение о браке от одного из Ваших преданнейших слуг. Иэн, лорд де Випон, и я обручились в октябрьские иды и поженились в первый день декабря. Церемонию проводил Питер де Рош, епископ Винчестерский, в присутствии Вильяма, епископа Лондонского, и Юстаса, епископа Эли. Я надеюсь. Вы простите это нечаянное неповиновение, и, надеюсь также, что Вы не заподозрите меня в умышленном неуважении к Вашей воле. В самом деле, милорд, зная, как высоко Вы цените лорда Иэна, я полагаю, что этот союз станет для Вас приятной новостью. Позвольте мне, милорд, нижайше просить Вашего признания моих добрых намерений подписаться Вашей преданной и верной слугой и вассалом. Элинор». И так далее и тому подобное. Ну что скажешь?

   — Мне не очень нравится это твое «нижайше просить», — поморщился Иэн. — Мы ведь не сделали ничего плохого. Я даже заплатил королю за право жениться, на ком захочу.

   — Если хочешь, измени, — предложила Элинор, — но из женщины такие слова выходят легче, чем из мужчины. Я готова «нижайше просить», если это выкупит мое спокойствие.

   Иэн нахмурился и встал со стула. Элинор принялась помогать ему одеваться. Она, конечно, права, и все-таки ему казалось оскорбительным то, что ей приходится унижаться перед таким человеком, как Джон. Одевшись, он вышел из комнаты, чтобы заняться гостями, пока Элинор будет одеваться. Элинор проследила за ним. Он все еще прихрамывал, но уже гораздо меньше — к счастью, травма колена не осталась увечьем. Затем она взяла со столика свиток пергамента, который отложила, пока одевала мужа. Если бы она могла хоть чуть-чуть надеяться, что этот брак не окажется для него увечьем на всю жизнь, на сердце у нее было бы гораздо легче.

15.

   В привычке слуг Элинор было исполнять приказы своей хозяйки так быстро, насколько это вообще в человеческих силах. Хотя она не слыла столь сумасбродной, чтобы наказывать человека за плохую погоду, стало бы неосмотрительно со стороны гонца сидеть на берегу реки и ждать, пока вода спадет. Поэтому верный слуга, который вез ее и Иэна письма, застал короля Джона еще в Ла-Рошели, где тот делал последние приготовления перед возвращением в Англию.

   Гонец вздохнул с облегчением, узнав, что ему не придется догонять короля, поскольку Джон, если не погружен в свою летаргию, перемещается с места на место почти так же быстро, как это когда-то делала его мать. К тому же задача гонца на этом практически завершалась. На его счастье, в Ла-Рошели в полной мере соблюдался придворный этикет, который запрещал такому незначительному слуге приближаться к королю, кроме как в случае крайней срочности. Посланцу Элинор нужно было только увидеться с придворным, которого описал Иэн, и вручить ему письма.

   Иэн немало повеселился, решая, кому именно вручить письма. Он не любил столь многих фаворитов короля, что перед ним был богатый выбор, на кого падет честь доставить королю печальное известие. Первой мыслью было предоставить Фулку или Генри стать вестниками собственной отставки, но Иэну с неохотой пришлось отказаться от нее.

   Эти благородные господа вполне способны были вскрыть печать горячим ножом и, узнав о содержании, убить гонца и уничтожить письма, повернув дело так, что Элинор отказалась отвечать на приказ короля, и тем самым представив ее брак актом неповиновения. «Не то чтобы большинство других придворных были выше того, чтобы вскрыть письмо, — угрюмо пояснил Иэн Элинор. — Просто никто другой не захочет пойти на такой риск, раз письма не касаются лично его».

   Поразмыслив над этим делом более тщательно, Иэн весело рассмеялся и приказал слуге Элинор возложить это бремя на Хью Невилльского.

   — От кого? — переспросил этот джентльмен подозрительно, не протянув руку за предложенным пакетом, а кивком головы приказав взять письма своему слуге.

   — От Элинор, леди Роузлинд, — повторил гонец, низко поклонившись, — и от сэра Иэна, лорда де Випона.

   Его акцент был отвратителен, одежда забрызгана грязью и промокла от пота, а вонял он, хоть нос затыкай. Он знал, что его вид оскорбляет великого лорда, но данные ему инструкции были предельно ясны, и он должен подчиняться.

   Невилль нахмурился, повертев пакет в руках и взглянув на печать. Он был не из тех людей, кто оказывает услугу даже другу, если это не выгодно ему самому, и он, конечно, не согласился бы передать королю что-то такое, что могло бы вызвать его гнев. Не потому, что Джон в то время пребывал в плохом настроении. Наоборот, король казался необычно весел, словно ожидал какое-то приятное событие, а ожидать было что — королева была беременна. Невилль, однако, знал короля достаточно хорошо, чтобы не клюнуть на лжедоброту. Когда Джон входил в свою активную стадию, перемены настроения можно было ожидать в любой момент.

   Иэн де Випон был знаком Невиллю. Ему не нравился этот человек, но король вроде бы к нему благоволил. Печать, однако, произвела даже меньше впечатления, нежели имя леди. Он помнил какой-то разговор о том, что леди Элинор недавно овдовела. Лицо Невилля прояснилось. Без сомнения, леди хотелось бы выйти замуж снова. Это означало бы для короля жирный куш, если выберет мужа она сама, или он сможет вознаградить какого-нибудь верного придворного, отдав ее ему.

   Фулк? Хью Невилль на мгновение с сомнением опустил глаза на пакет. Бедная женщина. Может быть… Нет. Это не его дело. Его дело — чтобы королю было приятно. Он покосился на гонца. Даже если последует ответ, не стоит использовать этого оборванца. Указания короля должны доставляться более достойными посланцами.

   — Ответа не будет, — отрывисто произнес Невилль. — Убирайся!

   Не утруждая себя анализировать реакцию простолюдина, Невилль упустил явное выражение облегчения на его лице. Его госпожа приказала не ждать ответа, а, отдав пакет, немедленно возвращаться в Роузлинд за дальнейшими распоряжениями, и он не знал, что с ним будет, если лорд, которому он отдаст письма, прикажет ему остаться. Оказавшись между жерновами ярости лорда, если он не подчинится ему, и гневом хозяйки, если ослушается ее, он пострадал бы в любом случае. Теперь, похоже, он свободен. Он снова низко поклонился и с благодарностями попятился из комнаты. Его ждала лошадь, а в гавани стояло судно, собиравшееся отплыть в Англию с вечерним отливом. Он должен успеть на него.

   Невилль помахал рукой, словно разгоняя запах, оставшийся после гонца. «Глупая женщина, — думал он, — она вполне заслуживает Фулка. Почему она не приказала этому холопу помыться, прежде чем появляться перед приличными людьми? Вся комната провоняла». Он неспешно поднялся.

   В общем-то, сейчас, как никогда, удачное время, чтобы вручать королю письма. А когда он вернется, запах уже выветрится.

   Бодрым шагом направляясь в покои короля, Невилль с удовольствием представлял себе, как загорятся глаза Джона при упоминании имени леди Элинор. Джон был несколько удивлен, когда не получил ответа на свое письмо. Он почти рассчитывал на длинные скучные мольбы со стороны Элинор отказаться или хотя бы отсрочить исполнение приговора о замужестве в связи с ее недавним вдовством. Однако ее отговорки не очень волновали короля. Молчание или открытый отказ удовлетворили бы его в не меньшей степени. Это послужило бы прекрасным поводом взять Роузлинд силой с помощью войска, с которым он вернется из Франции.

   Он мог бы объявить ее мятежницей и захватить владения целиком, без необходимости делиться с кем-то еще. Джон пожал плечами, срывая печать. Задержка, возможно, была вызвана тем, что леди собирала сведения о двух предложенных ей королем кандидатах в мужья.

   Первое настоящее сомнение посетило Джона, когда он осознал тяжесть пакета. Это было не просто письмо. Неужели эта сука оказалась умнее, чем он думал? Неужели она нашла какие-то юридические аргументы, основанные на обычаях или прецедентах, которыми надеялась защитить себя от его права выбрать ей мужа? Глаза его ухватили первые строки верхнего свитка, на котором было нанесено имя леди, и он на мгновение почувствовал вкус победы. Глупая шлюха, неужели она думает, что если она изобразит почтение к нему и поведает ему о своих несчастьях, то он забудет о том, что произошло между ними? Минутное удовлетворение сделало его шок и ярость, порожденные объявлением Элинор о своем замужестве, тем более страшными.

   — Сука! — заорал Джон, швыряя пакет на стол, так что бумаги ворохом высыпались из него. — Стерва! Грязная, вонючая шлюха! Пожирающая дерьмо свинья!

   Он обвел комнату сверкающими злобой глазами, но подходящей жертвы сорвать злость не обнаружил. Слуги были отосланы подождать снаружи, когда Невилль попросил аудиенции. Сам Невилль выскользнул за дверь при первых же признаках потемнения цвета лица короля. На случай, если сомнения, которые он прочел на лбу Джона, прояснятся, он стоял у самого порога, ожидая возможности войти снова.

   Крик ярости, однако, дал понять ему, что лучше удалиться на безопасное расстояние. Пока он спешил в свои апартаменты, в голове его проснулись подозрения. Если бы гонец был ухожен и хорошо одет, ему велели бы остаться или вручить пакет королю лично. Неужели этот вонючий оборванец был ловушкой? Где он сейчас? Невилль отправил слуг обыскать замок и провести следствие насчет местонахождения гонца леди Элинор. Найдут они его или нет, неважно. Это было необходимым оправданием того, почему он покинул короля.

   Не найдя ничего, что могло бы возопить от удара, Джон обратил свой взор на то, что можно раскрошить. На столе перед ним не было подобных предметов. Все, что на нем лежало в этот момент, были свитки пергамента. Он снова схватил письмо от Элинор, но не бросил в огонь. Его ярость и разочарование оказались столь сильными, что он застыл с документом в руке, прижавшись всем телом к столу. Давление на чувствительное место живо напомнило ему всю ту боль и позор, которые он испытал от автора письма, зажатого в его руке.

   Воспоминание не вызвало нового приступа ярости. Оно было столь ярким, что Джон словно испытал заново тот припадок, что случился с ним четырнадцать лет назад. Грудь его отяжелела, ноги задрожали. Он плюхнулся назад на стул, с которого только что вскочил, слепо и не моргая уставившись на пергамент в своей руке.

   — Сладкоречивая сука, — пробормотал он и затем внимательно перечитал письмо. Почтительный тон все же немного успокоил его, и он принялся размышлять. — Три епископа, — были его следующие слова. — Это может оказаться очень полезным. Как только Джон Грей станет архиепископом Кентерберийским, их легко будет поставить на колени.

   Впрочем, это было не так важно. Джон не собирался аннулировать брак Элинор таким мирным способом. Он отложил письмо Элинор и взялся за письмо Иэна. Лицо его вновь потемнело. Здесь почтительностью и не пахло. Джон живо представил себе этого человека, рослого красавца с гордо поднятой головой, с высокомерием, иногда вспыхивавшим на его тонком лице, изгибающим красивые губы в непривычную для короля презрительную усмешку.

   Нет, разрыв брака де Випона нельзя провести тихонько. Джон начал обдумывать возможные способы уничтожения Иэна, и спокойствие вернулось к нему. Затем он взял в руки брачный договор и почувствовал себя еще лучше. Он вполне может востребовать десятую часть собственности Элинор в качестве штрафа, и никто его не посчитает грабителем. Вместе с тринадцатой долей, которую он возьмет в виде налога, она будет достаточно ощипана, чтобы начать в свою очередь обдирать своих вассалов.

   Это будет первый шаг. Как только де Випон умрет, ей снова будет предложен выбор мужа, и король возьмет еще десятую часть. Джон облизнул губы. Получается почти три десятых. Очень неплохо.

   Его лоб снова нахмурился, но уже от мыслей, а не от гнева. Почему он должен довольствоваться тремя десятыми? Только чтобы доставить удовольствие Фулку или Генри? Чихать на них! Он мог получить теперь все, если только сумеет так выставить поступок Иэна, чтобы он выглядел изменником. Внезапно глаза Джона разгорелись, и он улыбнулся. Что могло быть лучше? Что могло быть естественнее? Ну конечно. Он пересечет пролив Ла-Рошели в Портсмут, а затем посуху доберется до Роузлинда.

   Он окажет леди Элинор и лорду Иэну большую честь, прибыв в их дом в качестве гостя в знак прощения — а они предательски атакуют его, так что ему придется взять Роуз-линд силой. Де Випон, разумеется, погибнет в бою, возможно, в самый момент покушения на жизнь короля. Элинор будет взята в плен, и король позабавится с ней. Джон снова облизнулся, но рот его был такой влажный, что слюни повисли на уголках губ.

   Была еще и дочка. Очень подходяще. Сыну придется умереть, но дочерью можно было бы воспользоваться с большой выгодой. Джон опустил взгляд на лежавшие на столе бумаги и почти нежно улыбнулся им. Как ни крути, эта вонючая свинья очень помогла ему своим замужеством. Оно дает Джону удобную возможность избавиться от де Випона, который привлекал к себе слишком много внимания брата Солсбери, и предоставит в его распоряжение два великолепных владения. Земли де Випона к тому же располагались на севере, так что и они сгодятся.

   Хорошее настроение, которое зажгли в короле эти замыслы, еще улучшилось, когда он поставил в известность о случившемся своих «дорогих друзей» — Фулка и Генри. Его не только повеселила их ярость, когда они узнали, что богатый улов, который каждый из них уже считал своим, уплыл, но он получил еще и дополнительное удовольствие, заложив фундамент, благодаря которому они сами будут постоянно отодвигать этот обещанный улов от своих рук.

   И Фулк, и Генри ненавидели Иэна просто за то, что он существует. Они ненавидели его еще и потому, что в отличие от многих других, которые презирали их с самого начала, Иэн держался с ними поначалу дружелюбно. Он совершенно спокойно игнорировал их неизвестное и, возможно, достойное презрения происхождение. В конце концов, Саймон тоже вырос из ничего и стал прекрасным человеком, в то время как высокородному отцу Иэна похвастаться было нечем. Почему же и эти люди не могут быть достойны дружбы, независимо от их предков? Отвращение к ним зрело в нем постепенно, и Иэн не брал на себя труд скрывать собственную ненависть, а это больше выводило из себя Фулка и Генри, чем смесь страха и клеветы, которые на них обрушивали остальные лорды.

   Джону было нетрудно сыграть на этих чувствах. Хотя тщеславие, злоба и жадность часто ослепляли короля и затмевали его разум и он часто совершал необдуманные проступки, никто не назвал бы его глупцом. Когда он утешил своих придворных, они уже были готовы на все — но Джон строго запретил убийство. Что бы ни случилось с Иэном, предупредил он их, это должно иметь вид естественной смерти или честного поединка на разумных основаниях. В противном случае, пригрозил он, ему придется, как это ни прискорбно, отдать на заклание виновников смерти де Випона, чтобы утихомирить баронов. Иэн был известен как верный вассал и играл заметную роль в одержанных во Франции победах. Король не сможет игнорировать его убийство или позволить убийце уйти от ответственности.

   К несчастью, безоблачное настроение короля продлилось не дольше его прибытия в Портсмут двенадцатого декабря. Первый удар был нанесен, когда гонец, которого он отправил в Роузлинд предупредить о своем приезде, вернулся со словами, что его там не ждут.

   — Что? — взвизгнул Джон, весьма, впрочем, довольный. — Может быть, лорд Иэн и его супруга пренебрегают мною? Они отшвырнули мою милость, мое желание оказать им честь обратно мне в зубы? Да как…

   — Нет, милорд, нет! — закричал гонец, побледнев и попятившись. — Их там нет. Там нет никого, кроме нескольких воинов и крепостных, и провизии почти нет. Ни о каком оскорблении речь не идет!

   Это было последнее, что хотел бы услышать Джон, однако он сдержал гнев при мысли, что мог бы взять замок Роузлинд без потерь и проблем, но и эта радостная мысль не задержалась в нем надолго. Сопровождавшие его дворяне никогда не согласились бы на такой акт агрессии против верного вассала — это вызвало бы еще большие неприятности, чем прямое убийство Иэна. К счастью для гонца, его следующие слова умиротворили короля:

   — Они уехали в Айфорд, милорд, осматривать свои владения.

   — В Айфорд? — переспросил Джон, внезапно встревожившись.

   Именно сэр Джайлс из Айфорда когда-то притворился его союзником, а затем предал его, именно он помог Саймо-ну обмануть гарнизон в Кингслере и войти в замок, чтобы вырвать Элинор из рук Джона. Что ж, король не забыл сэра Джайлса, переезд в Айфорд никак не нарушает его планов. Так было даже лучше. Вместе с де Випоном умрет и сэр Джайлс. Ко всему прочему, проделать эту работу в Айфорде будет и безопаснее.

   Королю пришло в голову также, что он мог бы избавиться от большей части вельмож, которые слишком обременяли его свиту. Одни сами попросятся взять отпуск и уехать домой, остальных он мог бы отправить в Винчестер с Изабеллой. Чем меньше Изабелла будет разъезжать в своем состоянии, тем лучше. Это позволит ему нанести визит в Айфорд совершенно свободно, с одними лишь наемниками или с такими свидетелями, в надежности которых он не сомневался.

   Возобновившееся ощущение удовлетворенности продлилось четыре дня. Джону не терпелось побыстрее вкусить этих радостей, но он сдерживал себя. Он не мог ускорить темпа путешествия из опасения, что у Изабеллы мог случиться выкидыш, который после ее долгого бесплодия был бы настоящей трагедией. Не мог он проявлять нетерпение и потому, что боялся намекнуть на свою заинтересованность и пробудить подозрение у свиты.

   Имея перед собой такую счастливую цель, он нашел более приятными, чем ожидал, дни отдыха, которые они провели сначала в Портсмуте, а затем в аббатстве Нетли. Знай он, что произошло через несколько минут после того, как его гонец покинул замок Роузлинд, он не был бы так доволен.

   Седрик прошел через большой зал в самую маленькую и неудобную из стенных комнат. Он знал, что молодой человек, разместившийся там, был в некотором смысле пленником и скрывался от всех, кто навещал замок.

   Сэр Ги, конечно, не имел никакого авторитета, но хозяйка возложила на него какую-то миссию, с которой он справился, к ее удовольствию, и новый хозяин разговаривал с ним весьма дружелюбно. Седрик подозревал, что должен был что-то предпринять в связи с прибытием гонца от короля, он знал, что это важно, но никаких инструкций на этот счет ему не оставили. Его привычкой было получать приказы от благородных господ. Поскольку никого больше не было, он решил обратиться к сэру Ги.

   Ответ, который он получил, вполне соответствовал его собственным мыслям, но он просто не решался сделать то, в чем уже не сомневался, не имея полномочий. В Айфорд поспешно был отправлен гонец, чтобы сообщить лорду Иэну и леди Элинор, что к Роузлинду приближается король с намерением остановиться там.

   Небо над Джоном было безоблачным, пока на дороге между аббатством Нетли и Винчестером он не увидел отряд со знаменем его брата. Солсбери! Вот уж кого он не хотел бы сейчас иметь в своей компании. Джон, конечно, не боялся, что Вильям предаст или обманет его, но Солсбери испытывал достойную сожаления привязанность к Иэну де Випону и, умудренный опытом, умел невероятно хитро успокаивать взбаламученную воду. В присутствии Вильяма было совершенно невозможно вызвать Иэна на искреннее оскорбление королевского достоинства или нападение или даже сфабриковать какую-то искусственную ситуацию.

   — Я полагал, — осторожно произнес Джон, как только Солсбери поцеловал его руку в знак приветствия, — что Эла была на пороге смерти. Что ты здесь делаешь?

   Солсбери рассмеялся и посмотрел на короля несколько удивленно.

   — Ты же знаешь, что она сразу поправляется, как только я вхожу в дом. С тех пор, как я вернулся, она чувствует себя прекрасно. Она даже ездила со мной на свадьбу де Випона.

   — Ты присутствовал на свадьбе?! — с расстановкой спросил Джон.

   — Разумеется. Это было грандиозное мероприятие. Там были Пемброк, Оксфорд, Лестер и даже лорд Ллевелин прикатил из самого Уэльса. Твоя дочь, кажется, весьма счастлива в браке, Джон. Прекрасная пара. Он рожден мастером на интриги, но она очень ловко обуздывает его словом и чарующей улыбкой.

   Джона, однако, это не позабавило.

   — Как ты посмел присутствовать на этой свадьбе?! Тебе, наоборот, следовало предотвратить ее. Ты же знал, что я собирался выдать ее за Фулка или Генри!

   Взгляд Солсбери стал многозначительным.

   — Я слышал, что ты отпустил какую-то шутку на их счет, но не подозревал, что это всерьез. Мы все были пьяные, и последнее, что ты сказал, это то, что было бы лучше всего предоставить леди самой сделать выбор и заплатить налог. Я и не подозревал, что ты имел в виду отдать ее… Она — благородная дама высокого происхождения. А Фулк и Генри… Я знаю, брат, что тебе нужны такие люди из-за ситуации в королевстве, но Фулк или Генри и леди Элинор… Это немыслимо! Даже ее дочь не была бы в безопасности с ними.

   — Какое твое дело! Ты не воспринял меня всерьез, даже когда узнал о том, что было в моем письме? — заорал Джон. — Или эта благородная сука скрыла, что проигнорировала мой приказ?

   — Я знаю, что ты не любил сэра Саймона, — мягко произнес Солсбери, — но не распространяй эту неприязнь и на его жену. Она не отвергла твой приказ. Твое письмо пришло уже после того, как состоялась свадьба, — и первая брачная ночь тоже. Гонец, весь помятый и оборванный, прибыл во время присяги вассалов. Он оказался в плену, Джон. Я допросил его лично. Его почти неделю прятали в каком-то бандитском логове.

   — Моя неприязнь к Леманю не имеет никакого отношения к этому делу! — бушевал Джон. — Ты же не такой идиот, чтобы забыть, где расположен Роузлинд. Мне нужен верный человек в этом замке.

   — Иэн де Випон — преданный вассал. Он откликался на каждый твой призыв в каждом походе. Ты не должен бояться измены с его стороны. Я так убежден в этом, что могу поручиться за него, если хочешь. Если тебе нужно позлиться на кого-то, позлись на меня. Я знал, что де Випон положил глаз на вдову Леманя — даже, фактически, не столько на саму вдову, сколько на ее детей, которых он постоянно в разговорах называл чуть ли не своими.

   Солсбери сам в это уже не верил. Он видел реакцию Иэна на Элинор. Однако так было безопаснее представить дело Джону.

   — Когда ты сказал, что леди должна в скором времени выйти замуж и может выбрать мужа сама, я написал Иэну и предложил ему поторопиться с ухаживаниями.

   Джон на мгновение приобрел такой вид, словно он вот-вот взорвется. Затем он рассмеялся.

   — Много ли мне проку от твоего ручательства? Неужели ты думаешь, я смогу расправиться с тобой, если он окажется предателем? Не говори глупостей! Но я зол, Вильям. На тебя я не сержусь, но ты сделал плохой ход. Поезжай домой и приласкай свою жену, пока я остыну.

   — Ты хочешь сказать, чтобы я не приезжал в Винчестер на Рождество? — спросил Вильям хриплым от обиды голосом.

   — Нет, я, конечно, не это имел в виду. Если хочешь, можешь сопровождать Изабеллу туда. Я зол, но справедлив. Честно говоря, я сам уже уговаривал себя примириться с этим делом. Если бы ты не встретился мне со своими россказнями о большой свадьбе и сборище мятежников, с которыми ты пообщался…

   — Мятежники? Я? Оксфорд? И Лестер никакой не мятежник, хоть он и засел в своих владениях вместо того, чтобы помогать тебе, как ему следовало бы. Он не стал бы помогать и никому другому.

   — А Пемброк? А Ллевелин?

   — Насчет Ллевелина, кто знает? Даже де Випон, который является в некотором роде его кровным братом по клану, не знает, что в любой день может выкинуть этот валлиец. Но пока что ты можешь доверять Джоан. А что касается Пемброка — ты сам знаешь, что тут мы с тобой расходимся во мнении. Пемброк — не мятежник. Он даже заступался за тебя в вопросе о расходах на эту войну.

   — Вильям, — сказал Джон, и его приятный голос сорвался от возбуждения, — заткнись! Если ты замолчишь, я, может быть, сумею заставить себя завершить то, что собирался, — сохранить лицо в этом деле и нанести лорду Иэну и его жене почетный визит. Если ты будешь продолжать спорить со мной, я отправлюсь прямо в Винчестер и…

   — Но, брат, куда же ты едешь, если не в Винчестер?

   — Я направлялся в Айфорд, где, как я узнал, остановились пока лорд Иэн и его супруга, — резко ответил Джон. Солсбери ласково улыбнулся.

   — Это действительно великодушно с твоей стороны. Как я рад, что выехал тебе навстречу.

   Эти слова зажгли в мозгу короля вопрос, задать который раньше или даже подумать о нем ему помешала вспышка гнева.

   — Ax, да, а как ты узнал, что я еду? Я тебе не сообщал об этом!

   — Я узнал об этом от де Випона, — спокойно ответил Солсбери. — Именно поэтому я и сказал, что рад твоему приезду. Я спас тебя от бесполезной траты времени. Иэн прислал мне записку, что ты двенадцатого прибыл в Портсмут и что он решил отправиться в Винчестер, чтобы встретиться с тобой. Я полагаю, леди Элинор приедет тоже, хотя он не говорил об этом — ведь у нее дети. Естественно, они оба расстроены тем, что не смогли выполнить твой приказ, и хотят помириться с тобой. Они должны быть уже там. Иэн сказал, что разместится у тамошнего епископа.

   Джон смотрел прямо перед собой застывшим взглядом. Ярость кипела в нем, но жара в ней не было, лишь мертвенный холод, который не нуждался в физической или голосовой разрядке.

   — Кто надоумил его? — спросил он негромко. — И как де Випон узнал о моем приезде?

   — Сообщение пришло из Роузлинда. Ты, должно быть, собирался навестить их и отправил туда гонца. Это очень мило с твоей стороны, брат. По правде говоря, я немного побаивался, что ты держишь зло на них. Я поехал тебе навстречу, чтобы поприветствовать тебя, конечно, но и умолять быть поласковей в деле с де Випоном и его женой.

   — Всего несколько минут назад ты ручался за его преданность. А теперь ты предостерегаешь меня, что он готов дать мне отпор? — промурлыкал Джон.

   — Нет, но ты понимаешь, если какое-то… э-э… оскорбление будет нанесено его жене… — Солсбери поднял глаза. Ему очень не хотелось говорить об этом, но Элинор была так красива, а он знал своего брата. — Он еще молод, — добавил Солсбери извиняющимся тоном, — по крайней мере в этом смысле, и он очень гордый и горячий. Нет, опасности от де Випона ждать не следует. Мне очень жаль говорить об этом, но когда распространилось известие о том, что ты навязываешь мужа леди Элинор, это породило нездоровые настроения.

   — А как это известие распространилось? — как кнутом щелкнул Джон. — Что, мой верный вассал Иэн де Випон начал кричать об этом во всеуслышание, чтобы оправдать свое неповиновение?

   — Послушай, Джон, ты же знаешь, что никакого неповиновения не было. Я тебе уже объяснял. И он не говорил никому о том, что ты приказал ей, — мягко произнес Солсбери. — А что он, собственно, мог сказать? Он уже был женат. Он не мог сказать, что сожалеет об этом, в присутствии стоявшей рядом жены. Просто твое письмо очень напугало леди Элинор. Она обратилась к епископам за заверениями, что ты не можешь расторгнуть их брак. Когда они сказали, что это дело церкви, в которое ты… гм…

   Солсбери замялся. Он был слишком умудрен опытом, чтобы повторять уверения епископов, что Джон не может вмешиваться в дела церкви.

   —…в которое ты не пожелаешь вмешиваться, — продолжил он, — она заметно повеселела и сказала, что очень признательна за это, потому что ей не хотелось бы оказывать неповиновение тебе, но она не смогла бы согласиться стать женой Фулка или Генри.

   — Леди Элинор испугалась, говоришь? — безразлично спросил Джон.

   Солсбери глянул на него, но лицо короля не выражало ничего.

   — Она сказала это без какого бы то ни было умысла, — уверил он Джона. — Это было просто женское легкомыслие. В своем страхе она не задумалась, какой смысл могли иметь ее слова.

   — А какой смысл они имели?

   Вцепившись в короля долгим взглядом, Солсбери пожал плечами.

   — А какого ты ожидал? Я скажу тебе всю правду. Мне было самому неприятно. Есть же достаточно приличных людей, которые связаны с тобой множеством уз и были бы весьма признательны тебе, если бы ты вознаградил кого-то из них такой женщиной и таким состоянием. Ради Бога, скажи, почему ты выбрал именно этих двоих? Все присутствующие, и мужчины, и женщины, были потрясены, а вассалы их обоих собрались вокруг них еще раз, чтобы повторить свою клятву, которую только перед этим произносили, — поддерживать их до последнего вздоха. Как бы ни были полезны для тебя Фулк и Генри, это неподходящий способ награждать их. Ты так оттолкнешь от себя всю знать.

   — Какое им дело?! — рявкнул Джон.

   — У них тоже есть жены и дочери, — подчеркнул Солсбери. — У меня самого похолодело в животе. Неужели ты думаешь, я хотел бы, чтобы Эла окончила свои дни в таких руках?

   — Чепуха, — сказал Джон, едва не рассмеявшись от такой идеи! Его внешнее раздражение заметно исчезло, когда он представил свою невестку в лапах у своих прихвостней, но холодная ненависть к Иэну и Элинор свернулась в его груди подобно змее.

   — В отношении меня, может, и чепуха, — ответил Солсбери, не зная, что так переменило настроение Джона, подозревая лишь, что брат его потеплел от мысли, каким он может быть сильным защитником леди Элы. — Но другие не мигут быть так уверены в твоей любви и благосклонности, и для них этот страх вполне реален.

   — Ладно, не будем больше говорить об этом. Я тебе уже сказал, что собираюсь примириться с этим браком. Я возьму с леди Элинор не более десятой части в качестве выкупа и окажу милость де Випону.

   — А я могу поехать с тобой в Винчестер? — спросил Солсбери с некоторой неуверенностью.

   Он боялся подозрений, что не доверяет Джону, но так оно и было. Джон часто обманывал его в таких делах, скрывая свою мстительность, а затем нанося удар, когда Солсбери рядом не оказывалось.

   — Разумеется, — расхохотался Джон. — Если ты не боишься, что сердце Элы снова зайдется и начнутся головные боли, когда ты отъедешь подальше.

   Солсбери тоже рассмеялся. Возможно, его подозрения, что злоба Джона направлена против лично Элинор, и неоправданны. Если так, то худшее позади.

   — Я не боюсь этого, — сказал он весело. — Она выехала раньше меня, чтобы встретить нас там. Она торопится приободрить Изабеллу в ее нынешнем положении. Могу утверждать, что эта новость поставила ее на ноги быстрее, чем мое возвращение домой.

* * *

   Леди Эла действительно, уже прибыла в Винчестер, разместившись в доме, который ее муж купил вскоре после того, как Джон стал королем. Солсбери имел подобные дома также в Лондоне и Оксфорде, других любимых королем столицах. Разумеется, его ранг и отношения с королем, а также любовь к нему Джона позволяли ему размещаться в самих замках, но супруга так жаловалась на шум и тесноту, которые вредили ее хрупкому здоровью, что они предпочли иметь личные резиденции.

   Солсбери некоторое время стонал и жаловался на понесенные расходы, но вскоре был вынужден признать, что дома оказались очень удобными. Эла всегда была уклончивой и никогда не признавалась, что делает что бы то ни было ради него, но он чувствовал себя гораздо лучше, когда имел возможность оставлять двор.

   Элинор в день своего прибытия получила записку с просьбой нанести при первой же возможности визит графине Солсбери. Она несколько удивилась этому приглашению. Она сама не испытывала привязанности к леди Эле и не видела причин, почему жена Солсбери ищет с ней встречи, — если только она, именно как жена Солсбери, не хотела передать какое-то сообщение от мужа.

   Какой бы безукоризненной ни была бы репутация леди Элы, ей не приличествовало приглашать в свой дом Иэна в отсутствие мужа. Элинор понимала, что нужно пойти, но Иэн ушел куда-то, и она не знала, где его искать. Элинор послала записку секретарю епископа, сообщив ему, куда она направляется, и попросив передать Иэну, куда уехала и когда, как только он вернется. Затем она накинула плащ, позвала Бьорна и десяток воинов и заявила гонцу, что готова следовать за ним в дом графини Солсбери.

   Первое, что поразило Элинор, когда она вошла в дом леди Элы, была безукоризненная вежливость, с какой приняли не только ее саму, но и сопровождавших ее воинов. Ее провели по лестнице в покои графини. Дом вовсе не выглядел как жилище ленивой неряхи, и слуги были совсем не похожи на свою беспечную хозяйку. Леди Эла, однако, как и следовало ожидать, полулежала на мягком предмете мебели, каких Элинор прежде никогда не приходилось видеть и который вызвал в ней жгучее желание рассмеяться. Это был какой-то гибрид стула и кровати, узкий, с высокой спинкой и подлокотниками, и длинный, связанный воедино скамейкой для ног, так что леди могла и лежать, и сидеть, как ей больше нравится.

   Эла протянула руку, но не для поцелуя, как поначалу заподозрила Элинор с дрожью отвращения, а чтобы пожать руку.

   — Как мило, что вы зашли проведать меня, — вздохнула Эла. — Мне следовало бы самой заехать к вам — поскольку вы здесь в первый раз и к тому же новобрачная, — но вы знаете, мое слабое здоровье даже такое удовольствие превращает в болезненную муку. К тому же дом епископа столь большой и весь в сквозняках, и там столько людей снуют туда-сюда, что я не вынесла бы шума. О, пожалуйста, присядьте, леди Элинор!

   Элинор сразу же воспользовалась приглашением. Теперь, когда она больше не мучилась беспокойством за Иэна и бесчисленными волнениями хозяйки, принимающей большую и разношерстную толпу гостей, она смогла наконец внимательнее вглядеться в глаза леди Элы, так разительно не соответствовавшие ее хнычущему голосу и скучным темам разговоров.

   — Вы оказали мне честь, пригласив меня, мадам, — ответила она осторожно.

   — О нет, совсем нет. Я всегда готова сделать для вас и лорда Иэна все, что в моих силах. Видите ли, Вильям рассказал мне, что, если бы не помощь вашего мужа, он бы вообще не вернулся ко мне. — Голос ее настолько переменился, что Элинор вытаращила глаза. — Неужели лорд Иэн не рассказывал вам? — продолжала леди Эла. — Это благородный человек, благородный до безрассудства.

   — Он рассказывал мне, — ответила Элинор, секунду покопавшись в памяти, — но то, что он сделал, недостойно упоминания. Он сделал бы это и для простого солдата, и лорд Солсбери сделал бы то же самое для него. Здесь никакого долга нет. Я и не вспоминала об этом.

   — Это очень великодушно с вашей стороны и хорошо сказано, но я все же думаю об этом. Конечно… — голос леди Элы снова внезапно изменился, вернувшись к обычным хнычущим интонациям, словно она подала Элинор знак и теперь хотела проверить, достаточно ли та умна, чтобы уловить его, —… я не знаю, почему я о нем так беспокоюсь. Вы сами видите, как Вильям плохо обращается со мной, отправляя совершенно одну навстречу опасностям дороги открывать дом, командовать слугами и наводить порядок, а сам торопится к своему брату, словно важнее ничего нет. Так жестоко с его стороны, в то время как я так слаба и так замучена головокружением и звоном в ушах.

   Губы ее скривились в обиде, руки вяло и беспомощно повисли, но Элинор не смотрела на эти отвлекающие внимание уловки. Она не сводила взгляда с глаз Элы, с изумлением всматриваясь в яркий и озорной огонек, мерцающий в их глубине.

   — Вы не думаете, что Вильям ужасно невнимателен? — настаивала леди Эла.

   Элинор открыла рот, чтобы произнести вежливую банальность, но вместо этого из горла ее вырвался смешок. Она тут же в испуге поперхнулась и захлопнула рот. На лице леди Элы не дрогнул ни один мускул.

   — Я уверена, что он такой не по злому умыслу, — вымолвила Элинор. — Мужчины редко обращают внимание на тот груз, который приходится нести нам, женщинам. Взгляните на Иэна, который бессмысленно тратит время на охоту за преступниками, грабящими мои земли, вместо того чтобы остаться дома и помочь мне подготовиться к свадьбе и приему гостей. — Голос Элинор дрогнул, и она перевела дух, чтобы выровнять его. — И никогда ни слова, жив он или нет.

   — Мужчины — ужасные создания, не правда ли? — вздохнула леди Эла так, словно уже кончалась. — Они, похоже, никогда не задумываются, разглагольствуя во всю силу своих легких о самых интимных вещах перед толпой посторонних. Это вызывает во мне головную боль. Я бы так никогда не смогла. И они действуют порой так, словно у чужих слуг нет ушей, и шум их совершенно не беспокоит.

   И меня поражает, как все-таки им удается иногда услышать друг друга. Я бы в такой ситуации и думать не могла нормально, не то что говорить.

   — Да, в самом деле, — пробормотала Элинор. Все желание смеяться у нее прошло.

   Это уже во второй раз леди Эла упирает на шум и толпу. Наконец до Элинор дошел смысл этих слов. Какая же она была дура, но прошло так много времени с тех пор, как она была при дворе, и в те времена никто не интересовался какой-то молоденькой девчонкой — не интересовался по крайней мере в том смысле, чтобы приставлять к ней шпионов подслушивать, что та говорит. К тому же двор тогда был совсем другой — если не считать тех нескольких месяцев, когда старая королева Элинор рассорилась с канцлером Лонгкемпом.

   Ричард никогда не считал нужным приставлять шпионов к своим подданным. Он был готов, даже рад, встретить любой мятеж или измену, которую готовили, в открытрм бою. И подданным не было никакой необходимости шпионить за ним. При всех недостатках Ричарда скрытным он не был.

   Джон же был совсем другим. Он был лжив по натуре, а став королем, явил себя настоящим параноиком. Шпионы были столь же естественны при его дворе, как муравьи в горшке с медом, и, наверное, столь же многочисленны.

   — Как глупо с моей стороны!.. — непроизвольно вырвалось у Элинор, и глаза ее вспыхнули. — Я сразу почувствовала себя здесь не в своей тарелке, что, как вы знаете, совершенно не свойственно мне, но не знала, что именно так беспокоит меня, пока вы не подсказали. Я так далека от суеты и суматошности королевского двора!.. Думаю, что, раз мы уже решили остаться здесь, нам, может быть, следует подыскать себе дом, где было бы немного поспокойнее.

   — Очень разумно, — согласилась леди Эла. — И тогда если кто-то почувствует себя не совсем здоровым и ему потребуется слабительное, он сможет принимать гостей в надлежащем уединении и комфорте.

   В голове Элинор мелькнул вопрос, как часто Солсбери, который был крепок, как бык, могло понадобиться «слабительное», но задавать его было бы неосторожно и неблагодарно. Вместо этого она промолвила:

   — Теперь, когда вы так удачно помогли мне разрешить эту проблему, леди Эла, может быть, вы будете так любезны и поможете мне еще в одном деле. Я столько лет не была при дворе и думаю, что со времен короля Ричарда мода и манеры сильно изменились. Вас не слишком утомит, если я вас попрошу разъяснить мне, что мне следует надеть в присутствии королевы Изабеллы?

   — Меня редко утомляет беседа с одним человеком в домашней обстановке. Напротив, я нахожу это полезным для моего здоровья, и именно такого сорта спокойное оживление для меня лучше всего. И меня никогда-никогда не утомляет раздавать советы!

   На этот раз губы леди Элы изобразили удовольствие, и Элинор опять не смогла сдержать смешок. Однако обе дамы тут же вернулись к практическим вопросам. На тему, когда кланяться, какую форму обращения использовать и тому подобных деталей, советы леди Элы были ясны и непосредственны. Она открыто рассказала также о потрясающей красоте Изабеллы и о том, как приятно говорить королеве, как она очаровательно выглядит и как изумительно ей идут наряды и украшения. Придворным совершенно не нужно лгать или выдавливать из себя комплименты, поскольку вкус у королевы безупречен, а король весьма щедро снабжает жену всеми нарядами, какие она пожелает иметь.

   «Придется постоянно льстить», — заметила про себя Элинор.

   — Единственное, что я нахожу безвкусным, и это моя вина, — то, что придворные дамы королевы слишком интересуются государственными делами. Королеву никак нельзя упрекнуть в этом. К ее чести надо сказать, что она никогда не слушает подобных разговоров и сердится на своих дам, когда те забывают более важные беседы о нарядах и украшениях. Я не могу не согласиться с Изабеллой. У меня самой сердце начинает колотиться, как барабан, при разговорах о таких вещах, которые более к лицу мужчинам.

   Голос леди Элы стал особенно жалобным.

   — Эти глупые женщины считают признаком любви со стороны своего любовника или мужа, если у него длинный язык и он рассказывает им обо всех своих делах. Если это правда, я должна быть более чем уверена, что Вильям нежно любит меня, несмотря на свое невнимание к моему слабому здоровью. Он всегда пытается поговорить со мной о своих делах, но я не могу этого выносить. У меня начинается одышка, и голова раскалывается, и головокружение становится таким сильным, что мне приходится прогонять мужа и обессиленной падать в постель.

   — Как вам повезло, — сладко пропела Элинор, — и с любовью к вам мужа, и с несчастьями, которые спасают вас от любой возможности говорить неразумные вещи. Я сама очень любопытна в таких вещах — я когда-то была переписчицей у старой королевы Элинор и познала вкус к делам государства, но Иэн никогда не говорит ни слова об этом.

   Элинор широко раскрытыми глазами смотрела в проницательные глаза Элы, которые в ответ спокойно взирали на собеседницу. Элионор не рассчитывала и не надеялась, что ей поверят, но ей понравилось одобрение, читавшееся в глазах Элы.

   — Я полагаю, это связано с тем, что мы так недавно поженились, и он еще не совсем доверяет мне. Может быть, мне удастся узнать что-нибудь насчет него от придворных дам, особенно приближенных к королеве. Тогда он больше будет доверять мне.

   — Некоторые дамы, — прощебетала леди Эла, — ближе к королю, нежели к королеве.

   — Расскажите мне о них, — прошептала Элинор, придвигая свой стул поближе к леди Эле. — Я должна буду уделить им особенное внимание.

16.

   Когда распространилось известие о прибытии и направлении движения короля Джона, вся знать ринулась с женами в Винчестер. Элинор была весьма признательна леди Эле. Благодаря ее совету она вовремя успела снять небольшой дом неподалеку от замка. Иэн поначалу колебался, не желая обижать епископа Винчестерского, который предоставил им свой кров, или короля, если Джон предложит ему поселиться в замке.

   Однако Питер Винчестерский не только не обиделся, но и нашел эту идею превосходной. Хотя сам он от всего сердца посмеивался над оправданиями Элинор, полагая, что уж кого-кого, но только не ее можно смутить шумом и суматохой, но сказал, что, по его мнению, эта причина прозвучит достаточно убедительно для тех, кто плохо знает ее.

   Иэн встретился с королем, как только стало известно, что Джон готов принять своих знатных подданных, и вернулся домой в растерянности и волнении. Он был принят с учтивостью, которая ему показалась подозрительной. Правда, перед тем как он вошел в парадный зал, его перехватил Солсбери и сказал, что ему удалось смягчить обстановку, но Иэну все равно казалось неестественным, что король никак не отозвался о его браке, а спросил лишь, с ним ли леди Элинор. Иэна подмывало сказать, что ее нет, но уже слишком многие люди знали правду. После нескольких минут вежливой беседы Джон отпустил его с приглашением, которое больше смахивало на приказ, присутствовать вместе с леди Элинор на большом обеде в сочельник.

   Еще более странным, чем видимое безразличие короля, было совершенно спокойное отношение к нему со стороны придворных. Иэн слишком хорошо знал способности короля в искусстве притворства. Однако друзья Иэна, казалось, были рады встрече с ним и ни косвенно, ни открыто не предупреждали его о возможных неприятностях.

   Его враги, еще лучший индикатор, казалось, совершенно искренне были взбешены его столь удачным браком. Хмурые взгляды и фальшивые слова звучали там, где им и следовало, и при всей своей настороженности Иэн не увидел и не почувствовал ни малейшего намека, никаких ухмылочек исподтишка со стороны придворных, что могло бы указать на какую-то их осведомленность в скрытых планах мести.

   Элинор тоже пыталась выяснить, чего им ждать, но преуспела в этом не больше своего мужа даже после встречи с королем двумя днями позднее. Ее в обычном порядке вызвали на судебное заседание по вопросу о выплате компенсации королю за то, что она вышла замуж без разрешения своего сюзерена. Иэн отправился с ней в полном снаряжении, что, конечно, было не совсем обычным нарядом для отвечающих перед судом по иску короля. Джон, однако, удостоил его не более чем быстрым снисходительным взглядом, словно говоря, что он прекрасно понимает оборонительный смысл этой демонстрации, но она совсем ни к чему. Что и подтвердилось.

   Элинор оправдала поспешность своего брака постоянной угрозой для ее поместий и наследия ее сына со стороны разбойников, а также неверных и недовольных вассалов и кастелянов. И прибавила, что, поскольку король был на войне во Франции, она не знала, где и каким образом найти его или сколько времени ждать его возвращения.

   Если Джон и вспомнил, что гонец Элинор, сообщивший о смерти Саймона, нашел его без малейших затруднений, он ничего не сказал об этом. Он принял оправдание необходимости спешки, но отклонил доводы о невозможности попросить разрешения на том разумном основании, что Иэну было прекрасно известно, где находится армия, и что война к тому времени уже закончилась. Затем он наложил на ответчицу штраф в размере десятой доли ее доходов от имений. Это было тяжелое наказание, но ни в коем случае не безосновательное.

   — Лучше бы вы в свое время взяли в мужья того человека, которого я вам предлагал, — с улыбкой произнес Джон, когда Элинор поклонилась в знак согласия с решением и дала гарантию о выплате штрафа. — Вильям Венневаль все еще жив и здоров.

   — У меня не было выбора, — мягко ответила Элинор. — Еще до того, как я получила ваше предложение, я уже вышла замуж по приказу короля Ричарда на Святой Земле.

   Это был, конечно, единственно возможный ответ со стороны Элинор, но впоследствии она обсудила замечание короля с Иэном во всех деталях. Это были столь естественные и разумные слова, что, произнеси их кто-нибудь другой, они восприняли бы это как знак того, что все забыто и прощено.

   Но Джону верить нельзя. Он был известен, даже знаменит тем, что никогда не забывает обид. Двор в целом мог принять эти слова за чистую монету, поскольку никто из придворных не знал, сколь глубоко и лично Элинор оскорбила Джона. Но для самой Элинор напоминание о том инциденте служило намеком, что Джон ничего не забыл. Ударение на то, что Венневаль до сих пор жив, ей казалось угрозой, что Иэн долго не проживет.

   Иэн на это лишь небрежно пожал плечами. Он согласился, что Элинор, возможно, верно интерпретирует слова Джона и что король хотел запугать ее, но настаивал, что у короля немного возможностей исполнить свою угрозу.

   — В темных углах встречаются длинные ножи, — резко произнесла Элинор.

   — Чепуха, — отмахнулся Иэн. — Весь двор теперь знает историю нашего брака. Если хоть волос упадет с моей головы, неужели кто-то усомнится в том, по чьему приказу это произошло? В пылу гнева, когда он только узнал об этом, король мог, конечно, попытаться избавиться от меня таким образом, но сейчас он остыл. Он не сможет найти никаких оправданий перед знатью, которая и так шепчется насчет того, что произошло с Артуром. Особенно теперь, когда он собирается объявить об очень тяжелом новом налоге. Думаю, что мы пока в безопасности, по крайней мере, до конца празднеств. Именно тогда, я уверен, он объявит о введении налога в размере тринадцатой доли и до того времени не захочет возбуждать лишние поводы для недовольства.

   — Может, ты и прав, — сказала Элинор, — но есть еще двое, по меньшей мере, которые не так умны, чтобы связать воедино твою смерть и новый налог, и которые, вероятно, уверены, что король не слишком расстроится, услышав, что ты умер, пытаясь дышать через дырочки в своем теле.

   С этими словами она протянула ему великолепную кольчугу, принадлежавшую когда-то Саймону, такой тонкой работы, что по толщине она едва ли превышала шерстяную тунику. Она не выдержала бы удара меча, но, надетая под тунику, представляла собой надежную защиту от предательского удара ножом. Отныне Иэн стал надевать ее, выходя из дома без доспехов, и Элинор чувствовала себя спокойнее. Однако и эти меры предосторожности оказались излишними. Фулк де Кантелю и Генри Корнхилл поглядывали на Иэна враждебно, но рукам воли не давали.

   В сочельник Элинор и Иэн снова оделись, как две половины одного целого. Это был день роскоши и великолепия, и они выглядели величественно и пышно, как подобало могущественным лендлордам. И они даже как будто перестарались, поскольку вскоре после того, как они вошли в зал, к ним подбежал паж с сообщением, что места для них приготовлены за первым от возвышения для трона столом.

   — По чьему приказу? — отрывисто спросил Иэн.

   — Короля, милорд, — ответил паж.

   — Он оказывает мне большую честь, — механически произнес Иэн, чувствуя, как вонзились в его запястье ногти Элинор.

   Это была уж слишком большая честь. Иэн де Вилон был бароном, но здесь присутствовало множество людей с куда более высокими титулами, а чем выше титул, тем ближе его носитель должен сидеть к королю. Несмотря на то, что они прекрасно знали характер Джона, у Иэна и Элинор до сих пор еще теплилась надежда, что увещевания Солсбери заставят короля удовлетвориться штрафом и хотя бы на время оставить их в покое. Этот знак милости перечеркнул последние ожидания. Джон способен закусить удила и забыть о них, но никак не оказывать милости.

   Характер короля не мог так радикально измениться. Чего все-таки добивался Джон, оставалось, однако, тайной, пока собравшиеся не расселись наконец по своим местам. Затем, до того как была подана первая перемена блюд, король Джон ударил по столу и призвал к тишине. Когда все взоры обратились на него, он объявил о том, что решил организовать на Двенадцатый день большой турнир, дабы отметить окончание рождественских торжеств, отпраздновать победы во Франции, а также в честь будущего наследника трона, которого, возможно, вынашивает сейчас королева.

   Зал взорвался совершенно искренними криками радости и одобрения. Турнир всегда был желанным развлечением, и все действительно радовались беременности королевы. Джону было уже почти сорок. Его мало кто любил, но все понимали, что умри он без законного наследника — и гражданская война неизбежна. А это было бы куда хуже, чем даже вечное правление Джона. Король поднял руку, и тишина воцарилась вновь.

   — Это очень радостное событие, — сказал Джон, улыбаясь своим подданным, — и я не хотел бы портить его какими-то личными дрязгами. Поэтому я выбрал своим защитником человека, любимого вами всеми и к тому же недавно женившегося. Встаньте, Иэн, лорд де Випон, и примите мою перчатку как знак вашей ответственности и моей любви к вам, а также прощения за все недоразумения, которые могут случиться между нами.

   Иэн встал, как было приказано, и, перешагнув через скамью, вышел из-за стола. Он широко улыбался, подходя к возвышению за перчаткой. Какое облегчение, что Джон решил выразить свою злобу таким безобидным способом. Иэн не сомневался в надежде короля на то, что его покалечат или даже убьют во время боев, но все же он был убежден, что король не готовит какой-то полномасштабный заговор против него.

   Джон, конечно, мог намекнуть своим дружкам, что был бы очень доволен, если с Иэном случится несчастье. Но даже если король попытается предпринять и еще какие-то дополнительные меры, Иэна это уже не волновало. За его спиной много друзей.

   Элинор не отводила глаз от мужа, и это позволило ей собрать всю свою силу и гордость. Она знала, что король заметил, как побледнело ее лицо. Он смотрел именно на нее, а не на Иэна, реакцию которого ему нетрудно было предсказать. Элинор надеялась, что выражение страха, мелькнувшее на ее лице, доставит ему удовольствие и укрепит его во мнении, что он имеет дело со слабым и беспомощным созданием.

   Без особого удивления она услышала, как король назвал арбитрами турнира Вильяма, графа Солсбери, и Вильяма, графа Пемброка, тем самым лишая наиболее опытных в турнирных поединках друзей Иэна возможности сразиться на его стороне. Она и не надеялась, что Джон просмотрит такой очевидный ход, тем более что со стороны это выглядело как его милостивое отношение к Иэну. Ведь то, что он назначает друзей Иэна судьями, едва ли можно расценивать как враждебность.

   «Двенадцать дней, — подумалось Элинор, — у меня есть еще двенадцать дней». За это время успеет приехать сэр Генри из Кингслера и сэр Уолтер из Форстала. Сэр Джон из Мерси добраться, вероятно, не успеет, но она все равно пошлет за ним. Если с Иэном что-то случится — Элинор задержала дыхание, чтобы не дать овладеть собой страху, — ей понадобится присутствие верных вассалов. Сэр Джайлс тоже был недалеко, но она на него в Айфорде оставила Адама и Джоанну, когда пришло известие о приезде короля.

   Элинор не хотела ни в коем случае ослаблять обороноспособность Айфорда — супруга сэра Джайлса вряд ли способна организовать защиту замка. Северные и валлийские вассалы Иэна были слишком далеко, чтобы можно было рассчитывать на их помощь.

   Эта неприятная мысль породила, однако, куда более обнадеживающую идею. Сейчас в Винчестере находились многие северные бароны. Они, правда, не были большими друзьями Иэна, так как считали его слишком близким и лояльным к королю, в то время как сами являлись почти откровенными мятежниками, но в одном можно быть уверенной: они не воткнут Иэну нож в спину по приказу короля.

   Проблема теперь заключалась в том, чтобы попытаться за двенадцать дней убедить их сражаться на стороне короля, бок о бок с его защитником. В обычных обстоятельствах они, безусловно, вошли бы в противоположную партию. Элинор понимала, что мало чего успеет добиться во время танцев и развлечений, которыми будет сопровождаться празднование Двенадцатого дня, и вряд ли ей сильно помогут жены тех из северян, у кого они есть и приехали в Винчестер. Слово женщины мало что значит в таких делах.

   Элинор нужен был мужчина, преданный ей и не слишком щепетильный в том смысле, что ему придется действовать в некотором роде против короля. Сэр Джайлс прекрасно подошел бы для этой роли, но Элинор уже твердо решила, что он должен оставаться в Айфорде. Кроме того, у короля с сэром Джайлсом свои счеты. Его внезапное появление при дворе способно разбудить подозрения Джона и до такой степени разжечь его ненависть, что король забудет об осторожности и атакует Иэна открыто.

   Мысли Элйнор прервал очередной взрыв ликования. Король назначил Вильяма, графа Арунделя, ввести в бой «лояльного противника». Это был еще один любопытный штрих. Арундель был опытным воином и никогда не враждовал с Иэном или Элйнор. Он хорошо знал Саймона — в Сассексе у Арунделя было большое имение.

   Элйнор скривила губы в усмешке, давая понять тем, кто мог наблюдать за ней, что она одобряет выбор короля и считает этого оппонента подходящим, но не опасным для ее мужа. Подходящим он был вне всяких сомнений — для целей короля. Элйнор знала Арунделя достаточно хорошо. Единственное, в чем он хорошо разбирался, — это война. В остальном голову без всякого ущерба можно было заменить деревянным чурбаном.

   И все-таки Арундель сам по себе не опасен, даже если королю удастся без его ведома сколотить команду из людей, которым Иэн был особенно ненавистен. Иэн достаточно подготовлен, чтобы защититься от них. Элйнор больше боялась тех в команде самого Иэна, кто сможет нанести ему незаметный удар в спину или оставить без помощи в критический момент.

   Арундель, Арундель. Слова эти повторялись приятным эхом в ее мозгу. Может быть, есть еще что-то в этом самом Арунделе, что она упустила и что могло бы помочь Иэну? В конце концов, в последний раз она общалась с этим человеком семь лет назад. Тут она снова улыбнулась, улыбнулась по-настоящему, а не просто механически скривила губы, и глаза ее просветлели. Это был подходящий момент для улыбки. Иэн как раз вернулся и сел рядом с ней. Ему понравилось ее самообладание и видимая удовлетворенность, хотя он был уверен, что ее не обманули слова и манеры Джона.

   Довольное выражение лица Элйнор, однако, относилось вовсе не к Иэну, и, знай он истинную причину, ему стало бы не по себе. Элйнор вспомнила, что ей так нравилось в имени Арунделя. Сэр Ги продал лошадь королевского гонца именно в городе Арунделе, и именно сэр Ги — тот человек, который ей нужен для осуществления ее плана.

   Следующие десять дней как для Иэна, так и для Элйнор были наполнены беспрерывными хлопотами, но Элйнор приходилось особенно тяжело. Открыто она не осмеливалась заниматься чем-либо иным, кроме как наносить визиты королеве и подругам и делать покупки на гигантской ярмарке, которая открылась ради удовольствия двора. Ярмарка была действительно ей ниспослана небом. Именно там она получила возможность встретиться с молодым странствующим рыцарем, который щеголял коротко стриженной бородкой и усиками в стиле короля Джона.

   Элйнор выразила неудовольствие тем, что он так резко пересек ей дорогу, что ее лошадь испугалась. Молодой рыцарь искренне извинился, сказав, что просто задумался. Но леди было не так-то просто утихомирить. Она продолжала браниться, понизив голос. Странствующий рыцарь снова извинился и даже, соскочив с лошади, встал у ног леди. Она продолжала ругаться, а рыцарь, бормоча извинения, вновь вскочил в седло и поехал рядом с ней в одном направлении. Если бы кто-то заметил этого молодого человека в тот момент, когда он только приехал в Винчестер, то от него не ускользнуло бы странное обстоятельство: молодой человек после случайной встречи с дамой неожиданно разбогател, — но никто не обращал на него внимания.

   Известие о турнире будоражило город, и каждый странствующий рыцарь стремился принять участие или хотя бы присутствовать на этом грандиозном празднике.

   Элйнор повезло, что Иэн был слишком занят, чтобы уделять ей много внимания. В первый день после Рождества он вместе с Арунделем встретился с Пемброком и Солсбери, чтобы договориться о количестве участников, о том, на каком поле будет происходить состязание, и тому подобных деталях.

   Однако через несколько дней им пришлось встретиться снова, чтобы все пересмотреть. Во-первых, король внезапно потребовал, чтобы общей рукопашной схватке предшествовали парные поединки с копьями. Во-вторых, турнир вызвал больше интереса, чем кто-либо ожидал. Учитывая короткий срок для сборов, и Иэн, и Арундель предполагали, что в нем примут участие только придворные рыцари. Но кто-то, очевидно, позаботился о том, чтобы это известие распространилось как можно шире. Каждый младший сын, желавший пополнить свой тощий кошелек выкупом, осаждал Иэна и Арунделя, вымаливая место в их командах. Прежде чем они успели ответить отказом, от короля пришел приказ позволить участвовать в этом праздничном мероприятии всем желающим.

   Поначалу Иэн пытался скрывать это обстоятельство, но придворные дамы королевы оказались не столь сдержанны на язык. Не то чтобы они стремились огорчить Элинор, просто большинство из них не слишком беспокоила судьба их мужей, оказавшихся в подобных же обстоятельствах. К тому же Элинор предприняла отчаянные усилия, чтобы создать перед ними и перед королевой впечатление, что Иэн для нег просто удобная партия. Он спас ее от прихвостня короля — Элинор не скрывала своей неприязни к Фулку и Генри, но выражала недовольство так, что подобные слова наверняка должны были ласкать слух Изабеллы: Элинор презрительно отзывалась лишь о низком происхождении претендентов на ее руку. А когда она искренне посетовала, что никогда прежде не присутствовала на турнирах, это открыло шлюзы для потока женской болтовни, и Элинор извлекла для себя много такого, что Иэн предпочитал скрывать от нее.

   Когда наконец Иэн нашел возможность перевести дух и повидаться с женой, для Элинор уже никаких тайн не существовало. Иэн был шокирован внешним спокойствием жены. Слухи о безразличии Элинор к нему уже достигли его ушей благодаря множеству доброжелательных женщин, которым было больно видеть, как такой видный мужчина вынужден довольствоваться холодной женой.

   Поначалу Иэн не обращал внимания на подобные намеки. Он не хотел верить, что Элинор безразлична к нему. Она могла не любить его так, как любила Саймона, но ей наверняка не хотелось бы стать вдовой во второй раз — во всяком случае, не здесь, где она была в полной власти Джона. Значит, вывел из всего этого Иэн, если Элинор спокойна, то у нее есть какой-то свой маленький план.

   Однако он не понимал, о чем могла идти речь, и не осмеливался спросить у Элинор, все еще сохраняя слабую надежду, что она просто не понимает, что с увеличением числа участников увеличивается и опасность. Когда из Кингслера приехал сэр Генри, а из Форстала — сэр Уолтер, Иэн скорее обрадовался. Никто не откажется от двух проверенных и достойных бойцов у себя за спиной. Если план Элинор состоял в том, чтобы созвать своих посвященных в рыцари вассалов и кастелянов для поддержки, Иэн не стал бы спорить с этим. Когда же за день до закрытия списков участников конных состязаний в нем оказался Лестер с четырьмя своими вассалами, Иэн начал беспокоиться. Созывать собственных вассалов — это одно дело, а просить о помощи друзей — совсем другое.

   Он, конечно, ничего не мог сказать Лестеру. Если бы Лестер просто хотел поучаствовать, он записался бы намного раньше. Но высказать другу сомнение в цели его приезда на турнир означало в любом случае усомниться в мужестве графа. Иэн принял Лестера в свою команду с соответствующим случаю выражением удовольствия на лице, а себе поклялся разобраться с Элинор, как только увидит ее.

   Однако несколько позже в этот же день поступок Лестера совершенно вылетел из его головы из-за еще более странного события. Возвращаясь домой пообедать, Иэн встретил по дороге Юстаса де Вески, одного из вожаков мятежных баронов севера. Иэн знал его самого и двух его ближайших соратников — Роберта де Роса и Питера де Бре — достаточно хорошо. Это были храбрые мужи, и Иэн ничего против них лично не имел. Но их поведение по отношению к власти было довольно сомнительным: они просто считали, что если преследовать личные интересы, то интересы королевства уладятся сами собой. Сам же Иэн давно принял точку зрения Саймона, что интересы королевства должны стоять наравне с личными, а иногда даже и выше. К изумлению Иэна, Вески предложил себя и восьмерых других рыцарей-северян в качестве участников на стороне Иэна.

   — Я очень рад, господа, действительно очень рад, — ответил Иэн, удивленно приподняв брови.

   — Мы почли бы за честь, лорд Иэн, занять позиции непосредственно за вашим вымпелом, — продолжал Вески.

   Иэн уставился в широкое тяжелое лицо собеседника. Рыжая поросль на щеках и подбородке выдавала в нем сильную примесь скандинавской крови. Иэну на мгновение пришло в голову, что, может быть, эти люди хотят воспользоваться представившейся возможностью, чтобы убрать кое-кого из преданных, но особенно неугодных им слуг короля. Но, пристально и прямо посмотрев в честные глаза Вески, Иэн отбросил эту постыдную мысль.

   — Если вам угодно, я с удовольствием устрою это, — медленно произнося слова, согласился Иэн.

   — Мы, северяне, должны держаться вместе, — подчеркнуто произнес Вески, — иначе нас передушат поодиночке. Мы решили, что на этот раз будет лучше сыграть на стороне короля. Мы хотим продемонстрировать, как мы ценим любовь, которую король выказал одному из наших земляков.

   Это замечание было не слишком смиренным, но Вески со своими товарищами не дал Иэну возможности ответить. Они развернули лошадей и поскакали прочь, крикнув на прощание: «До вторника» — и оставив Иэна переваривать новость. Наиболее очевидным объяснением казалось то, что они хотели привлечь Иэна в свою компанию, чтобы представить его перед королем хотя бы в качестве сочувствующего, если не полноправного участника заговора.

   Иэн направился домой, мрачно мусоля эту мысль. Когда он выложил свои сомнения Элинор, она сначала испуганно взглянула на него, а затем пожала плечами.

   — Похоже, ты прав. Они полагают, что король, у которого уже и без того есть причины для гнева, станет более подозрительно относиться к тебе, начнет угрожать и в конце концов заставит тебя взять в руки оружие. — Она отвернулась и уставилась в стену. — Я оказала тебе плохую услугу, согласившись стать твоей женой.

   Проклиная себя, Иэн взял Элинор за руку.

   — Ты сделала меня счастливым человеком. Остальное не имеет значения. Учитывая природу Джона, мне рано или поздно пришлось бы столкнуться с ним. Взгляни на Пемброка, который сражался за право Джона на трон, который был верен ему во всем, и король возненавидел его просто за то, что тот дал честный совет. По крайней мере я получил в компенсацию за ненависть короля приз, стоящий сокровищ всего мира и даже больше.

   Затем, пытаясь как-то отвлечь Элинор, Иэн добавил:

   — Но я все время размышляю, что Вески имел в виду, сказав что-то насчет того, как они ценят любовь короля. Ты знаешь, Элинор, все это дело можно увидеть и в ином свете. Вески, возможно, пытается намекнуть королю, что если северянам оказывается милость, то они будут «сражаться на стороне короля»— то есть они будут лояльны.

   Элинор кивнула.

   — Я уверена, что они не стали бы возражать против такого толкования. Это не может причинить им вреда и, кроме того, не накладывает на них никаких обязательств.

   Призраком возник, однако, и еще один ответ, на который ему намекнул случайный и не очень желанный визитер. Когда стемнело, в их дом постучал и попросил разрешения войти Роберт ФицУолтер. Иэн и Элинор испуганно переглянулись, и Иэн, нахмурившись, встал со своего стула возле камина.

   — Я спущусь и скажу ему, что ты нездорова и что я не могу принять его, — проворчал он. — Я не мог помешать ему записаться в мою команду, но не обязан принимать его в своем доме.

   ФицУолтера Иэн презирал за трусость, которая явила себя в полном блеске, когда ФицУолтер и Саэр де Квинси, его закадычный друг, сдали Филиппу Французскому без боя крепость Водрей. ФицУолтер оправдал свои действия тем, что обращался к королю, но не получил ни помощи, ни вообще какого-либо ответа. Джон признал эти аргументы, заплатив за ФицУолтера и де Квинси выкуп и никак не наказав их впоследствии за сдачу крепости. Однако в глазах Иэна королевское прощение вовсе не оправдывало трусость.

   Огонь в очаге и мерцание свечей помешали Иэну увидеть, как побледнели щеки Элинор.

   — Подожди, — сказала она. — ФицУолтер не пришел бы сюда в потемках зимним вечером ради пустой болтовни.

   Было бы неразумно прогнать его, что бы ты к нему ни испытывал. Впусти его.

   Секундное размышление убедило Иэна в правоте Эли-нор, и Оуэн, который поднялся к ним известить о прибытии гостя, был отправлен назад, чтобы пригласить ФицУолтера войти. После короткого замешательства при новости, что ФицУолтер будет сражаться на стороне Иэна, Элинор пришла в себя, и лицо ее приняло обычную окраску, но она продолжала смотреть в пол, скрывая блеск возбуждения в глазах. ФицУолтер был очень вероятным кандидатом для готовившегося на Иэна покушения. Ему приходилось расплачиваться всевозможными способами, чтобы сохранить милость Джона.

   — Чем могу служить? — холодно спросил Иэн, когда Оуэн принес стул и ФицУолтер уселся.

   — Ничем, — мягко ответил ФицУолтер. — Совсем наоборот, это я пришел оказать вам услугу, лорд Иэн. Я слышал некоторые неприятные сплетни насчет предстоящего турнира.

   — Чепуха, — отрезал Иэн, сердито посмотрев на ФицУолтера. Этот человек был трусом и предателем, но не дураком. Без сомнения, целью его было побольнее уязвить Элинор. — Я абсолютно доверяю честности Солсбери и Пемброка, и Арундель слишком порядочный человек, чтобы ввязаться в какой-то подлый заговор.

   Иэн начал приподниматься, словно предлагая гостю закругляться, но Элинор примирительно произнесла:

   — Разумеется, слухи могут быть ложными. Не обязательно верить им. И все-таки полная беззаботность тоже может оказаться ошибкой.

   — Как сказала ваша супруга, — продолжал ФицУолтер, — я не настолько верю услышанному, однако… В стане «лояльного противника» есть один странствующий рыцарь, который подозрительно богат для своего молодого возраста, тем более что не имеет громкого имени. Как и многие другие, для кого богатство непривычно, он потратил слишком много денег на вино. И он намекает, что среди рыцарей его стороны есть те, кому заплатили — и обещают заплатить еще больше — компенсацию за выкуп, который они могли бы получить в случае победы, а за это должны посвятить себя тому, чтобы защитник короля не ушел с поля боя живым.

   Иэн стиснул зубы от сожаления, что ФицУолтер явился в его дом гостем и он не может кулаком захлопнуть ему рот. Хуже того, этот человек должен был сражаться на стороне Иэна, так что выместить раздражение не удастся даже на турнире. Иэн был так взбешен, что потерял дар речи, но тут раздался мягкий и недрогнувший голос Элинор:

   — Мы благодарим вас за предупреждение, милорд. Очень любезно с вашей стороны, что вы зашли к нам. Могу ли я также надеяться, что вы передадите этот тревожный слух и графу Арунделю?

   Элинор испытала огромное удовольствие, глядя на смутившееся лицо ФицУолтера, и затем грациозно поднялась, протягивая руку.

   — Я знаю, как вы торопитесь сделать это, и потому не могу более задерживать вас.

   Иэн тоже поднялся. Он был похож на лунатика. У ФицУолтера не оставалось иного выбора, как попрощаться и покинуть комнату в сопровождении молчаливого и дымящегося от злости хозяина. К счастью, оруженосцы Иэна были хорошо вышколены. Оуэн был занят, но Джеффри ждал в маленькой передней, куда выходила лестница, и Иэн сплавил ему ФицУолтера, пока гнев его не вырвался наружу. Вежливо поклонившись, он развернулся и поспешил назад к жене. Элинор сидела, прислонившись к спинке стула и закрыв глаза.

   — Это какая-то нелепица! — в ярости произнес Иэн. — И даже если это правда — я не ребенок. Я поучаствовал во множестве войн, где искали моей крови, а не выкупа. Я вполне способен постоять за себя.

   Элинор медленно открыла глаза.

   — Я не боюсь, что ты не сумеешь защититься от команды Арунделя, — вздохнув, произнесла она, — но ФицУолтер пришел сюда с определенной целью, и эта цель была не в том, чтобы предупредить тебя о предательстве.

   — Ну конечно, нет. Он прихвостень Джона и пришел запугать тебя — ну и меня тоже, наверное.

   — Нет, — сказала Элинор. — По крайней мере это не главная цель, хотя и может стоить дополнительных трудностей.

   — Элинор…

   — Послушай меня! — крикнула она, вскакивая. — Его целью было привлечь твое внимание на сторону Арунделя…

   — Что-то ты странные вещи говоришь. А куда же еще смотреть, сражаясь с противником?

   — Себе за спину! — воскликнула Элинор. — Если ты будешь искать предателя в команде Арунделя, ты просмотришь его в собственном стане. Ты сказал, что ФицУолтер — прихвостень короля. Разве он сам не способен забежать, к тебе со спины? Погода была сухая уже несколько недель. Трава пожухлая и редкая. Сколько понадобится времени, чтобы поднялась пыль сплошной стеной и зрители ничего не увидели?

   — Зато они прекрасно увидят дырку в моей спине, — небрежно прервал ее Иэн. — Не глупи, Элинор. Это последнее, чего хотелось бы королю.

   — О, ФицУолтер будет не один в этом деле. Возможно, он и другие фавориты Джона, от которых естественно ожидать, что они будут биться на стороне короля, как-нибудь устроят, чтобы дырка оказалась спереди. Ты будешь окружен людьми, ищущими твоей крови. Ты должен… Иэн!

   Яростный и отчаянный крик вырвался из нее, когда ее муж, который все больше и больше бледнел, вдруг зашелся в хохоте, хлопая себя по ляжкам и топая ногами по кругу.

   — Любовь короля, — задыхался он, когда вообще сумел заговорить. — Так вот что Вески имел в виду под оценкой любви короля. Не думал я, что Вески способен на такую проницательность. А Лестер! — Он снова рассмеялся. — Я был зол на тебя. Лестер сегодня пришел ко мне и предложил себя и еще четырех своих рыцарей, а я подумал, что это ты ходила к нему и просила его помощи. Теперь я понимаю. Лестер и Вески, должно быть, тоже прослышали о том, что рассказал нам ФицУолтер.

   Иэн вытер слезы, собравшиеся в уголках глаз, и вздохнул.

   — Тебе не нужно беспокоиться о моей спине. Там будут Вески со своими товарищами, Лестер со своими, сэр Генри, сэр Уолтер.

   — Не слишком полагайся на сэра Генри, — прошептала Элинор, борясь со слезами.

   — Ты же не хочешь сказать, что сэр Генри попытается прикончить меня? — саркастически спросил Иэн.

   — Нет, — Элинор выдавила из себя улыбку. — Не говори глупостей, но он просто слепнет от борьбы и не может держать в голове ничего, кроме боя, если уж в него ввязался. Он не сможет охранять тебя.

   Между слов она думала о том, что ей еще нужно передать сэру Генри, чтобы он понаблюдал особенно за сэром ФицУолтером и его подельниками. Потом она поняла, что больше не может сдерживать свои страхи. Она подошла к Иэну и взяла его за руки.

   — Пойдем спать, Иэн, — прошептала она. — Мне так холодно.

   Он почувствовал лед ее рук даже через бархатные рукава и не стал возражать, что еще слишком рано или что долгая ночь любовных утех — не лучший способ подготовки воина к битве. Он поднял Элинор на руки и понес в постель.

17.

   Первыи день турнира выдался ясным, как и все прежние дни. Погода стояла замечательно сухая и теплая уже практически всю осень и зиму. Долгие часы минувшей ночи, пока Элинор лежала, не шевелясь, рядом to спящим мужем, она молилась о дожде — затяжном моросящем дожде, — но не это было слабым утешением. Дождь не мог длиться вечно, и в тот момент, когда он прекратится, турнир все равно состоится.

   Столь же неуверенно Элинор молилась, чтобы колено Иэна разболелось до такой степени, чтобы он не смог участвовать в конных состязаниях или чтобы оно полностью зажило. Если бы она была уверена, что травма действительно могла избавить его от участия в состязаниях, она была бы более сердечной в своих молитвах. Но скорее всего он будет сражаться при любых обстоятельствах: хромой или нет.

   Однако Иэн все же был не новичком в искусстве боя. Если он и не достигал мощи таких турнирных бойцов, как Саймон или Пемброк в их молодые годы, поскольку в нем было гораздо меньше веса, тем не менее был очень ловок. Она видела, как он состязался с Саймоном. В те дни это было для них очень обычным развлечением. Саймон говорил, что ему нужны упражнения, а Иэну — опыт, и оба, как дети, радовались. Элинор поначалу нервничала, что один из них может быть случайно ранен, но быстро утихомиривалась, когда с удовольствием наблюдала за боем изумительной красоты.

   Поэтому ей нетрудно было утром одарить проснувшегося Иэна непринужденной улыбкой, спокойно наблюдать, как он одевается и вооружается, и беспечно болтать по дороге на поле брани о том, следует ли отослать одежду для переодевания в замок или у них будет время вернуться домой. Иэн настаивал на последнем, со смехом говоря при этом, что ему потребуется вымыться, чтобы избавить себя от грязи, которой он будет покрыт с ногдо головы. И не имеет большого значения, если он немножко опоздает на обед, поскольку, защитник он короля или нет, он не ожидает выиграть приз этих состязаний.

   Они расстались на краю поля. Иэн направился к палатке, где участники могли заменить свои поврежденные доспехи, выпить воды или получить помощь лекаря. Оуэн и Джеффри следовали за ним, ведя двух запасных жеребцов. Элинор в сопровождении Бьорна, Джейми и четырех других воинов направилась к трибунам.

   Спешившись и оглядевшись, Элинор поняла, вздрогнув от отвращения, что место рядом с королем предназначалось для нее. Ей следовало бы предвидеть это. То, что король избрал Иэна своим защитником, означало, что его супруга должна сидеть на почетном месте. Сердце ее упало, когда она увидела Изабель, сидевшую слева от королевы. Она-то надеялась, что сможет быть рядом со своей подругой, которая подбодрила бы ее, если… Нет, не может быть!

   Элинор подошла к королевской чете и присела в глубоком реверансе. Изабелла милостиво улыбнулась ей. Она знала, что ее муж недолюбливает Элинор, и она сама, как правило, не слишком почитала красивых женщин, но Элинор была очень симпатичной и приятной. Джон тоже улыбнулся. Элинор заметила, как ослепительно сверкнули его зубы под черными усами. Ей пришла в голову странная мысль, почему бы ему их не заточить? Пожалуй, этому жадному волку следовало бы иметь клыки поострее.

   — О, присаживайтесь, леди Элинор. — Высокий жалобный голосок заставил Элинор раньше, чем требовалось по этикету, отвести глаза от короля.

   Это была леди Эла, закутанная в меха, со служанкой, стоявшей за ее спиной, чтобы она могла опереться на нее, ибо если сидеть прямо, станет слишком утомительно. Другая служанка поспешно убирала пакет с остывшими камнями, чтобы подложить под ноги хозяйки свежеподогретые.

   — Присаживайтесь, — несколько нетерпеливо повторила леди Эла. — Через ваше пустующее место дует ветер, и левый бок у меня совершенно окоченел.

   Элинор инстинктивно подняла глаза и взглянула на ткань навеса, которая совершенно не шевелилась, а затем, повернувшись, чтобы сесть, обратила внимание на вымпел, поникший в абсолютно неподвижном воздухе.

   — Наверное, это безумие с моей стороны прийти сюда, — простонала Эла. — Это Вильям виноват. Он настоял, что мне доставит удовольствие понаблюдать за турниром. А какое тут удовольствие? Вот он будет рад, когда я заболею на таком холоде и умру. Я уже знаю, что застудила бок, и он будет болеть несколько недель, а Вильям еще будет говорить — о, какое он чудовище в таких делах! — что невозможно простудиться в такой теплый день.

   — Мне самой не холодно, — призналась Элинор, — но ведь я привыкла к конным прогулкам в любую погоду.

   — Непогода портит кожу и цвет лица, и вам не следовало так рисковать, — вмешалась Изабелла, перегнувшись через мужа, чтобы обсудить эту волнующую тему.

   — Дамы, дамы, — пропел Джон своим сладким, медовым голосом, — пожалуйста, позвольте леди Элинор понаблюдать за происходящим. Ведь она, должно быть, испытывает особенный интерес к этому, даже если вам не интересно. Ее муж играет здесь видную роль.

   — Но пока еще ничего не происходит, — произнесла леди Эла после секундного колебания. — И леди Элинор оказалась слишком худенькой, чтобы закрыть меня от ветра. Я чувствую, как стынет моя рука. Ах! Приступ! Я чувствую приступ в боку!

   Истерический смех подступил к горлу Элинор, но она усилием воли подавила его.

   — Может быть, если я сяду поближе к вам, леди Эла, то смогу как-то согреть вас, — предложила она.

* * *

   Достигнув исходной позиции, Иэн спешился и посмотрел в сторону трибуны, придерживая в руке поводья. Прежде чем глаза его нашли платье жены, поводья дернулись, и за его спиной раздался крик ужаса. Злобный серый жеребец яростно лягнул копытом какого-то человека, неосмотрительно проходившего мимо. Изрыгнув проклятие, Иэн схватился за удила и повис на них, не давая коню подняться на дыбы, одновременно зажимая свободным поводом жеребцу пасть, когда тот попытался цапнуть его за руку.

   — Весьма горячая лошадь, — промолвил Солсбери, подойдя к Иэну.

   — Порода лорда Рэннальфа, — буркнул Иэн, придерживая поводом нижнюю челюсть животного. — Это порождение дьявола, но он знает свое дело и силен в работе.

   — Ему придется поработать, — сухо произнес Солсбери. — Вы поразительно популярны для человека, не слишком известного успехами в конных состязаниях.

   — Что? — рассеянно переспросил Иэн, продолжая сражаться с упрямым скакуном.

   — Я сказал, что вашей лошади придется потрудиться. Список тех, кто хочет сразиться с вами, длинен, как моя рука.

   Фыркая и топая ногами, серый жеребец, который попытками убивать каждого, кто оказался поблизости, демонстрировал свое нежелание носить на спине пустое седло, наконец сдался. Продолжая на всякий случай придерживать лошадь, Иэн смог повернуться к Солсбери.

   — Я готов к этому, — сказал он безразличным голосом. — У моих оруженосцев в запасе еще двое коней, так что с лошадьми проблем не будет. А что до меня самого, — он пожал плечами, — я сделаю все, что смогу.

   — Мне очень жаль, — уклончиво произнес Солсбери. — Если бы я мог отстранить некоторых из них, я бы сделал это. Но в личных поединках это не допускается.

   Иэн понимал это очень хорошо, но он знал также и то, что Джон поощрял каждого, кто хотел поучаствовать в этом состязании, и даже, возможно, платил им. Впрочем, это очень мало значило для него. Джон мог получить у довольствие, видя, как его сбросят с седла. Это было бы дешевое и ничего не значащее зрелище. Иэн не был таким уж гордецом, чтобы считать себя непобедимым. Саймон слишком часто сбивал с него спесь, чтобы теперь он мог расстроиться из-за поражения в подобном поединке. Он пробежался глазами по трибуне и увидел Элинор, мирно беседующую с леди Элой. Солсбери проследил за его взглядом и улыбнулся.

   — Эла сказала мне, что ваша супруга никогда ранее не бывала на турнирах. Не беспокойтесь, Эла позаботится о ней.

   — Но Элинор… — начал было Иэн, но закрыл рот, не успев сообщить, что ей приходилось наблюдать гораздо более кровавые зрелища, чем турниры. Если Элинор хотела, чтобы ее считали слабой, значит, у нее были причины для этого.

   — Она не такая беспомощная, как вы думаете, — подбодрил его Солсбери. — Думайте только о своем собственном деле.

   В этот момент прозвучали трубы, удачно заглушив короткий ироничный смешок Иэна. Солсбери поспешил исполнять свои обязанности, а Иэн поправил уздечку, готовясь подняться в седло. После еще одной короткой схватки с конем он запрыгнул на него.

   Герольды вызвали его в один конец ристалища и Арун-деля — в другой. Иэн надел турнирный шлем поверх капюшона кольчуги и пришпорил своего присмиревшего скакуна, подхватив на ходу копье, которое ему протянул Оуэн. Он вставил древко в упор и сквозь прорези для глаз увидел, что Арундель сделал то же самое. Герольды очистили арену от посторонних. Иэн ослабил поводья и вонзил шпоры в бока лошади. Конь счастливо бросился вперед.

   Удар копья Арунделя о его щит оказался несильным. Арундель, как и он сам, нарочно промахнулся, лишь слегка скользнув копьем по плечу Иэна. Лошади разминулись, затем, развернувшись, неторопливо вернулись на свои места. Второе и третье столкновения произошли в том же духе. Разговоры на трибунах почти не стихали. Это было лишь формальное открытие турнира, и все знали, что ни один из соперников не собирается сбросить другого. Единственное, что могло бы изменить ситуацию, это если бы одна из лошадей споткнулась и поскользнулась на сухой траве.

   Как обычно, герольды не объявили никакого результата, предложив соперникам еще три попытки, если они хотят выявить победителя. По обычаю, Иэн и Арундель отказались, поприветствовали друг друга и покинули ристалище. Их места заняли двое неопытных рыцарей.

   Иэн снял шлем, повесил его на седло и стал наблюдать с некоторым интересом. Ему понадобится три новых кастеляна для владений Адама, как только он выгонит тех троих, что не приехали дать присягу. У него был на примете один человек, но если он увидит среди участников какого-нибудь многообещающего рыцаря, он сможет использовать его в борьбе за восстановление контроля над замками, а потом, если тот проявит себя так же хорошо в бою, как и в турнире, отдаст под его управление один из замков поменьше.

   Первые двое, однако, были совершенно беспомощны. Один побил другого, но Иэн недовольно покачал головой. Он никогда не позволил бы столь плохо обученному оруженосцу быть посвященным в рыцари. Он был уверен, что победный удар был для одного чистым везением и демонстрировал полную неспособность другого. Оуэн, подумал он, смог бы сделать не хуже.

   Вперед вышла следующая пара. Один из них был немного получше. Он хорошо держал копье и почти в нужный момент сделал бросок. Его соперник упал на землю при первом же столкновении, но это было связано скорее с тем, что он плохо оборонялся, нежели с тем, что удар был хорош. Все-таки это не то.

   — Вызов королю, — объявил герольд. — Сэр Вильям Барнсли вызывает короля за три акра пашни.

   Иэн раздраженно выругался, надевая шлем. Он совсем забыл, что могли быть честные вызовы или что король мог предложить компенсацию за оспариваемую собственность тем, кто сумеет доказать свое право на его защитнике. Иэн не знал сэра Вильяма. Он внимательно наблюдал за ним, пока ехал в свойконец арены. Не так плох. Сэр Вильям держался на лошади чуть-чуть неровно — его левая нога была сильнее правой. Снова загремели трубы, и Иэн вонзил шпоры в бока лошади — значительно сильнее, чем в прошлый раз. Ему не помешали бы два лишних стоуна веса, но поскольку это было невозможно, ему оставалось довериться лишь мощи потомка коня лорда Рэннальфа.

   Доверие его оказалось ненапрасным. Скорость, которую жеребец мог развить на столь короткой истанции, была совершенно несопоставима с его толстыми ногами и тяжеловатым туловищем. Иэн преодолел две трети пути, а лошадь соперника еще не успела набрать достаточный темп, когда его копье ударилось в левую сторону щита сэра Вильяма. Острие скользнуло и зацепилось за выступ на щите. Древко согнулось, и сэр Вильям опасно завис, цепляясь ногами. Его более сильная левая нога, невольно помогая давлению копья Иэна, стащила его с седла. Иэн выбил копье из рук противника и пронесся мимо.

   Зрители радостно кричали. Герольды громко объявили результат: благодаря удали своего защитника король подтвердил владение оспариваемыми тремя акрами пашни. Иэн про себя проклинал Джона. Он никак не мог знать, кто из его соперников подкуплен. Знай он это, он сделал бы все, что мог чтобы не сбросить с седла честного рыцаря. А ничейный результат оставил бы дело открытым до разбирательства в суде.

   Элинор, довольно улыбаясь, следила за состязанием.

   — Хороший удар, — сказал ей король.

   — Да, милорд, — важно ответила Элинор, и глаза ее скромно потупились, чтобы Джон не разглядел в них насмешку. — Иначе и быть не могло, поскольку он обучался и тренировался у моего прежнего мужа, сэра Саймона, который, как вы знаете, был одним из сильнейших рыцарей в свое время. До того как Саймон заболел, они с Иэном проводили за состязаниями по многу часов каждый день. Я уверена, вы помните, что Саймон был таким же мастером на ристалище, как сам лорд Пемброк. Конечно, Иэн слишком легок, чтобы соперничать с Саймоном, но…

   — Не нравится мне все это, — захныкала леди Эла. — Такая пыль поднялась — только посмотрите. Если ветер поднимется, все погонит на нас. А мне очень вредно дышать пылью. У меня от этого образуется комок в горле.

   Элинор повернулась к своей соседке.

   — Пыль должна улечься очень скоро, — утешающе произнесла она. — А если ее пригонит сюда, вы можете прикрыть нос и рот вуалью. А я буду разгонять ее веером.

   Это странное замечание леди Элы оказалось очень уместным. Элинор вспомнила, что король Джон не тот человек, которого можно долго дразнить. Она и так сказала достаточно много, чтобы подготовить короля к непрерывным успехам Иэна, так что он теперь не выдаст свое странное неудовольствие к триумфу своего защитника. Это также дало Джону возможность еще раз подумать над своими следующими словами. Учитывая то, сколько внимательных ушей окружало его, король сказал что-то совершенно банальное насчет того, какая удачная сегодня погода. К тому времени сэру Вильяму помогли покинуть поле, лошадь его поймали, и герольды объявили следующее состязание. Разговор прервался.

   Следующий участник снова вызвал королевского защитника, но на этот раз только «чтобы доказать доблесть». Иэн знал этого соперника и усмехнулся под прикрытием своего шлема. «Молоденький осел», — подумал он, хватая копье. Его следовало бы проучить при первом же столкновении. Однако надо сделать поблажку сыну старого друга и юноше, который был на десять лет моложе его самого. Иэн едва коснулся шпорами своего серого жеребца в первом заезде, и его слегка удивила сила удара, который он получил. Он покачнулся в седле и отбил копье щитом. «А мальчик подрос», — подумал он. Роберту де Реми был уже двадцать один год, а не одиннадцать. Он был вторым сыном. Хороший мальчик, рослый. Может быть, Роберт согласился бы управлять его замком?

   — Ну, давай, — сказал Иэн своему жеребцу. — Прибавь немножко, но не слишком.

   Конь зашевелил ушами и фыркнул. Он привык, чтобы с ним разговаривали. Однако небрежный тон Иэна не сообщил ему то, чего добивался хозяин. «Но, но!» — прикрикнул Иэн, и жеребец увеличил скорость. Копье Иэна попало в щит сэра Роберта чуть-чуть правее центра, так что ударом придавило щит к телу. Иэн бросил все свое тело вперед, как только конь опустился на передние ноги. Сэр Роберт соскользнул с седла вбок и ухватился руками за переднюю луку, освобождая копье. Поскольку Иэн не сделал никакой попытки отбить копье сэра Роберта в сторону, оно продолжало упираться в щит Иэна и своей отдачей лишь ухудшало положение юноши, который в конце концов упал на землю.

   Иэн остановился и оглянулся, чтобы посмотреть, удачно ли приземлился сэр Роберт. Его жеребец, более привыкший к войне, нежели к турнирам, тут же встал на дыбы, опасно размахивая передними ногами, чтобы ударить упавшего соперника. Прорычав проклятия, Иэн оттянул морду коня в сторону и извинился. Он вздохнул с облегчением, увидев, что сэр Роберт сумел подняться на ноги и покинул арену без посторонней помощи. Оуэн выбежал вперед с новым копьем.

   — Отправь Джеффри с моими комплиментами к сэру Роберту, которого я только что сбросил с седла, — быстро приказал ему Иэн. — Пусть Джеффри скажет, что я очень доволен успехами сэра Роберта как турнирного бойца и что, если он не против того, чтобы послужить мне, к весне я мог бы найти для него работу. Если он готов, мы сможем потолковать об этом.

   Он хотел добавить еще кое-что, чтобы Джеффри передал молодому человеку, где они живут и когда можно застать Иэна дома, но герольды вновь вызвали защитника короля, и ему пришлось готовиться к очередному бою. Это был еще один юный рыцарь, и Иэн сбросил его с первой попытки. Потом был еще один, уже не такой молодой, видавший много турниров. Иэн победил и его, но удары соперника оказались весьма болезненными и повредили левую руку Иэна, державшую щит, которая уже и без того немного устала от повторяющихся ударов в нескольких боях подряд.

   Кроме того, ему становилось все тяжелее дышать в тесном турнирном шлеме. Иэн глотал воздух ртом, в нем росла жажда — разогревшись от непомерных усилий, он обливался потом. Он услышал, как короля вызывают снова, за «усадьбу Вестфилд в Норфолке» и узнал имя бросающего вызов. Сэр Томас тоже не был молоденьким юнцом. Иэн направил своего коня на соперника, чувствуя, что тот уже не так легко бежит. Он размышлял, правильно ли поступил, послав Джеффри к сэру Роберту. Ему начинало казаться, что он может быть не в состоянии встретиться с ним или с кем бы то ни было. Острие копья дрожало, и Иэн слегка ослабил кулак, сжимавший древко слишком крепко из-за усталости.

   «Осторожнее, — предупредил себя Иэн, — осторожнее». Этот человек, вероятно, имеет полное право на то, за что он бросил вызов. Ему чертовски не повезло, что судьба свела его с соперником, которого он не хотел бы сбрасывать с седла, и в то же время слишком устал, чтобы правильно рассчитать силу удара. Первый и второй заходы были успешными — копье Иэна лишь скользнуло по щиту сэра Томаса, и удары, которые он сам отразил, не слишком потрясли его. Третий заход, однако, оказался катастрофой, поскольку его копье треснуло. Оно сломалось, как только коснулось щита противника, и, таким образом, удар, который он нанес, не получил никакого противовеса.

   Иэн задохнулся от боли, когда его левый локоть вонзился ему в грудь, но длительные тренировки сказались. Он направил руку вверх, приподнимая щит, позволяя себе отклониться назад в седле и резко надавив коленом в бок лошади. Конь повернул в сторону. С режущим слух скрежетом копье скользнуло вверх. Иэн наклонил голову в сторону и еще выше приподнял щит и наконец сумел отбросить копье соперника. Одновременно он отбросил сломанное древко, которое все еще сжимал в руке, и ухватился за луку седла.

   Удивительно ровный аллюр коня и инстинкт помогли Иэну удержаться в седле. Ненаправляемый конь замедлил шаг и развернулся так, как делал это все предыдущие разы. Судорожными вдохами Иэн наполнил измученные легкие.

   Его правая рука обрела достаточную силу, чтобы он смог взяться за уздечку и вернуть коня на исходную позицию. Но он оказался в очень серьезной ситуации и знал об этом. Если его соперник потребует еще три захода, он не выдержит этого. Герольды что-то прокричали. Иэн потряс головой, пытаясь отделаться от шума в ушах.

   «Что-то не так», — подумал он ошарашенно. Ему должны были дать несколько минут передышки, пока бросающий вызов будет договариваться о еще трех попытках. Затем он с негодованием решил, что дело даже не столько в его чувстве времени. По правилам этикета, он должен был принять новый вызов или отказаться. Теоретически он имел право отказаться и потребовать другую форму сражения, чтобы уладить вопрос. Однако он слишком устал, чтобы спорить. Остекленевшими глазами вглядываясь через прорези в шлеме, Иэн пытался обнаружить Оуэна с новым копьем. Оруженосца нигде поблизости не было. Иэн уже подумал, что, может быть, он так обалдел, что неправильно занял позицию. Он повернул голову влево, потом вправо. Оуэна не было, хотя зрение его и слух полностью нормализовались. Он увидел сэра Томаса, яростно спорящего на дальнем конце поля с Пемброком, в то время как на ристалище заняли свои места два других рыцаря.

   Зная, что его лицо скрыто за шлемом, Иэн закрыл глаза и с благодарностью помолился за своих верных друзей. Пемброк, должно быть, понял, что он сильно контужен. Вероятно, он поднял какой-то чисто технический вопрос, который предотвратил немедленный вызов, и затем сказал, что турнир должен продолжаться, пока этот вопрос будет улаживаться.

   — Господин?

   Это был голос Джеффри, который показался Иэну чрезмерно громким и настойчивым. Он надеялся, что не выглядит со стороны таким же бледным, каким чувствовал себя. Но ему нужно было глотнуть хоть немного воздуха. Он снял шлем и посмотрел вниз. Джеффри держал перед собой кубок с вином, и рука его немного дрожала.

   — С вами все в порядке, господин?

   — Я рад случаю перевести дыхание. Благодарю тебя за хорошую идею, — добавил он, взяв у оруженосца вино. Он выпил и пожал плечами. — Мальчик мой, оно же не разбавлено! — воскликнул он и затем неуверенно рассмеялся. — Я еще не так слаб, чтобы нуждаться в этом. Принеси мне еще, но чтобы было побольше воды, а не вина. Мне хочется пить, но я не хотел бы помогать своим противникам собственным опьянением.

   Когда Джеффри вернулся с еще одним кубком, Иэн выпил его неторопливыми глотками.

   — Где Оуэн? — спросил он, допив все без остатка. Глаза Джеффри от злобы засверкали золотом.

   — Он проверяет каждое копье, дюйм за дюймом, вместе с Джейми. Он чуть не умер от злости, когда то сломалось при первом прикосновении. Это мой отец послал меня за Джейми. А копья доставили из оружейной короля. Их следовало бы…

   — Хватит, — оборвал его Иэн. — Трещина в копье может ускользнуть от глаза даже опытного оружейника.

   Прошли три столкновения, и на поле вышли еще два участника. Солсбери присоединился к переговорам между Пемброком и соперником Иэна. Иэн понаблюдал за ними, затем протянул руку и взъерошил волосы Джеффри.

   — Скажи Оуэну, чтобы он предоставил Джейми самому проверять копья и вернулся на свое место. Я уже готов к сражению и скрещу копья с этим джентльменом, который, кажется, твердо решил завоевать Вестфилд через мой труп.

   То, что Иэн был готов к сражению, было не совсем правдой. Левая рука его все еще болела и слегка дрожала, когда он поднял ее. Он очень устал, но не мог позволить Пемброку и Солсбери и дальше откладывать состязание. Иэн видел, как король посматривал в их сторону. Он неторопливо поехал по краю поля. Лошадь его, как он заметил, вроде бы восстановила силы быстрее, чем он, и была легкой и спокойной в движениях. Дьявол заботится о своих созданиях.

   — Но, дорогой мой сэр Томас, — говорил Солсбери, — это же не судебное разбирательство. Это турнир во славу нескольких счастливых событий. Король милостиво согласился продемонстрировать свою любовь и уважение к лорду Иэну, позволив делать вызовы себе, но совершенно не предусматривалось доводить подобные дела до окончательного завершения. Тем более что так много других рыцарей горят желанием попробовать…

   — Лорду Арунделю была предложена вторая попытка, — яростно сопротивлялся сэр Томас, явно повторяя то, что он говорил раньше.

   — Но лорд Арундель…

   — Пожалуйста, лорд Солсбери, — вмешался Иэн. — Сэр Томас считает это справедливым делом, и его нельзя обвинить в том, что мое копье сломалось. Если он желает еще три заезда, у меня нет никаких возражений против этого.

   — Времени не хватает, лорд Иэн, — возразил Пемб-рок. — Мы так останемся здесь до поздней ночи. Иэн улыбнулся.

   — Думаю, что самое лучшее представить это дело королю. Я уверен, что мы с сэром Томасом оба будем удовлетворены его решением.

   Что сэр Томас мог ответить на это лукавое предложение, осталось невыясненным. Прежде чем он открыл рот, раздался еще один резкий голос.

   — Могу я спросить, что здесь происходит? Четверо мужчин, которые так увлеклись разговором, повернули головы. Солсбери и Пемброк поклонились. Иэн и сэр Томас, сидевшие на лошадях, кивнули. Солсбери начал вкратце объяснять ситуацию.

   — Если лорд Иэн и сэр Томас оба желают прийти к соглашению, — сказал король, не дав Солсбери закончить, — я не понимаю, почему вы не позволяете им?

   — Хорошо, милорд, — сухо согласился Пемброк. — Но это означает, что мы должны будем позволить то же самое каждому рыцарю. И в этом случае те, кто записался слишком поздно, не сумеют попытать своего счастья. День короток, и стемнеет задолго до того, как мы приблизимся к концу нашего списка.

   Что-то вспыхнуло в глазах Джона. Может, это была его неприязнь к Пемброку, но Иэн думал иначе, поскольку его на мгновение пронзил холодный взгляд короля.

   — Я понимаю, — продолжал Джои. — Это было бы в высшей степени несправедливо. Многие из тех, кто приехал слишком поздно, проделали долгий путь, чтобы принять участие в нашем состязании. Мне очень жаль отказывать вам, сэр Томас. Вы прекрасно поработали, и мне доставило бы удовольствие увидеть вас снова в бою. Но для вас еще не все потеряно. Может быть, как-то иначе удастся вернуть вам Вестфилд.

   Эта последняя фраза давала понять, что разговор окончен. Сэру Томасу оставалось лишь поблагодарить короля и отправиться восвояси.

   — Ваша жена, кажется, неплохо повеселилась, — обратился затем Джон к Иэну.

   Он, без сомнения, намекал, что Элинор не беспокоило то, что происходило с ее мужем. Губы Иэна слегка скривились. Джон сам закрыл ему путь к ревности, предложив ей другого мужа. Даже если бы она ненавидела Иэна, но он был все-таки лучше, чем Фулк де Кантелю или Генри Корн-хилл.

   — Я надеюсь, она и продолжает наслаждаться зрелищем, — ответил Иэн, но в голосе его внезапно возникло какое-то напряжение.

   Ему только что пришло в голову, почему король так забеспокоился насчет последних участников соревнования. Он снова поклонился и мягко тронул лошадь. Может быть, это пот высыхал на его теле, но ему внезапно стало холодно. И Фулк, и Генри — оба были прекрасными бойцами. Они, как никто, проявили сноровку и испытали бы настоящую радость, поваляв Иэна в пыли. Они были здесь, при дворе, хотя Иэн не видел их, вероятно, потому, что они избегали его.

   Почему же их имена не появились в начале списка? Потому что они надеялись, что к концу состязаний он совершенно ослабнет. Уставший человек на вымотанном коне — легкая добыча. Как сквозь туман Иэн услышал призыв к очередному бою. Они хотят убить его, подумал он. И Элинор будет предложена в качестве трофея на следующий день?

   Крик боли и рев толпы привлекли внимание Иэна. Он увидел только окончание боя: вспоротый живот, бледно-розовые кишки, вывалившиеся наружу, и ярко-красная кровь. Но он знал, как это случилось. Неправильно наклоненный щит направил острие копья в мягкий живот вместо того, чтобы оно скользнуло по ребрам.

   Боль в левой руке заставила его стиснуть зубы. Неправильно наклоненный щит… Нет, это не страх смерти заполнил Иэна в этот момент. Это было то странное замечание о том, что Элинор веселилась. Она веселилась, потому что ее муж был до сих пор победителем. Элинор очень гордая. Она не забавлялась бы, видя умирающего мужа, и не веселилась бы, видя, как его втаптывают в грязь.

   Раз мысли Иэна не несли облегчения ни уму ни сердцу, стоит ли удивляться, что вскоре после того, как с поля унесли умирающего рыцаря, защитника короля вновь вызвали на поединок. Оуэн был уже наготове с копьем, бормоча угрюмо, что если и это сломается, то он проткнет себя тупым концом. Иэн сумел выдавить из себя улыбку и произнести, что это не вина Оуэна, но мысли его были не об оруженосце. Он чувствовал себя странно нервозным, словно первый раз в жизни участвовал в турнире. Он не испытывал страха ь том смысле, что боялся быть раненым или убитым. Он нервничал от того, что боялся выставить себя на посмешище.

   Мысли Иэна настолько сконцентрировались на всевозможных глупостях, которые совершали неопытные рыцари и которые вызывали в нем смех, что сам чуть не совершил еще большую ошибку при первом столкновении. Он настолько неудачно нацелил копье, что оно зацепилось за копье противника и едва не вырвалось из его руки. И хотя он сумел удержать оружие, а зрители, по-видимому, решили, что с его стороны это был какой-то неудавшийся трюк, смеха не последовало. Иэн почувствовал, как разгорячилось его лицо под шлемом, но его позор был его личным делом. Привело бы это смущение к еще большей неловкости в дальнейшем, Иэну узнать не удалось. На втором сближении он понял, почему не потерял копье в прошлый раз. Ни один соперник, которых он много перевидел за день, не мог сравниться с этим по неумелости. Защищался он неправильно, в седле сидел ужасно — по правде говоря, его вообще не должны были допускать к состязаниям. Какой идиот посвятил в рыцари этого идиота?

   Полностью избавившись от собственного комплекса неполноценности, Иэн хитро направил копье между туловищем соперника и его щитом — так открыта была его защита — и просто целиком вынул его из седла. Затем он пренебрежительно опустил его — безболезненно и достаточно аккуратно — на землю. К его немому изумлению, эта изящная и комичная сцена была встречена лишь криками и смехом простолюдинов.

   Вместо того чтобы вернуться на свое место, он подъехал к Солсбери. Граф улыбнулся, пожал плечами и, предложив ему наклониться пониже, повторил имя, которое Иэн сразу не уловил. Теперь все стало ясно. Это был один из незаконнорожденных сыновей Джона. Прежде чем Иэн успел что-то сказать, герольды вновь вызвали защитника короля. Солсбери беспомощно взглянул на Иэна.

   — Мы при первой же возможности дадим вам отдохнуть, — пообещал он. — К счастью, нашлось несколько благородных людей, которые хотели вызвать вас, но нашли причины не делать этого. Но есть много других…

   Это было все, что он и Пемброк могли сделать. Иэн поднял руку в качестве приветствия и отправился за новым копьем. Неожиданная встреча с придурковатым, полным самомнения сыном Джона восстановила в нем силу. Левая рука его болела, и он чувствовал себя все еще утомленным, но к усталости ему было не привыкать. Кроме того, к его удивлению, усталость не возрастала. Он был уверен, что за это должен благодарить Пемброка. Старый друг Саймона был не имевшим себе равных турнирным бойцом и прекрасно мог оценивать силы участников. Сейчас должны состояться два легких поединка и один тяжелый. И после этого Иэн наверняка получит время для восстановления сил, пока другие рыцари будут сражаться друг с другом. Роберт де Реми был одним из наиболее активных, и Иэн с удовольствием отметил, что он действительно хорош. Возможно, он просто нервничал. Не так-то просто вызвать на бой человека, которого привык считать гораздо выше себя.

* * *

   Элинор слегка встревожилась, когда копье Иэна сломалось, но, к счастью, не представляла себе, насколько тяжело он был контужен. Она еще некоторое время наблюдала за продолжавшимися поединками без какого-либо серьезного волнения. Даже когда Иэн сменил лошадь, хотя Элинор знала, что он устал наверняка не меньше своего коня, она не видела никаких перемен в его грациозной посадке и ловком обращении с копьем.

   Беспокойство закралось в нее только при второй замене скакуна. Это было связано не только с тем, что она начала понимать, насколько Иэн должен быть утомлен и изранен, она еще к тому же узнала лошадь. Серые жеребцы все выглядели очень похоже, но Элинор знала каждого из них со дня их рождения. Незначительные оттенки, отклонения в поведении позволяли ей отличать их друг от друга. Иэн сел не на третьего серого жеребца, а оседлал первого. Это могло означать лишь то, что он придерживал третьего для какого-то серьезного испытания, приближения которого ждал.

   Молодой рыцарь закричал, залитый кровью, упав под ударом копья Иэна. Элинор пожала плечами и поплотнее закуталась в меховой плащ. Ей было совершенно ясно, что Иэн настолько устал, что уже не может как следует контролировать силу удара. Он никогда бы умышленно не причинил вреда незнакомому юноше. Она видела, как он отбросил оружие и позвал кого-то из присутствующих, а затем подъехал к упавшему и, склонившись, заговорил с ним.

   — Мне так холодно, — прошептала она.

   Немедленно вокруг началась бурная деятельность. Поднесли ближе жаровню. Под ноги Элинор подложили новые горячие камни. Леди Эла, не переставая, твердила: «Я же говорила вам» — с какой-то даже личной обидой. Служанка схватила руки Элинор и принялась растирать. Прежде чем восстановилось спокойствие, Элинор сумела унять свои страхи. Если ее благодарные улыбки тем, кто помогал ей, казались натянутыми, это все-таки были улыбки.

   Кровь вернулась к ее растертым щекам. К тому же среди обильного потока слов она слышала повторяющиеся многозначительные замечания, что солнце уже очень низко, давно пора обедать и что леди Эла проголодалась.

   Она говорила это так часто, и ее хнычущий голос был так доходчив, несмотря на шум и крики зрителей на трибунах, что начало распространяться недовольство. Многие придворные начали беспокойно поглядывать на солнце. Королева склонилась к королю и что-то прошептала. Он что-то ответил ей в утешение, но Изабеллу было трудно успокоить или отвлечь, если она уже чего-то захотела. Она резко возразила, поглаживая рукой живот. Джон бросил неприязненный взгляд на свою жену. Если Изабелла уйдет, то за ней последуют все дамы и даже Элинор, так что он потеряет половину из запланированного удовольствия. Он долго и терпеливо ждал, чтобы показать ей, как упадет ее муж. Изабелла снова заговорила, ее голос уже переходил в рыдания, так что Элинор смогла уловить последние слова.

   —…этим дурацким зрелищем, что совершенно не заботишься о том, какой вред может нанести мое голодание твоему наследнику. Мы не говорим обо мне! До меня тебе и дела нет. И не говори мне, что ты принесешь еду. У меня уже болит спина от долгого сидения на этой твердой лавке. Я знаю, что сама для тебя ничего не значу, но…

   Джон погладил ее руку. Голос его был неразличимым мурлыканьем, и говорил он прямо жене в ухо. Но по тону ошибиться было нельзя. Изабелла уступила. Элинор невидящими глазами посмотрела на арену. Ее слабая надежда, что Изабелла вынудит мужа объявить об окончании состязаний, по-видимому, оказалась тщетной. Однако в ту же секунду стало ясно, что королева выполнила хотя бы часть своей миссии. Джон встал и дал знак герольду, который поспешил к нему. Вскоре затрубили трубы, и над полем понеслось объявление, что, учитывая поздний час, все вызовы «ради доблести» отменяются. Подобные дела можно будет уладить в рукопашной на следующий день. Только те, кто имеет настоящие причины для поединка или вызывает короля, будут допущены на ристалище.

   Элинор сидела тихо и неподвижно, когда произносились эти слова. Она уже слышала, что приказал Джон герольду, и сомнения и страхи она держала при себе. Но за бесстрастным лицом суматошно работал мозг. Лучше это для Иэна или хуже? Если слишком много вызовов королевскому защитнику останется без ответа, это было бы значительно хуже. У Иэна в завтрашнем сражении тогда вообще не будет ни минуты отдыха. Элинор нервно сглотнула. Под прикрытием тяжелого плаща руки ее сжались. Жалобный поток слов Элы, лившийся в ее левое ухо, казался бессмысленной какофонией, но она была рада повернуть голову к ней, рада, что ее пустые, слепые глаза не доставят радости чудовищу, которое сидело с другой стороны.

* * *

   Для Иэна это объявление не значило ничего, кроме того, что ему представилась возможность отдохнуть несколько дополнительных мгновений. Он достиг той стадии возбуждения, когда его мозг уже не работал, соображая, лишь когда его вызывали на бой. А что касается его боевых движений, то они были настолько отработаны за множество лет, что все это происходило чисто механически. Он увидел, как Солсбери и Пемброк поспешно направились друг к другу, и к ним присоединился герольд, объявлявший имена участников. Иэна не удивляло их беспокойство — он просто вообще ни о чем не думал. Когда луч солнца попал сквозь прорезь в его шлеме, он лишь чуть отвернул голову, чтобы уклониться. Ему не приходило в голову, что солнце могло попасть ему в глаза, только находясь очень низко на западе.

   Трубы взревели снова. Герольд громко объявил вызов. Внезапно инстинкт самосохранения разогнал туман в голове Иэна. Он узнал имена бросающих вызов. Сам вызов звучал невероятно! Фулк де Кантелю и Генри Корнхилл бросали вызов вдвоем, требуя, чтобы король выполнил свое обещание, от которого отрекся, обосновывая это браком леди Элинор. Раз леди Элинор не свободна, они потребовали, чтобы им вместо нее была предоставлена равнозначная по богатству наследница. Даже Иэн услышал рев на трибунах. Он уже полностью пришел в себя, чувствуя безжалостную боль в левом колене и левой руке и страшную усталость во всем измученном теле. Он вдруг ощутил, как у него сухо во рту и как ему тяжело дышать. Какова бы ни была цель короля, эти двое собираются убить его, если смогут. Тогда никакая равная по богатству наследница не потребуется. Элинор сама станет жертвенным ягненком.

   Иэн пришпорил свою усталую лошадь, но ему пришлось сделать это еще раз и посильнее, чтобы заставить ее двинуться с места. Начав движение, он заметил Оуэна, бежавшего через поле к герольду. Он чуть было не приказал ему остановиться, смутно догадавшись, что его оруженосец, возможно, хочет сообщить, что хозяин слишком устал, но затем вспомнил то, что сам запланировал, когда еще был способен думать. Герольд объявил паузу, пока королевский защитник сменит лошадь.

   Обходя палатку, Иэн заметил всадника, подъехавшего к Пемброку. Он почувствовал удовольствие. Это, вероятно, либо Фулк, либо Генри со своими протестами. Кто бы это ни был, он получит достойный отпор от Пемброка. Вялая походка и поникшая голова лошади, на которой он ехал, были немым свидетельством того, что Иэн не искал какой-то ненужной оттяжки.

   Удовольствие его, однако, испарилось, когда ему пришлось слезть с лошади, чтобы снять седло. Оуэну и Джеффри пришлось помочь ему, и, если бы Оуэн не поддержал его под мышки, он упал бы, когда Джеффри побежал за питьем. На этот раз он не стал возражать, что вино было не разбавлено. На самом деле по тому, как обожгло ему горло, он заподозрил, что вино было щедро приправлено жгучими специями. Подниматься было еще тяжелее, но, когда он уже оказался в седле, резвость свежего жеребца словно передалась и ему. И все-таки было весьма сомнительно, что он сумеет одолеть по три столкновения против Фулка и Генри. Это были не деревенские помещики, пытающиеся отвоевать кусок земли, и не юноши, стремящиеся утвердиться в качестве турнирных бойцов.

   Как только Иэн появился из-за палатки, взревели трубы. Это было удачное начало. Оно позволило ему стартовать в нескольких дюжинах ярдов от края поля. В другое время и против другого человека Иэн мог бы и не воспользоваться таким преимуществом, но теперь он яростно пришпорил лошадь и закрепил копье. Не было ни времени, ни нужды искать слабые места соперника. Он вообще сомневался, что у его соперника они есть.

   Удар был страшен. Иэн услышал, как затрещал каркас его седла, когда он откинулся назад, но рука его и копье сдержали натиск. Сжав зубы, он почувствовал, как его тело приподнимается, и изо всех сил подался вперед. Хрусть! Звук был сладок, как голос ангела, и давление на него вдруг исчезло. Опять хрусть. Это уже было не так приятно. Его копье сломалось тоже. Он услышал рев одобрения с трибун, когда прыжок жеребца спас его от падения вперед. Первый раунд завершен.

   Иэн остановил лошадь, развернулся и поскакал назад за новым копьем. Вино горячило его кровь. Он оказался готов раньше Генри и умышленно поддразнивал нетерпеливого жеребца, так что в тот момент, когда его соперник стартовал и он мог отпустить поводья, конь бросился вперед во весь опор. Второй удар, к его удивлению, был не так силен. Он даже не шевельнулся в седле и, хотя он тоже не сумел сбросить своего соперника, все же отбил натиск и с удовольствием увидел, как Генри пошатнулся от удара его копья.

   В третий раз первым стартовал Генри. Иэн немножко удивился, поскольку Оуэн стоял прямо на краю поля и без задержки отдал ему новое копье. Даже серый дьявол, на котором скакал Иэн, не мог уже компенсировать ту скорость, какую успела развить лошадь Генри. Иэн в отчаянии отвел ноги немного назад, чтобы лучше противостоять удару. Не обращая внимания на вспышку боли в колене, он не сводил глаз с точки на щите противника, куда должен был нанести удар. Плохо! Он почувствовал, как приподнимается. Это будет неприятное падение. И в этот момент снова раздался хруст дерева. Еще одно отчаянное усилие…

   Рев зрителей возвестил о том, что Иэн сбросил с коня Корнхилла. После этого страшного усилия в глазах его запрыгали яркие блики и закружились в черных пятнах так, что сам он не мог видеть своей победы. Он натянул поводья и почувствовал, как лошадь сбросила скорость. Как ни странно, несмотря на помутнение зрения, он не чувствовал себя ослабевшим. Ему не нужно было держаться за луку седла, чтобы не упасть. Три раунда.

   Осталось еще три. В первый раз в Иэне блеснула маленькая искра надежды, что он сумеет одержать победу. Возможно, причиной этому послужила очередная порция напитка, которая воспламенила ему кровь. «Думай о победе!»

   Вместо того, чтобы увидеть его унижения, Джону придется вручить ему главный приз. Иэн не считал, сколько людей он сбросил с лошади сегодня, но знал, что гораздо больше, чем любой другой. Если бы только в глазах прояснилось. В данный момент он видел хорошо, но глазам все еще нельзя было доверять. Нет, ему не дадут достаточно времени. Оуэн вложил копье ему в руки, как только загремели трубы. Иэн изо всех сил пришпорил коня.

   Он не удивился, когда почувствовал, что его копье скользнуло по щиту Фулка. Он знал, что уже не был способен точно прицеливаться. Когда металл заскрежетал по шишечкам на щите, ноги его инстинктивно напряглись, чтобы противостоять удару, который он должен был получить, но боль в колене стала почти невыносимой. Его правая нога от боли все сильнее вжималась в бок коня, и тот резко повернул в сторону лошади Фулка, пытаясь укусить или, встав на дыбы, ударить копытами. Удар копья Фулка заставил Иэна пошатнуться, но резкое изменение угла, вызванное поворотом его лошади и реакцией жеребца Фулка, заставило копье соскользнуть. Четыре прохода.

   Поскольку он знал, что ему нет нужды быть первым на исходной позиции, Иэн сдержал темп коня и вернулся назад шагом. Его не заботило, что о нем подумают. Каждый человек, который когда-нибудь вообще сражался, понимал, в каком он должен быть состоянии. Это снижение темпа позволило ему выиграть минуту или две отдыха и тем самым получить шанс на победу. Он был так близок к ней.

   Потянувшись за копьем, которое протягивал ему Оуэн, он слегка покачал головой. Оруженосец не мог бы смотреть с большим благоговением даже на господа Бога. «Он прослужил со мной достаточно долго, чтобы быть помудрее и ждать всегда только победы», — подумал Иэн. Тем не менее, хотя он сам был достаточно мудр, гордость его восстала. Каким бы это ни могло показаться безумием, у него была более значительная причина победить, чем все богатства, которые мог принести успешный бой.

   Иэн поставил копье в упор и совершенно умышленно немножко наклонил щит, словно рука слишком устала, чтобы держать его прямо. Это было почти правдой, но не совсем.

   Он знал, что левая нога вряд ли поможет ему удержаться, следовательно, он не сможет выдержать полновесный удар турнирного копья. Он мог только воспользоваться отчаянным приемом, который когда-то Саймон показал ему. Он даже слышал его густой бас.

   «Если у тебя сломана рука или ключица и ты не можешь отразить удар щитом, то при ударе копьем должен изогнуться вот так и поднять правый локоть. И тогда, если щиту дать достаточную свободу и ты хорошо, действительно хорошо выберешь момент, то копье проскользнет между твоим телом и правой рукой. Конечно, если момент окажется неудачным, тебе пропорят живот или правую руку. Я бы не стал рекомендовать этот прием, но на войне, если смерть — единственный из возможных вариантов, можно воспользоваться им. Я пользовался. А на турнире, конечно, гораздо лучше просто упасть и заплатить выкуп. Ты можешь себе это позволить».

   Только цену на этот раз придется платить слишком высокую — тайное торжество короля Джона, угасший свет в глазах оруженосцев, целый день сражений и тревог, потраченных впустую, безопасность Элинор и если не ее, то какой-то другой ни в чем не повинной женщины. Нет, Иэн не заплатит такой выкуп. Он вонзил шпоры в жеребца и насколько мог прицелился в щит Фулка. На этот раз он должен ударить точно. «Всего один раз», — твердил он своему усталому телу. Один раз платит за все.

18.

   Элинор не знала, чего ей больше хотелось: прибить или расцеловать леди Элу. Она так и не увидела последнего столкновения, которое сбросило Фулка с лошади и принесло Иэну победу и богатый приз, учрежденный королем. Как только соперники бросились навстречу друг другу, леди Эла внезапно вскрикнула: «Я дрожу! Я дрожу!» Глаза Элинор невольно повернулись на этот резкий звук, а когда она обратила взор на арену, прямо перед ней оказалась служанка, которая растирала руки леди Элы и закрывала Элинор обзор. Когда она наконец оттолкнула служанку в сторону, все уже было кончено.

   Элинор по крайней мере даже на секунду не усомнилась в исходе боя. Такой рев одобрения на трибунах никогда бы не возник в случае победы Фулка. И даже если бы этот человек был горячо любим, а не страстно ненавидим, никто бы так не радовался победе свежего рыцаря над уставшим и изможденным соперником. Кроме того, среди радостных криков зрителей она услышала одно сердитое замечание, что «этот мерзкий склизкий змей получил по заслугам за свой подлый трюк». Элинор поняла, что Фулк попытался применить какой-то прием, недостойный благородного рыцаря. Если Эла знала об этом из каких-то сплетен, она сделала все, что могла, чтобы спасти Элинор от зрелища унижения своего мужа. Она также спасла Элинор от выражения какого-то чрезмерного удовольствия результатом состязания, которое еще усилило бы гнев короля.

   Последняя проблема решилась, когда Джеффри прибежал в слезах через поле на трибуну, чтобы позвать леди Элинор на помощь своему мужу.

   — Миледи, он слез с лошади, улыбаясь, а потом упал, и мы не можем привести его в чувство, — прошептал мальчик, весь дрожа.

   Элинор сразу же поднялась и сделала реверанс королю, который даже не потрудился скрыть свое удовлетворение. С языка ее готовы были сорваться злобные слова, но нужно было спешить к Иэну, а не высказывать королю, что она думает. Кроме того, ей пришло в голову, что Иэну принесет больше вреда, чем пользы, если она открыто продемонстрирует Джону свою ненависть и презрение. Она произнесла сухое формальное извинение, которое было принято с самодовольным кивком.

   Король надеялся, что Иэн может погибнуть на ристалище, но не был слишком удивлен или разочарован, когда этого не произошло. Иэн был опытным бойцом: даже очень уставший, он сохранял возможность на победу, хотя, если бы уловка Фулка сработала, она могла бы оказаться смертельной. Если бы Иэн упал с лошади, шансы на печальный исход значительно возросли бы. Скажем, он мог быть случайно растоптан, когда его соперник вернулся бы, чтобы помочь ему. Ведь лошадь самого Иэна чуть не убила молодого рыцаря утром.

   Однако у Джона был гораздо более изысканный план, нежели «несчастный случай» во время парных состязаний. Единственное, чего ему не хотелось бы, так это чтобы Иэн был настолько тяжело ранен, что не смог бы участвовать на следующий день в рукопашной. Этого не случилось. Все шло к лучшему. Де Випон мог быть измучен, контужен или мог хромать, но у него не было никакой раны, которая послужила бы оправданием не участвовать в рукопашной. Завтра он будет сражаться и умрет. И ни на кого нельзя будет показать пальцем в качестве виновника.

   Леди Эла проследила, как леди Элинор и Джеффри отправились к палатке, но глаза ее прежде всего смотрели на мальчика. Рука Элинор утешающе лежала на его плече, и OHd, склонив голову, разговаривала с ним. Он выглядел сильно изменившимся с тех пор, как Эле удавалось видеть его урывками, когда тот был на службе у Изабеллы. Она не помогла ему тогда, когда он так нуждался в помощи.

   Теперь она корила себя за то, что отказалась взять его в свой дом. Но в то время она еще была бездетной и безумно боялась, что Вильям попытается сделать Джеффри наследником земель ее отца и после этого никогда больше не подойдет к ее постели. Теперь у нее был собственный сын, и, кроме того, теперь она уже лучше понимала своего мужа. Она была дурой, когда ненавидела несчастную женщину, которая умерла до того, как Эла вышла замуж за Вильяма, а переносить свой страх на невинное дитя было и вовсе непростительно.

   Вильям принял ее отказ взять его внебрачного сына под свою опеку без споров, но так по-настоящему и не простил ее за это — пока не увидел мальчика на свадьбе Элинор. Это был еще один долг леди Элы, которым она была обязана лорду Иэну и его жене.

   Глаза ее повернулись в сторону деверя. Как она ненавидела это мерзкое создание! Порой, когда ей с Вильямом приходилось сидеть рядом с Джоном на каком-нибудь торжественном обеде, ей по-настоящему становилось плохо от ненависти, которая пылала в ней. Как-нибудь когда-нибудь она покажет Вильяму, что это все-таки за человек. Когда-нибудь она уничтожит эту безумную любовь, что заставляет Солсбери видеть в короле лишь несчастного маленького братика, а не ядовитую змею, в которую этот братик превратился. Вильям все еще пытался спасти Джона от него самого, но было уже слишком поздно. Спасать уже нечего.

   Элинор тем временем ласково успокаивала Джеффри:

   — Я следила очень внимательно. Лорд Иэн не мог получить смертельной раны, уверяю тебя.

   Это уверение сразу же подтвердилось. Когда они подошли, Иэн уже сидел на походном табурете, весело споря с Пемброком и Солсбери насчет своего присутствия на праздничном ужине у короля.

   — Что? — возражал он. — Вы лишите меня права лично получить мой первый турнирный приз, который мне в кои-то веки удалось завоевать?

   Губы его улыбались, но глаза пристально смотрели на Элинор, и выражение их сдерживало ту горячую речь, которую она собиралась произнести. Позднее тем же вечером она сотню раз обозвала себя дурой за то, что уступила ему. Знай она, почему он так настаивал на своем присутствии на приеме у короля, то приказала бы слугам удержать его силой.

   Однако, когда они только вернулись домой, эта идея не казалась ей такой уж безрассудной. Хотя колено Иэна распухло и он тяжко стонал, принимая ванну, в целом выглядел достаточно бодрым. Элинор казалось, правда, что глаза его блестят слишком ярко, но он с таким удовольствием пересказывал свои маневры, один из которых спас его, а другой помог сбросить соперника, что она не осмеливалась приказать ему вести себя поспокойнее.

   Потом она винила себя в том, что просмотрела вызванную крайней усталостью лихорадочную возбужденность. Она довольно часто наблюдала эти симптомы в Адаме, но не ожидала, что подобное возможно у взрослого человека. Это возбуждение помогло Иэну добраться до замка верхом на спокойной дамской лошади, выпустив левую ногу из стремени, и достойно пройти мимо гостей, которые вставали из-за столов, чтобы поприветствовать его, поздравить и задать обеспокоенные вопросы насчет его костыля.

   Элинор начала испытывать сомнения, когда Иэн отказался есть, но продолжал непринужденно болтать и лихорадочно смеяться. Когда ему вручили приз, нервная энергия подняла его на ноги, чтобы произнести ответное слово:

   — Я благодарю вас, милорд, за оказанную мне честь и принимаю этот приз как знак того гораздо более бесценного трофея, который я завоевал. Вспомните, милорд, что, победив тех, кто требовал ее, я отстоял на поле брани благословение Господа на брак с леди Элинор и, что еще более важно. Его благословение, к которому, я уверен, добавится и ваше, чтобы леди Элинор была освобождена раз и навсегда от любого принуждения в выборе мужа. Если мне суждено умереть завтра, или послезавтра, или даже через десять, двадцать, пятьдесят лет, леди Элинор, в соответствии с волей Божьей, должно быть предоставлено право действовать по ее собственному усмотрению — выходить замуж или нет, а если выходить, то за человека, которого она выберет свободно, а не из какого-то предложенного списка претендентов.

   В зале наступила тишина, словно он опустел. Гости не решались даже дожевать оставшуюся во рту пищу, не решались отпить из поднесенных к губам кубков. Все молча и выжидающе смотрели на короля.

   — Ну, так что же? — настойчиво продолжал звонким голосом Иэн. — Я сохранил вам сегодня много денег и оспариваемые земли. Подтвердите ли вы мой приз перед этим почтенным собранием благородных господ?

   Какой ответ дал бы король, если бы ему предоставили сделать свободный выбор, можно только гадать. Однако в тишину ворвался тихий шепот из задней части зала: «Что было выиграно сегодня, будет потеряно завтра».

   Если бы хоть маленький ветерок пошевелил портьеры на окнах, этот голос остался бы не услышанным, но в абсолютном безмолвии, последовавшем за вызовом Иэна королю, эти слова прозвучали подобно шипению самого Князя Тьмы.

   Юстас де Вески вскочил на ноги.

   — Подтвердите приз, милорд! — крикнул он.

   И вот уже встала половина, а потом и три четверти присутствовавших в зале мужчин.

   — Подтвердите! — взревели они. — Подтвердите!

   Старый король Генрих никогда не оказался бы в подобной ситуации. Король Ричард заглушил бы все собрание. Джон отступил перед силой. И с этой уступкой вся энергия, которую Иэн поддерживал в себе усилием воли, иссякла полностью. Он без сил упал на свое место, глаза его потухли, щеки стали белыми как снег.

   Элинор со всей осторожностью подложила ему за спину руку, боясь, что он упадет со скамьи. В следующие несколько минут, пока вручались меньшие призы, она уговорила его выпить немного вина, и это несколько оживило его, так что он смог сидеть ровно в ожидании окончания церемонии. Затем упрямство помогло Иэну самому подняться на ноги. Но и этого упрямства не хватило бы, чтобы пересечь зал, если бы вовремя не подоспел Роберт Лестерский, который направлялся к нему поговорить о предстоявшей завтра рукопашной. Его дружеская рука, обвившая плечи Иэна, оказалась весьма кстати.

   Когда они покинули замок, Элинор отбросила всякое притворство и приказала Бьорну и Джейми поднять господина в седло, и Джейми уселся сзади для подстраховки. Иэн начал было возражать, но Элинор прервала его с горящими от ярости глазами.

   — Заткни свою пасть, идиот! — заорала она. — Тебе еще повезло, что я слишком хорошо воспитана, чтобы сказать все, что я о тебе думаю, на публике. Ты хоть думал, что делал там?! Что ты собирался выиграть?! Неужели ты надеешься, что король будет держаться за свое обещание дольше, чем за все другие?

   — Нет, злостная ты сука, я так не думаю! — ответил Иэн, также выходя из себя. — Но я думаю, что он так разгневается на меня, что его злоба по отношению к тебе в сравнении с этим побледнеет.

   Этот образец безумной логики настолько взбесил Элинор, что она потеряла дар речи. Она не могла произнести ни слова, ни даже вообще какого-либо звука, пока по прибытии домой не сорвала с Иэна одежду. Тут ее молчание сменилось криком ужаса. За часы, минувшие с тех пор, как Элинор мыла его в ванне, краснота, которую она заметила на его коже — и списала на счет горячей воды и опрелости под нагревшимися доспехами, — потемнела, превратившись в ужасный сплошной кровоподтек. Вся его левая рука и бок, правое запястье, локоть, грудная клетка приобрели сине-лиловый оттенок, доходящий до черного. Иэн проследил за направлением взгляда Элинор.

   — А, ерунда, — устало вздохнул он. — Чего ты еще ожидала, если меня избили почти до бесчувствия. Ничего страшного, всего лишь синяки. Дай мне поспать.

   Ничего, подумала Элинор, задергивая занавески вокруг кровати, он говорит, что это ничего! Но ему завтра придется снова сражаться, как он поднимет щит с такой рукой? Как он будет сидеть в седле с таким коленом? Она ошалело размышляла, не дать ли ему какого-нибудь зелья, чтобы предохранить его от завтрашней битвы, но эта мысль была лишь свидетельством временной истерии страха, охватившей ее. Такой поступок означал бы конец их семейной жизни. Иэн бросил бы ее. Любовь, если даже он любил ее, не выдержала бы позора, которым она собиралась защитить мужа.

   «Все-таки это интересный выбор, — раздумывала Элинор, глядя в огонь камина. — Что бы я предпочла, смерть Иэна или егр ненависть?» Но Элинор понимала, что ее личные предпочтения — не главное. Это была жизнь Иэна. Хотя она могла распоряжаться ею в мелких делах, но не имела права решать за него. Элинор нисколько не сомневалась, что сам Иэн в любом случае предпочел бы бесчестью смерть.. И Элинор знала, что он не обманывает себя насчет того, что завтра может умереть: безумная пророческая фраза, что он направил ненависть короля на себя, чтобы отвести от нее, была не более чем засахаренной конфеткой для Элинор. Недаром же это сразу заглушило ее вспышку гнева. Происшедшее за торжественным ужином было публичным заявлением о том, что он знает, что на его жизнь готовится покушение, и призывом ко всем присутствовавшим уберечь свободу его жены.

   Элинор разрыдалась вслух. Иэн тоже? И Иэн тоже? Она не вынесет этого. Она только отплакала по Саймону, и теперь ей приходится начинать плакать по Иэну, и этот плач будет еще более горестным. Элинор не в чем было упрекнуть себя в связи со смертью Саймона: он умер мирно и даже охотно. Но Иэна она убила так же верно, как если бы сама держала в руках меч или булаву, которая обрушилась на него. В своей похоти и страхе одиночества она откликнулась на его предложение жениться — и теперь он умрет из-за ее слабости, и она ничего не может сделать.

   Стон, донесшийся с кровати, положил конец самобичеваниям Элинор. Какая же она идиотка — сидит и рыдает, когда еще ничего не случилось! Она поднялась и поспешила в переднюю, где отдала распоряжение, чтобы немедленно раздобыли песку и принесли кувшины с холодной водой. Песок нужно нагреть на огне и затем рассыпать в мягкие мешочки, а еще найти какие-нибудь тряпочки и размочить в воде.

   Пока все готовилось, Элинор быстро подошла к кровати и раздвинула занавески. Иэн спал так глубоко, что его веки даже не шелохнулись, когда лица его коснулся яркий свет. Элинор принесла сумочку с лекарствами и со всей осторожностью и лаской принялась смазывать кровоподтеки Иэна. Он даже теперь не шелохнулся, хотя время от времени стонал.

   Этой ночью впервые за много лет к Элинор вернулись кошмары, но к утру ее отчаяние начало постепенно стихать. Не только потому, что Иэн спал уже спокойнее и естественнее, но и потому, что лечение его измученного тела холодными и горячими примочками вроде бы принесло свои результаты. Он ворочался уже достаточно свободно, и стоны сменились молчанием или случайными охами, когда поворачивался на больной бок. За два или три часа до рассвета он проснулся и ошалело посмотрел на Элинор.

   — Что ты делаешь? — пробормотал он ворчливо.

   — Лечу твои синяки, чтобы ты не был завтра неповоротливым, как бревно, — отрезала Элинор.

   Он облизал губы, и Элинор требовательно вытянула руку с пустой чашей. Служанка торопливо налила в нее разбавленное вино. Элинор приподняла Иэну голову и поднесла чашу к губам. Он жадно выпил, затем вновь открыл глаза, щурясь от света.

   — Ложись, — жалобно произнес он. — Уже так поздно. Предоставь служанкам присматривать за мной. Я не могу спать, когда тебя нет рядом.

   Элинор подавила смешок — а что же он делал до сих пор? Поразмыслив, однако, она посчитала это хорошей идеей. Она очень мало спала прошлой ночью, а этой вообще не ложилась. Она знала, что ей придется снова быть рядом с королем. Что бы ни произошло, она не должна доставить ему удовольствие своей слабостью. Кроме того, если случится худшее, ей потребуется светлая голова, чтобы сориентироваться в обстановке. Несколько часов сна не повредят и ей.

   Элинор проспала даже больше, чем собиралась. Смутно знакомый звук встревожил ее, и она проснулась в пустой кровати. Ее охватил ужас.

   — Иэн! — закричала она, вскочив с кровати.

   — Элинор! — воскликнул Иэн.

   И Вильям Солсбери, который только что закрыл за собой дверь, — именно этот звук и разбудил Элинор — вежливо отвернулся.

   — Прошу прощения, — пробормотала Элинор, поспешно возвращаясь за занавески, и натягивая халат.

   — Не стоит, — с усмешкой ответил Солсбери. — Такое приятное зрелище не может оскорбить глаз.

   — Приятное, — рассмеялась Элинор, быстро причесавшись и заплетая косу. — Я такая растрепанная, что, наверное, похожа на ведьму.

   — Мадам, если ведьмы выглядят именно так, я с удовольствием завел бы дружбу с этой нечистой силой.

   — Прекратите совращать мою Жену в моем присутствии, — весело произнес Иэн. — Возьмите стул и садитесь рядом со мной. Мне очень жаль, что я вынужден заставлять вас заниматься самообслуживанием. Но колено не слушается меня.

   Несмотря на эту жалобу, Элинор воспряла духом, взглянув на мужа. Серое от усталости лицо порозовело; глаза сияли, но здоровым блеском. И что самое главное, он уже поглотил огромный завтрак и, в общем-то, был не против съесть еще. Правда, движения его были скованы и, наверное, причиняли боль, хотя лицо не выдавало этого. Тем не менее Элинор предположила, что, когда его мышцы разогреются в действии, они будут послушны ему. Солсбери выглядел, однако, далеко не таким удовлетворенным. После того как его приятное изумление от появления раздетой Элинор прошло, стало очевидно, что ему явно не по себе.

   — Вы рано на ногах, — сказал он Иэну.

   — Рано? — удивился Иэн и посмотрел в окно, ярко освещенное солнцем. — Должно быть, заутреня уже прошла. Я должен быть на месте, чтобы расставить людей до третьей службы.

   — Вы слишком утомлены. Вам, наверное, стоило бы уступить свое место другому. Несколько человек уже предложили заменить вас.

   Иэн еще больше удивился и даже немного обиделся:

   — Да, вчера мне пришлось потрудиться, но что из того? За ночь я полностью восстановил силы. Вы сами можете видеть это.

   — Но вы же сказали, что у вас повреждено колено.

   — Это… Да, колено болит при ходьбе, но не помешает мне сидеть на лошади. Вчера, может быть, эго действительно поставило бы меня в худшее положение, но сегодня мы с копьями биться не будем, — резко ответил Иэн.

   Солсбери посмотрел на Элинор, которая наполнила вином кубок и протянула ему. Лицо ее застыло как камень.

   — Вы хотите, чтобы я ушла, милорд? Я уйду, если от этого вам будет легче. Но уверяю вас, что вы не можете рассказать мне об опасности, подстерегающей моего мужа, больше, чем я уже знаю.

   Солсбери смущенно опустил глаза в чашу, вращая ее в руках. Иэн покосился на Элинор, но ничего не сказал. Он вернулся к своему завтраку, предоставив Солсбери делать следующий шаг.

   — Почему вы сделали это? — спросил граф наконец, с большим трудом вытягивая слова из горла. — Он не заслужил этого. Да, может быть, он действительно настроил против вас некоторых участников. Он очень зол, что вы украли такую богатую невесту, и, конечно, был бы рад увидеть вас сброшенным на землю. Но…

   — Давайте сделаем вид, будто вы не задавали этого вопроса. Давайте предположим, что вы зашли ко мне из вежливости проверить, готов ли я к битве, чтобы вы могли попросить короля назначить другого командира, если это окажется необходимым. Вы увидели, что я полностью готов. Скажите, Оксфорд по-прежнему придерживается своих намерений насчет Ирландии?

   — Иэн, — с болью сказал Солсбери, — пожалуйста, ответьте мне.

   — А что вы хотите от меня услышать? — раздраженно спросил Иэн.

   — Ведь это так очевидно, лорд Солсбери, что мой муж почувствовал необходимость обеспечить мою безопасность, — мягко вмешалась Элинор.

   Ей нравился Солсбери и было жаль человека, разрывавшегося между любовью к брату и страхом за Иэна. Он пытался спасти Иэна. Он предлагал ему легкий путь к спасению. Это не окрылило Элинор надеждой — она знала ответ Иэна еще до того, как было сделано предложение.

   — Король давно недолюбливает меня. И, возможно, я заслуживаю это. Много лет назад он оказал мне честь, которой я пренебрегла. Мне жаль признаваться в своих недостатках, но я очень вспыльчива. Я потеряла контроль над собой и ударила его пяльцами для вышивания. А память ан-жуйца очень цепкая. Иэн боится за меня.

   Солсбери не поднял головы. Он поднес вино к губам и тут же отставил чашу, так и не отпив, словно не мог глотнуть.

   — Вы очень добры, что берете на себя вину, — пробормотал он. — Я понимаю, что Иэн хотел защитить вас. Но я не понимаю, почему он почувствовал, что это так срочно и необходимо. Конечно, такое случается, но достаточно редко, чтобы рыцари погибали на турнирах.

   Иэн швырнул нож на стол.

   — Король — ваш брат и мой сеньор, — выпалил он. — Едва ли мне подобает отвечать вам на подобный вопрос. Спросите у его врагов.

   — Я знаю, что скажут его враги.

   — А я не знаю правды, Вильям, — сказал Иэн уже помягче. — Я не хочу знать ее, если она не в пользу короля. Я хочу только защитить себя и свою жену. Я не могу действовать иначе. И подумайте сами: если я проживу этот день — на что я надеюсь, поскольку принял меры предосторожности, — никакого вреда не случится, кроме того, что люди будут считать меня излишне подозрительным.

   — Никакого вреда? — беспомощно повторил Солсбери. — Думаете, Джон будет любить вас после этого?

   На это Иэн не нашел ответа. Он снова взял в руки нож, посмотрел в свою тарелку и затем отложил нож в сторону, словно у него пропал аппетит.

   — Я понимаю, — сказал Солсбери. — Если вы уверены в том, что делаете, как же вы можете сохранять свою верность?

   — Так же, как вы свою любовь. Это не вопрос моего мнения, это вопрос чести. Я дал присягу и буду стоять за нее, как стоит Пемброк, — холодно произнес Иэн.

   — Я прошу у вас прощения! — воскликнул Солсбери, так резко поднявшись, что стул опрокинулся, и вино из кубка, который он держал в руке, расплескалось по столу.

   — Милорд! — крикнула Элинор, поспешив к нему. — Иэн не то хотел сказать.

   — Хотел сказать что? — спросил Иэн, изумленно переводя взгляд с разлитого вина на побледневшее лицо Солсбери. — Вильям, ради всего святого, что я сказал?

   — Это… прозвучало так, словно ты намекаешь, что лорд Солсбери принимает участие в… — Голос Элинор сорвался.

   — Я, конечно, не имел в виду этого и никак не хотел обидеть вас, Вильям. Я имел в виду, что любовь и преданность не всегда получают заслуженное вознаграждение или, как в данном случае, относятся к достойному предмету. Многие мужчины любят недостойных женщин и остаются верными своей любви, даже когда узнают, что те изменяют им. Многие мужчины дают идиотские клятвы и выполняют их, причиняя вред и себе, и другим — вспомните короля Ричарда и его дурацкий крестовый поход. Сядьте, Вильям.

   Солсбери поднял стул. Элинор вновь наполнила кубок скорее ради того, чтобы чем-нибудь заняться, чем надеясь, что Солсбери будет пить. Когда она задумалась над словами, которые вызвали такую бурную реакцию, то поняла, что только чувство вины могло позволить Солсбери так неправильно понять Иэна.

   С учетом того, что Солсбери уже сказал при входе — его предложение Иэну воздержаться от участия в рукопашной, — его поведение практически доказывало, что он понимает свою вину. Поэтому вполне естественно было, что он так болезненно отреагировал на вопрос о чести. Знать то, что он знал, и не иметь возможности действовать или даже говорить об этом, было, конечно, бесчестно. Однако Элинор не чувствовала презрения к нему. Ведь могли же рыцари чести, подобные Иэну и Пемброку, верно служить лживому и подлому королю! Почему же это должно быть бесчестьем для Солсбери, который не просто служит королю, но любит брата?

   — Конечно, — продолжал Иэн, слегка улыбаясь, — я не думаю, что я такой же, как Ричард. Кроме моей клятвы, у меня есть действительно серьезная причина того, что я делаю. Я когда-то говорил Элинор, что бывает необходимо отложить в сторону личные привязанности и даже иногда личное благо ради блага королевства в целом. Что бы ни чувствовал король по отношению ко мне, он любит эту землю. Это его родина, и здесь находится все то, к чему он привязан. Я также говорил, и не один раз, что многое зло, в котором винят короля, не является его виной и что он делает много добра — например, избавив суды от коррупции, поразившей их во времена Ричарда.

   Бледность понемногу сошла с лица Солсбери. Он поднял кубок с вином и выпил. Он немного повеселел, хотя в глазах его еще оставалась тень сомнения.

   — Да, это правда, — согласился он почти с мольбой.

   — Вы не должны думать, что я утрачу веру, — твердо произнес Иэн. — Ни в милости, ни в немилости, ни в оскорблении. Я, конечно, могу покинуть двор — вполне возможно, что мне придется сделать это, поскольку, как вы сами указали, то, что я делаю, может не понравиться королю, — но в любой момент, когда потребуется, я встану под знамя короля.

   Вздох, вырвавшийся из груди Солсбери, досказал то, что не было произнесено. Он пришел сюда предупредить Иэна, но также и для того, чтобы покрепче привязать его к человеку, который планировал заговор против его жизни. Безмолвно стоявшая за спиной мужа Элинор боролась с готовым сорваться с языка негодующим замечанием. Но это скоро прошло. Усилия Солсбери были совершенно излишними. Иэн давно уже объяснил ей, что останется предан королю Джону, невзирая ни на какие причины к бунту, потому что для него не было другого короля. Солсбери допил вино и встал.

   — Благослови вас Бог, — сказал он мягко. А потом с какой-то горечью добавил: — Храни вас Бог.

   Проводив гостя, Элинор вернулась в комнату. Иэн неподвижно сидел, уставясь на черное пятно от разлитого вина. Элинор начала одеваться без помощи служанок. Иэн повернул голову и жадно посмотрел на ее крепкое белое тело. Он не хотел умирать. В нем жила огромная жажда жизни и страсть как можно полнее насладиться тем удовольствием и сокровищем, которое он так долго ждал. Сорочка и туника прикрывали тело, которым, как ему казалось, он никогда не насытится даже в те моменты, когда вливал в нее свое семя. Иэн поднял глаза на ее лицо.

   — Может быть, тебе лучше остаться здесь или даже уехать в Айфорд? — медленно произнес Иэн.

   Страх сжал горло Элинор, и она смогла выдавить из себя только одно слово:

   —Нет.

   Иэн снова уставился на пятно.

   — Не проси меня об этом, — взмолилась она, когда наконец овладела своим голосом. — Не заставляй меня ждать и молиться в этом безмолвном доме.

   — Нет, я не буду тебя заставлять. — Иэн снова посмотрел на нее и улыбнулся. — Я должен был догадаться, что ты предпочтешь смотреть на льющуюся кровь.

   — Не твою.

   Его улыбка стала шире.

   — Немножко, конечно, прольется, но я уверен, не так много, как надеется король. — Затем он нахмурился. — Но я не могу понять, как Солсбери прослышал об этом. Ему ведь никто не рассказывает таких историй о короле, а он знает. Он ведь почти умолял меня отказаться от участия в турнире.

   В мозгу Элинор шевельнулось воспоминание, настойчивое воспоминание о том, что Солсбери даже без необходимости встречается с королем.

   — Я думаю, что эти сведения пришли от женщины, — сказала она и, помолчав, добавила: — Я почти уверена, что об этом он узнал от своей жены. Мне пришло в голову, что леди Эла не одобряет тесную привязанность своего мужа к брату; Я недооценила эту женщину, Иэн. Она очень умна.

   Но Иэн не слушал ее. Он смотрел в окно, и глаза его имели отстраненный вид, как у человека, которому пригрезилось видение.

   — Женщина… — произнес он тихо, а затем еще тише, так что Элинор и не услышала бы, если бы не догадывалась, что он шепчет. — Я чуть не забыл…

   С этими словами он поспешно оттолкнул стул. Прихрамывая, он пересек комнату, открыл сундук, где лежали драгоценности, и начал грубо рыться в нем. Элинор была так поражена, что не в силах была произнести ни слова и не заметила, что он достал оттуда.

   — На ристалище тебя проводят твои люди, — бросил он через плечо. — У меня есть одно дело — долг, который я должен оплатить. Прощай.

   Застывшая, онемевшая от неожиданности, Элинор смотрела, как он уходит. Она слушала его трудные шаги вниз по лестнице, слушала, как он отдавал приказы своим людям и оруженосцам, как он оседлал лошадь и ускакал в одиночку — и все это время не могла ни пошевелиться, ни произнести какой-либо звук.

   «Женщина, о которой он чуть не забыл… — вертелись в голове рассеянно брошенные ей на прощание слова. — Он оставил меня, — горько подумала Элинор, — возможно, отправляясь на смерть, без поцелуя, без единого нежного слова, без взгляда. Все, что мне осталось на память, это „Прощай“, брошенное в меня, как комок грязи, потому что все его существование целиком посвящено той, другой женщине».

19.

   Если бы Элинор видела лицо Иэна, когда он вышел из дома, несколько большего по размерам и более элегантного, чем их собственный, горести ее бы значительно поубавились. Он не был похож на человека, покидавшего с нежностью и грустью любовь всей своей жизни. К радости и удовлетворенности на его лице была примешана растерянность. ДаМа, которой он нанес визит и с которой его связывали действительно давние и приятные отношения, хоть встречались они весьма редко, заговорила достаточно откровенно, когда шею ее украсило великолепное и очень дорогое ожерелье, подаренное Иэном.

   Иэну не приходилось сомневаться в ее словах. Сэр де Квинси, закадычный друг ФицУолтера, был одним из ее постоянных клиентов, а она обладала непревзойденной способностью извлекать информацию из мужчин. Иэн покраснел, вспоминая, что он сам разбалтывал ей время от времени. То, что она рассказала ему, однако, смутило его совершенно.

   По всей видимости, существовали два совершенно независимых заговора против него. Один из них, тот самый, на который леди Мэри так любезно раскрыла ему глаза, можно было достаточно легко отнести на совесть короля, поскольку он явно нес печать его образа мыслей, хотя никогда не привел бы напрямую к Джону. Да и в любом случае, доказательства против Джона — это было последнее, что интересовало Иэна.

   Этот заговор — аккуратная и убийственная комбинация открытого нападения посвященных в это дело врагов со стороны противника и предательства двух-трех рыцарей, записавшихся под его собственным флагом, — мог бы сработать идеально, если бы не было второго заговора. Иэн отчаянно шарил по закоулкам своей памяти в поисках кого-то, кого он мог когда-то обидеть или оскорбить, и кто мог бы желать его смерти, и кто в придачу еще так глуп, чтобы подготовить такой безнадежный план.

   Впрочем, это не имело значения. Второй заговор не мог сработать, когда уже был раскрыт, а нераскрытым он не мог остаться по самой своей природе. Когда золото щедро сыплется на бедных странствующих рыцарей еще до того, как они выполнили свою задачу, их языки быстро развязываются за винными кубками и в домах терпимости.

   Именно настороженность от подобной болтовни заставила Вески и Лестера прийти на помощь Иэиу, именно ее разоблачил ФицУолтер. Это был умный ход, подумал Иэн.

   ФицУолтеру выгодно, чтобы в атмосфере турнира не витал душок предательства, но, если уж эта вонь распространилась, он мог надеяться извлечь из нее выгоду, направив внимание Иэна на ожидаемое нападение противника.

   К тому времени, как Иэн добрался до ристалища, все его хорошее настроение пропало — Иэн мучился вопросом: сообщать или нет то, что он знает, остальным. Если он расскажет, то очернит имя короля, что достаточно рискованно;

   если же промолчит, то подвергнет опасности людей, которые пытаются помочь ему.

   Иэн с минуту непонимающе смотрел на турнирный шлем, который ему протягивал Оуэн. Затем он отшвырнул его в сторону.

   — Не то! — рявкнул он. — Это будет битва. Мне нужно будет дышать. — И затем гневно добавил: — Только не говори мне, ради Бога, что ты забыл мой боевой шлем.

   Никто ничего и не собирался ему говорить, когда он был в таком настроении. Оуэн засуетился, делая вид, что ищет, в то время как Джеффри уже выскочил из палатки и, взлетев на коня, бросился домой исправлять ошибку. Оруженосцам Иэна очень повезло, что именно в этот момент подъехали сэр Генри и сэр Уолтер. Не будь Иэн в такой злобе на Оуэна и Джеффри и все еще в нерешительности насчет своих дальнейших действий, он, возможно, заметил бы, с какой чрезмерной сердечностью с ним поздоровались его соратники.

   Он ответил довольно вежливо, но лицо его было чернее тучи. Мужчины переглянулись. Они достаточно вовремя заехали к Иэну домой, чтобы сопровождать его на ристалище, но обнаружили, что он уже уехал. Это предоставило им сомнительное удовольствие сопровождать Элинор, которая была в таком настроении, что они обрадовались от всего сердца, когда наконец избавились от ее общества.

   — Э-э-э… хороший день сегодня, — предпринял слабую попытку улучшить настроение Иэна сэр Генри.

   — Погода держится замечательная, — несколько беспокойно согласился сэр Уолтер.

   Иэн взглянул на одного, на второго и наконец принял решение.

   — Погода — это, возможно, единственное, что улыбается нам сегодня, — заметил он. — Как вы могли понять по вчерашним событиям, некоторые люди считают, что я обошелся с ними нехорошо. Короче говоря, до моих ушей дошло, что большая группа противника выстраивается персонально против меня.

   К удивлению Иэна, на лицах вассалов Элинор отразилось заметное облегчение, которое они тут же попытались скрыть. Иэн мог только догадываться, что те тоже слышали что-то и по какой-то причине не хотели говорить об этом. Тогда он понял, что нет нужды предостерегать Вески и Лес-тера. Очевидно, они тоже уже знали о той части заговора, которая несла опасность для них. Об измене на его собственной стороне Иэн говорить не осмеливался. Может быть, Лестеру и стоило сказать, но Вески со своими товарищами начнет активно искать доказательства вовлеченности в это дело Джона — и делать это они будут в мятежных целях.

   Иэн вышел из палатки и прислушался к грубым проклятиям конюхов, которые седлали одного из серых жеребцов и явно испытывали проблемы. Какая жалость, что седло нельзя надеть вместе с всадником. Какая жалость также, что нельзя втолковать лошади разницу между пустым седлом, когда всадник еще не садился или спешился добровольно, и пустым седлом, когда всадник упал, раненый или убитый.

   Другие тоже услышали жалобы конюхов, и все столпились вокруг, наблюдая. Никто из зрителей не пытался успокоить коня, который даже после того, как седло было надето и в него поднялся Иэн, продолжал брыкаться и стучать копытами еще несколько минут. К тому времени — и к счастью для всех заинтересованных лиц — Джеффри смог наконец протянуть, затаив дыхание, своему господину боевой шлем. Начались прения о преимуществах и недостатках шлема открытого типа и о достоинствах столь прекрасно обученных лошадей. Воины выезжали на битву в самом лучшем настроении.

   Вид ристалища, где уже собралась большая часть участников, еще более воодушевлял. Солнце сверкало бликами на шлемах и покрывающих руки кольчугах, зажигало шишечки на щитах, отблескивало металлом в лошадиной сбруе. Яркие туники поверх доспехов и пестро раскрашенные щиты сияли в ярком утреннем свете. Единственно унылое зрелище представляла сама земля с пожухлой, втоптанной в пыль во время вчерашних потех травой. Пыль, поднятая копытами лошадей, скоро во многом скроет от глаз судей и зрителей происходящее на поле.

   Когда эта мысль пришла ему в голову, Иэн угрюмо усмехнулся. Много ли могут сделать судьи даже при самом горячем желании помочь ему и даже если заметят, что происходит неладное?! Их полномочия были ограничены выявлением нарушений правил, виновные в которых лишались выкупа за лошадь и доспехи. Поскольку мертвецы и так не платят выкупа, наказание было не столь уж велико. Правда, теоретически судьи могут остановить состязание, если увидят какие-то серьезные нарушения. Это опять рассмешило Иэна. Остановить турнир — это не то что развести за уши двух дерущихся мальчишек. Для этого требуется время, за которое его успеют прикончить три раза.

   — Я вижу, милорд, вы в хорошем расположении духа. Иэн повернул голову и посмотрел на ФицУолтера.

   — Разумеется, — ласково ответил он. — Роль боевого командира на турнире особенно приятна тем, что ответственность заканчивается, когда стороны выстроены на исходных позициях. На войне командир должен постоянно помнить о безопасности и перемещениях своих людей, знаете ли — да знаете ли вы?

   Лицо ФицУолтера побагровело. За него лично король дал выкуп, но многие из его людей, бывших в Водрее, продолжали томиться во французских застенках. Замечание Иэна было открытым оскорблением, и он нанес его совершенно сознательно, чтобы посмотреть, как далеко этот человек зашел.

   Да, он явно прошел весь путь бесчестья — лишь губы ФицУолтера скривились в гримасе, которая означала улыбку. Спотыкаясь на словах, он ответил:

   — Вы очень веселы, милорд, очень веселы и немножко возбуждены, я полагаю. Слишком возбуждены, чтобы взвешивать значение своих слов. Забудем это. Ввиду того, что я говорил вам два дня назад, я хотел бы Просить вашего позволения сражаться поблизости от вас.

   — Вы очень любезны, — ледяным тоном произнес Иэн. — Знаете, я начинаю думать, что угроза, о которой вы слышали, была чьей-то шуткой. Так много людей осведомлены о ней — Лестер, Вески и многие другие, и все они просятся быть за моей спиной. Наверняка, если бы на меня готовилось покушение, следовало бы приложить больше усилий, чтобы удержать это в тайне. Однако, если вы сможете найти себе местечко в толпе остальных моих доброжелателей, милости просим.

   Иэн с некоторым удовольствием наблюдал, как отразились на лице ФицУолтера его слова. Вполне возможно, что ему удалось одной репликой выбить почву из-под ног у заговорщиков. Кроме того, он удовлетворенно отметил, что ФицУолтера приняли не слишком любезно. Когда он попытался найти подходящую брешь, сэр Генри и сэр Уолтер подогнали своих лошадей поближе к Иэну. Люди Лестера тоже подтянулись, и сам граф приблизился на несколько шагов, словно собираясь заговорить с Иэном, но ничего не сказал Фиц-Уолтер переместился левее и нашел место позади людей Вески.

   Хоть и мягкая зима, подумал Иэн, поглядывая на солнце, неподвижно сидеть без плаща холодновато. Он чувствовал, как напрягаются его усталые мышцы, с растущим раздражением наблюдал, как Пемброка и Солсбери вовлекли в очередную дискуссию. Иэн взглянул на цвета рыцаря, который, по всей видимости, поднял какой-то вопрос. Черт побери, это же тот самый юный шалопай Роберт де Реми! О чем он просил? Решение было принято явно негативное, с какой-то снисходительностью. Молодой человек поблагодарил за оказанную милость, затем развернул коня и во весь опор поскакал в сторону Иэна, перед которым резко остановился.

   — Милорд, — сказал он, — я разговаривал с герольдами, но мне не позволили сменить команду. Я пытался увидеть вас вчера вечером, но ваша супруга велела передать мне, что вы были заняты…

   — Вежливая отговорка. Я лежал в постели и стонал от синяков, некоторыми из них я обязан тебе. Ну давай быстренько, я уже замерз, чего ты хочешь от меня?

   — Просто сказать вам, что мне очень жаль сражаться против вас, милорд, и что я надеюсь, вы не будете винить меня и… Я очень беспокоюсь насчет своей службы у вас…

   — Роберт, — с раздражением перебил его Иэи, — ты говоришь так, словно тебе не двадцать один, а только один год. Как я могу винить тебя за то, на какой стороне ты сражаешься на турнире? Это же не бой между врагами.

   Лицо юноши было частично скрыто под шлемом, но Иэну показалось, что выражение его изменилось. Вероятно, его обеспокоили эти слова. Однако Иэну оставалось только игнорировать смущение юноши.

   — Просто старайся сражаться со мной во всю силу, на какую ты способен. Это только поднимет тебя в моих глазах. И, ради Бога, а также ради меня не приходи ко мне домой сегодня вечером. Подожди хотя бы до завтра. Мое предложение о службе остается в силе. А теперь давай начинать потеху, пока я совсем не окоченел в седле. И еще, Роберт, — сказал он смягчившимся тоном, — побереги себя. Ты мне нужен живым и здоровым.

   — Вы тоже, милорд. Берегите… — Он запнулся, а затем наклонился поближе. — Берегите особенно свою спину, — прошептал он.

   Странно, подумал Иэн, очень странно. Откуда мальчишка может знать что-то о втором заговоре? В этот момент раздался рев трубы, и Иэн отбросил все мысли, не относящиеся непосредственно к сражению. Воины выставили вперед щиты и обнажили мечи. Многие снимали нервное напряжение громкими бессмысленными шутками и замечаниями. В центр поля вышел герольд и зачитал официальное открытие турнира.

   —…почтенный лорд Вильям, граф Арундельский, и, за короля, почтенный лорд Иэн, барон де Випон, выбрали…

   Глаза Иэна тревожно заметались по трибуне, и щемящее беспокойство охватило его. Он ни разу не вспомнил об Элинор с тех пор, как вышел из дома. Как он хотел бы, чтобы она не сидела рядом с королем! Как хорошо, что Солсбери сказал, что леди Эла позаботится об Элинор. Иэн не был уверен, что даже Дева Мария, Царица Небесная, сумеет сдержать язык Элинор, если она увидит его падение.

   Мысли Элинор текли в том же русле, что и мысли ее мужа. Давно она уже так не волновалась за собственный язык. В те времена, когда королем был Ричард, Элинор проводила много времени при дворе и многому научилась в дополнение к тем урокам, которые ей преподала старая королева. С людьми, которым она доверяла, Элинор еще могла, не подумав, обронить горячие слова, но в целом стала намного осторожнее. Теперь она боялась себя, так как ее гнев на Иэ-на вполне мог вылиться на любого, кто окажется рядом.

   Столбняк, который охватил Элинор, когда Иэн так грубо оставил ее, сменился затем ливнем горьких слез. После брачной ночи она ни разу не вспомнила о своей сопернице, которая когда-то, по ее мнению, владела сердцем Иэна. Не было ни малейшего намека на то, что любовь мужа к ней была отражением другого образа. Он даже почти никогда не закрывал глаза во время любовных игр. Одна женщина, ненавидевшая своего мужа, рассказывала Элинор, что именно так она терпит ласки супруга — закрывает глаза и представляет себе другого мужчину. В то время это не произвело на нее особого впечатления — Элинор сама закрывала глаза, но не для того чтобы представлять себе другого мужчину, а чтобы полностью окунуться в того, которым обладала.

   Когда ей удалось высушить слезы, она вернулась в мыслях в их медовый месяц, выискивая в каждом вспоминавшемся поступке и слове какие-то признаки и предзнаменования.

   Ничто не выдавало, однако, его двуличия. «И я, как дура последняя, трачу время на эти глупости!»— сказала себе Элинор. Собственные слова Иэна подтверждали его удовлетворенность своей женой. «Чуть не забыл», — прошептал он. Что это за любовь, о которой можно «чуть не забыть»? Элинор не «забывала» Саймона. Она не думала о нем все время, так же как, если уж на то пошло, не думала все время и об Иэне. Но Саймон всегда был с ней — как и Иэн всегда был с ней.

   Никогда, ни на какую долю правды она не смогла бы сказать, что она «чуть не забыла» о ком-то из них. Было безумием ревновать к женщине, к любви, о которых можно было «чуть не забыть». Но, что бы она ни думала, какие бы аргументы ни приводила сама себе, боль оставалась. То, что он оказался способен уйти вот так, не поцеловав ее, даже не оглянувшись, чтобы попрощаться с какой-то другой женщиной, было просто невыносимо.

   Хандра Элинор обрушилась на служанок, которых она отшлепала ни за что ни про что, и на кастелянов, которые возносили глаза к небу и благодарили Бога за то, что не они ее мужья и что путь к ристалищу недолог. Пострадала бы наверняка и леди Эла, но она была слишком умна, чтобы дать своей страстной соседке хоть малейший повод для возмущения, и сильное, инстинктивное чувство самосохранения — даже более сильное, чем ярость, — заставило Элинор крепко стиснуть зубы и только трясти головой в ответ на каждое замечание, которое король адресовал ей. Пусть он считает ее испуганной, пусть он получит удовольствие. Если Иэн выберется живым из этой каши, она посмеется напоследок над этой гноящейся раной короля — и над Иэном тоже.

   Трубный глас отвлек ее внимание… Если только Иэн останется жив… если… если… Леденящий страх боролся в ней с кипящим гневом. Элинор сидела неподвижно, как статуя, уставясь невидящими глазами на герольда, который речитативом изливал старые, всем известные фразы:

   —…во имя Господа, к бою!

   Вновь взревели трубы, и шеренги воинов двинулись навстречу друг другу; яркие щиты и туники придавали этому впечатление двух внезапно пришедших в движение цветочных клумб. Участники противоборствующих партий выкрикивали добродушные вызовы друг другу. Даже в центре, вокруг Иэна, первые минуты прошли неторопливо и непринужденно. Иэн и Арундель вновь сошлись друг с другом в своего рода дуэли, впрочем, скорее формальной. Удары наносились достаточно крепкие, но нацеливались туда, где легко могли быть отражены щитом или мечом противника.

   Для Иэна эта разминка оказалась как нельзя кстати. Измученные мышцы, которыми всю ночь так преданно занималась Элинор и ее служанки, потеряли гибкость. Ударам, которые он наносил, недоставало привычной легкости, они причиняли боль и были слишком напряженными, что не предвещало ничего хорошего. Словно поняв, в чем дело, Арундель продержал Иэна дольше обычного, понемногу наращивая давление, увеличивая темп и силу ударов, вынуждая Иэна вытягиваться и наклоняться в защите и контратаках. Поначалу Иэн едва ли осознавал, что Арундель помогает ему, целиком поглощенный стремлением предотвратить боль.

   Разогревшись, Иэн оценил заботу своего оппонента: турнир — не шахматная партия, и пленение «короля» противником не означало конца игры или победы противной стороны. Иэн понимал, конечно, что будут предприниматься совершенно честные, не связанные с каким-либо заговором усилия одолеть его, поскольку его конь и доспехи ценились выше, чем рядового участника. Предполагалось, что человек, избранный главным среди участников, должен быть самым сильным и опытным бойцом, и по логике вознаграждение за него тоже должно стать наивысшим.

   Иэн усмехнулся этой мысли. Было бы очень забавно, если бы его сбросил с лошади и пленил какой-нибудь невинный рубака с достаточно крепкими руками, и так расстроил бы, ни о чем не подозревая, замыслы короля и заслужил вражду высочайшей особы.

   То, что он мог бы всерьез позволить случиться такому или даже подстроить столь простое решение проблемы, Иэну даже не приходило в голову. Он подсознательно был неспособен вдруг прекратить оборону в пылу битвы. Он мог удерживать себя от борьбы в полную силу — как он это сделал к концу дуэли с Арунделем и как он это делал во всех тренировочных боях со своими оруженосцами, — но он не знал, как можно имитировать защиту. К тому же такие действия отдавали трусостью. Каким бы разумным и логичным это ни казалось, как бы ни маловероятно было то, что об этом узнает кто-то, кроме него самого, он не мог поступить так, не мог даже подумать об этом иначе как в виде шутки. Он будет знать. Он падет в своих собственных глазах. Он начнет опускаться в нравственную пропасть, которая когда-то поглотила его «незабвенного» отца.

   К тому же Иэн любил бой. Когда разминка разогрела его задубевшие мускулы, наслаждение битвой затмило все остальные мысли и чувства. Поле боя предстало перед зрителями в виде пар сражающихся рыцарей, выдвигавшихся и отступавших за первоначально строгие и плотные ряды.

   Племянник Пемброка, сэр Джон Маршал, переместился вправо, чтобы скрестить мечи с Арунделем, а самому Иэну бросил вызов граф Венневаль. Ему никогда не приходилось прежде сталкиваться с этим вельможей, хотя он знал его как близкого друга Джона и Солсбери.

   Иэн считал его порядочным человеком, хоть и не слишком умным. Тем не менее расслабляться было нельзя. Глупость не обязательно влечет за собой неумелость рук. Взять хотя бы того же тупоголового Арунделя. Он был великолепным воином, с какой стороны ни глянь.

   Иэн вскоре обнаружил, однако, что этот парадокс на Венневаля не распространялся. Он оказался такой же посредственностью во владении оружием, как и во всем остальном. Иэн предпринял отвлекающий маневр щитом и, когда Венневаль раскрылся, чтобы получше нанести удар, взмахнул мечом снизу, чтобы выбить оружие из его руки. В последний момент, однако, Иэн вспомнил, что Венневаль когда-то добивался руки Элинор. Заполучив этот самый великолепный из трофеев, Иэн решил пренебречь выкупом Венневаля. Пусть он достанется одному из рыцарей победнее, для кого эти деньги значили что-то.

   Он стукнул Венневаля по пальцам и запястью — не очень ласково, но и не настолько сильно, чтобы ранить его или выбить оружие — и затем, развернув меч, кольнул им в открывшиеся справа ребра. Больше не прикасаясь к Венневалю, он приподнял меч в виде приветствия и, ударив коня коленом, резко повернул влево. Если бы Венневаль захотел продолжить бой, он мог последовать за ним; то, что он не сделал этого, означало, что он признал себя побежденным.

   Иэн пробежался глазами по немедленно выставившимся навстречу ему щитам, разыскивая по гербам кого-нибудь, с кем ему интересно было бы помериться силой. Сэр Уолтер, который находился слева от него, теперь переместился за его спину, а сэр Генри давно уже ринулся вправо мимо Венневаля и сражался далеко впереди, рыча, как разъяренный бык.

   Да, Элинор хорошо знала своих людей. Где находится Лестер, Иэн не имел понятия, но у Лестера всегда трезвая голова. Еще левее Роберт де Рос сражался сразу с двумя рыцарями из свиты графа Вареннского. Иэн пришпорил своего серого коня в ту сторону и бросил клич.

   Молодой рыцарь был не пара ему. Иэн свалил его с шести ударов, но не остановился, чтобы пленить его. Если юноша сумеет поймать свою лошадь и вновь взобраться в седло, пусть бьется дальше. Иэна совершенно не интересовало, какая партия победит в итоге — он делал все, что должен был делать во имя короля, — и он, конечно, не хотел брать выкуп за коня и доспехи с кого-то, кому, возможно, придется пойти по миру, чтобы заплатить.

   Он так и не узнал, не вызвал ли его благородный жест только то, что выкуп, от которого он отказался, перейдет просто в чей-то другой кошелек, так как был неожиданно атакован двумя рыцарями, которых не признал. Они явно действовали сообща и явно решили одолеть его, если смогут.

   Их сноровка, однако, далеко не соответствовала высоким намерениям. Иэн двинул коленями вперед и сильно ударил лошадь под лопатки. Передние ноги жеребца взлетели вверх и обрушились на голову коня ближайшего противника. Крепко вцепившийся Иэн даже не глянул в ту сторону. Вместо этого он снова применил прием, принесший ему победу в борьбе с Венневалем, против второго рыцаря. На этот раз, однако, силу удара он не стал сдерживать. В соответствии с духом турнира он только повернул меч так, чтобы лезвием не повредить пальцы и запястье соперника. Дружный вой трибун приветствовал его успех.

   — Сдавайтесь! — крикнул он, приставив острие меча к незащищенной груди противника, и одновременно отвел щит назад, отражая удар с другой стороны.

   — Сдаюсь! — прозвучало в ответ.

   Далее последовало имя, но Иэн уже не слушал. Если это человек чести, он сам найдет Иэна после турнира, чтобы договориться о выплате выкупа. Если же нет, то пусть возвращается домой без меча и с пятном на совести. Иэну это было безразлично. Все его внимание было приковано теперь ко второму рыцарю, который оказался более умелым. Эта дуэль продлилась немного дольше, но окончилась точно так же.

   И снова Иэн не стал ждать гарантий от побежденного. Прямо перед собой он увидел знамя Филиппа Альбини, боевые навыки которого уважал в той же степени, в какой презирал политические пристрастия. Альбини повернул голову в ответ на клич Иэна и охотно бросился навстречу ему. Иэн сделал глубокий вдох. Эта дуэль обещала быть достойной потраченного времени.

   Ни страх, ни ярость не могут сохраняться очень долго на лихорадочном уровне, особенно в добром и открытом от природы человеке. Очень скоро после того, как Иэн скрестил мечи с Арунделем, Элинор обнаружила, что гораздо более увлечена происходящим на поле, чем своими эмоциями. Каким бы он ни был идиотом, она не могла не испытывать гордость за своего мужа. Если Иэн и не обладал медвежьей силой Саймона, он был быстр и грациозен. Она с удовольствием наблюдала, как он со все большей легкостью противостоял такому известному бойцу, как Арундель. От Элинор не ускользнуло и благородство Иэна, с каким он отказался от сдачи Роберта де Роса.

   И все-таки Элинор не забывала о грозившей Иэну опасности. Она выругалась про себя, когда сэр Генри, пренебрегая безопасностью своего господина, отчаянно бросился в борьбу. Сэр Уолтер, однако, держался поблизости, и Роберт Лестерский, хоть и оказавшийся далековато справа, старался теснить своего противника в сторону Иэна. Люди Вески, недисциплинированные и охваченные пылом боя, рассеялись. Элинор с беспокойством обратила взгляд на сторону противника, в поисках той страховки, которую она, как надеялась, приобрела. Поначалу она не нашла того, что искала, и страх вновь заставил ее прикусить губу. Она поспешно перевела глаза на Иэна. Вздох вырвался у нее, когда она увидела, что его обступила целая группа рыцарей.

   «Слишком рано, — сказала она себе, — слишком рано. Так рано ничего не может быть. Эти вонючие трусы будут ждать, пока он не устанет и не поднимется побольше пыли, чтобы скрыть их грязное предательство от глаз зрителей и участников». Тем не менее сердце ее колотилось изо всех сил, пока она не убедилась, что Иэну ничего не грозит. Затем ее взгляд переместился снова. Нет, нет, все должно быть, как она рассчитывала. Просто никак она не могла найти ту тускло-коричневую тунику и покореженный грязный щит с полустершейся эмблемой, которые должны были наилучшим образом замаскировать истинное лицо сэра Ги.

   Он обязан быть там. Обязан — если только он тоже не увлекся по глупости и молодости битвой, как сэр Генри. «Я убью его, — в холодном гневе подумала Элинор. — Если Иэн умрет из-за его безалаберности, я буду убивать его постепенно, по кусочкам, многолетними пытками. Возможно, конечно, это не его вина. Может быть, он был атакован и побежден. Не заставит ли его покинуть ристалище дурацкое представление о чести? Неужели он даст погибнуть Иэну ради того, чтобы выглядеть благородным? Каких еще людей сэр Ги набрал в помощь себе? Где они?»

   Мысли лихорадочно перебирали возможные неприятности. У Элинор не было времени обсудить с сэром Ги все детали: есть же пределы для частоты посещения рынка, и, что еще важнее, каждая их встреча увеличивала вероятность того, что кто-то из слышавших россказни сэра Ги мог засечь их вместе и догадаться о том, из какого источника распространяются слухи.

   Еще одна тщетная попытка — и Элинор больше не могла смотреть. Иэн притягивал ее взгляд, как магнит. Напряжение, испытанное ею, сменилось облегчением, когда она увидела его в безопасности сражающимся с Альбини. Истерический смех подступил к горлу, когда она осознала свою собственную мысль.

   Назвать дуэль с Альбини безопасной! Альбини был умным и могучим воином. Даже Саймон его уважал, а этого не так легко добиться. В пылу боя с ним Иэн вполне мог быть серьезно ранен. «Но не убит», — подумала Элинор. Альбини не стал бы участвовать в подобном заговоре, даже несмотря на то, что у него всегда было пять-шесть различных мнений, к кому примкнуть в любом политическом кризисе.

   Это было настолько яростное сражение, что даже боевые кони Альбини и Иэна вот-вот уже были готовы вступить в бой наравне с хозяевами. Элинор тяжело вздохнула, когда поднялась туча пыли и закрыла участников. Может быть, все-таки Иэн зря вступил в бой с Альбини. Все его внимание будет приковано к столь достойному противнику, и ярость сражения ослабит бдительность. Спина его станет незащищенной для атаки любого мерзавца.

   Элинор понимала, что это глупые страхи: как бы ни увлеклись боем Иэн и Альбини, они были слишком опытными воинами, чтобы не заметить опасность со спины. И во всяком случае, сама мощь их дуэли привлекала внимание соседних рыцарей, так что некоторые из них по взаимному соглашению перестали даже сражаться между собой, чтобы посмотреть. И даже те, кто был уже близок к победе, отступили.

   Вокруг Иэна и Альбини образовалось открытое пространство, и шум людских голосов и звон металла притих. Лишь главные участники продолжали грохотать мечами как ни в чем не бывало. Никто не мог приблизиться к ним незаметно от зрителей и судей. Клубы пыли также несколько рассеялись, поскольку большинство лошадей застыли на месте.

   Оба рыцаря, видно, были слегка ранены. Ручеек крови стекал по голубой, как сапфир, тунике Иэна из раны в правом боку. У Альбини было подобным же образом порезано плечо. Но никто из них не замечал своих ран или, во всяком случае, пренебрегал ими. В один момент лошади вдруг застыли, когда оба поднялись в стременах и обрушили друг на друга страшные и звенящие удары. Затем, словно по какому-то обоюдному сигналу, которого никто другой не заметил, жеребцы вновь очнулись и ринулись в бой.

   Когда лошади встали на дыбы, Иэн нанес удар сверху. Альбини поднял щит, чтобы парировать атаку, одновременно склонившись вправо, чтобы достать незащищенный бок Иэна. Может быть, край его щита ударил лошадь, а может быть, она потеряла равновесие из-за маневра всадника, но жеребец Альбини яростно заржал и рухнул на землю.

   Иэн вскрикнул от испуга, отпустил щит и схватился за уздечку, привязанную к луке седла. В своих усилиях помешать своему коню наброситься на упавшего противника и лошадь он едва не повалил его. Изогнувшись и чуть не сбросив с седла Иэна, серый конь удержался на ногах, яростно брыкаясь и фыркая.

   За то время, пока Иэн усмирял свою лошадь, Альбини выбрался из-под своей, пытаясь поднять ее на ноги. Иэн повернулся к нему. Альбини, еще стоявший на земле, поднял щит, но меч Иэна повис в его руке, явно давая понять, что он не собирается наносить удар.

   — С вами все в порядке? — спросил он с беспокойством.

   Альбини опустил щит.

   — Я поблагодарю вас за любезность, если вы позволите мне подняться в седло.

   — Милорд, эта лошадь недостойна вас, — ответил Иэн, наблюдая, как жеребец отчаянно пытается подняться. Затем он рассмеялся: — Если вам все-таки удастся поднять ее, я сдамся вам.

   Это вызвало ответный смех со стороны Альбини, и раздражение его улетучилось.

   — Если это принесет мне одного из тех серых дьяволов, на которых вы разъезжаете, мне придется согласиться. Но вы преподали мне урок вежливости. И я сдаюсь.

   — Нет, вы не сдадитесь, — ответил Иэн, — потому что поражение потерпел сын кобылы, а не вашей матери. Вы почти одолели меня. Вы были настолько близки к победе, что мне не хотелось бы признаваться в этом. Мм еще встретимся когда-нибудь.

   Лошадь наконец поднялась на ноги, но что-то она себе повредила, поскольку хромала. Альбини тоже хромал. Должно быть, он поранил ногу во время падения с лошади. Без лишних слов Иэн проводил его на край арены, чтобы убедиться, что никто не попытается воспользоваться его ранением, и там вежливо распрощался.

   Он был в прекрасном настроении. Бой с Альбини взбодрил его, хотя и несколько утомил. Лошадь Альбини упала весьма кстати — это дало ему необходимую передышку. Он попридержал своего жеребца несколько мгновений, осматривая поле боя. Пыль сгустилась. Иэн не им&л ни малейшего представления, где его друзья. Но, с другой стороны, и его враги не знали, где он сам.

   Следующие минуты показали, что это последнее предположение оказалось слишком наивным. Как только Иэн понял, что на краю поля не найдет достойного себе соперника, он направился в ближайшую брешь в массе сражающихся всадников. Его немного удивило, когда никто не рванулся ему навстречу. Он предполагал, что, поскольку все его хорошо видели, кто-нибудь поспешит воспользоваться его усталостью от предыдущего боя.

   Однако пока он не забрался в самую гущу сражения вблизи центра поля, никто не проявлял желания вступить с ним в бой. Но наконец ему бросили вызов два рыцаря, и на этот раз у него было немного надежд легко и быстро справиться с ними. Фулк де Кантелю и Генри Корнхилл не были новичками и жаждали реванша за свое неожиданное поражение в состязании на копьях. Иэн понимал, что, если они преуспеют в своих намерениях, у него мало шансов покинуть поле живым.

   Тем не менее Иэна не охватило то чувство отчаяния, которое владело им днем раньше. Его военный опыт был многообразен и относительно свеж. Небольшая рана в боку не причиняла ему особого беспокойства. Он задорно выкрикнул вслух имена своих соперников, резко развернул лошадь и вонзил шпоры, так что она прыгнула вперед.

   Боковым зрением Иэн поймал группу из полудюжины рыцарей, продиравшихся сквозь гущу сражавшихся. Они не оглядывались по сторонам в поисках соперников, а целеустремленно и прямо, как полет стрелы, двигались в сторону Иэна. «Наемные убийцы Джона», — решил Иэн. Он яростно пришпорил коня. Сейчас не время для турнирных любезностей — это настоящая война, где хорош лишь мертвый враг. Ярость придала ему сил, и он обрушил на Фулка серию ударов, немилосердно продолжая вонзать шипы в бока своей лошади. Слишком занятый защитой, чтобы отскочить в сторону, Фулк наконец познал судьбу, которую уготовил ему Иэн. Серый ударил лошадь Кантелю в брюхо, и, когда та инстинктивно поднялась на дыбы, Иэн нанес сокрушительный удар. Фулк покачнулся в седле и откинулся назад — и лошадь накрыла его.

   Не теряя ни секунды на раздумья, Иэн пришпорил коня и устремился навстречу приближавшимся рыцарям. Внезапно он услышал, как за его спиной кто-то дважды выкрикнул его имя. Волна облегчения сразу же сменилась страхом. Голос не принадлежал ни Лестеру, ни Вески. Это был ФицУолтер, созывавший подкрепление. Иэн понял, что то, чего он боялся, свершилось. Оба заговора против него соединились воедино, умышленно или случайно. Но то, что открылось ему в следующее мгновение, было еще хуже. Повернув голову, чтобы убедиться, что это был действительно Фиц-Уолтер, он удостоверился не только в этом, но заметил дополнительно, что рядом с ФицУолтером был уже и Саэр де Квинси.

   Иэн не питал иллюзий насчет того, чем такой бой должен был закончиться для него самого. Шестеро спереди и двое сзади — этого больше чем достаточно, чтобы уложить одного. А еще то, что Иэн повернул голову, позволило Корнхиллу, которому удалось наконец справиться с лошадью, нанести неожиданный удар, на который Иэн не среагировал бы, если бы не…

   Возглас триумфа, изданный наступавшими рыцарями, неожиданно оказался спасительным для Иэна. Его меч мет-нулся как раз вовремя, чтобы парировать удар Корнхилла, который наверняка перерубил бы ему шею, если бы напрочь не снес голову с туловища. В итоге вражеский меч лишь скользнул по его плечу. Иэн ахнул, что не имело, однако, никакого отношения к боли. Это был звук искреннего изумления, когда эта воинственная шестерка вместо того, чтобы обрушиться всей массой на Иэна, обошла его с Генри и, разделившись по трое, занялась ФицУолтером и де Квинси.

   Иэну понадобилось десять минут, чтобы покончить с Корнхиллом, вместо пяти, поскольку его так распирало от смеха, что половина ударов приходилась мимо цели. Несмотря на свое приподнятое настроение, он прекрасно понимал, что опасность еще не миновала. Тот факт, что одна группа заговорщиков сокрушала другую в уверенности, что те двое пришли Иэну на помощь, не отменял того, что оставались еще шестеро, которые намеревались убить его.

   Наконец Иэн выбил меч из руки Генри и испытал большое удовольствие, услышав, как тот закричал, и, увидев, что тот не сделал даже попытки потянуться к булаве, притороченной к седлу, Иэн проехал немного вперед и развернулся.

   Итак, Корнхилл побежден и отправился залечивать перебитые пальцы. Саэра де Квинси только что свалили.

   Иэн увидел, как один из атакующих сорвал с его руки щит, а другой выхватил меч. Он напрягся, готовясь к очередному бою, но случилось странное. Те трое, даже не глянув в его сторону, отправились восвояси, затерявшись в толпе бьющихся рыцарей и клубах пыли. Иэн растерянно оглянулся на ФицУолтера, который еще яростно отбивался.

   Иэн очутился в странном положении — теоретически он обязан был прийти на помощь воину из своей партии. И тут, как дар небес, перед ним предстал и бросил клич какой-то незнакомый рыцарь. Благословив про себя этого человека, кто бы он ни был, Иэн парировал его удар и занялся привычным делом — хотя и не слишком энергично. Счастье еще, что противник оказался не слишком сильным, поскольку Иэна опять начал душить радостный смех. Веселясь, Иэн не забывал поглядывать на ФицУолтера. Наконец и с ним было покончено, и у него тоже отобрали щит и меч.

   Иэн легко парировал удары, которые его противник наносил с каким-то странным небрежением. Поведение первой тройки предсказывало, но не гарантировало поведение второй. И на мгновение Иэну показалось, что они действительно были настроены иначе, поскольку, расправившись с ФицУолтером, направились прямо на него. Однако не остановились. Неожиданно свернув вправо, они оставили Иэна наедине со своим неуклюжим противником.

   Несколькими мощными ударами Иэн разоружил этого деревенского помещика, который вознамерился помериться силой с настоящим закаленным воином. Он не стал слушать его имя. Все его желание смеяться как рукой сняло. Он узнал один из щитов. Сэр Роберт де Реми был одним из второй троицы.

   — Да, — произнес приятный голос за его спиной, — очень странно. Действительно странно.

   Иэн стиснул зубы.

   — Клянусь, что я никакого отношения к этому не имею.

   — Я…

   Лестер расхохотался.

   — Да не надо мне рассказывать! Неужели я не узнаю тонкие и элегантные пальчики леди Элинор, заварившие эту кашу? Но исполнено великолепно. Давайте покончим с этим, — сказал Лестер, не догадываясь, как сразил Иэна своей проницательностью. Он возвысил голос во всю силу своих здоровых легких: — За де Випона! За де Випона!

20.

   к концу состязаний напряжение Иэна и Элинор пошло на спад. Хотя ей не довелось увидеть Иэна в тот момент, когда он неминуемо должен был пасть жертвой Кантелю и Корнхилла, она поняла, что худшее для ее мужа уже миновало, увидев его врагов, ковыляющих с поля. Когда за ними вскоре последовали ФицУолтер и де Квинси, без мечей и щитов, стало ясно, что ее план удался. Избавление от страха должно было принести ей радость, и король едва ли сдержал бы свою ярость, если бы заметил на ее лице удовольствие, но в ней, казалось, сохранялось лишь одно чувство — гнев.

   Это чувство в некотором смысле спасло ее. Она сидела в напряженном молчании, никак не давая понять, что знает, что ее муж теперь в безопасности — насколько безопасно вообще можно было себя чувствовать в пылу турнира. В какой бы момент он ни глянул на нее, Джон не мог найти в ней ни малейшего признака облегчения или удовольствия. При всей своей ненависти к ней король был вынужден поверить, что Элинор не знала ничего о том, что так способствовало потрясающему везению ее мужа.

   Иэна де Випона спасла чистая случайность или собственная сноровка. Если бы во всем этом деле была хоть малейшая зацепка, хоть малейший намек на подкуп или тайное давление, Джон нашел бы способ повернуть это против Иэна. Он не мог заставить себя поверить, что такой влюбленный осел, как де Випон, мог сохранить какой бы то ни было план втайне от своей жены. А ведь, с другой стороны, по напряжению, охватившему Элинор, было очевидно, что она слышала о заговоре против мужа.

   При этой мысли у Джона вырвалось тихое раздраженное восклицание. Когда он обнаружит, кто так бездарно сорвал его план, он подвергнет этих мерзавцев таким пыткам, каких они не увидят даже в аду. Эта идея — плод его ярости — привела его к другой мысли, которая могла оказаться вполне полезной и, безусловно, приятной. Он может и должен начать открытые поиски заговорщиков. Он поймает их и накажет так, что смерть и вечные муки ада покажутся приятным облегчением от его знаков внимания. И тем самым он очистит свое доброе имя от подозрений в заговоре против де Випона. Хорошо! Очень хорошо. К тому же охотой мог бы заняться Солсбери. Привязанность его к де Випону широко известна. Никто не станет сомневаться, что он честно проведет расследование или что король уклоняется от поисков и наказания виновных. И Вильяму будет тоже приятно.

   «Так тому и быть», — решил Джон, и лицо его просветлело. Может быть, все это и к лучшему. После вчерашней сцены за ужином, если бы с де Випоном случилось что-то, ему бы не удалось отмыться от подозрений.

   «Мне не следовало так поддаваться ярости и желанию побыстрее отомстить, — подумал Джон. — Рано или поздно, а слишком поздно этого не может быть, де Випон в конце концов впутается в какую-нибудь неприятность. Что-то Вильям говорил насчет мятежных кастелянов? Не может ли король отправить помощь своему верному вассалу? Если помощь отвергнут и, возможно, силой, разве это не станет изменой?» Детали еще следовало обдумать получше, призыв к помощи, например, чтобы обеспечить правдоподобие, но это не обескураживало Джона. Именно такого сорта интриги ему нравились больше всего.

   Несмотря на полное отсутствие интереса к вознаграждению, Иэн оказался главным претендентом на приз в рукопашной так же, как и в прошлом состязании. Его бой с Аль-бини был выдержан в героическом стиле романов, которые все так любили. И после того как он осознал слова Лестера, его охватила такая ярость, что он сбивал с ног всех, кто попадался ему на пути.

   В конце концов приз достался Арунделю, благодаря негласному соглашению между Пемброком и Солсбери, которые считали неразумным объявлять два раза подряд победителем Иэна во гнев Джону. Они не зря приняли это решение, поскольку Иэн даже не стал дожидаться объявления результатов. Как только трубы возвестили об окончании состязания, он на полном скаку покинул ристалище и прямиком направился домой, даже не остановившись поговорить с оруженосцами.

   После себя он оставил страх. Оуэн и Джеффри подошли к Элинор. Они видели, как их хозяин умчался прочь, и не знали, то ли им следовать за ним, то ли ждать его супругу. Если они покинут ее, предоставив возвращаться домой одной, он их прибьет. Если ее вассалы, однако, собирались сопровождать ее, то их долг был следовать за лордом Иэном. С другой стороны, если ему будет нужна помощь и никого не окажется под рукой, тоже возникнут проблемы.

   Прежде чем они смогли обсудить это дело, к знамени Иэна стянулась целая ватага побитых и грязных воинов, которые жаждали дать клятву и залог того, что заплатят выкуп за лошадь и доспехи. С такой ситуацией ни один из оруженосцев никогда раньше не сталкивался. Входит ли в их обязанность принимать залог? Как они объяснят отсутствие своего господина?

   Тут к ним пришло спасение. Желанная, как Царица Небесная, леди Элинор спустилась к оруженосцам и побежденным рыцарям. Быстрый вопрос и испуганный ответ прояснили для нее ситуацию. Он уехал рассказать своей любовнице, что жив — такой хрупкой и нежной, чтобы смотреть, как ее любимый умрет, если это необходимо. Лицо Элинор, когда она поздоровалась с побежденными соперниками Иэна, было словно вытесано из мрамора. Перед каждым из них она извинилась за отсутствие мужа, ссылаясь на некое срочное и неожиданное дело, и умоляла оказать им честь и зайти к ним домой завтра.

   Никто не верил ей, но это было и неважно. Главное, что никто не обиделся. Некоторые мужчины выразили сожаление, что Иэн попал в беду, и предложили любую помощь, какую они могли оказать. Элинор любезно, но категорично отвергла это предложение, не отрицая того, что Иэн ранен, и не подтверждая этого.

   Во время этих переговоров прибыли сэр Генри и сэр Уолтер. Не будь такими храбрыми воинами, они бы тут же развернулись и скрылись куда подальше при первом же взгляде на лицо Элинор. Если Иэн был серьезно ранен, их в какой-то степени могли обвинить в этом, поскольку Элинор для того их и вызывала, чтобы они присматривали за ее мужем. Полные неприятных предчувствий, они ждали, пока не ушел последний из побежденных рыцарей.

   — Миледи, миледи, где он? — спросил сэр Уолтер. — Как могло случиться, что он оказался ранен? Я видел его не больше часа назад полным сил и здоровья.

   Если Элинор и узнала, кто говорил с ней, то не подала и вида.

   — Кто сказал, что лорд Иэн ранен? Только не я. Я благодарю вас за вашу хорошую и верную службу. Вы можете остаться и повеселиться при дворе, если хотите, а если угодно, можете ехать домой.

   Сэр Генри пялился на свою хозяйку, не узнавая ее. Холодная благодарность была не в ее стиле. Она могла быть ледяной в неодобрении или сверкающей в гневе, но благодарила всегда с улыбкой и объятиями, со смеющимися глазами. Случилось что-то действительно ужасное, но он даже не мог предположить, что это могло быть.

   — Я останусь еще на день-два. Если я вам понадоблюсь, миледи, пришлите за мной, и я приеду.

   — Я тоже, — поддакнул сэр Уолтер.

   — Очень хорошо, — без выражения согласилась Элинор. — Благодарю вас.

   Затем, не попрощавшись и даже не взглянув на оруженосцев, которые беспокойно ждали в сторонке, она развернула лошадь и ускакала. Тут же началась безумная суматоха. Ее люди вскакивали на лошадей и собирали снаряжение, которое нельзя было бросать. Кастеляны наблюдали за ее отъездом, разинув рты. Подобное невнимание к людям и имуществу они наблюдали в Элинор впервые.

   Этот поступок, однако, не был результатом невнимания, шока или ярости. Элинор просто хотела приехать домой без свидетелей. Если Иэна еще нет, ей не потребуется извиняться или объяснять что-то. Она уйдет в свою спальню и предоставит Иэну объяснять свои поступки.

   Однако все ее предосторожности оказались лишними. Как только она поднялась по лестнице, то услышала лязг металлической кружки, ударившейся то ли в пол, то ли в мебель. А когда вошла в переднюю, навстречу ей из спальни вылетела Этельбурга, словно ею, как снарядом, выстрелили из катапульты. Немедленно раздался еще более тяжелый стук — несомненно, за кружкой последовал кувшин для вина. Искры замерцали в глазах Элинор, уголки губ ее задрожали. Вероятно, Иэн был принят не так, как он ожидал.

   — Мадам, мадам! — прошептала Этельбурга, вцепившись в руку Элинор и оттаскивая ее к двери. — Он сошел с ума! Дайте ему остыть. Не входите!..

   Элинор оторвала пальцы своей служанки от руки. В глазах ее загорелся зеленый блестящий огонек.

   — Я вполне способна дать сдачи. Не бойся за меня. Лучше иди вниз и прикажи нагреть воду и приготовить ванну. — Она не потрудилась понизить голос, и тут же последовал ответ:

   — Элинор! — взревел Иэн, появляясь на пороге. — Иди сюда!

   Служанка, которая только собиралась вновь умолять свою госпожу, ахнула от ужаса и скрылась. Элинор подняла горящий взгляд на лицо Иэна, но решила, что не стоит еще более распалять его, отказываясь подчиниться. Уступчивой сделал ее не страх — Элинор бывала битой и раньше, и хотя это ей не очень нравилось, она не слишком боялась этого, — смягчила ее душу боль, которую она увидела в глазах своего мужа под гневом, и кровь, все еще ярко-красная, заливавшая его тунику и доспехи.

   Тем не менее, войдя в спальню, она раздраженно зашипела. Ковер и пол были залиты вином, стол и стул были перевернуты. Дорогой кувшин и кружка, помятые, валялись на полу.

   — Где ты была? — рявкнул Иэн.

   — Я выполняла твои обязанности. Я предложила рыцарям, которых ты победил, прийти сюда и поговорить с тобой завтра.

   — Что?! Куда ты вмешиваешься, сука?! Тебе в твоей жадности даже не могло прийти в голову, что я не желаю брать с них выкуп. Как ты посмела?!

   — В жадности?! — взвизгнула Элинор, и все ее сочувствие смылось новой волной обиды и гнева. — Я жадная?!

   Ты взял мои драгоценности, чтобы отдать другой женщине, и называешь меня жадной? Куда я вмешиваюсь? Ты — отвратительная и черствая скотина! Ты победил этих людей на поле боя, и они, как честные люди, пришли выкупить свою честь, а ты бросил их, словно они не более чем побитые паршивые собаки. Ты, наверное, считаешь себя единственным в мире человеком, обладающим гордостью?!

   Справедливость слов Элинор в некоторой степени погасила бушевавшую в Иэне ярость. Он не подумал о том, как его поступок видится, с точки зрения побежденных. Он стоял, вцепившись руками в стул, задыхаясь от усталости и огорчения.

   — Как я могу взять с них выкуп? — вздохнул он. — Как я могу смотреть им в глаза после того, что ты сделала?

   — А что я сделала? — переспросила Элинор, растерявшись. Она не могла даже представить, о чем он говорит. — Что я сделала?

   — Ты опозорила и обесчестила меня. — Голос его дрожал, а в глазах засверкали слезы, усиливая их темный блеск. — Ты сговорилась с кем-то из команды противников и купила мою безопасность, словно я какой-то слабенький полудурок, неспособный защитить сам себя.

   — Полудурок?! Если ты способен сказать такое, то явно переоцениваешь себя. В тебе дурости явно больше половины!

   — Ты хочешь сказать, что ты не имеешь отношения к действиям тех шести рыцарей, которые напали на ФицУол-тера и де Квинси? Ты пытаешься отрицать, что ты и была тем «врагом», который покупал рыцарей, чтобы сражаться «против» меня?

   — Нет, я не утверждаю, что совсем невинна в этом деле. Однако, как бы ни обстояло дело с твоими мозгами, с моими все в порядке.

   — Я считал, что этот заговор вонял до небес. Он был настолько грубый, глупый, что не мог не быть просто шуткой…

   — Шуткой? О, это была дорогая шутка. Да, эти люди работали на меня. А на кого бы ты предпочел, чтобы они работали? На короля?

   — Но — взмолился Иэн. — Зачем ты так почему? опозорила меня?

   — Ой-ой-ой, какие мы гордые! — выкрикнула она сорвавшимся от обиды и возмущения голосом. — Да! Потому что — пусть я дура! — я предпочитаю стоять здесь и слушать твои идиотские оскорбления, нежели оплакивать твое тело. Это тебя устраивает?

   — Ты не считаешь меня способным постоять за себя?! — бушевал Иэн.

   — А что, я мешала тебе стоять за себя? — бросила в ответ Элинор. — Разве кто-нибудь поднимал за тебя меч? Кто-то отвлекал Арунделя? Кто-то направлял удары на Альбини во время вашей дуэли? Кто-то оттаскивал одного из рыцарей, когда тебе приходилось биться с двоими? Я отдала один-единственный приказ: проследить, чтобы тебя не ударили в спину люди из твоей собственной команды. Проглоти это, дубина, прежде чем бубнить о позоре и бесчестье!

   — Я не хочу иметь отношение…

   — К чему ты не хочешь иметь отношение? — гневно оборвала его Элинор. — Назови хоть один бесчестный поступок, который совершил один из этих людей, и он тут же предстанет перед тобой и будет наказан, как ты пожелаешь. Может быть, кто-нибудь из них ударил кого-то из своей собственной партии? Скажи уж тогда, что ФицУолтер и де Квинси были честными людьми, спешившими тебе на помощь, когда увидели, что ты в беде. Что неправильного в действии тех шестерых рыцарей? Эх, ты, осел! Да, я имела дело с такими людьми, как ты, всю жизнь! Я знаю вкус чести!

   — Ты вообще вкусно готовишь, но в данном случае твое блюдо вышло с душком.

   Элинор безразлично пожала плечами.

   — В данном случае мясо оказалось подпорченным. Ты знаешь, что я в этом не виновата. Не хочешь же ты сказать мне, что никакого заговора против тебя не было?

   — Если и был, то тебе не следовало вмешиваться — это мое дело.

   — Ах вот как! — огрызнулась Элинор. — И что же ты предпринял, чтобы справиться с этим делом? — Она на секунду отвернулась и затем снова посмотрела на него горящими глазами. — Уж если ты заговорил о чести, позволь мне напомнить тебе об одной клятве, которую ты давал и которую ты, кажется, пытаешься игнорировать. Когда ты предложил мне стать твоей женой, ты уверял меня, что станешь щитом для меня и моих детей от всяких обид. Возможно, тогда король и желал мне зла, но это ничто по сравнению с тем, что он чувствует ко мне сейчас. Ты как-то легко забываешь, что ты теперь не можешь распоряжаться своей жизнью, как тебе захочется. Вместе с тобой пропаду я, и Адам, и Джоанна. Так что твое дело является и моим делом!

   Иэн обошел стул, на который опирался, и тяжело сел. Взгляд его скользнул с лица Элинор на пол, словно он слишком устал смотреть на нее.

   — Нельзя сказать, что я не знал или не беспокоился, — наконец мягко ответил он. — Я сделал все, что мог. Я заявил вслух, почти обвиняя короля, и добился его обещания…

   — Тьфу, дурак! — плюнула Элинор. — Я знаю, что ты сделал. Я была там. Наверное, он действительно больше не будет принуждать меня к новому браку. Вместо этого не пройдет и недели, как найдется какая-нибудь причина, чтобы засадить меня в тюрьму. И там я буду прозябать до смерти. И Адам тоже умрет. А Джоанну будут использовать, как проститутку, пока ее не отдадут какому-нибудь псу, которого он выберет. Только…

   — Остановись!

   Крик боли и ужаса заставил Элинор прийти в себя. Она прикусила язык. Она не хотела говорить этого. Иэн был такой человек, что втемяшит себе в голову все эти ужасы и будет пережевывать их. У него и без этого плохой сон. Элинор подошла к нему и ласково положила руку ему на плечо.

   — Ладно, не стоит говорить о том, что уже прошло и, возможно, никогда уже больше не всплывет. Я только хочу, чтобы ты знал, почему я вмешалась в твои дела. Забудем об этом. Через неделю мы уедем отсюда и окажемся в безопасности на своей земле. Если дела государства станут такими жаркими, как ожидается, король забудет о нас.

   В груди у Иэна было так тяжело, словно он все еще сражался в бою.

   — Я не смогу вынести этого, — пробормотал он. Подавив искушение заметить, что ему и не пришлось бы выносить это, поскольку он был бы мертв, Элинор расшнуровала и сбросила с его головы капюшон кольчуги.

   — Если ты сегодня собираешься идти на торжественный ужин, дай мне подремонтировать твою одежду.

   Тут ей в голову пришло, что плохое настроение Иэна вовсе не было вызвано какой-то неприветливостью со стороны его «возлюбленной». Элинор понимала, что невозможно определить, что это за женщина. По меньшей мере треть из них постоянно бросали призывные взгляды в сторону Иэна. Теперь, однако, когда она уже была в курсе, то могла проследить за направлением взгляда самого Иэна. Элинор увлеклась этой мыслью, но не могла припомнить ничего особенного. Может быть, он был слишком осторожен, но еще вероятнее, что она просто не заметила, поскольку была занята другими делами. И кроме того, раньше она ни о чем не подозревала.

   Но Иэн покачал головой.

   — Я не могу туда пойти, — сказал он и с трудом сглотнул. — Элинор, давай уедем отсюда. Если мы отправимся прямо сейчас, то доберемся до Кингслера еще до полуночи.

   В голове Элинор возникли два разных направления мыслей одновременно, словно она стояла на развилке дороги и видела два разных пути, ведущих от нее. Один поток мыслей подсказывал ей, что либо Иэн «забыл» свою «даму» снова, либо этой единственной встречи с ней за год было достаточно, чтобы поддерживать его возвышенную страсть.

   В другой половине своего мозга она упрекала себя за непродуманные слова. Было абсолютно невозможно сделать так, как хотел Иэн. Это было бы открытым оскорблением королю. Уехать, не уведомив, после того, как они были приняты с такой очевидной милостью. И это было бы также изменой, означавшей, что они убежали потому, что верили сплетням. И что самое главное, это дало бы Джону право вызвать их к себе и обвинить в открытом пренебрежении.

   Были и другие, хотя и менее важные, причины: побежденные рыцари, которые должны прийти завтра, сэр Роберт де Реми, которого Иэн собирался взять на службу. Иэн также уже условился в конце недели обсудить ирландский вопрос. Однако так же ясно, как она видела все резоны, чтобы остаться, Элинор чувствовала, что Иэн в данный момент не способен воспринимать какие бы то ни было причины.

   Она тихо вздохнула. С ним еще труднее иметь дело, чем с Саймоном. Он мягче. Его все ранит в большей степени, и он слишком часто реагирует, лишь поддавшись первому порыву.

   — Ты никуда не можешь ехать сегодня, — сказала она, избегая всех мотивов, кроме тех, о которых наиболее пристало говорить женщине. — Ты уже теряешь сознание от ран и усталости.

   — Я не могу идти на ужин. Не могу. И завтра я не смогу пойти туда. Просто не смогу. Я не могу видеть короля — я плюну ему в лицо! Я не могу, уверяю тебя.

   — И не надо, — согласилась Элинор. — Ложись спать.

   — Но я не ранен — пара порезов и синяков… Элинор не смогла удержаться от смеха.

   — Это тебе сейчас так кажется, когда раны еще слишком свежи и жар боя еще не покинул тебя. Подожди до завтра. Ты еще будешь рад поваляться в постели. Тебе захочется умереть от боли и моего лечения.

   Смех Элинор каким-то неуловимым образом успокоил Иэна, и ее слова оказались островком здравого смысла в буре, бушевавшей в его мозгу. Она права. Завтра у него будет болеть все тело, и он действительно устал. Если бы он смог уснуть и забыть!..

   Он начал борьбу с пряжкой своего ремня, но опустил руки, когда Элинор гораздо более ловким движением расстегнула его. Он наблюдал за ней, а она приступила к обычной ей процедуре разоружения мужа. Он больше никогда не заикнется о том, что произошло во время турнира, хотя все еще чувствовал себя настолько опозоренным, что не знал, как завтра посмотрит в глаза людям, которые придут внести залог. Он не хотел признавать аргументов Элинор и цеплялся за мысль, что, по сути, никакого нарушения буквы кодекса чести не было. Дух его был нарушен, конечно, но кого этим удивишь во времена короля Джона.

   На этом вопрос о несуществующем заговоре для Иэна оказался закрыт, но другое расследование шло полным ходом. Солсбери, прекрасно осведомленный о слухах насчет покушения на жизнь Иэна, во время состязания ни на секунду не сводил с него глаз. Он надеялся, что его личное своевременное вмешательство предотвратит убийство. Таким образом, он видел и Кантелю с Корнхиллом, бросивших вызов Иэну, и ФицУолтера с де Квинси, и как с последними двумя расправились шестеро странствующих рыцарей.

   Он предположил, что напасть на Иэна, после того как они покончили с ФицУолтером и де Квинси, шестерке помешало приближение Лестера. И он тоже узнал щит Роберта де Реми. Как только Солсбери освободился от формальностей, связанных с закрытием турнира, он разузнал, где остановился де Реми и, отправившись туда, напрямую обвинил его в предательском покушении на жизнь королевского защитника. К его удивлению, сэр Роберт встретил его слова со смехом:

   — Я? Покушался на лорда Иэна? Клянусь всеми святыми, нет! Лорд Иэн только что пригласил меня к себе на службу. Это было бы безумием с моей стороны предпринимать какие-то действия против него, даже если бы я мог, хотя, клянусь Богом, я не мог. — Затем он нахмурился и сказал уже серьезно: — А почему вы говорите мне такие вещи? Вы же знаете, что я умолял вас позволить мне поменять команду перед состязанием, чтобы я мог оказаться на его стороне.

   — Возможно, чтобы было удобнее ударить его со спины, — резко произнес Солсбери. Краска залила лицо сэра Роберта.

   — Это не мой путь, лорд Солсбери. Если бы я не знал, что вы большой друг лорда Иэна и сказанные вами слова произнесены в заботе о нем… Да это же просто смешно! Лорд Иэн много лет был другом моего отца. Я знаю его с детских лет. Вы можете даже не брать в расчет мои слова. Спросите лорда Иэна — и он поручится за меня, уверяю вас.

   Солсбери совершенно растерялся. Неуклюжий, неумело организованный заговор, о котором сообщила ему Эла, абсолютно не вязался со стилем короля, однако он не мог представить себе никого из врагов Иэна, кто был бы столь отчаянным и столь глупым, чтобы заварить такую кашу, — разве что Корнхилл и Кантелю. Но он не мог поверить, чтобы сэр Роберт мог быть как-то связан с ними, и уже склонялся к мнению, что юноша сказал ему правду и действительно не имел ничего худого против Иэна. Тем не менее он решил сделать еще одну попытку.

   — Тогда почему же вы напали на ФицУолтера, который пришел на помощь Иэну?

   Теперь уже Роберту стало не до смеха, и он задумчиво уставился на сводного брата короля. Пылкие слова были готовы сорваться с его языка, но он плотно сжал губы. Ему было совершенно ясно, что, если информация о происшедшем на ристалище дойдет до ушей короля, это навредит лорду Иэну. Сэр Роберт понимал также, что, несмотря на кажущееся дружелюбие Солсбери по отношению к Иэну, любил он прежде всего своего брата и служил именно ему.

   Не важно, что заговор организовал король. Этому нет никаких доказательств. Чтобы получить доказательства, им нужно было бы позволить ФицУолтеру и де Квинси нанести удар, но даже тогда кто бы поверил им, бедным странствующим рыцарям, против слов близких друзей короля? Все это было тщательно разъяснено Роберту, и он знал, что ответить.

   — Это никак не связано с лордом Иэном, — сказал он угрюмо. — У меня было личное дело против ФицУолтера.

   «Что-то здесь не так, — решил Солсбери. — Какое дело могло быть у этого юноши? Откуда он вообще знаком с ФицУолтером?»

   — Вот как? Однако он был на поле целый день; и вы все-таки выбрали именно тот момент для атаки. Если вы действительно так любите лорда Иэна, как говорите, довольно странно, что вы напали на тех, кто пришел ему на помощь, когда он отбивался сразу от двоих противников.

   — Вы можете верить или не верить, но правда состоит в том, что до тех пор мне не удалось встретить ФицУолтера. А что до лорда Иэна, то я уважаю его и считаю, что он вполне способен защититься самостоятельно, тем более от таких блох; как те двое.

   — А что у вас за дело к ФицУолтеру? Он знает об этом?

   — Он? Да об этом знает весь мир. Он отдал Нормандию и вместе с Нормандией мою вотчину. Я второй сын, лорд Солсбери. Мое наследство, каким бы оно ни было, лежало невдалеке от стен Водрея. И я решил хоть частично возместить нанесенный мне урон, взяв выкуп за лошадь и доспехи с ФицУолтера и Саэра де Квинси. — Он пожал плечами. — Возможно, было не совсем благородно нападать втроем на одного, но они задолжали нам всем, и мы все хотели отомстить. Мы вместе их одолели и поровну разделим выкуп.

   Солсбери замялся. Ответ оказался более логичным и здравым, чем он ожидал, и вполне мог быть правдой. Напоследок он узнал имена и адреса остальных участвовавших в этом деле рыцарей. Четверых он нашел без труда. Все они были одного типа — здравомыслящие и, видимо, порядочные молодые люди, причем никто из них, за исключением сэра Роберта, вообще не был знаком с лордом Иэном.

   Они попали на турнир случайно, в надежде подзаработать по возможности немного денег, и всех их объединяла потеря земель в Нормандии. Все они пересказали ему ту же историю — кроме шестого рыцаря, которого он так и не нашел. Он не вернулся в снятый им дом после турнира, и никто не знал о нем ничего, кроме имени — сэр Ги.

   Если и была во всем этом деле какая-то тайна, понял Солсбери, то она была связана с исчезновением сэра Ги. Именно он собрал остальных пятерых, однако даже не говорил им наверняка, что и он потерял земли. В течение нескольких последующих дней Солсбери вел кропотливые поиски источника слухов о том, что кто-то нанимал людей для убийства лорда Иэна.

   Немногие испытывали желание разговаривать о каком бы то ни было заговоре с братом короля, но когда их удавалось успокоить и расшевелить всяческими заверениями, все сходилось к тому, что единственным источником и был этот самый сэр Ги. Именно он вроде бы распространял сплетни о нанятых для убийства странствующих рыцарях. А когда прояснились истории с бедными рыцарями, швыряющими налево-направо деньги, оказалось, что источником этих денег опять же оказался сэр Ги.

   Из известных людей, которых опросил Солсбери, никто, за исключением главных действующих лиц, ничего не видел. Все были поглощены своими собственными дуэлями. Единственное, что возбудило его подозрения, — то, с какой легкостью и желанием Кантелю, Корнхилл, ФицУолтер и де Квинси приняли версию происшедшего, предложенную сэром Робертом.

   На третий день Солсбери со всеми свидетельствами, какие ему удалось собрать, заявился к Иэну. Он нашел его в постели с синими кругами под глазами, которые яснее слов говорили о том, что Иэн плохо спал. После обмена любезностями Солсбери сказал:

   — По поводу заговора… — Он не закончил фразу.

   — Никакого заговора не было, — бесцветно прервал его Иэн.

   — Да, — согласился Солсбери, — кажется, не было. Он хотел было объясниться поподробнее, но Элинор бросала на него такие гневные взгляды через кровать, что он предпочел попридержать язык. Если потребуется, он изложит Иэну детали в какое-нибудь другое время. Сейчас ему нужно было выяснить только один вопрос.

   — Я разговаривал с Робертом де Реми, который участвовал в этом деле. Он сказал, что знает вас с детства и что вы собираетесь принять его на службу и готовы поручиться за него. Это так?

   —Да.

   — Тогда с этим покончено, — весело произнес Солсбери, но на душе у него было неспокойно. — Иэн, вы больны?

   Это вызвало слабую усмешку и зажгло искру в темных глазах.

   — Нет, только ранен и очень устал. Я ни разу не бывал в такой заварухе с тех пор, как Саймон взял меня у моего отца. Надеюсь, что король не в обиде на мое отсутствие при дворе.

   — Нет, — ответил Солсбери, затем усмехнулся и покачал головой. — Вы же знаете Джона. Он доволен. Он чувствует себя отмщенным за то, как вы его рассердили. Он хотел поколотить вас, как воспитывают ребенка, и это исполнилось. Я думаю, у вас с ним больше проблем не будет. Его действительно разгневали распространившиеся слухи. Он поручил мне докопаться до правды… Боже милостивый, Иэн, что с вами?

   — Ничего, просто неосторожное движение. Вы не поверите, как я страдаю. И кажется, с каждым днем становится все хуже. Вильям, я не уверен, что смогу прийти завтра на встречу с Оксфордом и Пемброком. Если меня не будет, думаю, вы смогли бы подтвердить мое согласие с любым планом, который предложит Пемброк. Я думаю, он знает размеры земель Элинор в Ирландии и, следовательно, представляет, насколько мы сможем помочь ему людьми и деньгами.

   — Не забудь, Иэн, что тебе еще нужно уладить дело с тремя кастелянами, а также с сэром Питером из Клиро. Нам и здесь понадобятся люди, — вмешалась Элинор.

   Солсбери изумленно посмотрел на нее. Она сидела так спокойно, если не считать единственного предостерегающего взгляда, который она бросила на него, что он уже забыл о ее существовании, как часто забывал про Элу. То, что Элинор встряла в военные вопросы, было достаточно необычно — даже Эла, чей ум Солсбери очень ценил, никогда не делала этого. Но еще более странным было то, что Иэн воспринял это как само собой разумеющееся, лишь уверив ее, что он помнит об этом, хотя ее это все равно не остановило от выражения собственных мыслей по поводу усмирения мятежных кастелянов.

   Глаза Солсбери перебегали от мужа к жене и обратно, словно он наблюдал за игрой в мяч.

   — Господи, Иэн, — сказал он с легким оттенком негодования. — Почему вы беспокоитесь о «ее» людях? Мне кажется, что леди Элинор сама не хуже вас разбирается в военном искусстве. Меня удивляет, что она до сих пор не надела доспехи и не отказалась полностью от мужа.

   — Ради Бога, Вильям, замолчите! — заревел Иэн и рассмеялся. — Разве вы не знаете, что я именно поэтому и женился на ней? Она уже была готова сделать так, как вы сказали. Я думал, что мне удалось выбросить дурь из ее головы, а сейчас вы напоминаете ей об этом.

   — Он шутит. Я не собиралась надевать доспехи. Я сказала только, что…

   — Элинор, — прервал ее Иэн, тряся головой. — Ты все портишь. Все, что она сказала, Вильям, сводится к тому факту, что два опытных воина и молодой, но не младенец, вассал без ее руководства не смогут взять три маленьких замка.

   Солсбери никак не мог постичь, что же произошло между Иэном и его женой. Он сразу, когда вошел, почувствовал напряженность в поведении Элинор, но списал это на беспокойство из-за слухов о заговоре против Иэна, либо из-за его здоровья.

   Поначалу они достаточно спокойно разговаривали друг с другом насчет наведения порядка на землях сына Элинор, но затем какая-то злоба охватила их. Солсбери пришло в голову, а нет ли у Иэна какой-то причины подозревать, что Элинор неверна ему?

   Солсбери решил уйти. Атмосфера в комнате была настолько ледяной, что он боялся замерзнуть до смерти, если пробудет здесь еще хоть несколько минут, несмотря на бушующий в камине огонь и теплую погоду. Не то чтобы в его сторону направлялось какое-то холодное неодобрение. Солсбери было жаль Иэна, поскольку он казался слишком больным, чтобы выдержать волну ледяного гнева, которая, казалось, вот-вот обрушится на него. Однако каким бы добросердечным ни был Солсбери, он не собирался вмешиваться. За свои сорок лет жизни он научился не вставать между мужем и женой. Иэн сам женился на этой женщине — пусть сам и разбирается.

   К ужасу Иэна, однако, Элинор не сказала ни слова, когда вернулась, проводив Солсбери. Она направилась прямо к окну и села за вышивание. Не будь. Иэн таким гордым, он зарыдал бы от отчаяния. Он сказал самые худшие слова, какие только мог придумать. Он разговаривал с Элинор, будто она была его собственностью. Будто он намеревался отправиться в ее замки и установить над ними свою власть. К тому же он сказал все это при постороннем умышленно, чтобы еще больше разозлить ее. Он не сомневался, что преуспел в этом деле, и Элинор разозлилась дальше некуда. Но своей истинной цели он, безусловно, не добился. Она не станет спорить с ним, как не стала бы спорить с совершенно незнакомым человеком.

   Этот кошмар продолжался уже целых три дня с того самого мгновения, как он проснулся наутро после турнира. Иэн невидящими глазами смотрел на огонь в камине. Эли-нор была внимательна, вежлива, добра, мила, мыла и перевязывала его избитое тело — и была далека, как луна. Если он заговаривал с ней, она отвечала вежливо. Если он начинал кричать, она сразу оказывалась рядом с ним с холодной тряпочкой или со снотворным. Если он пробовал шутить, она кривилась. Ее нельзя было назвать сварливой, потому что она не ругалась. Ее нельзя было назвать ворчливой, потому что она не ворчала. Она не была Элинор, потому что ее душа отстранилась от него.

   Однако, невзирая на все свои страдания, Иэн понимал, что не может уступить ей в этой борьбе характеров. Он мог понять ее мотивы, но не мог одобрить действия. Он не мог сказать, что ему очень жаль того, что обругал ее. Ему не было жаль. То, что она сделала, хоть и было мудро, противоречило его принципам. И уступить — значило бы унизить себя в своих глазах, перестать быть человеком.

   Какой-то инстинкт подсказывал, что, если бы ему удалось вызвать у Элинор гнев, вообще любое сильное чувство, он смог бы проломить стену, которая разделяла их. Иэн не обращал особого внимания на то, как назвать состояние Элинор, но это название и было самым главным моментом.

   Фактически все догадки Иэна в отношении своей жены были ложными. Элинор вовсе не задумывалась над тем, что он ее обругал, и ни капли не беспокоилась ни о его одобрении своих поступков, ни о его принципах. Она не ждала, что он извинится за то, что облаял ее — даже если бы избил, она не ждала бы извинений. Ее план оказался успешным. Она была довольна и пренебрегала всеми посторонними материями, лишь приняв к сведению деликатную чувствительность Иэна, чтобы в следующий раз постараться не задеть его. Вообще-то Элинор даже больше ужасало ее собственное поведение, чем поведение мужа. Во многом ее рассеянность объяснялась самобичеванием и попытками избавиться от странного чувства обиды, которое сдерживало естественные эмоции.

   Элинор не ревновала в обычном смысле этого слова. Она знала, что Иэн был верен ей телом и даже сердцем в повседневной жизни. Она почти не сомневалась, что он всегда будет ей верен, если не считать, конечно, шлюх и крепостных девок, которыми мог пользоваться, когда они находились в разлуке. Отказывать ему в этом, по мнению Элинор, было бы все равно, что запрещать испражняться, когда он уходит из дома. Она и не сердилась.

   Сердиться было не на что, кроме как на то, что он некрасиво ушел из дома в то утро перед состязанием. Это была мелочь, скорее рассеянность, нежели намеренное пренебрежение. Элинор знала, что стоит ей только упомянуть об этом, и Иэн попросит прощения — поэтому не стоило и сердиться на это или упоминать об этом.

   Однако, как бы ни боролась с собой Элинор — уговаривая себя, какой ее муж хороший, какой любящий, какой честный, уговаривая себя, какая она дура, какая она неразумная и несправедливая, — она не могла избавиться от этой внутренней отстраненности. Она не говорила ни слова поперек, улыбалась и прислуживала ему со всей любезностью, однако он чувствовал перемену в ней.

   Сердце ее разрывалось, когда она видела боль в его глазах, когда слышала, как он пытался начать разговор или пошутить и, не договорив, отворачивался. Она пробовала и еще раз пробовала ответить естественно, но усилие, с которым она ломала себя, делало ее еще более деревянной. Сидя за вышивкой и работая с яростной энергией, она так злилась на себя, что не находила в своем сердце или в душе ни одного уголка, где могла бы поместиться злоба на Иэна.

   Хуже всего было то, что Элинор не понимала, что с ней происходит. Никогда в жизни она не была мелочной или злопамятной. Она никогда не винила своего деда или Саймо-на за то, какими они были. Она примирялась с их мужскими грубостями, исполняла их причуды, преследуя свою цель — и по возможности стараясь не оскорбить их гордые души. Чем же отличалась от того одна маленькая причуда Иэна? Очевидно, он не хотел проводить время, вздыхая у ног своей госпожи. Очевидно, он всем сердцем хотел бы жить со своей женой, удовлетворяясь ею и с радостью удовлетворяя ее. Это было так неважно. Просто мечта, которая иногда заволакивает голову мужчины.

   Но Элинор была избалована гораздо глубже, чем можно избаловать женщину, потакая ее капризам. С тех самых пор, как она стала обладать чувствами женщины, она находилась в самом центре жизни своих мужчин. Они могли бранить, бить ее, вскакивать на лошадей и покидать ее, уверяя, что никогда не вернутся. Но и они сами, и Элинор знали, что они не могли жить без нее. Она была сердцем их жизни, путеводной звездой их души.

   То, что она была всем для Иэна, его утешением и счастьем, ничего не меняло. Элинор уже попробовала на вкус, что такое быть светом души мужчины. И если она не могла получить этой радости, ей не нужен был и этот мужчина. Разум мог говорить ей, что она дура. Сила воли могла делать ее веселой и доброй. Но ничто не могло излечить ее от внутренней тоски.

21.

   Иэн проснулся еще до рассвета. Полог палатки был опущен и чуть дрожал от утреннего ветерка. «Будет сухо и жарко», — подумал Иэн. Если все пойдет хорошо, они возьмут замок еще до того, как начнутся часы зноя. Погода по крайней мере была нормальной, не то что зимой.

   После необычно теплых и сухих декабря и января вся зимняя непогода обрушилась одним ударом в феврале. Еще очень повезло, что они так легко отделались. В начале месяца на землю вылился, казалось, весь дождь, который небо накопило за осень и зиму, а двадцать седьмого поднялся ветер. Это был всем ветрам ветер: он подхватывал хижины крепостных, как пушинки, и гнал их за несколько миль; он вырывал вековые деревья с корнями и расшвыривал их по округе. Иэн видел, как одно из них пробило корнями стену дома. А потом, словно чтобы окончательно доконать несчастных людей, лишившихся крова и имущества, повалил снег.

   Иэн вздрогнул. По этому снегу ему довелось возвращаться в Роузлинд. Лошадь временами проваливалась по брюхо, и ему приходилось спешиваться и продираться сквозь сугробы пешком. Хотя его страхи, что даже огромный замок Роузлинд не выдержит яростного натиска ветра и воды, были, конечно, безосновательны, его встретили двое обезумевших от ужаса ребятишек, которые вцепились в него, требуя подтверждения, что с матерью ничего не случилось. Он уверил их, но сам провел два дня, не находя себе места, пока до замка не добрался гонец с сообщением, что Элинор действительно находится в полной безопасности с леди Элой в Солсбери.

   Как это похоже на Элинор, думал Иэн, выбрать именно такую неделю отправиться в Солсбери, чтобы познакомиться с женщиной, которую леди Эла порекомендовала ей в качестве воспитательницы для Джоанны. Но это несправедливо, тут же пристыдил он себя. Элинор не могла знать, что Господь пошлет такую бурю. Она сделала это отнюдь не назло ему.

   Однако этой мысли Иэна не хватало убежденности. Ему казалось, что все, что Элинор делала со времени того злосчастного турнира, делается назло ему. Иэн с неудовольствием поймал себя на том, что имя Элинор опять всплыло в его мыслях. Эта женщина была его больным местом. Он не мог уберечь свой мозг от мыслей о ней, как нельзя уберечь язык от прикосновения к плохому царапающему зубу.

   Иэн снова выбросил из головы воспоминания о жене и стал вслушиваться в глухие, равномерно повторяющиеся удары метательных машин, которые швыряли тяжелые валуны в стены замка. Затем в одном месте появился новый звук — скрежет разбитого строительного раствора и осыпающихся камней. Иэн снова улыбнулся, когда услышал очередной удар, вызвавший подобный же звук прежде, чем могла быть перезаряжена метательная машина. Кто-то явно приказал бить двумя или даже большим числом орудий в ослабленное место.

   Вчера был во всех отношениях хороший день: закончено рытье канала для осушения рва, а ночью разрушена хрупкая дамба, которая еще удерживала воду. Теперь там осталась, вероятно, лишь зловонная канава. Настилы, чтобы преодолеть ее, были готовы, так же как штурмовые лестницы, и все это — через шесть дней после того, как он подступил к замку и приказал кастеляну сдаться. Неплохо. Командиры всех отрядов, которые ему удалось собрать, вроде бы искренне поддерживали его.

   Иэн подозревал, что ими двигало чувство праведного гнева. Без сомнения, все они помышляли о мятеже, хотя бы только пассивном, когда до них дошло известие о смерти Саймона, но они воздержались от открытого неповиновения — одни, памятуя о данной присяге и руководствуясь чувством чести, другие из страха потерять и то, что имели. Возможно, если бы в течение многих месяцев мятежников не призвали к ответу, они пожалели бы о своей «трусости». Теперь же у них не только появилась возможность показать себя храбрыми, но и, что еще важнее, понять, что они были правы.

   Потом пришло письмо от Элинор. Иэн повернулся на своей походной койке, и она скрипнула. Уголком глаза он заметил, как вскочил Джеффри, но продолжал лежать тихо, и оруженосец снова улегся. Оуэн спокойно спал, он уже участвовал в штурмах замков и, когда проснется, будет горяч и оживлен, но не так возбужден, как Джеффри.

   Элинор спрашивала об оруженосцах и просила передать им добрые пожелания и небольшие подарки — по новой рубашке для каждого, по паре чулок, а также засахаренные сливы. Иэн широко усмехнулся, вспомнив, как набросились мальчики на угощение, оставив его в дураках, — он-то поначалу удивился, зачем это Элинор прислала его оруженосцам, уже почти мужчинам, детские сладости. Она, конечно, лучше знала, как доставить мальчикам удовольствие.

   Иэн опять пошевелился. Она знала, как доставить удовольствие и ему тоже. То письмо заканчивалось короткими, скупыми, но очень добрыми словами. «Побереги себя, господин мой, и пиши мне почаще. Джоанна и Адам спрашивают новости о тебе по десять раз на дню, а я сама хотела бы получать их даже чаще».

   Может быть, когда замок падет, он съездит в Роузлинд на день-два. Возможно, долгая разлука, пока она объезжала свои владения, а он собирал войска и проводил разведку обороноспособности мятежных замков, смягчила гнев, который она еще таила против него. Не следует, однако, слишком рассчитывать на это. Когда-то он уже надеялся и оказался жестоко разочарован.

   Иэн опять прислушался к звукам лагеря. Люди уже были на ногах, но он сам не хотел слишком рано подниматься, чтобы не выглядеть нервозным и неуверенным. Он уже отдал все распоряжения и разъяснил план атаки прошлой ночью. Вмешиваться сейчас было бы ошибкой. Все должно быть готово или почти готово, когда он выйдет проверить результаты подготовки.

   Небо на востоке понемногу светлело и розовело. Иэн повернул голову.

   — Принеси мне завтрак, Джеффри, и растолкай эту ленивую соню.

   «Ленивая соня» вызвала новый поток воспоминаний. Через несколько недель после той лютой февральской бури король опять впал в летаргию. Это никого особенно не удивило, поскольку Джон явил себя во всей своей энергии сразу после начала ненастья: он объездил все королевство, руководя спасательными работами, решительно подавляя все беззакония, которые неминуемо ширятся при таких бедствиях, и оказывая помощь и утешение всем обездоленным и осиротевшим. Совершенно естественно было отдохнуть после такого напряжения. Хотя король продолжал перемещаться с места на место и после того, как стихия миновала, и выполнял всю наиболее неотложную работу, с которой его торопили Солсбери и другие, он уже предпочитал поспать до полудня, потом до вечера поболтать с королевой, поглаживая ее по раздувшемуся животу, а ночью перещупать множество женщин.

   Более удобное время для приступа лени у короля трудно было придумать. Пемброк получил возможность собрать войска и отправиться в Ирландию без каких-либо помех. Когда Оксфорд сообщил королю об его отъезде, Джон лишь ответил: «Лучше он, чем я». Теперь, однако, писала Элинор, чудовище начинает шевелиться. Эла сообщила ей, что Джон задавал резкие вопросы насчет деятельности Пембро-ка. Пока что, по словам Солсбери, он лишь интересуется, не злится, но Эла не доверяет мнению своего мужа в отношении настроений его брата.

   …Оуэн внес одежду и доспехи, и Иэн, пожав плечами, встал. Да, пожалуй, сейчас есть более насущные вопросы, требующие внимания. Иэн оделся, вышел из палатки и глубоко вдохнул утренний воздух.

   Джеффри — благослови. Боже, этого мальчика — наверняка раздобудет на завтрак что-нибудь посущественнее хлеба с сыром и вина. Затем Иэн присоединился к толпе воинов, направлявшихся к дальней окраине лагеря. Прозвонил небольшой колокол, и все ускорили шаг. Иэн прошел сквозь ряды стоявших на коленях людей, добираясь до сэра Роберта де Реми и верных кастелянов Саймона. Глядя одним глазом на небо, а другим — на Иэна, священник начал мессу, как только Иэн преклонил колено.

   С последним «аминь» Иэн был уже на ногах. Он вышел к священнику и кивнул ему. Тот опять ударил в колокол, уже сильнее. Задние ряды поднялись, передние присели на корточки. Иэн довольно отметил, что наступившее молчание было куда глубже, чем во время службы. Впрочем, он был не совсем справедлив. Никто не ожидал понять слова мессы — в качестве акта веры было достаточно просто присутствовать на службе. Это само по себе ниспосылало Божью благодать на человека — волшебство, которое люди вовсе и не должны понимать. С другой стороны, все надеялись понять, что скажет Иэн, и вполне могло оказаться, что от его слов будет зависеть сама их жизнь.

   — Боевые позиции всех отрядов и обязанности каждого из вас я предоставляю довести до вас вашим командирам. Я же хочу сказать лишь несколько слов. Это не военные действия. Никаких грабежей быть не должно. Замок является собственностью моего сына по браку, и я не хочу, чтобы ему был нанесен ущерб. Быстрое и болезненное возмездие ждет всякого, кто попытается украсть что-либо или причинить разрушения, не вызванные необходимостью. По той же самой причине каждый воин противной стороны должен быть пощажен, если он пожелает сдаться, и то же касается всех обитателей замка, если они не окажут сопротивления. Вообще нельзя причинять вреда ни одному человеку из простолюдинов, которые не станут направлять оружие против вас. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что ревностная служба должна быть вознаграждена. Я осведомлен, что здешний кастелян накопил весьма значительное личное имущество. Это, естественно, не принадлежит Адаму и будет по справедливости разделено между вами. Никому не будет позволено захватить это целиком, и я лично прослежу, чтобы все было разделено честно, включая и мою долю, которая пойдет на дополнительное вознаграждение двадцати наиболее отважным и достойным бойцам.

   Толпа довольно зашумела. Два человека, а то и больше, как повезет, из каждой группы покинут эту битву с золотом и серебром, которого хватит, возможно, чтобы купить жену или ферму, если захочется. Иэн прекрасно знал, что делает. При таком раскладе необязательно быть первым и лучшим. Никто ничего не потеряет, если остановится помочь другу, никому не захочется исподтишка ранить боевого товарища, который кажется сильнее и удачливее. Наоборот, лучше даже держаться такого товарища, помогать ему, наращивать его успех, чтобы и самому засверкать в отраженном свете.

   — Что касается кастеляна и его семьи, я предоставляю их на ваше усмотрение. Если вы решите взять в плен в надежде, что кто-то выкупит его, пожалуйста, делайте так. У меня нет особой жажды увидеть его и членов семьи мертвыми. Однако лично я не заплачу и не одолжу ни гроша, чтобы сохранить ему жизнь. Он нарушил присягу, данную своему сеньору, и пытался воспользоваться беспомощностью вдовы и ребенка. Он — грязь в моих глазах, он ниже чем животное, на которых не распространяются закон и заповеди Божьи и понятие чести.

   Иэн понимал, что почти приговорил этими словами человека к смерти, а женщин из его семьи — к изнасилованию и убийству. Он надеялся только, что в семье кастеляна не было молодых девочек, но и это не заставило бы его мучиться угрызениями совести и не спать ночами. Это было связано не только с тем, что его так оскорбил поступок кастеляна, но и с тем, что предстояло взять еще два замка, и он хотел преподать урок верным кастелянам.

   Кроме того, когда новость о судьбе этого кастеляна достигнет ушей двух других мятежников — а Иэн обеспечит, чтобы она достигла их, — значительно возрастут шансы, что мятежники сдадутся без сопротивления. Это сохранило бы жизни им и их семьям.

   В дополнение к возможности спасти тем самым жизнь и здоровье многих своих вассалов Иэн планировал упредить саму возможность неповиновения. Ему стоило больших трудов быть щедрым, мягким и любезным с кастелянами, которые преданно откликнулись на призыв встать под его знамя, в то время как его душа то возвышалась в рай, то опускалась в ад в соответствии с колебаниями настроения Элинор.

   Это не всегда было легко, но он преуспел. Воины чувствовали себя хорошо с ним, доверяли ему. А теперь он хотел показать им обратную сторону медали. Было недостаточно просто сказать: «Я ужасен в гневе». Гораздо лучше вообще ничего не говорить, а лишь, улыбаясь, показать, как горько раскаиваются те, кто преступил клятву.

   — А теперь, — Иэн, улыбнувшись, осмотрел ряды воинов, — вы так же не против позавтракать, как и я. Поешьте как следует. Если вы поработаете хорошо, обедать подадут нам в замке. Если же вы будете нерешительны, вообще останетесь без обеда. Удачи вам! И да благословит вас Бог!..

22.

   — Элинор, — неожиданно произнесла Изабель, — перестань оплакивать Саймона. Он умер почти год назад. Ты делаешь Иэна несчастным.

   — Но я вовсе не оплакиваю Саймона, — ответила Элинор, отрывая глаза от работы. — Я никогда и не оплакивала его — он был рад умереть, — я оплакиваю себя, покинутую и одинокую.

   — Ты меня не проведешь, так что не трать времени зря, — довольно резко возразила Изабель. — Я не мужчина, которого ты могла бы водить за нос, направляя по ложному следу. Я долго набиралась мужества, чтобы сказать это, и не сверну в сторону. Ты вышла замуж за такого хорошего человека, а превращаешь его жизнь в ад.

   — Это никак не связано с Саймоном, — вздохнула Элинор, и слезы навернулись на ее глаза. — И ты не можешь сказать мне более резкие слова, чем те, что я сама уже говорила себе. Но между нами не всегда все так плохо, как было вчера. Просто ты увидела нас в неудачное время. Первые дни, когда мы вместе, всегда очень тяжелые. В письмах, которыми мы обмениваемся, сама знаешь, мы не можем заглянуть в глаза друг другу. Мои слова добры, его — радостны. Возможно, мне вообще не следовало бы писать, но есть новости, которые я должна передать ему, и есть советы, которые я должна получить от него. И я знаю, что он несчастлив, и ужасно беспокоюсь, что это заставляет его забывать о собственной безопасности, потому я умоляю его поберечь себя и говорю, как мне не хватает его — мне действительно его не хватает. Потом он приезжает домой, или я посылаю за ним по какой-то надобности — это даже хуже, когда я посылаю за ним, — и мы встречаемся — и…

   Элинор разразилась слезами, и Изабель изумленно уставилась на вздрагивающие плечи подруги.

   — Каждое слово, которое ты произносишь, свидетельствует о твоей горячей любви. Тебе недостает его. Ты беспокоишься о нем. Так что же мучает тебя, Элинор?

   — Одна глупая мелочь, которую я никак не могу выбросить из головы — пустяк, призрак, который, однако, не дает жизни ни мне, ни Иэну.

   — Призрак… Элинор, но ты же не думаешь всерьез, что Саймон не одобрил бы или отказал бы тебе в…

   — Я же уже сказала, что Саймон здесь совершенно ни при чем. — Элинор усмехнулась сквозь слезы. — И неужели бы я, в любом случае, назвала бы Саймона пустяком? Если бы Саймон знал, как я обращаюсь с Иэном и почему, он восстал бы из могилы и выдрал бы меня за глупость. Но я ничего не могу с собой поделать. Я пытаюсь снова и снова… Ох, дай мне лечь, Изабель. Ты можешь бранить меня, но, клянусь, это не поможет. И вообще, я приехала утешать тебя, а получается…

   — Утешать меня? Я думала, ты приехала помочь мне произвести на свет еще одну радость. У меня-то все хорошо, Элинор, ты же знаешь. У меня нет никакого страха перед Ирландией, и новости от Вильяма самые приятные. Как только я разрешусь от бремени, я отправлюсь к нему. — Она подмигнула Элинор. — Что, крыть нечем? Ты не используешь все свои таланты, дорогая моя. Ты позволяешь мне вернуться к той теме, от которой пыталась отвлечь.

   Элинор не смогла удержаться от смеха.

   — Не то чтобы я не хочу обсуждать это с тобой, просто я не вижу смысла еще раз выслушивать то, что говорю себе каждый день.

   — Это показывает, что у тебя не все в порядке с головой. Ты никогда не услышишь от меня то, что сама могла бы сказать. Я никогда не позволю себе использовать выражения, которые ты употребляешь. Нет, серьезно, дорогая моя, ты все время ходишь кругами, как слепой бык, вращающий мельничное колесо. Расскажи мне. Если я увижу во всем этом то же, что и ты, ты всего лишь потратишь час времени. Большого вреда от этого не будет, тем более что у нас и нет лучшего занятия. Мы должны просто ждать, когда мой малыш захочет наконец увидеть мир.

   У Элинор не заняло много времени пересказать Изабель более полную версию брачного предложения Иэна, чем ту, что она изложила в письме, описать его нежелание возвращаться в замок накануне свадьбы и события, происшедшие на турнире. Изабель качала головой, но не спорила. Она хотела поскорее добраться до главного.

   — Вполне возможно, речь идет о какой-то идиотской, может, детской мечте. Так что из того? Саймон точно так же любил королеву, и это не вызывало проблем для тебя.

   — Откуда ты об этом знаешь? — изумленно спросила Элинор.

   — Это так явственно читалось в его глазах, что об этом знали все.

   — Может быть. — Элинор пожала плечами. — Но когда ему пришлось делать выбор, он выбрал меня, а не мечту.

   — Боже, какая же ты дурочка! А кого же, по-твоему, выбрал Иэн, когда до этого дошло? — Изабель с удовольствием отметила, как порозовели щеки Элинор.

   Очевидно, эта совершенно не оригинальная идея, которую она высказала, не приходила в голову подруге, или та ее умышленно игнорировала.

   — Я хочу прежде всего узнать не мечты твоего мужа, а то, что происходило между вами, когда ты догадалась о его увлечении другой женщиной.

   Элинор пожала плечами.

   — Я пыталась скрыть свои чувства. Клянусь. Но он догадывался об этом. Он понял, что я знаю. Он всячески пытался — не отказываясь только от своей мечты — утешать меня и угождать мне. А потом он не выдержал, вышел из себя, и мы расстались. Я отправилась в поездку по своим владениям, которые не навещала с тех пор, как заболел Саймон, а он поехал проверять земли Адама и провести разведку тех трех крепостей, из которых собирался изгнать мятежных кастелянов.

   — Только не расписывай мне подробности ваших путешествий, Элинор. Что ты имела в виду, сказав, что пыталась скрывать свои чувства — что ты чувствовала?

   — Ничего. — В глазах Элинор затаилась скорбь. — Я не ревную и не сержусь — я не такая дура. Я не знаю, как описать это, но похожее бывает, когда слушаешь шутку, которой не понимаешь. Ты смеешься ртом, но внутри тебе не смешно. Когда Иэн заговаривает со мной, я отвечаю, но только голосом — в душе нет ничего. Я очень любезна с ним, но так любезна я была бы из вежливости с любым чужим человеком. Я…

   — Ты отказываешь ему в постели? — отрывисто спросила Изабель.

   Элинор вновь заплакала, горько, но не натужно, словно занимаясь привычным делом. Тело ее затряслось, и Изабель обняла ее и притянула к себе. Элинор постепенно успокоилась и покачала головой:

   — Нет, конечно. Как бы я могла объяснить такое? Это ужасно, ужасно! Иногда я не могу откликнуться, что бы он ни делал. Это еще не так страшно, поскольку я могу притворяться. Но самое ужасное бывает, когда он возбуждает меня. Тогда меня охватывают такие приступы рыданий, каких я не знала, даже когда Саймон умер.

   — С женщинами подобное частенько происходит, — с сомнением произнесла Изабель.

   — Но не со мной. И Иэн знает это. Все было так сладостно между нами, пока не произошел этот проклятый турнир.

   Это было первое по-настоящему существенное замечание, оброненное Элинор. Прежде Изабель предполагала, что, несмотря на уверения Элинор, она пыталась перебороть в себе любовь к Иэну из-за каких-то глупых предрассудков насчет необходимости хранить верность Саймону. Теперь дело начинало видеться в другом свете. Действительно, существовала какая-то проблема в отношениях Элинор и Иэна. Но что это за проблема, Изабель пока разобраться не могла. Она охотно списала бы все это на уязвленную гордость, но Элинор не тот человек, чтобы лелеять в душе обиду и болью заглушать гнев.

   — Стало быть, тебя обидело невнимание Иэна при отъезде. Но если до тех пор все было так хорошо между вами, как же ты позволила такому пустяку так расстроить тебя? — задумчиво спросила Изабель.

   — Не знаю, — простонала Элинор. — Я понимала, что у меня нет причин ревновать или злиться. Он никогда не уверял меня, что другой женщины нет. Он никогда не ездил к ней, за исключением того единственного раза. Я много раз пыталась перебороть в себе холодность.

   — Каким же образом?

   — Я не позволяю ни одному злому слову сорваться с языка. Даже когда Иэн в ярости и произносит жестокие и ужасные вещи, я не ругаюсь с ним. Я отвечаю мягко или уступаю ему. Изабель, поверь, я никогда в жизни-не была такой послушной, такой уступчивой, как сейчас, ни с одним человеком. Я исполняю любую его прихоть, какой бы глупостью она мне ни казалась, без колебаний или каких-то жалоб.

   Элинор неотрывно смотрела на свои лежащие на коленях руки и потому не замечала растущего на лице Изабель выражения ужаса и изумления. Она подняла голову, только когда Изабель прервала ее перечисления собственных достоинств криком:

   — О, бедный человек!

   — Как это бедный человек? — ощетинилась Элинор. — С каких это пор ты считаешь послушание недостатком?

   — С тех пор, как ты занялась этим против своей природы. Послушание годится для таких, как я, но не для тебя. Элинор, как ты могла?! Как давно Иэн знает тебя?

   — Я не уверена… где-то семнадцать лет. Какое это имеет значение?

   — И все это время как ты реагировала, когда считала, что он поступает или говорит неразумно? — Элинор промолчала. Изабель кивнула и продолжала: — Ты ведь говорила ему и, без сомнения, в выражениях, какие больше годятся какому-нибудь простому солдату, все, что ты думаешь о нем, о его планах, о его мозгах, о его предках и обо всем остальном. И точно так же ты поступала с Саймоном в присутствии Иэна — поскольку ты никогда не считала его чужим или кем-то, в чьем присутствии необходимо соблюдать этикет? Я права?

   — Наверное, права. Но я не вижу, как это связано с моими нынешними проблемами.

   Изабель была уверена, что в этом-то и спрятан корень всех ее проблем. Элинор была совершенно открытой натурой в отношениях с людьми, которых она любила. Когда она обижалась или гневалась, то изливала боль и тем самым облегчала сердце. Именно ее безумная убежденность, что она не имеет права выходить из себя или быть самой собой — страстной и откровенной, — свидетельствовала о том, что она, вопреки ее собственным утверждениям, действительно ревновала без всякой на то причины.

   Естественно, каждый раз, когда Элинор сдерживала горячие слова, готовые сорваться с ее губ, она напоминала себе причину этой покорности и тем самым лишь усиливала свою ревность. И к тому же такой избыток благодушия, без сомнения, терзал тонкую и достаточно колючую душу Элинор. Но Изабель не собиралась говорить ничего такого. Она этим лишь усилила бы бремя вины, которое Элинор несла в себе.

   — Я не знаю, что сказать о твоих трудностях, — уклончиво ответила Изабель. — Но я ясно вижу способ, как сделать Иэна счастливее. Ты говоришь, что он чувствует твою холодность. Возможно. Если так, то ты ошибаешься, и нет никакой другой женщины. Нет даже мечты о ней. Мужчина не чувствует таких вещей, если они не трогают его сердце. Если бы в глубине сердца он любил другую, то видел бы только то, что у тебя на поверхности. Но то, что у тебя на поверхности, ясно прочитает любой, кто хорошо знает тебя.

   — Но я же объясняю тебе: я только улыбаюсь и не жалуюсь.

   Изабель рассмеялась.

   — Ты и раньше никогда не ругалась и не жаловалась, а лишь улыбалась и смирялась? Элинор, если бы вдруг ты стала смиренной и послушной с Саймоном — я имею в виду до его болезни, — что бы он сделал?

   В глазах Элинор вдруг зажегся огонек, и после некоторой паузы она усмехнулась:

   — Он вызвал бы лучших врачей, чтобы обследовать меня, будучи уверенным, что я при смерти. Да, Изабель, так однажды и было. Ты знаешь, когда я беременна, перед самыми родами становлюсь очень мягкой и удовлетворенной. В первый раз Саймон чуть не сошел с ума от этого. Он набрасывался на меня и допытывался каждую минуту, что случилось и что меня мучает. Я думала, что он спятил, пока наконец не разговорился и не объяснил мне, что я стала такой кроткой, что он решил, что я слишком слаба для того, чтобы ругаться.

   — Но сейчас-то ты, ясное дело, не на последнем месяце беременности и не ослаблена какой-то болезнью. Что же должен чувствовать твой бедный муж, который так хорошо тебя знает, когда ты вдруг становишься другой? Он кричит на тебя, а ты лишь сладко ему улыбаешься. Он знает, что ты вежлива только с людьми, которых ненавидишь или с которыми незнакома. Ты не задумывалась, что именно твоя безотказность делает его таким несчастным?

   — Но мне не хочется спорить с Иэном, — взмолилась Элинор.

   — Кого волнует, чего тебе хочется? Ты причинила ему уже достаточно боли, делая все в угоду ему, не оглядываясь на собственные желания. Более того, если ты будешь продолжать в том же духе, ты добьешься только того, что он воплотит свою мечту в реальность — если такая мечта действительно существует, а не ты придумала ее на основе каких-то признаков, которые могли означать что-то совсем другое, в чем я все больше и больше убеждаюсь. Очень может быть, что он действительно начнет искать женщину, которая будет спорить с ним, когда он того пожелает. Вспомни, как ты сама рассказывала мне, почему Ричард разлюбил Беренгарию — она слишком безропотно сносила его гнев. Ты знаешь, куда Иэн отправился?

   — Ну конечно.

   — Ну так вызови его. И когда он приедет, скажи ему, что тебе не нравится, как нос сидит на егр лице. Скажи ему, что у него слишком длинные ноги. Говори ему все, что взбредет в голову, лишь бы разозлить его.

   Глаза Элинор разгорелись при этом предложении Изабель, но она покачала головой:

   — Нет, я не могу сделать этого. Он уехал улаживать какой-то конфликт на своих северных землях. Я не могу оторвать его от такого важного дела. Но не думаю, что оно задержит его надолго. Он наверняка скоро вернется сюда узнать, как у тебя дела, и отвезти меня обратно в Роузлинд.

   Если бы дело Иэна заняло именно столько времени, сколько он ожидал, он поступил бы, безусловно, так, как предсказывала Элинор. Однако к тому времени, как он доехал до места назначения, то увидел, что спор, улаживать который он намеревался, уже разрешился браком вместо войны. Ему ничего не оставалось делать, как отплясать на свадьбе и простить счастливым семействам брачный налог с намеком остальным своим вассалам, что он предпочитает свадьбы войнам. Все казались уж слишком умиротворенными. Иэн был доведен до того, что проклинал своих вассалов за их хорошее поведение столь же яростно, как обычно бранил их за вечные распри.

   Не то чтобы ему не нравилось видеть свою землю избавленной от войны, но он не мог заставить себя так скоро вернуться пред ясные очи Элинор. После нескольких недель разлуки или, наоборот, совместного существования боль притуплялась. Когда они были вместе, то постепенно погружались в вежливые, формальные отношения и могли обсуждать все дела любезно и даже с удовольствием.

   Единственной трудностью было то, что они все еще продолжали спать вместе. Иэн одновременно надеялся и боялся, что Элинор однажды предложит ему переселиться в другую спальню. Много раз он клялся себе, что перейдет туда сам и возьмет к себе в постель другую женщину, но он не хотел никакой другой женщины, когда Элинор была рядом. Поэтому он продолжал спать с ней, проклиная себя, когда она так неумело притворялась или отвечала ему, а потом беззвучно рыдала, когда думала, что он спит, чтобы не расстроить ее еще больше, приставая с утешениями.

   Именно после такой их встречи Иэн поспешно направился на север в сопровождении лишь небольшого отряда. Основные его силы под руководством сэра Роберта де Реми осаждали последний из мятежных замков. Первый пал достаточно быстро, второй сдался без боя. Третий замок, расположенный, как и Роузлинд, на берегу моря, был подготовлен к обороне гораздо лучше, взять его было гораздо труднее, и управлялся он наиболее упорным кастеляном. Иэн подозревал, что он получал запасы, людей и моральную поддержку «откуда-то», но решил не расследовать этот вопрос и приказал сэру Роберту игнорировать всяческие намеки на этот счет.

   Они еще только разведывали слабые места в обороне замка, когда Иэн получил от своих вассалов просьбу «рассудить» их. Вместе с этим сообщением, которое было переправлено через Роузлинд, было еще письмо от Элинор, которая просила, если он решит поехать на север, составить ей компанию до Монмута, где через неделю-две должна была родить Изабель.

   Иэн без долгих колебаний оставил руководство осадой на сэра Роберта и самого старшего и надежного из лояльных вассалов и отправился домой. К несчастью, он так разрывался по дороге между надеждой и страхом, что не признал холодное рукопожатие и бегающие глаза Элинор как точное отражение его собственного смятения чувств. В тот момент его несбывшаяся надежда излилась потоком ярости, а потом, когда его резкость не вызвала никакой ответной реакции Элинор, кроме молчания и неискренних извинений за ее неспособность угодить ему, отчаяние поглотило остатки его разума.

   Вероятно, Иэн — который знал Элинор так же давно, как и Изабель, — должен был понять: никакое соперничество желаний не могло вызвать такую реакцию Элинор. Она просто постаралась бы избежать этого столкновения, делая все равно то, что считала нужным, и не боясь последствий, или громко и упрямо спорила бы.

   Иэн никогда не задавал себе вопроса, а почему он так страдает. Он терпел, сколько мог, а когда терпение иссякало, уезжал. Теперь, когда его дела разрешились так неожиданно скоро, ему предстояло вновь встретить эту боль, когда еще не зарубцевались старые раны. К тому же он не получал пока вестей от Элинор, которая сообщила бы ему, он был уверен в этом, о состоянии и родах Изабель. Значит, Изабель еще не родила. Иэн не собирался болтаться в Монмуте в ожидании этого события.

   Отчаяние пришпорило память, и Иэн вдруг вспомнил сэра Питера из Клиро-Хилла. Тот весьма любезно принял Элинор во время ее поездки по своим владениям и не проявлял ни малейшей враждебности. В Уэльсе также все было тихо, так что Иэн тогда выбросил все это дело из головы. Теперь ему показалось разумным остановиться в Клиро, который располагался всего в нескольких милях от прямой дороги на Монмут, и оценить, как его там встретят.

   Он остановился на ночь в Кергурле, а следующую ночь провел в Повисе, не делая тайны из того, куда направляется. Он не возражал против того, чтобы сэр Питер заранее получил известие о его приближении. Было гораздо интереснее и важнее выяснить, поспешит ли кто-нибудь с этой новостью из Повиса в Клиро-Хилл.

   Известие о его приезде действительно обогнало его, но принят Иэн был с таким радушием, что поначалу все сомнения развеялись. Сэр Питер был явно рад видеть его. Он даже собирался сам просить капеллана замка написать Иэну письмо с просьбой приехать. Есть одно дело, пояснил сэр Питер, которое нужно детально обсудить. Иэн пообещал внимательно выслушать, заметив лишь, что окончательное решение в любом случае должна принять леди Элинор.

   — Но она наверняка сделает так, как вы попросите ее, — ответил сэр Питер.

   Иэн улыбнулся, собираясь возразить, что он совсем не так уверен в этом, но удержался. В тот момент он не удивился, почему сэр Питер вдруг приписал своей хозяйке, которую он так хорошо знал, нечто совершенно чуждое ее характеру, потому что Иэна в тот момент осенила одна замечательная идея.

   Это было единственное, чего Иэн еще не пробовал. До сих пор он не решался иметь дело с людьми Элинор от своего имени. Он даже никогда не сопровождал ее во время визитов в свои владения и всегда советовался насчет того, что следует предпринять, когда дело касалось собственности Адама. Может быть, если он сделает шаг без подобающей консультации с ней…

   — Ладно. Давайте послушаем, что вас так гнетет.

   — О нет, милорд, не сегодня. Вы проделали долгий путь и, конечно, устали. Дело не такое уж срочное.

   Иэн услышал первую фальшивую нотку. Когда перед человеком встает проблема, достаточно серьезная, чтобы вызывать или просить помощи сеньора, он должен говорить о ней денно и нощно, в любое время, удобное и неудобное.

   Однако у Иэна не было оснований сомневаться в искренней радости и облегчении сэра Питера от его приезда. Возможно, проблема личная или в чем-то стеснительная, а может, сэр Питер понимал, что дело, о котором шла речь, доставит неприятность хозяину, вроде невозможности выплатить то, что причиталось с имения. В таком случае он, естественно, должен был желать, чтобы господин отдохнул, поел, в общем, находился в лучшем из возможных настроении. «Бедняга, — подумал Иэн, — если он хочет подождать, пока мое настроение улучшится, ему придется запастись терпением».

   — Я не очень впечатлительный, — заметил Иэн, — но если вы предпочитаете оставить это до завтра, я не возражаю.

   — Надеюсь, вы побудете здесь немного, милорд? — отважился сэр Питер. — Когда леди Элинор присоединится к вам? Вы останетесь хотя бы на несколько дней?

   — На несколько дней останусь, если вам угодно, но леди Элинор не приедет сюда без какой-то существенной причины. — Иэн чуть не запнулся, но усилием воли заставил свой голос звучать ровно. — Она гостит у графини Пемброкской, которая скоро должна родить.

   Что-то было плохо, очень плохо. И как-то связано с Элинор. Сэр Питер не смог, даже с учетом требований этикета, скрыть огорчение, узнав, что Элинор не приедет. Поначалу Иэн хотел было возмутиться. Что, сэру Питеру недостаточно его присутствия? Что, он полагает, Иэн не разберется в том, в чем разобралась бы Элинор?

   Когда первое чувство негодования прошло, Иэн понял, что речь шла не об умалении его роли и благоговении перед могуществом Элинор. Предположение сэра Питера, что Элинор подчинится желанию своего супруга, звучало достаточно искренне. Возможно, в этом и была проблема — сэр Питер чувствовал, что Элинор, наоборот, находится под слишком сильным влиянием своего супруга. Но что же у него все-таки за дело? И как оно может касаться Иэна? И что изменилось бы, если бы Элинор приехала к ним? Иэн знал, что его репутация была хорошей, и все должны понимать, что, если бы он хотел повлиять на Элинор с тем, чтобы заменить некоторых ее кастелянов, он сделал бы это до обновления присяги.

   Иэн ответил на несколько учтивых вопросов, касавшихся самочувствия Изабель, понимая, что его ответы мало интересуют собеседника. Он имел достаточный запас мелких тем для праздной болтовни, как положено всякому придворному, но не предпринимал ни малейших усилий завязать разговор.

   Пусть сэр Питер сам выбирает тему. Иэн вытянул свои длинные ноги к огню. Хотя стояла середина августа и даже ночи были теплые, лету никогда не удавалось пробиться сквозь толщу каменных стен, которые дышали влагой. Огонь в каминах горел круглый год, летом меньший, но все равно желанный.

* * *

   Покачивая между ладоней кубок с вином, Иэн выглядел разомлевшим, как большой кот. И так же, как кот, он был готов в любое мгновение подпрыгнуть и начать бурную деятельность. Внутренняя настороженность пробудилась в нем, когда, утомившись от разговора о семье и предстоящих родах графини Пемброкской, сэр Питер спросил:

   — Вам не кажется, что этот спор между королем и папой приобретает опасные размеры?

   — Кажется, — мрачно ответил Иэн. — Они оба зашли слишком далеко, чтобы отступить, сделав вид, что ничего не произошло. И мне очень жаль. Я знаю Лэнгтона — нового архиепископа, — он именно такой человек, какой должен быть на этом посту. Я должен сказать откровенно, что мне не хотелось бы видеть епископа Норвичского примасом церкви в Англии. У него нет ни силы, ни мужества противостоять королю в те моменты, когда это будет необходимо.

   — Вы заботитесь о завтрашнем дне, а я думаю больше о сегодняшнем.

   — Я не понимаю, что вы имеете в виду. Король Джон действительно изгнал монахов из Кентербери и захватил владения архиепископа. Но даже если папа проклянет его, даже если он накажет его отлучением от церкви — в чем я сомневаюсь, пока еще не потеряна надежда на примирение, — это не может случиться сегодня. В любом случае, все это — дело будущего.

   Иэн понимал, что что-то терзало душу сэра Питера, но он никак не мог добраться до сути.

   — Я имел в виду, что король очень занят этим делом. Устремив все взоры на Рим, он может не видеть, что происходит под его носом.

   Иэн поставил кубок на столик возле стула и поднялся.

   — А что происходит? — отрывисто спросил он. Сэр Питер не решился поднять глаза.

   — Вы, без сомнения, знаете это лучше меня, милорд, — с трудом произнес он. — Вы ведь брат по клану лорда Лле-велина, не так ли?

   — Ллевелина? Да, я его брат по клану. Но Ллевелин никогда никому не выдает своих секретов. Тем более мне, поскольку знает, что я буду спорить с ним. И, так или иначе, я не видел Ллевелина со дня своей свадьбы. Если вы слышали что-то о волнениях в Уэльсе, вам не следовало хранить молчание. Почему вы не сообщили мне?

   — Я ничего не слышал, — быстро ответил сэр Питер. — Я только полагал, что проблемы в Англии вызовут проблемы и здесь.

   Это прозвучало фальшиво. Тон, опущенные глаза — все говорило о фальши. У сэра Питера были сведения, и совершенно определенные. Но зачем ему хранить их при себе? Первой мыслью Иэна было, не связано ли это с каким-то новым заговором против него. Но он тут же отбросил эту идею. Никто из людей Элинор, как бы они ни относились к Иэну, не хотел, чтобы их госпожа оказалась в руках короля. Даже те немногие, кто не испытывал любви к Элинор лично, предпочитали ее власть управлению Джона.

   Новость, которую слышал сэр Питер, должно быть, касается его самого. Иэну пришло в голову, не попал ли каким-то образом к сэру Питеру отчет о разговоре, который был у него с Элинор насчет подозрений в отношении этого кастеляна. Если это так, то, без сомнения, сведения до него дошли в искаженной и преувеличенной форме, передаваемые от служанки к служанке, а потом — от слуги к слуге.

   Иэн не сомневался, что сэр Питер поддерживал дружеские отношения с лордом Гвенвинвином. И ничего плохого в этом не было. Напротив, было бы глупо враждовать с самым могущественным валлийским лордом в округе. Безусловно, Гвенвинвин дал знать из Повиса, что Иэн держит путь в Клиро-Хилл. Но если сэр Питер собирался нарушить присягу и предать Элинор, он наверняка сделал бы это, пока Иэн был занят с мятежными кастелянами Саймона. Он не планировал мятеж — он действительно был рад видеть Иэна и действительно очень сожалел, что Элинор нет с ним. В голове Иэна начала проблескивать догадка, но ему нужно было поразмыслить над этим в спокойной обстановке, не отвлекаясь на болтовню и словесное фехтование. Он потянулся и зевнул.

   — До сих пор, — уверил он сэра Питера, — в Англии не было никаких проблем — не больше, чем обычно, я имею в виду, — кроме того, со дня на день мы ждем новость, которая, безусловно, укрепит порядок в стране. Королева должна разрешиться — Бог даст, наследником — очень скоро. — Последние слова прозвучали не очень разборчиво, утонув в очередном зевке.

   — Вы устали больше, чем думали, милорд, — заметил сэр Питер с плохо скрываемым облегчением. — Позвольте, я покажу вам вашу комнату.

   — Должно быть, вы правы, — сказал Иэн, по-прежнему улыбаясь и зевая, но тут вдруг по спине его пробежали мурашки.

   До него вдруг дошло и заставило насторожиться то, что он не видел женщин в замке, за исключением служанок, хотя знал, что у сэра Питера есть жена и дети. Сначала отсутствие хозяйки и детей не смутило его. Он приехал уже после наступления темноты и, не слишком рассуждая об этом, предположил, что дети уже в постели, а жена занята с ними или просто ушла в женские покои. Потом мозг его переключился на сэра Питера и их разговор.

   Но теперь отсутствие женского внимания вдруг показалось ему очень странным. Хозяйка должна была хотя бы по этикету выйти поприветствовать сеньора своего мужа, предложить ванну, если он пожелает, помочь раздеться, осмотреть комнату, кровать, постель, чтобы убедиться, что все чисто и как подобает, пожелать ему доброй ночи. Существовало много невинных причин, почему бы хозяйка не смогла выйти, но тогда ее муж должен был бы представить какие-то объяснения.

   Боясь, что, если он задаст сэру Питеру вопрос о его жене, это заставит того насторожиться, Иэн молча последовал за ним, не говоря ничего, даже когда они повернули на лестницу. Обычно гостю, даже почетному, предоставлялась комната на главном этаже. Женщины не любят размещать посторонних мужчин в верхних комнатах, где живут служанки и высокородные девы, если таковые имеются.

   Когда они поднялись наверх, сэр Питер обернулся.

   — Моя жена в отъезде, — сказал он. — Ее мать заболела, и она повезла детей проведать бабушку. Я не привычен к домоводству. Поэтому, надеюсь, вы простите меня за то, что я сделал все по-своему. Я предоставил вам нашу спальню — она уютнее.

   — Мне было бы уютно где угодно, но благодарю вас. Оправдание было правдоподобным. Иэн почувствовал, что оно прозвучало бы более убедительно, если бы управляющий упомянул об этом раньше. Но вместе с тем сэр Питер так не умел лгать, что Иэн тем больше сомневался в его дурных намерениях, чем больше тот лгал. Сэр Питер провел его в комнату, указал жестом на поджидающих служанок и предложил Иэну спрашивать у них все, что ему понадобится.

   — Я не знал, что именно приказать им приготовить. Я полагаю, они сами знают. Но если вам понадобится или захочется что-то еще, скажите им, и они принесут вам. — Он помолчал немного и посмотрел в сторону. — Может быть, вы хотите женщину?

   — Нет, — мгновенно ответил Иэн, не потому, что был сторонником воздержания при расставании с женой, но потому, что теперь больше, чем когда-либо, он нуждался в уединении, чтобы хорошенько все обдумать. Однако это было странное предложение. Его друзья могли, конечно, предложить ему такое, но было неожиданно услышать это от управляющего замком, принадлежащим Элинор.

   — Тогда я оставлю вас, отдыхайте, — сказал сэр Питер и торопливо покинул комнату.

   Иэн постоял, не шевелясь и глядя ему вслед. Он испытывал непреодолимое желание рассмеяться невероятно неумелым попыткам сэра Питера скрыть, что тот замышляет что-то плохое, и одновременно слышал тревожный набат, все громче и громче звучащий в его мозгу. Но он никак не мог понять, в чем опасность. Правда, он был без доспехов и без оружия — он огляделся вокруг, отметив довольно крепкий столик, который послужит надежным щитом, и высокий железный канделябр, который послужит столь же превосходным оружием.

   Однако это было бы безумием. Никто не стал бы приводить хозяина в собственную спальню, чтобы там с ним расправиться. Никто бы не оставил двух женщин в комнате с ним, подумал Иэн, когда одна из служанок подошла к нему, чтобы развязать пояс.

   Продолжая размышлять, Иэн позволил женщинам раздеть его, затем быстро вымылся в чане с теплой водой. Он натянул поданный ему халат и помотал головой, когда его спросили, не хочет ли он чего-нибудь еще. Поставив возле кровати кувшин с разбавленным вином на случай, если ночью ему захочется пить, служанки сделали реверанс и удалились.

   Иэн сел у огня, придвинув стол к левой руке и канделябр к правой. Уверившись, что легко до них достанет в случае необходимости, он выбросил из подсознания вопрос о самозащите и стал размышлять.

   В конечном счете не столь важно, что именно сэр Питер собирался делать, нежели ответить на вопрос, почему он собирался это делать. Иэн извлек на свет тускло мерцающую идею и рассмотрел ее со всех сторон. Он вернулся к дню своей свадьбы и сложил вместе свои отношения с Ллевелином и замечание Элинор о том, что она разговаривала с сэром Питером, не слишком прислушиваясь к тому, что он говорил, поскольку ее внимание все время было отвлечено.

   «Что же случилось?» — спросил себя Иэн, и мысли его на мгновение отвлеклись от вопросов жизни и смерти Клиро-Хилла. Что произошло между ним и Элинор? Неужели Элинор могла так долго держать на него зло от того, что он когда-то упрекнул ее? Это было невозможно. Но что же тогда возможно?.. Он со злостью оборвал свой очередной поток горьких мыслей. Он уже возвращался к этому делу десять тысяч раз.

   Тогда они с Элинор пришли к выводу, что сэр Питер мог замышлять мятеж, но он был старым и верным слугой. Кроме того, после падения замка в Сассексе казалось маловероятным, что какой-то вассал решится поднять восстание. Ко всем подозрениям добавлялась почти уверенность Иэна, что Ллевелин положил глаз на Повис и искал повод атаковать Гвенвинвина. Если сэр Питер предупреждал Элинор о намерениях Ллевелина, о которых он мог слышать через Гвенвинвина, а она не обратила на его слова внимания, что должен был подумать сэр Питер? Если бы Иэн сам был на месте мелкого кастеляна и видел над собой верхний жернов Ллевелина, а под собой — нижний жернов Иэна, брата по клану Ллевелина, — и видел также, что клин, разделявший эти два камня, то есть леди Элинор, убрали, — он понял бы, что его вот-вот раздавит в пыль между ними.

   Одно было неясно. Если сэр Питер был убежден в необходимости мятежа, почему не действовал сразу? Почему он так приветствовал Элинор во время ее поездки по своим владениям? Почему он так обрадовался посещению Иэна? Нет, восстание не было его целью. Ему нужно было только избавиться от гибельного влияния связанного с Ллевелином мужа Элинор. Убийство казалось наиболее логичным ответом. Когда Иэн умрет, Элинор, возможно, снова станет такой, как была. Но в этом случае сэр Питер, безусловно, попал бы из огня в полымя. Элинор едва ли была бы признательна ему за убийство мужа, если, как сэр Питер должен был предполагать, она влюблена в него.

   Кроме того, убийство было, пожалуй, излишне радикальной реакцией. Почему сэр Питер не повторил свои предупреждения, когда Элинор приезжала к нему? Иэн вдруг улыбнулся. Он, вероятно, поднимал эту тему, но не с той стороны. Вместо того чтобы предупреждать Элинор о намерениях Ллевелина или Гвенвинвина, он предупреждал ее против Иэна. Это лишь подлило бы масла в огонь, подумал Иэн. Какие бы проблемы ни существовали между Иэном и Элинор, о недоверии речь не шла. Она бы открутила сэру Питеру уши от головы, если бы он заикнулся, что ее муж собирается предать ее. Вероятно, она покинула замок, даже не дослушав до конца, — и именно поэтому она никогда не упоминала об этом деле.

   Очевидно, сэр Питер еще не совсем решил, что ему делать. Возможно, он надеялся, что, если бы Элинор приехала, он смог бы изложить им обоим свои подозрения. Теперь он сомневался. Он отправил жену и детей в безопасное место, но роскошный прием, оказанный Иэну, указывал на то, что он еще не готов нанести удар.

   Иэн взял свечку и встал. Даже если сэр Питер не повинен в злых намерениях, а лишь обеспокоен и расстроен, непростительно позволять блуждать подобным идеям в его мозгу. Лучше всего было бы выложить все в открытую и попытаться успокоить страхи этого человека, чего бы они ни касались.

   Передняя была пуста. Иэн растерянно огляделся, недоумевая, куда подевались Оуэн и Джеффри. Его собственное удивление разозлило его. Ему следовало бы раньше понять, что он один. Он прислушивался к каждому звуку, готовясь к отражению возможного нападения, и, безусловно, услышал бы, если бы мальчики вошли в комнату. Иэн повернулся к двери, но не двинулся вперед. Вместо этого он уставился на нее, широко раскрыв рот от удивления. Постепенно лицо его приобрело оттенок красного дерева, когда кровь хлынула ему в голову, закипая от гнева.

   Дурак! Дурак! Дурак! Как он мог пройти мимо этой двери и не увидеть ее? Как? Каковы бы ни были мотивы и намерения сэра Питера, его действия были продуманы и подготовлены. Дверь в его спальне была явно заимствована из тюремной камеры. В ней было маленькое зарешеченное отверстие, сквозь которое тюремщик мог наблюдать за заключенным. У пола находилась щель, через которую подавалась еда.

   Иэн стиснул зубы, чтобы удержаться от яростного крика. Затем, не тешась особыми надеждами, но и не имея ничего другого — слишком поздно! — он подошел к двери, приподнял щеколду и навалился всем весом. С таким же успехом он мог бы толкать и двенадцатифутовой толщины стены замка. Дверь была заперта не только на замок, но и на засов.

23.

   Гонцу Элинор не хватило одного дня, чтобы застать Иэна. Новость, которую он вез, была радостной и не срочной, поэтому он остался на ночь и наутро отправился на юг вслед за своим господином. После полудня ужасная гроза задержала его еще на несколько часов. После этого ему пришлось ускорить преследование, иначе он рисковал прибыть в Монмут после своего господина, что вряд ли понравилось бы хозяйке.

   Уже почти светало, когда он добрался до Кергурла. Там он дал передохнуть лошади и бросился дальше. Ему объяснили, что он отставал все еще на целые сутки. Он спросил с беспокойством, не повернул ли господин на восток. Нет, ответили ему, он отправился по дороге на юг. Если он повернул на восток позже, этого они, конечно, знать не могут.

   Гонец на всех парах примчался в Повис перед закатом. День был жаркий, и ни он, ни его лошадь двигаться дальше не могли. Он был очень рад услышать, что господин отбыл только этим утром и определенно дал понять, что остановится в Клиро-Хилле. В вечерней прохладе гонец отправился дальше. Луна была почти полной, и света было достаточно. Он приедет в Клиро-Хилл еще до рассвета И сможет вручить послание, как только господин проснется.

   Этот план, кроме последней его части, был исполнен без особых проблем. Дорога была ровной, и гонец достаточно легко добрался до неприступного замка. Энергичный стук в небольшие задние ворота разбудил ночного сторожа. Что-то было, однако, не так. Сторож почему-то отказался разговаривать с гонцом, лишь предложив тому не шуметь и сказав, что сейчас кто-то придет.

   Ждать пришлось долго, но наконец появился человек с властными повадками. Гонец немедленно заявил, что прибыл от леди Элинор с письмом к ее супругу. Вместо того чтобы сразу же открыть ворота, как того ожидал гонец, человек заговорил с ним через окошечко.

   — Лорд Иэн не приезжал, — сказал он, — и его не ждали, а хозяина и хозяйки замка тоже нет. Попытайся найти его светлость в Билт-Веллсе, а может быть, он направился на восток в Леминстер или Ворчестер.

   — В Повисе он сказал, что направляется сюда. Даже в сумеречном свете гонец заметил, как напряглось и обеспокоилось лицо собеседника. Тем не менее он решительно помотал головой.

   — Возможно, по дороге он узнал, что в замке никого нет. Его здесь нет, и мне не велено кого-либо впускать.

   Прежде чем гонец успел возразить, что ему необходимо подкрепиться и передохнуть, что любой человек леди Элинор имеет на это право в ее замках, окошечко со стуком захлопнулось.

   Несколько секунд гонец недоуменно смотрел на глухую дверь, начиная понимать, что все это дело крайне подозрительно. Почему сторож не мог сказать сразу, что никого из господ здесь нет? Как можно ночью отказать гонцу в крыше над головой, даже если в замке остались одни крепостные, — он же был один, чего им бояться?

   Уэльс — все-таки безумная страна. Кто знает, что могло случиться в Клиро-Хилле? Гонец не стал садиться на лошадь, а повел за уздечку к ближайшему перелеску, держась так, чтобы лошадь постоянно находилась между ним и стеной замка. Вряд ли они пустят стрелу, поскольку, если бы они хотели убить его, им было бы проще сделать это, впустив его внутрь, но лишняя предосторожность не помешает.

   Отойдя подальше, он вскочил в седло, но по-прежнему не представлял себе, куда ехать дальше. Следует ли ему во весь дух мчаться в Монмут и пересказать госпоже эту странную историю? Но что, если все это правда? Что, если лорд Иэн действительно в Билт-Веллсе или Ворчестере? Нет, так далеко на восток, до Ворчестера, он не поехал бы. Кроме того, гонец понимал, что ему обязательно нужно передохнуть. Немного сзади от дороги уходила тропинка, которая могла вести на восток. Там была какая-то деревня.

   Уже почти светало. Может быть, там он мог бы освежиться и найти место для отдыха. Он сможет разузнать также, не видел ли кто-нибудь проезжавшего мимо отряда его господина.

   Элинор в Монмуте радовалась от всего сердца. Изабель родила быстро и легко, младенец был крупный, крепкий и, судя по всему, вполне здоровый. Элинор доставляло истинное наслаждение болтать с Изабель, держать на руках малыша, играть со старшими детьми.

   Элинор не пыталась разбираться, почему у нее так легко на сердце, но время от времени в памяти всплывала то какая-нибудь фраза, брошенная Иэном, то его нахмуренный лоб, означавший какую-то мысль, которая не нравилась ему. Затем глаза ее разгорались, золотые огоньки и зеленые искры озаряли темно-карий цвет — в голову ей приходили слова, которыми она довела бы его до бешенства.

   Никакие угрызения совести не омрачали тот огненный спор, который она воображала себе. Если Элинор и испытывала какое-либо чувство, кроме ожидания, это был стыд за то, что она позволила себе так потерять голову, что Изабель пришлось объяснять ей, как следует обращаться с собственным мужем.

   Отчасти по этой причине, отчасти потому, что, невзирая на всю свою любовь к Изабель, она предпочитала вести споры наедине в своем собственном доме, Элинор решила не ждать Иэна в Монмуте. Именно об этом она написала Иэну в придачу к новостям о благополучных родах Изабель, а также попросила его остановиться в Роузлинде, прежде чем возвращаться к осажденному Кемпу.

   Она пояснила, что есть один важный вопрос, который должна обсудить с ним и который она не может изложить в письме. Что за вопрос она собиралась обсудить, Элинор пока еще и сама не представляла. Она надеялась на свою изобретательность, а может, ей удастся настолько сбить его с толку, что он и не вспомнит об этом, — по крайней мере, пока отношения между ними не наладятся в достаточной мере, чтобы она могла признаться в том, что этот мнимый вопрос был лишь предлогом поскорее увидеться с ним.

   Итак, убедившись, что Изабель чувствует себя достаточно хорошо и быстро восстанавливает силы, собираясь спустя несколько недель отправиться в Ирландию к мужу, Элинор отправилась домой.

   В пути она уже не спешила, день погостила в Айфорде и к вечеру следующего дня благополучно прибыла в Роузлинд.

   Затем были два дня, в течение которых обрадованные дети Элинор вновь грелись в лучах счастья своей матери, счастья, которое начиная с января проблескивало лишь редкими вспышками из-за туч. А потом в Роузлинд прибыл взволнованный и изможденный гонец Элинор. Ей было достаточно одного взгляда на его лицо, когда он вошел в зал.

   — Что случилось? — вскрикнула она. Гонец упал на колени.

   — Я не смог найти его, госпожа. Не смог найти.

   — Что? Что за ерунда? Как это ты не смог найти его?

   — Госпожа, лорд Иэн вместе со своими людьми растворился, как дым в воздухе, между замком Повис и Клиро-Хиллом.

   Первым порывом Элинор было обозвать гонца идиотом, обругать его на чем свет стоит, но она подавила в себе это желание, которое было, конечно, самообманом. Гонец не был идиотом. Он много раз возил ее послания и всегда исполнял службу безукоризненно. Называть его идиотом значило бы просто отмахиваться от своего страха.

   — Встань и расскажи все по порядку.

   — Из Монмута, госпожа, я отправился…

   — Начни с момента, когда ты прибыл в замок вассала лорда Иэна. Что там случилось?

   — Ничего. Меня приняли хорошо и объяснили, что лорд Иэн днем раньше отправился на юг.

   — А что с тем делом, которое он хотел уладить? Там были какие-то признаки военных действий? Или перемирия?

   — Была свадьба, госпожа. Слуги рассказали мне. Отцу невесты не очень нравился контракт, но он передумал, и лорд Иэн приехал как раз на свадьбу. Он погостил там по полной программе.

   — Ладно. Он сказал им, куда едет?

   — Нет, госпожа, но он отправился в южном направлении — это все видели, и я последовал за ним. Они двигались быстро. Я не смог догнать их, но по дороге мне постоянно докладывали об их маршруте. Лорд Иэн на ночь остановился в Кергурле. Я покормил там лошадь и двинулся в Повис.

   — В Повис? Лорд Гвенвинвин был в замке?

   — Когда я приехал, нет, но мне сказали, что он покинул замок в тот день утром сразу после отъезда лорда Иэна. Начальник стражи объяснил, что лорд Иэн направился на юг и что он открыто объявлял, что едет в Клиро-Хилл.

   Элинор невидящими глазами смотрела прямо перед собой, пока ее испуганный слуга докладывал, как его не впустили в замок Клиро.

   — Я не знал, что делать, госпожа. У меня была мысль сразу же скакать в Монмут, но мне пришло в голову, что путь неблизкий даже до Монмута, так что я решил для начала осмотреться вокруг и расспросить, не видел ли кто лорда Иэна и его отряда. Госпожа, говорю вам, он растворился в воздухе. Между Повисом и Клиро-Хиллом его видели многие. Однако ни восточное, ни западнее, ни южнее Клиро его не видели и не слышали.

   — Значит, они в замке, — твердо произнесла Элинор. — Люди не могут исчезать, как дым. — С минуту она просидела неподвижно, подавляя в себе бурю ярости, ужаса и сожаления, которая разрывала ее на части.

   Если Иэн умер, ей так и не удастся заделать брешь, которая по ее вине пролегла между ними. Он так и умер в уверенности, что она не любит его. Она закрыла глаза, но образ его лица, искаженного болью, когда она не могла ответить на его ярость, не уходил. Умер? Что она будет делать, если он умер?

   Элинор тяжело вздохнула. Одно можно сказать наверняка: она не станет сидеть на месте и рыдать. Прежде всего она сотрет с лица земли замок Клиро, до последнего камня, и разорвет сэра Питера на кусочки, конечность за конечностью, мышцу за мышцей, кость за костью. Глаза Элинор открылись и пронзили гонца. Тот всхлипнул и снова упал на колени.

   — Позови ко мне сэра Ги, — тихо произнесла она, а затем, осознав его страх, добавила: — Это не твоя вина, Бруз. Ты все сделал, как надо.

   Пока она с наслаждением размышляла, как разделается с сэром Питером, на память ей пришел ее последний визит к нему. И тут же она почувствовала неприятный привкус лжи. Сэр Питер мог, наверное, оказаться предателем, но вряд ли он мог ни с того ни с сего стать дураком: если Иэн умер, гонец тоже должен был умереть.

   Совсем не трудно было пригласить Бруза войти и убить его, если, как казалось, охрана замка тоже замешана в измене, вместе с сэром Питером. Ведь еще одно убийство сверх убийства Иэна, его оруженосцев и воинов, ничего бы уже не изменило — зато дало бы несколько дополнительных недель в такой критический период года.

   Скоро настанет пора собирать урожай, заготавливать запасы на зиму. Если сэр Питер убил Иэна, ему очень пригодилось бы это время, чтобы получше подготовиться к удару, который неминуемо последовал бы, — он должен это понимать. В конце концов, Элинор не ожидала немедленного возвращения гонца, да если и так, его исчезновение вызвало бы меньше разговоров, чем его язык. Нет, сэр Питер не мог быть таким дураком. Если бы он убил Иэна, он ни за что не дал бы гонцу уйти.

   Значит, должна быть какая-то причина, почему он позволил гонцу вернуться к ней, и это могло быть желание заманить ее, заставить броситься на помощь мужу. Элинор внимательно обдумала эту идею со всех сторон, размышляя, не порождена ли она просто ее желанием, чтобы Иэн был жив.

   В конце концов, мало кто из женщин самолично мчится спасать из заточения супруга. Но сэр Питер знает ее — она приедет сама. Как ни крути, а ответ выходит тот же самый:

   Иэн должен быть еще жив. Он должен быть одновременно приманкой и заложником. Элинор усмехнулась. Неплохая рыбка попадется на эту приманку.

   Сэр Ги, войдя в зал, остановился как вкопанный и уставился на Элинор. Он раньше никогда не думал, что способен бояться женщины, но Элинор он определенно опасался. И страх был еще хуже от того, что он не понимал его причины. Хозяйка не выглядела ни грозной, ни властной, она воплощала собой женственность и красоту. Она не была ни злобной, ни безрассудной. Просто ему казалось невозможным не подчиниться ей.

   И это было странно и довольно страшно. Мужчина подчиняется женщине, только если любит ее. Сэр Ги взглянул на возбужденное лицо Элинор и вздрогнул. Даже более сильный, чем он, мужчина покорился бы ей. Его восхищение лордом Иэном в немалой степени основывалось на том, что этот человек был способен противостоять своей жене.

   Он вспомнил, как Иэн разговаривал с ним насчет его роли в турнире. Он отвечал довольно откровенно. Он не боялся лорда Иэна, хотя прекрасно понимал, что Иэн может разделать его на куски за десять минут. Они обсудили вопрос о его ненависти к королю, и Иэн объяснил, почему необходимо оставаться верным, несмотря на открытые и очевидные попытки Джона навредить им обоим.

   Логика рассуждений Иэна окрылила Ги, и тяжелый груз упал с его плеч. Он не анализировал этого слишком тщательно. Ему было достаточно, что он теперь мог жить в мире с самим собой. Ему не нужно было знать, что Иэн теоретически объяснил необходимость прекращения бессмысленной цепи отмщения, которая могла окончиться лишь с его смертью. Главное, что дал ему Иэн, — он позволил жить нормальной жизнью, не испытывая постоянного чувства вины. Это было благородством отложить в сторону право на личную месть ради блага государства в целом. Это успокаивало душу.

   Они прекрасно во всем соглашались, пока лорд Иэн не потребовал от сэра Ги обещания, что он впредь не будет подчиняться Элинор в каких-то еще авантюрах подобного рода. Ги пришлось отказаться. А когда Иэн потребовал от него объяснений, он беспомощно пожал плечами и сказал, что не уверен, что окажется способен выполнить это обещание.

   К его удивлению, лорд Иэн не выказал ни подозрений, ни гнева. Одновременно хмурясь и смеясь, он лишь приказал напоследок, чтобы сэр Ги по крайней мере старался отговорить свою хозяйку от действий, которые сочтет опасными или бесчестными.

   До сих пор у сэра Ги не было случая проверить свою способность выполнить этот приказ. Леди Элинор мало бывала в Роузлинде, а когда бывала, то уделяла ему не больше знаков внимания, чем мимолетный взгляд и улыбка. Теперь, однако, прислушиваясь к ее смеху, сэр Ги понял, что его время настало. Он неохотно сдвинулся с места и подошел ближе.

   — Сядьте, — сказала она, махнув рукой на стул. — Мне нужен ваш совет в военном вопросе.

   — Миледи, — возразил он, — я не готов давать подобные советы. Подождите лорда Иэна — он гораздо лучше сумеет…

   — Если вы мне не дадите совет, какой можете, лорд Иэн вообще не приедет домой, — отрезала Элинор. — Его держат в плену в Клиро-Хилле — а по какой причине, я не знаю. Мы должны отправиться туда, раздавить этот орех и достать из него ядрышко.

   — Мы? — воскликнул Ги, настолько изумленный тем, что женщина собирается в военный поход, что даже не обратил внимания на неучтивость, с которой она отозвалась о своем муже. — Только не вы, миледи. Дайте мне полномочия, и я соберу ваших вассалов от вашего имени…

   — Не говорите ерунды. Кто поведет вассалов, если Иэн сидит взаперти? Разве они будут подчиняться вам? У сэра Джона еще только бородка пробивается. Он слишком молод, чтобы отправлять его на войну. А остальные — один говорит одно, другой — другое, и ничего не выполняется. Я знаю, что делать. Но есть вещи, которых я не знаю. У вас есть опыт в штурме замков?

   — Опыт? Я знаю только то, что знает любой рыцарь. Но я не военачальник, миледи. Я привык идти туда, куда мне скажут, и подчиняться приказу.

   — Ладно. Я хочу услышать все, что вы знаете, сколько бы это ни было. — Затем Элинор быстро описала расположение, устройство и оборонительную мощь замка Клиро. — Сколько людей понадобится? Какого рода военные машины будут нужны?

   Сэр Ги почесал затылок, затем потрепал бородку.

   — Людей? Четырех-пяти сотен должно хватить, но боевые машины — вопрос посложнее. Видите ли, поскольку замок стоит на холме, силы ваших орудий едва хватит только на то, чтобы преодолеть высоту холма, в то время как их машины будут иметь гораздо большую убойную силу. Госпожа, я не знаю, как объяснить все это словами. Со стены машина может метать…

   — Не надо мне ничего объяснять, я понимаю все это прекрасно. Какой величины должны быть орудия? Сэр Ги покачал головой.

   — Как это можно сказать? Больше, чем любая из машин на стенах Роузлинда, за исключением разве тех, что предназначены для обстрела судов в море.

   — Клиро окружен лесами. Сырое дерево годится для строительства?

   — Ненадолго разве что. Оно коробится, видите ли. «Неглупый молодой человек, — подумала Элинор, — но не слишком образованный. Иэну следовало бы позаниматься с ним, и цены бы ему не было. Иэн…» Сердце ее затрепетало. Он жив, это наверняка, но в каком он состоянии?

   Ранен ли он? Чего добивается сэр Питер? Что он сделает с Иэном, если она придет с армией? Если он пригрозит искалечить Иэна в случае штурма, что ей делать? Что она могла сделать? Может быть, ей придется идти одной. Она была готова пообещать все, что угодно. Нет, этого делать нельзя. Если она окажется в руках сэра Питера, он вынудит Иэна дать какие-то гарантии — и тот, конечно, выполнит свои обещания, хоть устные, хоть письменные, которые Элинор, разумеется, и не подумала бы выполнять.

   Чего же может добиваться сэр Питер? Только Клиро-Хилла и освобождения от обязательств перед госпожой. Вся эта чушь насчет сговора Иэна с Ллевелином должна быть обходным маневром, но ради чего? Ради чего?! Пусть владеет этой землей, подумала Элинор, до самой своей смерти, которую не придется ждать дольше нескольких дней. Затем глаза ее сузились. Это означает, что придется убить и его сыновей. Иэн не сделает этого. Он будет в ярости от одной такой идеи. Что ж, пусть будет в ярости. Иэн — ее, и никому не позволено причинять ему вред. Но земля тоже ее, и она не расстанется ни с клочком от нее. И Иэн, и земля — ее! Ни сэру Питеру, ни кому бы то ни было еще не видать ни ее земли, ни ее мужа!

   Элинор вздохнула и покачала головой. Существует много способов заставить человека исчезнуть с лица земли. Она могла бы подстроить смерть сэра Питера так, чтобы Иэн ни о чем не догадался, хотя он гораздо лучше видел ее насквозь, чем Саймон, — но не его сыновей. Если она промарширует с небольшой армией через половину Англии в Уэльс, невозможно, чтобы Джон не узнал об этом. Разумеется, Элинор имела право расправляться с мятежным кастеляном, как сочтет нужным, но только Бог знает, как захочет истолковать подобные действия король. Мысль о короле привела ее к Солсбери. Попробовать написать Эле и объяснить ей все? Сможет ли Солсбери удержать короля от действий против нее? А что, если поведение сэра Питера каким-то образом инспирировано самим королем? Нет, это невозможно. Он выглядел странным еще до того, как Джон узнал о ее браке.

   Сэр Ги умолк, когда понял, что Элинор уже не слушает его. Он с беспокойством наблюдал за ее лишенным выражения лицом. Она смотрела прямо сквозь него. Дважды ее губы слегка шевельнулись, словно она что-то высчитывала, и оба раза тут же покачала головой, словно ответ показался ей неудовлетворительным. Наконец она затаила дыхание, как будто ее осенила какая-то идея, и она улыбнулась.

   — Пожалуйста, передайте отцу Френсису, чтобы он приготовил пергамент и перья. Мне нужно написать несколько писем. Когда вы сделаете это, скачите в город и передайте мэру, что мне понадобятся двадцать вооруженных всадников. Десять пойдут в счет задолженности города мне, а остальных я нанимаю по шесть пенсов в день за использование лошадей. Он отдаст мой приказ об этом завтра, и завтра же люди должны быть готовы. Когда вернетесь, выберите тридцать воинов и проверьте, чтобы они годились для верховой езды.

   — Вы собираетесь в Клиро-Хилл с пятьюдесятью воинами, миледи? — изумленно выдохнул сэр Ги.

   — Нет, мы поедем в Пенруин или Лланруст. Сэр Ги открыл было рот и тут же закрыл. Не его дело допрашивать свою госпожу. То, что эти названия ничего не говорили ему, не имело значения. По крайней мере он отговорил ее немедленно отправляться на штурм — может быть. Скорее всего она намеревается собирать людей в Уэльсе — названия звучали по-валлийски. Если так, то там найдутся кастеляны и вассалы, мужчины с большим, чем у него, авторитетом. Пусть они спорят с нею. Сэр Ги отправился исполнять поручения хозяйки в несколько лучшем настроении.

   Элинор пришла писать письма к отцу Френсису с такими глазами, что тот сразу же принялся увещевать ее, даже не зная, о чем пойдет речь. Он проповедовал терпение и терпимость, подчинение Божьей воле, на что Элинор резко ответила, что она как раз и подчиняется воле Божьей. Она в соответствии с Писанием помогает себе, как может, и рассчитывает, что и Бог выполнит свое обещание и поможет ей. А доброму священнику следовало бы помолиться за нее, а не мешать. На этом отец Френсис ушел молиться, понимая, что хозяйку ничем не уговоришь. Его молитвы касались спасения ее плоти и души, но Элинор не возражала бы даже, если бы он молился о ее проклятии, лишь бы оставил одну.

   Первые письма дались легко. Она вкратце объяснила, что случилось, и призвала тех вассалов, что жили неподалеку, присоединиться к ней в двухнедельный срок в Клиффорде вместе с отрядами, которые они обязаны выделять на ее оборону. Изабель она написала короткую записку, содержавшую ту же информацию, и просила позволения использовать Клиффорд как пункт для ее людей. Изабель несомненно также выделит людей. От ее отказа или согласия будет зависеть результат всех остальных планов Элинор.

   Лишь последнее письмо было трудным. Элинор вполне доверяла Эле и даже Солсбери. Чему она не доверяла в Солсбери, так это слепоте по отношению к коварству его брата. Поэтому Элинор писала так, словно невероятно торопилась, подробно остановившись лишь на измене своего кастеляна. Всего остального она коснулась лишь поверхностно, сообщив, что собирает людей, чтобы вызволить своего мужа или отомстить за его смерть, не называя ни имен, ни местностей. Даже в этом могла быть некоторая опасность, но куда меньшая, чем указывать слишком полную информацию, которая дала бы Джону точную цель и дату для вмешательства.

   Бруз вручил ее письмо леди Эле сразу после мессы на следующее утро и покидать ее не торопился. Увидев, что он ждет, леди Эла немедленно сломала печать, хотя поначалу собиралась обратиться к письму после завтрака. Ее всегда радовали письма от Элинор, и она рассчитывала насладиться полчасика чтением в спокойной обстановке. Однако, если гонец ждет, стало быть, Элинор рассчитывает на немедленный ответ. Возможно, она хочет нанести визит. Глаза Элы засветились.

   — Твоя госпожа ждет ответа? — спросила она.

   — Не думаю, мадам, — ответил Бруз на ломаном и запинающемся французском. — Госпожа приказала мне ждать, чтобы ответить на вопросы, какие вы захотите мне задать.

   Вопросы? Эла развернула свиток и начала читать. Какие вопросы она могла задать слуге? Если только у Элинор проблемы — и серьезные.

   — Как долго ты искал своего господина? Как далеко ты отъезжал от Клиро? Откуда ты знаешь, что он не отправился с визитом к лорду Ллевелину?

   — Я умоляю вас, — запинаясь, произнес Бруз, — пожалуйста, помедленнее.

   Эла повторила вопросы более четко, и Бруз ей опять пересказал свою историю, начав с тех подозрений, которые проснулись в нем, когда его не впустили в замок, и указав на то, что невозможно было отряду его господина проехать никем не замеченным после того, как очень многие видели его по дороге на юг. Да, он исследовал все дороги и тропинки в западном направлении. Когда его первый испуг прошел, он тоже подумал, что лорд Иэн мог отправиться в гости к лорду Ллевелину, и потратил изрядно времени на розыски.

   — У него был большой отряд?

   — Нет, мадам, десять воинов и два оруженосца. Это дружественные ему земли. Он всех там знает. Разбойников он не боялся — они никогда не будут нападать на десятерых вооруженных всадников, едущих без груза.

   — Где леди Элинор?

   — Я не знаю, мадам. Знаю лишь, что она покинула Роузлинд.

   — Ладно, можешь идти. — Эла повернулась к своей служанке. — Присмотри, чтобы его накормили и дали отдохнуть.

   Но думала она о другом: как лучше преподнести полученную информацию Вильяму, который, к счастью, был как раз дома. Первым ее порывом было косвенно обвинить Джона в организации заговора, направленного против Иэна, но она быстро отказалась от этой идеи. Вильям был без ума от своего брата, но не таким уж безумцем, чтобы самому не заподозрить что-то подобное, когда узнает обо всем. Если Джон тут ни при чем — а это вполне вероятно, поскольку визит Иэна в Клиро-Хилл был совершенно незапланированным, — а Эла намекнет, что это дело рук Джона, Вильям будет впредь относиться с большим сомнением к ее обвинениям против короля.

   Нет, пусть Вильям сам делает выводы. Лучше всего просто изложить ему факты и передать просьбу Элинор, чтобы он предупредил короля о том, чтобы тот не подумал ничего дурного, прослышав о перемещении большого войска по стране. Она не хотела бы, писала Элинор, чтобы ее обвинили в измене или в подготовке войны, когда все, чего она хочет, это вызволить мужа из замка Клиро и наказать своего собственного кастеляна, нарушившего клятву верности. Приняв решение, Эла поспешно вышла из зала, сжимая в руке письмо и даже не потрудившись закончить свой туалет. Она ожидала реакции мужа, но далеко не такой бурной.

   — Что, ты сказала, случилось с Иэном? — закричал Солсбери, вскакивая на ноги.

   — Он исчез. Элинор кажется, что она знает…

   — Откуда исчез? Когда? Он же не ребенок и не девушка, чтобы его похитили без всякой борьбы. Каким образом?..

   — Вильям, не кричи так. У меня в голове звенит. Я и не говорила, что его похитили. Я сказала, что он исчез. Он провел ночь в замке Повис и сообщил там, что отправляется в Клиро-Хилл. В Клиро же заявили, что он не приезжал, но в то же время гонца Элинор не впустили за порог, и Элинор считает…

   — Клиро? Повис? Какого черта Иэн делает в Уэльсе? Последнее, что я слышал о нем — он осаждал упрямого кастеляна в Кемпе.

   — Я не знаю, что он делал в Уэльсе. У Элинор, бедняжки, не было времени пересказать всю историю случившегося целиком. Да и какая разница, что он там делал?..

   — Эла, ты не дура, так что не говори глупостей. Почему он был там, может оказаться ключом к тому, что с ним случилось.

   — Ладно, я не ведьма, а Элинор не объяснила мне, так откуда мне знать? И если не перестанешь кричать, ты не только причинишь мне головную боль, но и растрясешь мне те немногие мозги, что у меня остались. Почему ты не хочешь послушать то, о чем я тебе толкую? Или лучше вот, прочитай ее письмо сам.

   Эла сунула пергамент в руку мужа, вяло плюхнулась на стул, который он освободил, и стала наблюдать за его растерянным лицом, пока он читал. «Как хорошо, что я не стала намекать ему на короля», — подумала она, заметив, как на лице мужа отразилась тревога, смешанная с облегчением. У Вильяма были свои страхи насчет лорда Иэна, но, очевидно, то, что произошло в Клиро-Хилле, не было связано с ними. В следующее мгновение, однако, Эле пришлось зажать уши руками.

   — Что значит — она перемещает людей по стране?!! — заорал Вильям. — Она сама ведет их на войну?!

   — Я полагаю, именно так, — безропотно согласилась Эла, поерзав на стуле.

   — Какая дурость! Как мог Иэн так распустить жену, позволяя ей лично идти ему на помощь?

   — Но, Вильям, если Иэн убит или пленен, как он может остановить ее? Подумай сам, дорогой! Элинор — очень сильная женщина, сильнее, чем ты думаешь, но я согласна, что она действует неразумно.

   — Что за идиотка! — воскликнул Солсбери, вышагивая по комнате. — Я не знаю, что нужно делать в первую очередь: бежать к Джону и выяснять, знают ли что-нибудь об этом деле его шпионы в Уэльсе — что совершенно необходимо сделать, — или лететь в Роузлинд и попытаться остановить эту сумасшедшую.

   — В Роузлинд ехать слишком поздно. Элинор уже выехала оттуда.

   — Выехала? Куда? Уже в Уэльс?

   — Не знаю. Ее гонец сказал только, что она покинула замок. Может, она и собиралась сообщить мне, куда направляется, но ты сам видишь, как плохо написано это письмо. Она, должно быть, очень спешила и путалась в мыслях.

   — Она действительно слишком запуталась в своих мыслях, раз придумала такую глупость, — проворчал Вильям. — Неужели она думает, что люди, выросшие на войне, будут слушать ее приказы? Неужели она собирается учить их, как строить катапульты? Как штурмовать замок? Она что, сама поведет их на стены?

   — Ох, только не это, Вильям.

   — Ты уверена?

   — Послушай, Вильям, ты заходишь слишком далеко. Я тоже не слишком одобряю действия Элинор, но какой-то здравый смысл в этом есть. Ее старший вассал — Джон из Мерси, но ему едва стукнуло два десятка лет от роду. У нее действительно нет надежного человека, способного контролировать ее людей. Ты знаешь, как это бывает. То, что предлагает один, другому кажется слишком опасным или глупым. Каждый хочет быть главным, и в результате ничего хорошего не выходит. А дело не терпит отлагательств. Я уверена, что Элинор едет туда сохранить мир, а не штурмовать стены.

   Гнев угас на лице Солсбери, сменившись состраданием и заботливостью.

   — Да, это правда, а Пемброк, к которому ей лучше всего было бы обратиться, в Ирландии. Но почему она не обратилась ко мне? — вдруг воскликнул он.

   — Потому что она не хочет доставлять тебе неприятности, Вильям. Ты же знаешь, как Джон не любит Иэна и леди Элинор. Она бы ни за что не попросила тебя сделать нечто такое, что не понравилось бы королю.

   Солсбери постоял с минуту, глядя в пространство мимо жены и Постукивая кулаком в ладонь. Наконец он повернул взгляд на Элу.

   — Он спас мне жизнь, Эла, и… у меня большой долг к нему… за многое другое.

   Лицо Солсбери вдруг побелело. Эла не успела обидеться на косвенный намек, что Иэн взял Джеффри после того, как она отказалась от него. В это же мгновение ее осенила мысль, которая до сих пор не приходила ей в голову. Джеффри был с Иэном и, без сомнения, испытывает или испытал ту же судьбу, что и его хозяин. Она медленно поднялась на ноги, держась за стул.

   — Джеффри с ним, — прошептала она. — Езжай! Ты должен ехать немедленно, Вильям. О Боже, если с мальчиком что-то случится, я никогда себе этого не прощу! Ты не сможешь проклясть меня хуже, чем я прокляну сама себя!

   Солсбери в два прыжка оказался возле жены и крепко обнял ее.

   — Не говори глупостей, Эла. Джеффри так или иначе должен был сейчас служить, даже если… если бы все было по-другому с самого начала. Что бы ни случилось, это не твоя вина. Я никогда не прокляну тебя ни по какой причине. Не забивай себе этим голову.

   — Спасибо тебе, любимый, — прошептала Эла. — Но теперь езжай. Езжай. И пришли мне письмо — как только ты узнаешь какие-нибудь новости о ком-нибудь из них, — дай мне знать.

   К счастью, король был в Оксфорде, а не в Лондоне, и Солсбери через час после вечерней службы стоял в спальне Джона, который только что прилег.

   — Где Иэн де Випон? — спросил Солсбери у брата без приветствий и вступлений.

   — В аду, я надеюсь, — злобно ответил Джон, а затем, увидев, как побледнел его брат, нахмурился. — Но если он там, то без моей помощи. Что заставило тебя, Вильям, ворваться ко мне и кричать о де Випоне, не поздоровавшись и ничего не объясняя? Я же не сторож Иэну.

   — Мой сын с Иэном! Где он, Джон?! Где?

   — Откуда я знаю? Клянусь тебе, Вильям, последнее, что я слышал, это то, что де Випон осаждал кастеляна в Кемпе. Если он ушел оттуда… Но я знаю, что оборона там ведется основательно. Я слышал… Ты хочешь сказать, что он исчез из лагеря? Когда?

   — Я ничего толком не знаю, кроме того, что он был не в Сассексе. Он исчез между замком Повис, где провел ночь, и принадлежащим его жене Клиро-Хиллом, куда, как утверждается, он не прибыл. Твои люди в Уэльсе слышали что-нибудь?

   Джон пронзил взглядом своего брата и медленно покачал головой.

   — Ни слова о де Випоне. Правда, я давно не получал новостей из Уэльса. Там все спокойно. Я готов поклясться, чем хочешь, Вильям, что не имею никакого отношения к проблемам де Випона в Уэльсе, что бы там ни произошло — я готов даже пойти на то, чтобы поклясться нерожденным плодом в утробе моей жены, если это удовлетворит тебя.

   Солсбери неуверенно почесал голову.

   — Значит, то, во что верит леди Элинор, должно быть правдой. Это кастелян в Клиро-Хилле захватил Иэна по каким-то личным мотивам. Джон, она собирает людей, чтобы штурмом взять замок. Я собираюсь повести их вместо нее.

   — Вильям…

   — Не запрещай мне, брат. Мой сын там. Если Иэн умрет, то умрет и Джеффри.

   — Я и не собирался запрещать тебе, — фальшиво-заботливо произнес Джон.

   Он вовремя понял, что запрещать Вильяму идти спасать сына было бы бесполезно — он просто не подчинится. А с этим Джон ничего бы не смог поделать, потому что он действительно любил своего брата. Вильям Солсбери был единственным в мире человеком, в котором Джон не сомневался, которого не боялся и не мог обидеть. Это несколько усложняло ту чистую и красивую идею, которая витала в голове Джона. Ему нужно время немножко побыть одному, обмозговать…

   — Я собирался только сказать, — продолжал Джон, — что тебе пора спать. Ты ел что-нибудь сегодня? Нет? Я не подумал. Нет! Я запрещаю тебе выезжать сегодня. Ты поедешь напрямик в Уэльс и прибудешь раньше леди и ее отрядов. Если ты дашь мне немного времени подумать, может быть, я смогу чем-нибудь помочь тебе — и не нужно так на меня смотреть. Я и пальцем бы не шевельнул, чтобы помочь Иэну-де Випону. Я тебе честно скажу, что ничто не доставило бы мне больше удовольствия, чем весть о его смерти. Однако Джеффри — совсем другое дело!

   — Я поем, если хочешь, но спать я не могу, — возразил Вильям.

   — Сможешь, — настаивал Джон. Он дал знак одному из телохранителей. — Иди с ним, Вильям, и не дури. Поешь, поспи, а завтра я предложу тебе что-нибудь дельное. Я не могу послать с тобой войска — королевские воины в Уэльсе вызовут еще большие проблемы. Но что-нибудь придумаю.

   Едва только его брат покинул комнату, как другой оруженосец помчался с приказом королевскому курьеру быть готовым к отъезду. Джон сел на кровати и начал кусать ногти. Если кастелян захватил своего сеньора в плен, значит, он хочет забрать себе поместье. Другой причины для такого поступка быть не могло. Если де Випон переночевал в Пови-се и собирался провести следующую ночь в Клиро, поместье должно граничить с землей Гвенвинвина. Вероятно, кастелян и Гвенвинвин — достаточно большие друзья, но если и нет, это не имеет значения. Раз у обоих общий враг — де Випон, это обеспечит их долгое сотрудничество в интересах Джона.

   К стулу, где сидел Джон, поднесли стол, перья, пергамент и чернила, и он начал быстро писать, лишь раз подняв глаза и сказав, чтобы приказали подготовиться второму гонцу. Первое письмо было совсем коротким. Оно адресовалось капитану наемников в осажденном замке в Сассексе, и слова сами по себе были совершенно невинными.

   Они говорили о благополучной выдаче сына по имени Виктор матери. Тот факт, что действие, которое вызовут ати слова, подорвет боевой дух защитников и откроет замок врагам, не волновал ни Джона, ни капитана. Джон скрепил воском туго свернутый свиток, но не поставил свою печать на нем, лишь нацарапав по краю имя женщины.

   Второе письмо с тем же именем приказывало капитану вести свой отряд со всей скоростью, на которую они были способны, в Глостер и ждать там в королевском замке дальнейших инструкций. Гонец, конечно, не отдаст оба письма капитану, которому они адресованы. Только первое письмо будет ему вручено. Когда он получит приказ уйти из замка, то будет знать, где искать второе письмо.

   Джон сощурил глаза, размышляя о факторе времени и возможности того, что войска Элинор с Вильямом во главе придут первыми. Он тихо рассмеялся. Вильям, конечно, пришел бы первым, но маловероятно, чтобы войска пришли вовремя. Элинор придется спорить со своими людьми и умолять их, а они станут отыскивать все новые оправдания. Очень возможно, что Вильяму придется самому приводить в порядок отряды после того, как женщина потерпит неудачу. К тому времени… Джон подтащил к себе третий лист пергамента и начал заполнять его напыщенными комплиментами лорду Гвенвинвину, принцу Уэльскому.

   «До наших ушей дошло, что человек, который незаконно захватил Нашу слугу, леди Элинор из Роузлинда, и женился на ней против Нашей воли, пытается причинить неприятности Вам, Нашему горячо любимому и послушному подданному. Иэн де Випон вступил в сговор со своим братом по клану, лордом Ллевелином, намереваясь отнять замок Клиро-Хилл у нынешнего кастеляна и его жены и передать его в руки, которые нацелят копье в сердце Ваших земель. Мы не хотели бы, чтобы какая-то ссора разгорелась между вами и нашим зятем лордом Ллевелином, однако в данном случае Мы снимаем с Вас всякую ответственность в этом деле, если Вам придется обороняться от неспровоцированной атаки. Поэтому было бы очень полезно избавиться от этого интригана де Випона, пока он не добился исполнения своих замыслов. Если ему доведется умереть от руки этого разгневанного кастеляна, не будет никакой причины, почему бы этому кастеляну не стать Вашим вассалом. Мы уверяем Вас, что леди Элинор или ее следующий муж уступят этот замок и прилегающие земли Вам, особенно если они и так будут в Ваших руках. У Нас не будет никаких возражений против этого. Напротив, Мы будем только приветствовать это как вознаграждение Вашим усилиям сохранить мир».

   Джон несколько минут рассеянно смотрел перед собой, лоб его нахмурился. Затем блаженная улыбка озарила лицо, и он, наклонившись, снова приступил к письму, чуть поскрипывая пером в своем усердии. Он вспомнил нечто совершенно чудесное.

   «Мы должны предупредить Вас, что никакой вред не должен быть причинен оруженосцам де Випона. Один из них — незаконнорожденный сын Нашего сводного брата, а второй — отпрыск лорда Ллевелина. Если кастелян убьет или уже убил их, никакой пощады не должно быть этому человеку. Он должен умереть! В этом случае, разумеется, единственно разумным кажется, чтобы Вы назначили туда человека, который будет наиболее соответствовать Вашим интересам. Поскольку мы опасаемся, что от всего этого может пострадать Наш родственник Джеффри ФицВильям, мы посылаем сэра Фулка де Бресте с четырьмя сотнями людей в Глостерский замок. Вы могли бы призвать их на помощь в любой форме, какую сочтете уместной, — либо помочь Вам спасти сыновей Нашего брата и зятя, либо помочь отомстить за их смерть. Сэр Фулк прибудет в Глостер через неделю или несколькими днями позже этого письма».

   Письмо завершалось еще несколькими комплиментами и уверениями в том, как высоко ценит Джон преданность Гвенвинвина. Джон запечатал письмо своей личной печатью, и был отправлен второй курьер с приказом не останавливаться ни днем, ни ночью, пока не вручит письмо лично в руки лорду Гвенвинвину. Гонец имел право покупать или реквизировать лошадей, когда потребуется, но он должен быть в Уэльсе не позже чем через сутки.

   Покончив с этим, Джон откинулся на спинку стула и довольно вздохнул. Все стало на свои места. В самом худшем случае де Випон умрет, а Элинор останется под опекой Солсбери (и Вильяму будет приказано доставить ее ко двору). Джон сохранит свое обещание, данное де Випону, не выдавать ее замуж. Не сразу, во всяком случае. Когда он подготовит ее, она будет рада выйти за любого, кого он ни предложит.

   Вильям получит своего сына назад, а ублюдок Ллевелина окажется в руках Гвенвинвина. Это даст Джону рычаг воздействия на Ллевелина, поскольку Гвенвинвин, хотя он сумеет взять замок Клиро с теми людьми, которые у него есть, не добьется ничего большего без помощи де Бресте и его людей. Таким образом, Джон сумеет заставить Гвенвинвина плясать под свою дудку, угрожая отозвать наемников, а Гвенвинвин, в свою очередь, приструнит Ллевелина, держа в качестве заложника его сына.

   И это было только худшее, что могло случиться. Подумав о лучшем, Джон облизнулся, предвкушая удовольствие. В лучшем случае Гвенвинвин правильно прочтет его письмо. Это будет означать, что умрет не только Иэн, но и его оруженосцы. Было очень приятно избавить мир от двух людей, к которым Вильям питает слишком большую нежность: де Випона и этого проклятого ублюдка, которого выродил Вильям. Вильям должен любить Джона, и только Джона. Было невыносимо, что в его сердце есть место для кого-то другого, кроме его брата.

   К тому же умрет и кастелян. Так что никакие сплетни о том, как окончили свои дни де Випон и оруженосцы, не будут тревожить его покой. Поскольку это был кастелян Элинор, ее саму можно будет обвинить в измене, в убийстве собственного мужа и его оруженосцев и в подготовке войны в Уэльсе.

   Это покончило бы с ней. Она сгниет в тюрьме. Мальчик умрет — дети легко умирают, девочка может пригодиться. Поместье перейдет короне, а война в Уэльсе наверняка будет. Ллевелин покинет свою территорию, чтобы отомстить за смерть своего побочного отпрыска, в чем он обвинит, что бы ему ни говорили, безусловно, Гвенвинвина. Оба валлийских петуха измотают друг друга и много лет не будут причинять проблем Джону, если выживут.

   В Уэльсе война за власть — это одно дело, кровная месть — совсем другое. Жалко, что де Кантелю и Корнхилл все еще в Кентербери, обеспечивая, чтобы все владения архиепископа были переданы королю. Ему бы не помешало сегодня что-нибудь необычное в смысле маленьких радостей. Но никому другому он не может довериться в таком времяпрепровождении. Затем Джон снова облизнулся. Среди фрейлин его жены была новенькая, четырнадцатилетняя девушка. Он подозвал пальцем личного слугу и зашептал ему в ухо.

24.

   Сэр Ги выпрямил спину и оглянулся на колонну уставших людей, следовавших за ним. Лошади спотыкались от усталости, подбрасывая седоков, которые были слишком вымотаны, чтобы даже браниться. Он снова посмотрел вперед, с беспокойством отмечая, что глаза его почти не видят приближающийся поворот дороги. Давно уже настали сумерки, приближалась ночь. Упрямая кобыла леди Элинор впереди него шла по-прежнему ровным шагом. Сэр Ги пришпорил своего жеребца, потом ударил сильнее, поскольку конь откликался очень неохотно.

   — Миледи!

   — Да?

   Она встревоженно повернула голову. Сэр Ги не видел выражения ее лица, лишь отблеск белой кожи в темноте. Ги уверял себя, что ее лицо и должно быть бледным от усталости.

   — Миледи, уже стало совсем темно. Мы должны остановиться и разбить лагерь.

   — Остановиться?! — Она положила руку на шею кобылы, словно оценивая, сколько она еще протянет. Затем оглянулась на дорогу. — Что, лошади слишком устали? Кто-нибудь отстал?

   — Мы все устали — лошади и люди. Но меня больше беспокоите вы, миледи. Вам станет плохо, если вы не отдохнете.

   — Мне? — В голосе Элинор послышалось удивление, и она рассмеялась. — Я путешествовала с королевой — с великой королевой, я имею в виду, а не с крашеной куклой, которая у нас сейчас. Я пересекла Пиренеи по диким козьим тропам. Я пересекла Альпы посреди зимы. Если бы усталость могла убить меня, я уже давно была бы мертвой. — Она снова засмеялась. — И не говорите, что я тогда была моложе. Это правда. Но тогда я была и более хрупкая. А королеве тогда было шестьдесят с лишним лет, и она смеялась над нами, когда мы рыдали от усталости. Тело выдержит, если дух живет.

   — Ну ладно, лошади устали. Я боюсь, что люди…

   — Вам не нужно бояться за моих людей. Они, если понадобится, будут идти, пока не умрут в седле — и это гораздо более легкая смерть, чем та, которая последует, если они разозлят меня в такое время. И другим они не дадут выйти из строя. Не зря же я расположила городских людей между двумя группами воинов из Роузлинда. Лошади — другое дело. Скачите назад и посмотрите, все ли лошади в состоянии идти. Я хотела бы продолжать движение до полной темноты, если это возможно.

   — В темноте будет тяжело поставить палатки, миледи. Я…

   — Палатки? Какие палатки? Никакого лагеря не будет. Мы должны покормить лошадей и дать им отдохнуть, пока луна не взойдет. Потом двинемся дальше. И люди могут перекусить, если кто хочет.

   — Мы будем ехать ночью, в Уэльсе?

   — Вы что, ребенок? Вы боитесь темноты, сэр Ги? — Она заметила, как он покраснел от досады, точнее, догадалась, что покраснел, потому что он отвернул голову. — Ночь — такое же Божье время, как и день. А что касается Уэльса, никакая банда разбойников не нападет на пятьдесят вооруженных людей, а войны в этих краях нет. Я знаю, потому что совсем недавно здесь была.

   — Валлийских лучников, я слышал, не слишком волнует, есть война или нет.

   — Да, но они не сумасшедшие, они не стреляют наугад в толпу только ради удовольствия. Иэн хорошо известен в Северном Уэльсе, а мы открыто развернули его знамя и аккуратно держимся дороги. У нас не будет никаких проблем.

   Элинор была совершенно права. Всадники постоянно чувствовали на своих затылках чьи-то ощупывающие их взгляды, но никакие стрелы не вылетали из лесов, которые все ближе и ближе подступали к дороге, по мере того как отряд продвигался к северу, а потом свернул на запад, в Клуид. Сэр Ги больше не пытался спорить со своей хозяйкой, лишь поблагодарив Бога, когда она позволила отряду остановиться и подождать до рассвета, прежде чем карабкаться по горным тропам.

   Должно быть, так и есть, заметил он про себя, что Бог помогает тем, кто помогает сам себе. Это была любимая поговорка леди Элинор. И кажется, она каждый раз срабатывала для нее. Они не только без потерь преодолели лесные тропы и горные перевалы, но когда в наступающей темноте следующего вечера им навстречу вышел большой отряд, его вел сам лорд Ллевелин. Ги пережил минутный страх, но гордился тем, что не выдал его. Он предупреждающе крикнул своим людям и пришпорил усталую лошадь так, чтобы оказаться между леди Элинор и приближающимися всадниками.

   Пока сэр Ги делал все необходимое, чтобы быть готовым к бою, страх его исчез. Он вспомнил недавний разговор с хозяйкой, когда заметил, что Уэльс — очень большая и дикая страна. Как они найдут лорда Ллевелина, спросил он. Они могут потратить несколько месяцев, гоняясь за блуждающими огоньками по лесам, — это общеизвестно. Элинор не была в особо веселом настроении, чтобы смеяться, но тут она не смогла удержаться от улыбки.

   — Не будьте дураком. Лорд Ллевелин сам выйдет к нам. Разве вы не чувствуете глаза на вашей спине? Неужели вы думаете, что такой отряд, как наш, может двигаться через Уэльс никем не замеченный? Где он сейчас, я не знаю. Но я знаю, где он будет, и готова учесть все годы службы, которые вы отдали мне. Он будет в Лланрусте, когда мы приедем туда, или встретит нас по дороге.

   Властный голос спросил, кто идет. Леди Элинор ответила, называя себя. Старший из всадников сразу же спешился и подошел к ней, вглядываясь в ее лицо.

   — Сестра, что вы здесь делаете?

   — Я приехала искать помощи.

   Глаза Ллевелина сверкнули, оценивая размеры ее отряда, и заметили поникшую голову ее кобылы. Уши его уловили тяжелую усталость ее голоса.

   — Кто преследует вас? Насколько они далеко от вас? Где Иэн?

   Она покачала головой.

   — Мне никто не угрожает. А Иэн… — Ее голос задрожал. — Именно ради него и ради вашего сына я ищу помощи.

   — В Уэльсе? Иэн попал в переделку в Уэльсе? — В вопросе его слышалось недоумение. Ллевелин был силой в Уэльсе. Если его брата по клану могли захватить в бою и он не слышал об этом, грош ему цена.

   — О нет, это не валлийцы предали его, а мой английский кастелян. Я…

   — Вот как. Не рассказывайте мне сейчас. Давайте поедем в Лланруст — это недалеко. Пусть ваши люди и лошади немного отдохнут. Вам сегодня нельзя двигаться дальше.

   Сэр Ги затаил дыхание, ожидая резкого ответа, который мог бы доставить много неприятностей. Но хозяйка лишь позволила Ллевелину поцеловать ей руку и почтительно пробормотала: «Да, милорд». «Какой я идиот, — подумал сэр Ги, — она, конечно, знает, что делает». И когда они достигли замка, ему стало очевидно, что подобное смирение не было минутной слабостью. Леди Элинор точно знала путь к желанной цели. Сэр Ги начинал понимать ее. В поведении Элинор не было заметно ни малейшего признака недавнего нетерпения. Она вдруг стала хрупкой и запуганной женщиной, умоляющей о помощи.

   И все-таки ни одной минуты времени не пропадало зря. Когда Ллевелин предложил ей пройти в женские покои, вымыться и поесть, она, рыдая, пробормотала, что не может ни спать, ни есть, пока на сердце ее такой груз. И она так умело, так живо сбросила этот груз, так умно сыграла на вероятности того, что оруженосцы Иэна могут быть использованы как инструмент для подрыва духа Иэна, что Ллевелин уже видел своего сына расчлененным или растянутым на дыбе.

   Словно не замечая его беспокойства, Элинор рассказывала ему, что не знала, к кому обратиться. Она созвала своих людей, и они должны быть в Клиффорде к концу недели, но она не может привести армию к замку Клиро, когда Иэн там.

   — Я подумала, что валлийские вассалы Иэна могли бы лучше справиться с этим делом. Но, боюсь, они не поверят мне или не захотят подчиниться. Я подумала, милорд, что, если бы вы поехали со мной к ним, — или, если вы не можете, хотя бы дали мне письмо, которое…

   — Я приведу не только вассалов Иэна, но и своих тоже, — прервал Ллевелин. — Мой брат и мой сын… — Он помолчал, усмиряя гнев в своем голосе, и тихо добавил: — Не мучайте себя, леди Элинор. Идите отдыхать. Я пошлю своих людей немедленно.

   Сэр Ги был в восторге: лорд Ллевелин в точности исполнял волю леди Элинор, словно был куклой на веревочке. Разумеется, это нормально, что Ллевелин готов прийти на помощь своему сыну и брату. Но если бы он был предоставлен сам себе, он разобрался бы с этим делом совершенно по-другому. Земля ведь не его, в конце концов. Он бы с удовольствием обменял замок на Иэна и Оуэна и предоставил бы затем Элинор и Иэну самим решать деликатную проблему изгнания сэра Питера из Клиро-Хилла, не посягая на гарантии Ллевелина новому владельцу, что они этого делать не будут.

   Теперь же он был обеспокоен и разгневан даже больше самой Элинор. Сэру Ги было ясно, что Ллевелин уверен, что никакие физические мучения не сломили бы Иэна, сколь долго ни продолжались бы. Но если пытки будут применены к его оруженосцам, он пойдет на все что угодно, чтобы спасти их. Единственной надеждой Ллевелина было, что такая мысль могла не сразу прийти в голову кастеляна. Если они поторопятся к Клиро-Хиллу, Оуэна, может, еще удастся спасти.

   Услышав следующий обмен репликами, сэр Ги поднялся на ноги вслед за леди Элинор. Он был рад этому движению, которое позволило ему отвернуть лицо. Ему отчаянно хотелось улыбнуться, когда он слушал, как его хозяйка добивалась того, чтобы отправиться вместе с Ллевелином прямо на поле битвы. Она должна поехать вместе с ним к вассалам Иэна, умоляла она, они ведь должны узнать ее на будущее. И должна следовать с армией до Клиро-Хилла, поскольку ее собственные вассалы собираются в Клиффорде, чуть восточное места сражения.

   Разве не будет ей безопаснее путешествовать в сопровождении лорда Ллевелина, нежели пробираться одной через земли, на которых она могла стать жертвой «какого-нибудь врага». Она не назвала этого врага, но глаза Ллевелина подтвердили, что Гвенвинвин был бы очень рад взять в плен жену его брата по клану и использовать ее как рычаг давления.

   Ответное предложение Ллевелина, чтобы она осталась в Лланрусте, Элинор отвергла с фальшивыми сожалениями. Она указала на то, что слишком много времени будет потеряно из-за необходимости привезти ее обратно из замков вассалов Иэна и что, не зная, где ей искать лорда Ллевелина, она не сможет передать сообщение собственным вассалам о своем местонахождении. А письма от нее, она боялась, будет недостаточно, учитывая обстоятельства, которыми сопровождалось это дело. Им нужно будет видеть ее, чтобы увериться, что она сама не в плену.

   Сэр Ги не был уверен, согласился ли лорд Ллевелин или он понял, что эта женщина способна найти ответ на любой аргумент, выдвинутый им, или понял, что она поедет — с ним или без него — вне зависимости от того, что он скажет. А может быть, он просто был настолько обеспокоен судьбой сына, что его не слишком заботила безопасность Элинор. Во всяком случае, он не стал больше спорить, и Элинор ушла спать.

* * *

   Обнаружив, что дверь заперта, Иэн не стал реветь от ярости или бессмысленно тратить силы, колотя в нее. Он пережил жизнь с отцом и остался рассудительной цельной натурой только благодаря своему умению уходить в себя и терпеть перед лицом непреодолимой силы. Полная беспомощность его положения запустила этот старый механизм в действие, но инстинкт в данном случае подкреплялся еще и рассудком. Несомненно, от него ожидали гневной реакции. Спокойное его поведение могло вызвать беспокойство у его тюремщика и вывести из равновесия. К тому же рано или поздно, кто-то придет к нему в камеру. Что бы ни случилось, Иэн был намерен выйти отсюда, живым или мертвым.

   Он часами ломал голову, пытаясь понять, зачем человека могут заточить в самой роскошной комнате замка. Единственное, что ему приходило в голову, это что сэр Питер хотел заморить его голодом и объявить затем, что он умер от какой-то болезни. Это была настолько странная идея, что Иэн не мог удержаться от смеха и в конце концов завалился спать.

   Утро опровергло эту догадку. Через отверстие под дверью был подан полный завтрак на самой лучшей посуде, какая была в замке. Иэн, проснувшийся от слабого скрежета посуды по полу, подошел к двери и непонимающе уставился на аккуратно разложенные яства, прикрытые тонкой чистой салфеткой. Яд? Это было бы еще более странно, нежели первая идея.

   Позднее в тот же день под дверь ему подбросили «Тристана». И снова, несмотря на весь свой гнев и раздражение, он затрясся от смеха. Судя по всему, сэру Питеру не хотелось, чтобы Иэн скучал, и он предложил узнику книгу, чтобы скрасить тоскливые часы заключения. Впрочем, часы Иэна не были такими уж тоскливыми. Он прежде всего внимательно исследовал все предметы, имевшиеся в обеих комнатах. Там, во внутренней комнате, вдали от любопытных глаз, он сооружал для себя оружие из всякой всячины. Это был очень медленный процесс, поскольку детали, которые ему приходилось использовать, были малопригодны, и, кроме того, нужно было по возможности меньше шуметь.

   Первая надежда на побег забрезжила в нем на второй день. Как только стало ясно, что его задержание — неудобно было даже называть такое обходительное обращение заточением — и впредь станет протекать с максимальным комфортом, Иэн предположил, что слуги будут входить в комнату, чтобы наводить порядок, очищать ночные горшки, убирать грязную посуду и так далее в том же духе.

   Они могли дожидаться, пока он уснет, или появляться в сопровождении сильной охраны. После нескольких визитов их бдительность ослабнет. К тому времени оружие будет готово. Он застигнет их врасплох и убежит. Однако ни один слуга так и не приблизился к двери. Обед ему доставил оруженосец сэра Питера, заявивший, чтобы горшок он подал тоже под дверь, через расширенное отверстие, которое он открутил специально для этой цели. Оруженосец — еще мальчишка — не дал Иэну никакой возможности для угроз, жалоб или разговоров. Сказав свои несколько слов, он стоял и ждал, крепко стиснув рот, пока горшок не показался из-под двери. Он взял его, заменил чистым, закрутил отверстие и тут же ушел.

   Когда эта надежда не оправдалась, Иэн принялся ломать голову в поисках какой-то другой идеи. Наконец он решил удалиться во внутреннюю комнату и не выходить оттуда ни за едой, ни для каких-то других целей. Он был уверен, что это заставит кого-нибудь, возможно, даже самого сэра Питера, войти и узнать, в чем дело.

   Несколько дней ему понадобилось, чтобы подготовить этот план. Из того, что ему подавали, он откладывал про запас еду, которая не портилась, и воду. Он не хотел ослабеть от голода и жажды. Ему, вероятно, придется продержаться несколько дней, пока они начнут беспокоиться. Кроме того, ему нужно закончить работу над оружием.

   Иэн был доволен своей идей, уверенный, что она сработает. Ему пришло в голову, что ни один воин или слуга не появлялся здесь потому, что сэр Питер просто не доверял им. Этим также объяснялись роскошные условия его содержания. Пока ему подаются великолепные блюда и обслуживается он со всеми церемониями, можно объяснять отсутствие Иэна его тяжелой болезнью — хотя бы неделю-две.

   Воины Иэна будут удовлетворены этим объяснением. Они полагают, что за ним ухаживают оруженосцы. Это, по всей видимости, означало, что Оуэн и Джеффри содержатся где-то неподалеку, на том же этаже. И, что еще важнее, это означало, что Иэну достаточно просто освободиться и показаться воинам Клиро-Хилла:

   Единственным препятствием, мешавшим полностью удовлетвориться подготовкой к освобождению, было глодавшее Иэна сомнение, сумеет ли он вырваться до того, как Элинор попадется в расставленные для нее сети. До Иэна наконец дошло, почему сэр Питер был так рад видеть его и почему его так огорчило отсутствие Элинор. Должно быть, это Гвенвинвин породил в Питере сомнения в намерениях Иэна. И если сэр Питер получил от Гвенвинвина уверения в поддержке и его желании принять от сэра Питера присягу вассала, то сэр Питер не попадет под власть Джона, когда Иэн и Элинор умрут.

   Логика была проста. Время было выбрано удачно. После нескольких дней «болезни» Иэна он, естественно, дал знать Элинор, что с ее мужем плохо. Элинор приедет, подхватит ту же «болезнь», оба они умрут, а мальчики, Джеффри и Оуэн, станут заложниками, прикрывающими Питера и Гвенвинвина от Ллевелина и короля.

   Иэн закрыл глаза и попытался отогнать эти страшные мысли прочь. Может, Элинор так зла на него, что не приедет. Может, она в достаточной мере подозревает сэра Питера…

   — Милорд…

   Иэн открыл глаза и медленно повернул голову, но со стула не встал. Он не пойдет к двери, чтобы позволить сэру Питеру увидеть, как изменился его цвет лица или как дрожат у него руки. Голос сэра Питера за дверью мог означать только, что его план оказался бесполезным. Было уже слишком поздно. Если Элинор пострадала… Безумие завьюжило в темных глубинах его мозга.

   — Милорд, я передаю вам ваше оружие и доспехи. Когда вы будете готовы, я войду. Я умоляю вас позволить мне прожить ровно столько времени, чтобы я успел вам объяснить, что произошло. А потом вы сделаете со мной все, что сочтете нужным.

   Застыв от удивления, Иэн смотрел на кольчугу, проталкиваемую через отверстие для горшка. Далее последовал пояс и оружие в ножнах. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять все это, и тогда из-за двери протянулась палка, подтолкнувшая вооружение вперед и в сторону, туда, где Иэн мог чувствовать себя в безопасности от возможного удара стрелы.

   — Это не уловка, — с мольбой в голосе произнес сэр Питер. — Я расскажу вам все через дверь, если вы не хотите, чтобы я вошел. Я только прошу, чтобы вас не обуял гнев и вы смогли понять, что я буду говорить.

   — Где леди Элинор? — спросил Иэн.

   — Я не знаю, милорд. Я был уверен, что она давно уже будет здесь. В первую же ночь вас искал гонец, и я отослал его. Я полагал, что, раз доподлинно известно, что вы здесь, она сразу же примчится сюда, не вынуждая меня писать письма с угрозами и лгать.

   Это звучало правдоподобно. Иэн должен был бы испытать облегчение, но приступ боли охватил его. Ему казалось невероятным, что Элинор настолько ненавидела его, что даже не прислала никого узнать, что все-таки с ним стряслось. Две недели, почти две недели прошло, и нет даже письма к сэру Питеру с вопросами…

   — Пожалуйста, милорд, — молил Питер, — пожалуйста, выслушайте меня. Потому что…

   — Где мои оруженосцы?

   — Здесь, милорд, с ними хорошо обращаются. Я впустил бы их к вам, но боялся, что они как-то навредят себе в бешенстве. Милорд, вы сможете выйти отсюда, если только пообещаете не покидать замок до тех пор, пока не выслушаете меня. Мы осаждены.

   — Кем?

   — Лордом Гвенвинвином. Какой я идиот! Дважды, трижды простофиля! — воскликнул сэр Питер. — Я заслуживаю любого наказания, какому вы подвергнете меня, поскольку я предал все жизненные идеалы и веру, надеясь купить безопасность своих детей, а приобрел смерть и бесчестье себе и нищету для них.

   Иэн наконец встал со стула, поднял с пола меч и вытащил его из ножен. Затем он достал из футляра обеденный нож и сильно ударил им по лезвию меча. Раздался звон, сладостный, медовый и долгий. Никто не подпортил качество металла. Иэн повернулся к двери.

   — Входите и рассказывайте все, что хотите.

   — Поручитесь ли вы своим мечом, что не убьете меня, пока не дослушаете до конца?

   — Не поручусь.

   Наступила короткая пауза. Лицо сэра Питера исчезло из зарешеченного окошечка.

   Иэна это уже не волновало. Он был так растерян, так разрывался между облегчением от известия, что Элинор вне опасности, и болью от того, что она оказалась безразлична к его жизни или смерти, что ему уже хотелось подольше побыть одному, чтобы разобраться в своих чувствах. Одиночество ему было не суждено, однако.

   Он услышал тяжелый вздох, а затем лязг снимаемых с двери засовов. Дверь распахнулась, и Иэн увидел, что комната за ней совершенно пуста. Прежде чем он успел подумать, не ловушка ли это, призванная доказать, что он был «убит в бою», показался сэр Питер. В полном соответствии со своими словами он был одет лишь в домашнее платье. Даже ножны для обеденного ножа были пусты.

   Он постоял немного возле двери, видимо набираясь мужества, затем медленно подошел к Иэну.

   — Умоляю вас, позвольте мне помочь вам вооружиться, — сказал он.

   — В чем дело?

   — Дело в том, что я уверен, что нас скоро атакуют. Я оказался застигнутым врасплох. У меня едва хватило времени запереть ворота, и они должны знать это. Они попытаются захватить нас, как только подготовят штурмовые лестницы и метательные орудия. Я не хотел бы, чтобы замок попал в руки, которые довели меня до погибели. Кто-то должен повести людей. Если мне суждено умереть… Но я должен еще рассказать вам свою историю.

   — Где мой щит и шлем?

   — Сразу за дверью. Послушайте…

   — Покажите, где мои оруженосцы.

   — Милорд, время не терпит, и…

   Иэн направился к двери. Сэр Питер опять тяжело вздохнул и последовал за ним, безмолвно указывая на соседнюю комнату с запертой дверью. Рядом с дверью стоял столик, на котором лежал ключ. Иэн отпер дверь и распахнул ее. Прежде чем он успел шагнуть внутрь или в сторону, мальчики набросились на него. Он отступил назад и упал бы, если бы сэр Питер не поддержал его.

   — Оуэн! Джеффри!

   Звук его голоса заставил их застыть на месте. Они опустили самодельное оружие, которое держали в руках, и безмолвно уставились на него. Затем Джеффри расплакался и обнял его. Оуэн стоял, тяжело дыша. Когда на глаза ему попался сэр Питер, он чуть приподнял подсвечник, который держал в руке, и зубы его обнажились в рычании.

   — Не сейчас, Оуэн, — предупредил его Иэн. — Иди вниз, но осторожно… Сразу далеко не отходи от лестницы, чтобы ты мог вовремя подняться, если тебя будут преследовать. Если тебя встретят хорошо, разыщи свои и Джеффри доспехи и принеси их сюда. И еще… — Иэн повернулся к сэру Питеру: — Где мои воины?

   — Позапрошлой ночью я их выпустил из замка. Я не причинил им никакого вреда, они ушли со своим оружием и лошадьми.

   Иэн провел рукой по лицу.

   — Мне кажется, вы настоящий безумец, — изумленно произнес он.

   — Я тоже так думаю, — пробормотал сэр Питер.

   — Они давно у меня служат, — уточнил Иэн. — Разве вы не понимали, что они отправятся либо к моей супруге, либо к моим вассалам, чтобы привести подмогу?

   — К вашим вассалам? Я не подумал об этом. Я был уверен, что валлийцы отправятся прямо к лорду Ллевелину.

   Иэн открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но просто покачал головой.

   — Иди же, Оуэн. Джеффри, ты пойдешь со мной и поможешь мне вооружиться. Вы тоже, сэр Питер. Мне кажется, вам пора бы уже начать ваш рассказ, пока я не сошел с ума.

   — Когда леди Элинор сообщила мне о своем втором браке, — угрюмо заговорил сэр Питер, — я был очень доволен. Я очень любил сэра Саймона, но в результате его долгой болезни нам не к кому было обращаться за помощью. Леди Элинор делала все, что могла, но она была слишком привязана к больному мужу. Здесь, на границах Уэльса, мир поддерживается часто лишь знанием неминуемого появления сильного человека даже скорее, чем самим появлением.

   Вскоре после того мы с лордом Гвенвинвином отправились на охоту, и я спросил, знает ли он вас. Он совсем не обрадовался этой новости — теперь я вижу это, а тогда не увидел. Он отзывался о вас с большой похвалой, но сказал мне также, что вы брат по клану лорда Ллевелина. Я не знаю, как это произошло, но он мне внушил, что вы поддерживаете желание Ллевелина поглотить весь Уэльс.

   Иэн натянул кольчугу, и Джеффри затягивал ему пояс.

   — Нет, — возразил он. — И не потому, что я не люблю Ллевелина или не думаю, что Уэльсу будет хуже при таком хозяине. Просто я слишком хорошо знаю анжуйцев. Если Ллевелии объединит Уэльс под своим управлением, Джон обрушится на него со всей силой Англии. И мне придется разрываться между службой двум сеньорам. Но это не важно. Почему вас так беспокоит, что Ллевелин будет управлять Уэльсом?

   — Потому, — ответил сэр Питер, — что мне дали понять, что для завоевания Уэльса в качестве первого шага Ллевелин должен втянуть Гвенвинвина в войну, а это лучше всего сделать, поставив в замке Клиро человека, который будет провоцировать Гвенвинвина.

   — И вы думали, что леди Элинор согласилась бы с этим?

   — Я был уверен, что она послушает вас. На вашей свадьбе она не могла смотреть ни на кого другого, кроме как на вас, и не слышала никого, с кем разговаривала. И когда приезжала сюда, она чуть не убила меня, когда я только попытался…

   Это была правда. Элинор приехала домой в очень пылком настроении, вспомнил Иэн, голос сэра Питера превратился для него в бессвязное бормотание где-то далеко. Она любила его. У них был месяц действительно чистой радости. Невозможно, конечно, жить с Элинор без ссор, которые всегда заканчивались смехом или любовными забавами. Что же произошло?

   Голос сэра Питера продолжал что-то жужжать, и из того, что Иэн уловил, он понял, что был очень близок к истине в своих предположениях насчет намерений этого человека. Он ошибался только в своей уверенности, что сэр Питер предал Элинор. Отвлекшись на размышления о том, чем их ссора после турнира отличалась от всех остальных ссор, Иэн не смог вникнуть в рассуждения, которые доказывали бы Элинор, по мнению сэра Питера, что план сдачи Клиро-Хилла ее мужем вассалу Ллевелина был опасен.

   — А потом, — сказал сэр Питер, и голос его дрогнул, — все пошло наперекосяк. Леди Элинор не приехала. Вместо этого лорд Гвенвинвин привел свою армию. Он прислал мне письмо — я никогда не думал, что такое письмо может быть адресовано мне. Я…

   — Господин! — Оуэн торопливо вошел, неся в руках доспехи и оружие, свои и Джеффри. — Господин, никто в замке не знает о том, что случилось! Когда я спустился вниз, все слуги начали расспрашивать меня, поправились ли вы, чтобы присоединиться к битве. Они думали, что вы заболели и что мы ухаживали за вами. Им было запрещено подниматься наверх из-за опасности заражения. Они уверены, что Джейми и остальные воины уехали, чтобы привезти к вам вашу супругу. Никто даже не догадывается о предательстве этой гадины.

   — Спокойнее, Оуэн, — сказал Иэн. — Не суди, пока не знаешь всего. Вооружайся. И ты, Джеффри, тоже. А потом поднимайтесь на стены и проследите, как там идет подготовка. И заодно проследите, если сумеете, какую подготовку ведет противник. Да, скажите, как вас кормили и содержали в той комнате, если слуги ничего не знали об этом?

   — Раз в день приходили три человека, вооруженные пиками. Двое из них держали нас пригвожденными к стене, пока третий оставлял еду, воду и менял горшки.

   — Вот почему мы набросились на вас, милорд, — пылко объяснил Джеффри. — Когда мы поняли, что ничего не можем сделать, мы с Оуэном притворились, что боимся. Мы цеплялись друг за друга, не делая никакой попытки бежать или выхватить у них пики. Мы думали, что рано или поздно они потеряют осторожность. Когда дверь открылась и мы увидели двух невооруженных людей…

   — Хорошо придумано и хорошо сделано, — одобрил Иэн. — Это был единственный ваш шанс. Но теперь торопитесь, чтобы все было готово. Похоже, нас ждет суровая битва. Да, и поищите на стенах тех, кто…

   — Их нет здесь, — прервал его сэр Питер. Тон его был безразличным и беспомощным. — Это были мои оруженосцы — теперь уже взрослые люди, но оставшиеся у меня на службе, — и брат моей жены. Я отослал их прежде, чем освободил вас, милорд. Я не хотел, чтобы они погибли из-за меня.

   Иэн ничего не сказал, но глазами просигналил Оуэну, чтобы тот все равно поискал. Хоть он и верил сэру Питеру, он не должен был упускать возможность того, что все это было подстроено с тем, чтобы он «погиб в бою». Он снова повернулся к сэру Питеру:

   — Что говорится в письме от Гвенвинвина? Краска понемногу вернулась на серое лицо сэра Питера, отблеск стыда и возмущения, которые он должен был бы чувствовать, если бы не помертвел от отчаяния.

   — Он предложил мне на выбор три варианта. Первый заключается в том, чтобы убить вас и выдать ваших оруженосцев ему в качестве пленников. Если я сделаю это, он не станет штурмовать замок. Он примет меня в качестве вассала и защитит от гнева Ллевелина и короля. Если мне не нравится идея, что ваши оруженосцы вслух обвинят меня в измене, мне предоставляется второй вариант. Я могу убить всех троих. Однако если я сделаю это, я должен сдать замок ему, поскольку все должно выглядеть так, будто вы убиты в бою.

   — Он не объяснил, как это можно инсценировать? Ну а третий вариант?

   — Война… — Глаза сэра Питера, которые до сих пор были прикованы к его поникшим рукам или к полу, наконец поднялись на Иэна. — Вы ведь не собирались изгнать меня?

   — Ну конечно, нет. Идиот вы!.. Как вы могли подумать, что я буду инструментом начала войны, в которой Лле-велин имел право призвать меня? Которая могла продлиться много лет и в конце концов вовлечь короля, который также имеет право призвать меня! К кому мне пришлось бы идти?

   Сэр Питер пожал плечами.

   — Лорд Гвенвинвин обманул меня, как последнего барана. — Он вздохнул, взгляд его снова опустился на пол. — Мой рассказ окончен, и я тоже конченый человек.

   Неуклюже, как человек, мышцы которого протестуют против того, что мозг приказывает им делать, сэр Питер стал на колени. Иэн посмотрел на него сверху вниз. Один удар меча, который он держал в руке, решил бы проблему неверного кастеляна. Был ли этот человек неверным? Глупым — да. Но смерть казалась слишком суровым наказанием за глупость, особенно в этом случае. Лорд Гвенвинвин — очень умный и дьявольски хитрый человек. Он точно знал, как разыграть этого барана.

   Кроме того, думал Иэн, как он сможет объяснить смерть управляющего воинам, которым через несколько часов, вероятно, придется сражаться с гораздо более грозной силой. Они верили, что Иэн был болен. Их вера будет серьезно потрясена, если сэр Питер вдруг исчезнет, как уже исчезли его оруженосцы и шурин.

   А может быть, он и запланировал это? Не был ли сэр Питер умным пастырем, а не глупой овечкой? Иэн продолжал смотреть на него — и не мог поверить в это. Ничто, абсолютно ничто не намекало на такую хитрость в этом человеке. Риск, на который пошел сэр Питер, на который он шел в данный момент, был слишком велик. В конце концов, будь Иэн глупцом, он убил бы его сразу.

   — Я умоляю вас, милорд, бейте, — взмолился сэр Питер, трясясь в рыданиях без слез. — Я причинил вам много зла, но разве моя жизнь не является достаточной расплатой? Не мучайте меня.

   — Да встаньте вы, осел! — раздраженно воскликнул Иэн. — Перестаньте делать меня таким же дураком, как вы сами. Вы думаете, я могу убить вас сейчас, перед самой битвой? Каждый меч сейчас на счету, если мы собираемся отбиться от нашего врага.

   — Что?

   — Встаньте, я сказал, и вооружайтесь, — повторил Иэн. — Похоже, что мы все скоро можем умереть из-за вашей глупости, но я не собираюсь продать свою жизнь слишком дешево. Вы загнали нас в этот угол, а теперь уж постарайтесь вытащить нас из него.

   — Милорд, милорд, — воскликнул сэр Питер, хватая Иэна за руку и лихорадочно целуя ее, — вы не пожалеете о своем милосердии, уверяю вас! Я…

   — Не цените слишком высоко мое милосердие, — произнес Иэн, скривив рот. — Не думайте, что выйдете сухим из воды. Я лишь откладываю решение вашей судьбы. Судить вас будет леди Элинор — если мы доживем до этого часа.

   Сэр Питер вытаращил глаза.

   — Она разорвет меня на кусочки раскаленными щипцами. Если бы я мог продемонстрировать ей…

   — Я не позволю ей сделать этого, — сухо произнес Иэн, а затем рассмеялся. — Только это я могу пообещать вам, если мы удержим замок.

25.

   Лорд Ллевелин не стал ждать в Лланрусте своих вассалов. Элинор удалось вселить в него такое воодушевление, что людям было приказано присоединиться к нему в замке у самой границы Повиса. Он, конечно, не писал вызовы вассалам Иэна. Он не имел на это права. Он отправится туда с Элинор и прибавит свой авторитет к ее просьбе. Если вассалы откажутся пойти, даже Ллевелин почти ничего не сможет с этим поделать. В любом случае, все это не так уж существенно. Владения Иэна в Уэльсе невелики. От каждого вассала можно будет получить от силы двадцать человек. Не желая понапрасну терять время, он направился вместе со своим отрядом и воинами Элинор сразу же в замки Иэна.

   К их удивлению, выяснилось, что ничего не нужно было объяснять. Наоборот, им даже пришлось увеличить темп, чтобы догнать первую группу, которая уже отправилась. Когда они настигли их, то услышали историю об отправленных из замка среди ночи воинах. Элинор и Ллевелин удивленно переглянулись. Это был самый непонятный поступок из всех. Это не имело ни малейшего смысла, если предполагать, что Иэна вынуждали уступить замок сэру Питеру; это не имело никакого смысла, если Иэна держали заложником, чтобы захватить Элинор; это не имело смысла, если Иэн был мертв. В первых двух случаях воинов следовало держать в плену, в третьем — они также должны были умереть. Элинор повернула голову к брату по клану своего мужа.

   — Не может ли это быть какой-то валлийский обычай, который мои люди неправильно поняли?

   — Валлийцы могут отличаться от норманнов, леди Элинор, — сухо ответил Ллевелин, — но с головой у них все в порядке.

   — Тогда, лорд Ллевелин, я начинаю бояться, что стала невольной приманкой в ловушке, расставленной для вас. Что еще это может быть, как не средство заманить вас к Клиро-Хиллу?

   Наступило непродолжительное молчание, после чего Ллевелин улыбнулся.

   — Если это ловушка, ее мог расставить только один человек. Не волнуйтесь, дорогая сестра. Я охотно, очень охотно прыгну в эту ловушку.

   В интересах Элинор было, чтобы никто не знал, что той самой ночью из Клиффорда вышел с ее отрядами сам лорд Солсбери. Он вез с собой приказ, который ему удалось выцарапать у короля, дававший ему полномочия возглавить силы вассалов Роузлинда.

   То, что он знал место сбора, объяснялось достаточно просто. Когда леди Эла пережила первый шок, она вспомнила, что лучшей подругой Элинор была Изабель из Клэра и что в отсутствие мужа она управляла множеством его владений в Уэльсе и на его границах. Казалось вполне вероятным, что Изабель могла знать, куда собирается направиться Элинор или где собираются ее войска.

   Гонец леди Элы настиг Солсбери в тот момент, когда он покидал короля, и надежда, поданная ему идеей жены, в гораздо большей мере способствовала его аппетиту и сну, чем увещевания брата. На другой день он отправился к Изабель и к вечеру уже знал все, что хотел. Когда Джон спросил его, где он найдет вассалов Элинор, Солсбери ничего по существу не ответил. В нем не было подозрений, что король ведет нечестную игру, просто он хотел избежать всякого упоминания графини Пемброкской. Чем реже Джон вспоминает, чем занимается в Ирландии Пемброк, тем больше у Пемброка шансов успешно закончить дело.

   Изабель была довольно простодушной. Она знала, что ее мужу лорд Солсбери нравился и что Солсбери много раз заступался за Вильяма перед королем. Она знала также, что Солсбери — друг Иэна и что Иэн воспитывает его сына. Ей не приходило в голову, что Солсбери был к тому же, и даже в первую очередь, братом короля и мог вести двойную игру. Она видела в нем только страх и боль, когда он говорил о Джеффри.

   Так или иначе, когда он рассказал ей, чем занимается Элинор, она была так потрясена, что, вероятно, выдала бы даже сатане, где искать ее людей, лишь бы не допустить, чтобы их повела сама Элинор. Увидев, как она расстроилась, Солсбери потратил несколько часов на то, чтобы успокоить ее, уверяя, что он обязательно спасет Элинор от нее самой. И время было потрачено совсем не напрасно.

   После вечерней службы Солсбери выехал в Клиффорд, переваривая в мозгу всю полученную информацию. Он узнал от Изабель множество ценных сведений, помимо места встречи. И свидетельствовали они о том, что его не слишком радушно встретят в качестве избавителя от глупых прихотей истеричной женщины.

   — Я не знаю точно, что могут сделать эти люди, — сказала ему Изабель. — Старый сэр Андре и сэр Джон попытались бы убить вас напрямую, если бы заподозрили, что ваш приказ противоречит интересам Элинор. Я сомневаюсь, что сэр Джайлс, сэр Генри или сэр Уолтер способны зайти так далеко, но они вполне могут внезапно «заболеть» или просто исчезнуть, чтобы не подчиниться вашему приказу, если почувствуют, что не могут ему подчиниться.

   Это было ценное предупреждение. Солсбери, который полагал до сих пор, что ему придется принуждать этих людей послужить своей хозяйке, теперь пришлось напрячь все свои извилины на то, как убедить их, что и он хочет послужить ей. Это было не так просто. Изабель могла не связывать его с королем, но эти люди, особенно сэр Уолтер и сэр Генри, которые сражались на турнире, свяжут несомненно.

   Он решил пока не показывать предписание короля. Письмо Изабель и ее печать легко открыли ему Клиффорд. Оказавшись в замке, он мысленно возблагодарил Изабель за ценное предупреждение. Сэр Джайлс, вышедший поприветствовать его, был одет в халат и домашние шлепанцы.

   — Чем можем служить вам, лорд Солсбери? — спросил сэр Джайлс.

   Всклокоченные волосы и заспанные глаза служили демонстрацией того, что человеку прервали жизненно необходимый ему сон. Тяжелые веки, однако, не могли скрыть недоверчивой настороженности в его глазах.

   — Выслушать, что я хочу вам сказать, — ответил Солсбери.

   — Не хотите ли присесть? Подать вам вина? Перекусить?

   Солсбери сел, но на остальные вопросы отрицательно помотал головой.

   — Я приехал к вам как Вильям Лонгспи, а не как брат короля, — начал он. — И приехал я по двум причинам. Иэн де Випон спас мне жизнь во время штурма замка Монтобан во Франции. Я обязан ему жизнью. Кроме того, с ним мой сын. Где бы ни был Иэн, Джеффри тоже там.

   — Мне очень жаль, — искренне ответил сэр Джайлс. — Но я должен еще раз спросить, чего вы хотите от нас?

   — Я хочу пойти с вами. У меня большой военный опыт, я за свою жизнь взял множество замков. Я хочу вытащить своего сына оттуда — если он еще жив.

   — Это звучит разумно, но я не могу ничего вам ответить.

   — Почему же? — воскликнул Солсбери. — Разве опасность, угрожающая Джеффри, не является гарантией моей доброй воли? Если не вы здесь командуете, дайте мне поговорить с леди Элинор.

   — Я бы с удовольствием, но леди Элинор нет здесь. Именно поэтому я ничего не могу ответить вам. Мы ждем ее. Я не знаю, каковы ее намерения. Взломать замок не так уж трудно, лорд Солсбери, но когда скорлупа трескается, иногда давится и ядро. Я не слишком рвусь на штурм, когда мои господин — и ваш сын тоже — находятся внутри в качестве заложников.

   Солсбери вытер лицо и успокоил участившееся дыхание.

   — Но что же мы можем сделать?

   — Я не знаю, но уверен, что у леди Элинор какой-то план будет.

   Это замечание на несколько минут лишило Солсбери дара речи. Потом он сказал:

   — Вы хотите сказать, что будете сидеть здесь и ждать, пока женщина решит, атаковать замок или нет, в то время как ваш господин томится в плену?

   — Я ничего не имею против лорда Иэна, — спокойно ответил сэр Джайлс. — Пока леди Элинор довольна, и я доволен. Но она моя госпожа. Я давал клятву ей — а после нее леди Джоанне. Я не скажу, что не предпочел бы мастера Адама, но Роузлинд и другие владения принадлежат леди Элинор — и она вправе распоряжаться ими по своей воле, и ее волей было передать их по женской линии. Леди Элинор как нельзя лучше обращалась с нами все те шестнадцать лет, что владеет землями, и я был бы последним идиотом, если бы решился ослушаться ее. Она приказала мне ждать — я жду.

   — Но где же Она?

   — Я уже сказал вам — не знаю. Возможно, что-то задержало ее в Роузлинде.

   — Нет. Гонец, прибывший от нее к моей жене, сказал, что она покинула замок почти в тот же момент, что и он. Ее нет в Роузлинде.

   Искра беспокойства сверкнула в глазах Джайлса.

   — Это неприятная новость. — Затем лицо его омрачилось подозрением. — Как вы узнали, где искать нас?

   — Я же сказал вам. Леди Элинор написала моей жене. Я узнал, что вы в Клиффорде, от леди Пемброк. Сэр Джайлс, это очень хорошо, конечно, что вы повинуетесь своей госпоже, но что, если она сама оказалась в плену? Что, если с ней что-то случилось или она заболела?

   — Она никогда не болеет — во всяком случае, никакая болезнь не помешала бы ей приехать сюда, я уверен, — произнес сэр Джайлс, но голос его был рассеянный. Ясно было, что он думал о чем-то другом, и мысли не доставляли ему удовольствия.

   — Послушайте, ведь этот Клиро-Хилл недалеко отсюда, не так ли? — спросил Солсбери.

   — Где-то от пяти до восьми миль, но путь очень тяжелый.

   — Давайте отправимся завтра, — предложил Солсбери. — Не штурмовать замок, — добавил он поспешно, увидев, как нахмурилось лицо Джайлса. — Мы сможем оставить людей в укрытии, но по крайней мере проведем разведку и, быть может, узнаем какие-то новости об Иэне и мальчиках.

   — Не завтра, — нерешительно ответил сэр Джайлс. — Мы сами приехали только сегодня — точнее, уже вчера — и то приехали так рано только потому, что двигались всю ночь. — Он помолчал немного и добавил: — По правде говоря, я сам удивился, что госпожа не оказалась здесь раньше нас. Гонец сказал: «Со всей поспешностью». Но если у нее какое-то дело, о котором мы не знаем… Подождем еще день. Может быть, я сам съезжу на разведку к замку, но…

   Утром Солсбери удалось наконец расшевелить людей Элинор, внушив им страх и растерянность. Они все признали наконец, что действительно не похоже на их госпожу созвать людей и не дождаться их, чтобы отдать распоряжения, или хотя бы не прислать гонца и объяснить свою задержку. За час до обеда была отдана команда готовиться к отправлению.

   Точно на запад от Клиффорда, чуть южнее Пенскастла, валлийские силы наконец получили долгожданную передышку и возможность наскоро перекусить, пока разведчики Лле-велина выясняли, достаточно ли безопасна дорога, ведущая в Клиро мимо Пенскастла.

   По ней двигаться было бы гораздо быстрее, чем лесами, но вассалы Иэна и Ллевелина были неспокойны и настороженны. Им казалось невозможным пересечь Повис почти по диагонали и при этом не подвергнуться нападению. Разумеется, они осторожно обходили все крепости стороной, но безопасность им обеспечивала вовсе не секретность их передвижения. Высылаемые вперед разведчики докладывали, что почти все замки будто вымерли, запертые и укрепленные против возможного нападения, пока защитников в них не было.

   Единственным ответом на эту головоломку могла быть лишь проведенная Гвенвинвином полная мобилизация. Если так, то их поджидала целая армия. Вопрос был — где? Один говорил, что наилучшим местом является Пенскастл. Они позволят им пройти мимо и ударят с тыла. Другой выдвигал гипотезу, что противник разделился на две части. Их действительно атакуют с тыла, но целью этого будет направить их в руки главных сил, расположенных в засаде, которые расчленят их на части, пока они будут в растерянности решать, то ли мчаться вперед, то ли разворачиваться и принимать бой.

   Элинор молча слушала эти споры, и лицо ее все больше и больше кривилось от досады. В своей болтовне о тактике эти идиоты-мужчины совершенно забыли, с чего началось все это дело.

   — Милорды, — вмешалась она наконец, — я плохо знаю Уэльс и совершенно не разбираюсь в войне, но то, что вы говорите, приводит меня в недоумение. Если его шпионы не докладывали о наших передвижениях — а по вашим словам, вы не считаете это возможным, — почему лорд Гвен-винвин должен думать, что мы придем именно этим путем? Как он мог знать наш маршрут, который мы и сами не знали, за много дней вперед, необходимых для того, чтобы собрать армию в Пенскастле? Зачем ему было вообще выставлять шпионов? Если я приманка для ловушки, есть только одно место, куда мы должны прийти.

   — Вы думаете, мы найдем его, открыто разбившим лагерь вокруг Клиро? — несколько саркастически спросил Ллевелин.

   — Может, и не открыто, я не знаю, но найдем мы его именно в Клиро. Было бы глупо с его стороны дробить свои силы, когда он не знает, сколько нас идет с вами, и было бы вдвойне глупо пытаться гадать, по какой дороге мы пойдем.

   Мы найдем его в Клиро, может быть, укрывшегося в лесах, но больше всего я боюсь, что мы найдем его в самом замке. Где еще сэр Питер может искать защиты от меня и где еще можно найти лучшую западню для вас?

   Об этом-то они и не подумали, и лорд Ллевелин стиснул зубы, представив себе Оуэна заложником в руках его заклятого врага. Идея Элинор убедила поначалу не всех, но получила сильное подкрепление, когда вернувшиеся разведчики сообщили, что в Пенскастле так же тихо, как и в остальных замках, и, что еще важнее, ни на дороге, ни в окрестных лесах нет ни малейших признаков передвижения людей или лошадей. Они видели конский навоз на дороге, но, по их оценкам, он был двухдневной давности.

   — Позвольте мне быть живцом, — предложила тогда Элинор. — Я со своими людьми отправлюсь вперед по дороге. За мной последуют разведчики. Если нас атакуют, вы придете на помощь.

   Это вызвало общий вопль протеста. Сэр Ги прикрыл ладонью рот, словно задумавшись над проблемами, которые ниспослала ему судьба, но на самом деле это было лишь средством скрыть смех. Его хозяйка решила ускорить дело. Она решила, что из Пенскастла ждать опасности не стоит. Никакие сомнения в своих способностях судить о таких вещах не тревожили ее.

   Приняв решение, она обозвала мужчин «трусами» — не открытым текстом, который вызвал бы лишь раздражение и упрямство, но косвенно. На ее тонкое обвинение мог последовать только один ответ. Окончив привал, они двинулись в путь и в полумиле к западу от Пенскастла, где их уже нельзя было увидеть из замка, выехали на ровную дорогу, ведущую в Клиро.

   Англичане и валлийцы приближались к Клиро-Хиллу с противоположных сторон и с интервалом всего в несколько минут, соблюдая все меры предосторожности. Но задолго до того, как замок открылся перед их глазами, и те и другие уже поняли, что их предосторожности оказались напрасными. До них донесся грохот, крики, лязг металла по металлу. Ясно было, что никто в Клиро-Хилле не обратит особого внимания на вновь прибывших, если они не предпримут усилий оказаться замеченными. Они — кто бы они ни были — были слишком заняты.

   — Кто? Кто? — спрашивал Ллевелин, ни к кому конкретно не обращаясь, лишь высказывая вслух свой шок и недоумение.

   От края леса через вспаханное поле у подножия холма Клиро они могли видеть, что мощный штурм замка был в полном разгаре. Крошечные фигурки карабкались по лестницам, которые пытались отталкивать люди на стенах. Внизу одной из лестниц они увидели игрушечных людей, протягивающих вверх руки, кричащих, падающих, отползающих. Они не могли видеть причины, вызвавшей такое смятение, но вполне могли догадываться. На атакующих со стены сбросили кипящее масло или раскаленный песок.

   Наблюдатели были в полной растерянности. Было ясно, что это уже не первая попытка штурма. Дымящиеся останки тарана доказывали, что по крайней мере одна попытка окончилась неудачей. Расположение бойниц, откуда лилось масло, надо было засечь и лестницы переместить или, если это было слишком опасно, поставить новые в других местах. Но это, похоже, не волновало атакующих — если только не свидетельствовало о глупости их командира. Если верно второе, то лорд Гвенвинвин не мог быть этим командиром. Он мог быть неосторожным или с пренебрежением относиться к жизни своих людей, но только не глупым.

   На «кто?» Ллевелина невозможно было получить ответ с того места, где они стояли, однако и подойти ближе они не могли, не зная, должны ли они атаковать или просто присоединиться к силам, штурмующим замок. Элинор не знала, что и подумать. Никаких знамен не было — в такого рода битвах стягами не размахивают. Расстояние было слишком велико, чтобы различить девизы на щитах. Один из ее кастелянов, она должна была признать, был именно таким храбрым, таким упрямым и таким тупым, чтобы заставить своих людей вновь подниматься по лестницам, с которых их уже согнали кипящим маслом.

   — Но, — добавила она в отчаянии, — я не верю, чтобы сэр Джайлс позволил сэру Генри совершить подобную глупость, и, кроме того, взгляните, лорд Ллевелин, некоторые лестницы все-таки были сняты или брошены. Видите, где трупы лежат.

   — Мы должны решить, и решить поскорее, — было все, что ответил Ллевелин. — Оборона вот-вот рухнет.

26.

   Первый шок и дискуссия, которые последовали за ним, не задержали лорда Ллевелина надолго, но, к несчастью, этого хватило, чтобы несколько слуг из лагеря Гвенвинвина заметили их.

   Весть распространилась очень быстро. Несколько человек бросились к замку, чтобы сообщить об этом своему хозяину, если смогут найти его. Большая же часть оставшихся в лагере людей разбежалась в поисках убежища. Таким образом, когда здравый смысл возобладал в Ллевелине и он наконец догадался послать нескольких человек захватить в плен какого-нибудь слугу, от которого они быстро узнают, чьи силы атакуют лагерь, это оказалось уже не так легко осуществить. Пришлось рыскать по лесу, чтобы поймать птичку, которая спела бы им песенку.

   Даже когда они услышали эту песню, охотно спетую, это мало что прояснило. Хотя они теперь знали наверняка, что лорд Гвенвинвин собрал армию и штурмовал замок, они никак не могли понять, почему, и слуга, конечно, тоже не мог объяснить им этого.

   Казалось совершенно неправдоподобным, чтобы Гвенвинвин по собственной инициативе вмешался в дело Иэна и его управляющего. Если бы его просто возмутил поднятый кастеляном мятеж, он мог сообщить об этом либо Элинор, либо Ллевелину — тем самым получив некоторую выгоду от их признательности. Но вряд ли он стал бы атаковать. Если же он поощрял сэра Питера, ему нужно было всего лишь отвернуться. Внезапно, прежде чем они успели обсудить эту проблему, стало ясно, что вот-вот должно произойти что-то важное. Зазвучали горны, и от групп воинов, стоявших у основания лестниц, отделились люди, бросившиеся бежать к другим группам.

   Лицо лорда Ллевелина застыло. Сын — это все-таки сын, и он любил его. Если бы он знал, как помочь Оуэну, он бы сделал все. Но узнать об этом не было никакой возможности. Бездействие с такой же вероятностью могло оказаться гибельным для Оуэна, как и действие, и, кроме того, это был шанс, которого он ждал столько лет. Гвенвинвин штурмовал замок, в котором находился его брат по клану. Жена этого самого брата позвала на помощь. У него была достаточная причина, чтобы снять с себя какую бы то ни было вину за нападение на Гвенвинвина.

   — Леди Элинор, вы и ваши люди ждите здесь. Что бы ни было причиной штурма замка Клиро, одно я знаю наверняка: Иэн будет в большей безопасности в моих руках, чем в чьих-либо других. Мы идем вперед. Мы возьмем ваше знамя и будем выкрикивать имя Иэна и его боевой клич. Если они — его друзья, то не нападут на нас. Если они — его враги, мы нападем на них.

   — Идите, — мгновенно согласилась Элинор, — но возьмите и моих людей — вам пригодится каждый меч.

   — Не говорите глупостей. Как я могу оставить вас без защиты? В любом случае, хоть их и больше, чем нас, они уже устали.

   Он увидел, что она собирается спорить, и по упрямо выдвинутой челюсти понял, что эта женщина прикажет своим людям следовать за ним, если ему не удастся каким-то образом переубедить ее.

   — Я вижу, вы решительно настроены, — сказал Ллевелин. — Что ж, ладно, давайте договоримся: пока придерживайте своих людей сзади. Если вы увидите, что нас побеждают, возьмите с собой четырех или пятерых самых лучших воинов и летите в Клиффорд, где, как вы сказали, расположились ваши люди, а остальных направьте нам на помощь. Скоро стемнеет. С их помощью мы сможем продержаться до наступления ночи. Бог даст, ваши люди из Клиффорда будут здесь до рассвета.

   — Хорошо, — согласилась Элинор, — тогда идите. С Богом!

   Говоря это, Элинор была намерена сдержать свое слово, поскольку план лорда Ллевелина казался ей разумным. Она не удосужилась заглушить протесты некоторых из ее людей, которым казалось, что они играют слишком пассивную роль в спасении своего господина. Пусть ворчат, сколько хотят, но им придется подчиниться. Долго сомневаться, едет ли Ллевелин навстречу друзьям или врагам, не пришлось. Едва его люди показались из-за деревьев со знаменем Иэна, воины, атаковавшие замок, начали поворачиваться в их сторону.

   Что лорд Гвенвинвин предпринял бы, если бы у него был свободный выбор, никто уже не узнает. Лорд Ллевелин не собирался позволять своему сопернику решать, сражаться ему или отступать. Он не дал бы Гвенвинвину, своему сопернику в борьбе за власть в Уэльсе, ускользнуть между пальцев. Такой великолепный шанс безнаказанно уничтожить Гвенвинвина мог больше и не представиться. Даже если перемирие будет заключено, у Ллевелина может внезапно заложить уши, и он не услышит этой радостной вести. Как бы то ни было, совесть его заглушать не требовалось. Лучники, которые обстреливали людей на стенах, пытавшихся сбросить штурмовые лестницы, повернули свои луки на наступающего противника.

   Вскоре битва закипела всерьез, но, прежде чем кто-либо мог предположить, чем все это закончится, в дело вступила новая совершенно неожиданная сила. Ворота замка открылись, и оттуда выехали те самые люди, которые только что обороняли стены. В мозгу Элинор сверкнула мысль, что вся эта битва была лишь игрой, чтобы прикрыть смерть Иэна. Ей казалось, что человек, столь низко павший, потерявший честь и совесть, как сэр Питер, не будет особенно тревожиться тем, сколько людей погибнет, прикрывая его грех. Словно поддерживая эту ее убежденность, ворота остались открытыми после того, как люди покинули замок.

   Элинор не пришло в голову, что закрыть ворота было бы бесполезно и опасно, когда враги, которые могли открыть их вновь, были уже на незащищаемых стенах. Не стала она ждать, чтобы убедиться, к какой из сторон присоединятся те, кто покинул замок.

   — Это мой замок! — в ярости закричала она. — Ворота открыты! Мы должны защитить его!

   Сэр Ги в отчаянии схватился за поводья ее лошади. Если она убьет его, это будет всего лишь другая форма смерти. Но позволить женщине выезжать на поле битвы противоречило всему, во что он когда-либо верил и чему был научен. Однако он опоздал. Сильная кобыла рванулась вперед, подгоняемая кнутом и пятками.

   Воины даже не взглянули на сэра Ги, они устремились вслед за госпожой, очень довольные ее поступком. Сэр Ги яростно пришпорил своего жеребца и бросился вдогонку. Было уже слишком поздно поворачивать назад, а останавливаться на поле означало просто привлечь внимание врагов, как труп привлекает ворон. У него оставалась только надежда, что он сумеет защитить свою госпожу.

   В поле плотная группа людей, скачущая на всей скорости, была, в общем-то, в небольшой, опасности, если не считать случайного попадания стрелы. Силы Ллевелина и Гвенвинвина были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание еще на кого-нибудь, кто не наносил им удары. Возможно, если бы Гвенвинвин знал, что среди этих всадников находится сама леди Элинор, он предпринял бы какие-то усилия, чтобы схватить ее, но Элинор была одета для езды по диким валлийским лесам, и домотканое платье и темный, ничем не украшенный платок мало указывали на благородную даму. Да и сама мысль о женщине на поле боя была настолько чужда понятию всех мужчин, что даже если бы кто-то и обратил внимание на ее тонкие черты лица, он, безусловно, убедил бы себя, что видел лицо мальчика.

   Главная опасность ждала ее в замке, и Элинор прекрасно понимала это. Приблизившись к воротам, она замедлила шаг, пропуская вперед сэра Ги и еще нескольких воинов. Во дворе, конечно, были враги, но уже совершенно изможденные боем. Некоторые были ранены, да и остальные едва держались на ногах. Ее свежий отряд быстро расправился с ними, и Элинор приказала своим людям спешиться и очистить стены.

   Голос ее звучал звонко и чисто, перекрывая глухие звуки битвы, кипевшей за стенами. Голос ее донесся также и в открытые окна замка, где сгрудились испуганные слуги, наблюдая за тем, как внизу разворачивался бой. Всем очень полегчало от этого властного голоса. Они слышали его последний раз всего лишь несколько месяцев назад, когда леди Элинор приезжала с визитом к сэру Питеру.

   Сейчас для них этот голос означал спасение. Госпожа привела армию, чтобы спасти их, но даже слуги понимали, что двор — это небезопасное и неподобающее место для нее. Несколько мужчин покрепче, державших в руках оружие, которое они взяли у убитых или раненых, поторопились отпереть дверь, выбежали наружу и принялись умолять госпожу войти в замок, где она будет в безопасности.

   Элинор была импульсивной, но не безрассудной. Она достигла своей цели, и ее присутствие теперь могло скорее добавить опасности, нежели помочь ее людям. Сэр Ги сам справится с таким простым делом, как согнать со стен и взять в плен врагов и оборонять стены от дальнейших атак. Она задержалась на мгновение, чтобы убедиться, что сэр Ги и остальные воины знают, куда она идет, и последовала за слугами внутрь. И там у нее нашлось более чем достаточно дел. Своим твердым голосом она очень быстро восстановила порядок. Раненые были отделены от мертвых; поставили греть воду; были собраны мази, бальзамы и шелк для зашивания ран.

   Единственное, чего боялась Элинор, это спросить об Иэне. Но добрая весть пришла достаточно скоро. Когда она перевязывала раны одному из воинов, он прошептал благодарность Богу за нее и за ее доброго супруга.

   — Моего супруга? — спросила она; голос ее был едва ли громче, чем изможденный шепот раненого.

   — Без него нас бы разгромили при первом же штурме. Он показал нам… — Тут глаза бедняги закатились, и он потерял сознание. Элинор села на корточки, пытаясь успокоить дыхание.

   — Где лорд Иэн? — спросила она мужчину, лежащего справа.

   — Уехал с сэром Питером и со всеми, кто мог держаться в седле, — последовал ответ.

   С сэром Питером? Элинор наклонилась к следующему раненому, и в голове у нее закружилось. Если Иэн уехал с сэром Питером, значит, все ее выводы оказались ложными. Руки ее напряглись, и раненый, которому она помогала, застонал. Элинор шепотом извинилась, пообещав быть осторожнее. Мужчина в ответ извинился сам. В любом случае, уверил он ее, она гораздо лучше, чем этот криволапый лекарь.

   — А где он, этот ваш лекарь? — резко спросила Элинор. Она уже интересовалась, почему местный лекарь не ухаживает за ранеными, и ей сказали, что его нет в замке. Тогда она не стала вдаваться в подробности, но теперь в ней пробудилось любопытство.

   — Я не знаю. Он уехал больше недели назад — почти две недели. Сначала мы подумали, что он уехал собирать травы, чтобы лечить лорда Иэна, но…

   — Лорд Иэн был болен? — Этот вопрос прозвучал еще резче.

   — Мне лично никто этого не говорил, но он не выходил из своей комнаты почти две недели, как и его оруженосцы. Но теперь с ним все в порядке, госпожа, — уверил ее раненый. — Никакой больной не смог бы сражаться так, как сражался лорд Иэн.

   Минутный страх, порожденный этим известием, вскоре исчез. Элинор не убедило утверждение воина, что больной человек не мог так сражаться. Ей уже приходилось видеть, как воля Иэна способна побеждать его тело. Но каким бы больным он ни был, не было причины отсылать гонца прочь и утверждать, что Иэн не появлялся в замке Клиро. Кто из них, она или Иэн, первым высказал догадку, что сэр Питер склонен к мятежу?

   Элинор в задумчивости перешла к следующему раненому и опустила взгляд на него. Она помнила, что именно Иэн упомянул желание Ллевелина вступить в бой со своим соперником. Не прощупывал ли он ее, чтобы оценить ее склонность стать участницей подобного сговора? Когда она столь категорично отказалась, не решил ли он обойти ее? Не было ли все это каким-то безумным сговором со стороны лорда Ллевелина, Иэна и сэра Питера, чтобы втянуть лорда Гвен-винвина в войну?

   — Простите, леди, — дрожащим голосом произнес раненый воин, на которого она уставилась. — Госпожа, что я такого сделал? Не смотрите на меня так гневно.

   Элинор поспешно выдавила из себя улыбку.

   — Я гневаюсь не на тебя, добрый человек, а на тех, кто так безобразно с тобой обошелся, кто втянул вас всех в это.

   Эта фраза была довольно странной, но мужчине, который корчился от боли и с которым разговаривали не на его родном языке, было не до таких нюансов; Для него было достаточно, что леди Элинор простила ему какое-то прегрешение. Стараясь сохранять приветливое выражение лица, Элинор осмотрела остальных раненых. Если ее люди были искалечены ради удовлетворения каких-то политических амбиций лорда Ллевелина, она так отделает своего мужа, что он пожалеет, что когда-то встретился ей на пути.

   За стенами замка битва стремительно приближалась к завершению. Был некоторый период, когда исход битвы можно было подвергать сомнению, но эти сомнения развеялись, когда на поле боя появились Солсбери и английские отряды Элинор. Когда они с задней стороны подъехали к замку и увидели штурм, то стали жертвой тех же самых мучительных вопросов, что и отряд Ллевелина. К решению они пришли гораздо позже, поскольку Солсбери не мог навязать свою волю людям Элинор. Сэр Генри хотел броситься вперед и присоединиться к штурмующим, уверенный, что слишком много думают, когда речь идет о спасении мужа Элинор. Сэр Джайлс хотел дождаться окончания боя. Наконец Солсбери удалось убедить их объехать лесом замок, чтобы получить возможность узнать, кто с кем сражается и с какой целью.

   К тому времени, когда они совершили свой маневр, сомневаться уже не приходилось. Люди Ллевелина, размахивающие знаменем Иэна, выкрикивающие его имя и боевой девиз, явно были союзниками. Были обнажены мечи, выставлены копья, и Солсбери с людьми Элинор бросился в пекло боя. С этого момента исход битвы был предрешен. Те из людей Гвенвинвина, кто мог, попытались бежать, но армия противника теперь была столь велика, что это удалось немногим. В конце концов был схвачен сам лорд Гвенвин-вин, и с этим погашен последний очаг сопротивления.

   Затем началась необходимая после боя рутина: пленных согнали в кучу и разоружили, собрали раненых, мертвых похоронили по всем правилам, чтобы они не стали жертвой стервятников, которые уже изготовились в ожидании темноты. В больших битвах убитых обычно бросали, поскольку живых, как правило, остается не слишком много, и они всегда заняты теми, у кого еще есть надежда. Однако в короткой схватке мертвых бывало не так много, и всегда давался приказ собрать и захоронить как своих, так и врагов.

   Затем обоим отцам захотелось увидеть своих сыновей. Удовлетворить эту потребность было достаточно легко, поскольку Оуэн и Джеффри держались рядом с Иэном. Джеффри заставил немного поволноваться, потеряв сознание в объятиях Солсбери, но вскоре ожил, и когда его раздели и осмотрели вопреки его протестам, то убедились, что никаких серьезных повреждений у него не было.

   Иэн несколько смущенно рассказал об ударе по голове. Внимательный осмотр лекаря, при котором Джеффри морщился и ругался, позволил определить, что на черепе нет никаких признаков опасного ранения. Однако сомнение, которое оставалось в глазах Иэна и Солсбери, — лекари не всегда говорили правду большим господам — заставило Ллевелина вспомнить о леди Элинор, которая наверняка больше разбиралась, чем любой лекарь, и была гораздо надежнее. Он обругал себя вслух за то, что забыл о ней.

   — Элинор! — воскликнул Иэн, уже оставив вопрос о Джеффри. — Что вы имеете в виду, сказав, что забыли об Элинор?

   — А как, вы думаете, я оказался здесь? — спросил в ответ Ллевелин, поспешно выходя из палатки Гвенвинвина, которую победители приспособили для своих нужд. — Ваша супруга приехала призвать меня к вам на помощь.

   — И вы привели ее на поле боя? — ахнул Иэн. Ллевелин помолчал, раздраженно посмотрев на своего брата по клану.

   — Если бы вам удалось остановить ее — иначе, как заперев в темнице, — значит, вы лучший мужчина, чем я. Она сказала, что останется там, в лесу, если все будет нормально…

   Объяснять дальше было бессмысленно. Иэн уже кричал, чтобы ему подали лошадь. Беспокойство вселило в его тело, которое уже едва не распадалось от усталости, новые силы.

   Ллевелин пожал плечами и вернулся в палатку. Ему нужно еще перевязать свои собственные небольшие царапины, а потом — он довольно улыбнулся — перекинуться парой слов с плененным Гвенвинвином. Он был уже глубоко погружен в эту приятную для него беседу, когда в палатку ворвался какой-то разъяренный сумасшедший, схватил Гвенвинвина за горло и начал душить, одновременно колотя его головой о все твердое, до чего мог дотянуться.

   Ллевелин бросился на Иэна, отрывая его от полузадушенной жертвы, и позвал на помощь. В палатку ворвалась полудюжина мужчин, которым общими усилиями удалось оттащить Иэна и удерживать его.

   — Где моя жена? — заревел он, когда наконец понял, что не сможет освободиться.

   Выражение лица Гвенвинвина убедило Ллевелина, что он ничего не знает о местонахождении Элинор.

   — Иэн! — крикнул Ллевелин, вставая между Иэном и Гвенвинвином, и обнял его лицо руками, вынуждая его посмотреть ему в глаза. — Иэн, она же женщина. Наверняка ее напугал бой, и она умчалась в Клиффорд. Успокойтесь. Успокойтесь. Я отправлю людей за нею. Она скоро…

   — Я не верю в это. Элинор в испуге убежала? Она бы скорее вступила в бой, чем убежала.

   — Зачем мне ваша жена? — сказал Гвенвинвин. — Я не охочусь за женщинами. Король хотел, чтобы вы погибли, и я был очень рад оказать ему услугу. Вас очень не любят, де Випон. Король заплатил за вас очень высокую цену — четыреста наемников на неопределенный срок.

   Когда он произносил эти слова, в палатку вошел Солсбери. Он остановился у входа, вдвойне ошеломленный и тем, что услышал, и тем, что увидел. Создавалось впечатление, что он завел людей Элинор в западню — Джон снова обманул его.

   — Я сомневаюсь, что вам доведется воспользоваться их услугами, — ответил Иэн и затем раздраженно бросил Лле-велину: — Прикажите своим людям отпустить меня, Ллевелин. Я больше не трону его.

   Ллевелин в ответ кивнул, и валлийцы освободили Иэна. Следующим жестом он приказал им покинуть палатку, и Солсбери отступил в сторону, чтобы дать им выйти. Он уже хотел что-то сказать, но Иэн злобно продолжал:

   — Моя ссора с королем — это мое дело. Я хочу только, чтобы вы поклялись честью, что в лесах нет ваших людей, которым приказано перехватить мою жену.

   — Я готов охотно в этом поклясться и моей честью, и чем вам угодно, — ответил Гвенвинвин и хрипло рассмеялся. — Даже как-то нелепо с вашей стороны требовать от меня подобных уверений. Если бы я знал, что ваша жена спешит на помощь вам с большим отрядом, неужели я бы так плохо подготовился встретить Ллевелина, когда он набросился на меня?

   — Иэн, — вмешался в разговор Солсбери. Слова Гвенвинвина окончательно убедили его, и было уже не так важно, в состоянии ли Иэн понять правду, когда услышит ее, — замок закрыт.

   — Что? Где сэр Питер?

   — Он тут ни при чем. Он спокойно сидит возле палатки с пленными, словно не может решить, должен ли присоединиться к ним. И я не пытался войти — я только заметил, что ворота снова заперты и на стенах стоят люди. Не думаете ли вы, что нам…

   Его голос прервался, когда с приглушенным проклятием Иэн метнулся мимо него и снова крикнул, чтобы ему подали лошадь. Солсбери хотел выйти вслед за ним, но Ллевелин поймал его за руку.

   — Пусть идет. Бога ради. Я думаю, он только что понял, где искать его драгоценную супругу.

   — Но если там кто-то другой…

   Солсбери не закончил фразу. Никого другого просто не могло быть, кроме разве что наиболее предприимчивых слуг замка или немногочисленных оставшихся там воинов Гвенвинвина. Ни одна из этих групп не могла угрожать жизни Иэна. Люди Гвенвинвина охотно обменяют замок на собственное освобождение — у них нет другой надежды, — а слуги только обрадуются появлению Иэна. Он посмотрел на Ллевелина.

   — Неужели женщина могла… Ллевелин пожал плечами.

   — Мои слова насчет того, что она якобы испугалась и убежала, были призваны лишь помешать Иэну убить Гвенвинвина на месте. Просто это было первое, что пришло мне в голову. А вам я скажу без малейших колебаний, что она могла.

   Предоставив разрешить все вопросы с Элинор тому, кто был ближе ей по сердцу, Солсбери затем произнес:

   — Лорд Ллевелин, вы позволите мне задать несколько вопросов насчет тех четырехсот наемников?

   — Пожалуйста!

   — Вы узнаете все, что знаю я, за две минуты, если заглянете в мою палатку. Вы найдете там письмо короля, которое привело меня сюда. — Гвенвинвин волчьим оскалом улыбнулся Солсбери и Ллевелину. — Вы выиграли эту битву, милорды, но, возможно, проиграли войну. Королю не понравится то, что здесь произошло.

   Прежде чем Солсбери и Ллевелин приступили к чтению письма, Иэн уже был у ворот замка. Ему не потребовалось просить, чтобы его впустили. Люди Элинор, дежурившие на стенах, сразу узнали его лошадь и щит, и ворота перед ним распахнулись. Почти не замедляя скорости, он въехал внутрь, пересек двор, соскочил с седла и вошел в замок. В дверях большого зала он остановился, дыша почти столь же тяжело, как дышал во время боя на стенах.

   — Сумасшедшая! — взревел он. — Бешеная сука! Как ты посмела выехать на поле боя! Что ты здесь делаешь?!

   Элинор вскочила на ноги со стула, на котором пригрелась возле огня.

   — Предатель! Трусливый пес! Мошенник! — заорала она в ответ. — Я-то думала, что еду спасать тебя. А оказалось, что едва успела спасти свою землю!

   Иэн онемел от изумления, ошеломленный, правда, не столько тем, что сказала Элинор, — смысл ее слов просто не успел еще пробиться в его рассудок, охваченный бурлящей смесью измождения, ярости и облегчения, — сколько тем фактом, что она вообще повысила на него голос. Это был первый случай за последние семь месяцев, чтобы она ответила ему чем-то, кроме молчания, медоточивых рассуждений или просто извинений. Он двинулся к ней через зал, еще не зная, хочет он обнять ее, чтобы расцеловать или чтобы задушить, но уверенный, что место этой сварливой мегеры было только в его объятиях.

   — Что ты здесь делаешь? — в ярости продолжала Элинор, пока он приближался. — Да после такого позора, я думала, ты постараешься исчезнуть с моих глаз.

   — Какого черта ты там болтаешь? — спросил Иэн, протягивая к ней руки.

   — Ты постоянно, хоть и косвенно, называешь меня лгуньей. А ты, конечно, невинный ягненок в этом смысле?! — вспыхнула Элинор, отстраняясь. — Это, конечно, не ты вступил в сговор со своим любимым братцем по клану и моим предателем-кастеляном, чтобы использовать меня в качестве наживки, дабы втянуть лорда Гвенвинвина в войну?!

   Иэн поймал ее руками и привлек к себе. Ярость облегчения — чувство, очень похожее на то, какое испытывает мать, счастливо обнимающая свое чадо одной рукой, в то время как другая немилосердно лупит его за то, что он попал в какую-то опасную переделку, — покинула его. Он слишком устал, чтобы что-то еще могло разбудить его гнев, и был слишком счастлив, что Элинор, казалось, стала сама собой — нормальной и безрассудной, чтобы сердиться на ее слова. Невзирая на ее сопротивление, он крепко прижал ее к себе.

   — Не говори глупостей. Последнее, чего я хочу — это войны в Уэльсе таких масштабов, чтобы привлечь внимание короля. Ты думаешь, мне хотелось бы, чтобы меня призвали сразу оба моих сеньора биться на стороне каждого из них? Клянусь честью, я не участвовал ни в одном общем с Ллевелином деле, никаком, с тех пор как уехал во Францию в прошлом году. А что касается сэра Питера, я не хотел бы сейчас пересказывать его историю. Ты слишком взвинчена и способна рубить сплеча.

   Это было не слишком приятное объятие. ДосПехи Иэна были все в грязи, и он ужасно провонял. Звенья его кольчуги причиняли Элинор боль на руках и спине. Тем не менее она стояла совершенно неподвижно. Иэн мог отказаться говорить, мог действовать, ничего не говоря, но лгать он не станет, и то, что он сказал, было правдой. Она посмотрела ему в глаза.

   — Почему же ты отослал прочь моего гонца и не сообщил, где ты?

   — Я не отсылал его. Это сэр Питер. В то время я был пленником. Нет! Черт! — Он прижал ее сильнее, почувствовав, что в ней опять просыпается гнев. — Я сказал, что не буду ничего объяснять по этому делу, пока ты в таком настроении. И по правде говоря, Элинор, у меня есть более настоятельные потребности, нежели месть сэру Питеру. Я немного ранен и не могу даже сказать, как устал.

   — Назови меня глупой злобной ведьмой — ты поднимешься в спальню наверху или я прикажу принести кровать для тебя сюда?

   — Сюда, — не раздумывая ответил Иэн, сам удивившийся тому неприятному ощущению, когда была упомянута комната, в которой его держали взаперти. Затем он улыбнулся и покачал головой в ответ на мелькнувшее в глазах Элинор беспокойство. — Не потому, что я слишком слаб, чтобы подняться по лестнице. Именно там я сидел под замком.

   — В главной спальне? — удивленно спросила Элинор. Она никак не ответила на утвердительный кивок, а лишь усадила его на стул, на котором перед тем сидела, и ненадолго покинула его, чтобы распорядиться насчет ванны и кровати. Она вернулась к мучившему ее вопросу только после того, как Иэн помылся, раны его были перевязаны, и он растянулся в постели.

   — Каким нужно быть дураком, чтобы додуматься запереть тебя там? — пробормотала она больше себе, чем Иэну, который уже засыпал.

   — Потом, — устало произнес он, но лоб его уже нахмурился. — Это единственная фальшивая нота в его истории. Навесить в передней тюремную дверь — это дело не одного часа, и это не могло быть сделано в тот день, когда я приехал. Дверь должна быть изготовлена по размеру проема, да и сам проем нужно переделывать — это долгая песня. Следовательно, он это спланировал заранее.

   — О нет, — ответила Элинор, — насчет двери ты можешь сэра Питера не винить. Она висит там со времен моего деда. У одного из кастелянов бывали припадки безумия, когда он пытался убить всякого, кто оказывался под рукой.

   — И твой дед тем не менее оставил его управлять замком? — рассмеялся Иэн, и сон ненадолго покинул его.

   — Кастелян тогда был уже очень стар. Замком управляли его сыновья и справлялись хорошо и с замком, и с землями, и со своим отцом. Что мог сделать дед? Ты же не станешь выбрасывать на улицу старого слугу только за то, что от старости он стал бесполезным.

   — Ты права. — Иэн вздохнул, и глаза его опять начали закрываться. Но он тут же распахнул их во всю ширь. — Сэр Питер случаем не тех же кровей? — поинтересовался он. — Это могло бы кое-что разъяснить. По правде говоря, мне его действия все больше кажутся скорее безумием, чем злонамеренностью.

   — Нет. Это не объяснение. Младший сын того кастеляна тоже сошел с ума и покончил с собой. Старший погиб в бою. Детей у них не было — к счастью, я думаю, — и мой дед назначил сэра Питера. Спи, родной мой. Мне кажется, сюда идут остальные, и за ними я тоже должна поухаживать.

   Глаза Иэна опять закрылись, и опять усилием воли он раскрыл их.

   — Элинор. — Она тут же обернулась и наклонилась к нему. — Посмотри голову Джеффри, — пробормотал он. — Цирюльник говорит, что с ним все в порядке, но и ты взгляни.

   Он проспал несколько часов, пока Элинор обрабатывала довольно легкие ранения, полученные Ллевелином, Солсбери и Гвенвинвином, и осмотрела Джеффри и Оуэна, чтобы убедиться, что их лечили должным образом. После того как Гвенвинвина заперли в той самой спальне — в точности подходящей как его титулу, так и его положению пленного, — она наконец подошла к сэру Питеру, который в испуге не знал, куда девать глаза.

   — Я совершил большую ошибку, — произнес он, делая над собой усилие, — но я желал вам добра. Я считал, что буду более преданным слугой, чем тот, кого назначил бы ваш муж в угоду лорду Ллевелину. Моей ошибкой является то, что я неправильно оценил лорда Иэна, а не мои намерения.

   — Разве я не говорила вам, что лорд Иэн никогда не сделает ничего мне во вред? — Слова звучали резко, но были бы куда резче и холоднее, если бы Элинор сама не стала жертвой подобных же подозрений. — Он, конечно, любит своего брата по клану, — добавила она уже мягче, разжалобленная серым лицом, окровавленными доспехами и полными отчаяния глазами. — Но мы с ним одной плоти, одной крови и одной кости. Вы больше никогда не должны в нем сомневаться. А что касается вашей судьбы — мы все сегодня слишком устали. Завтрашний день наступит уже скоро.

   Она еще более смягчилась, неожиданно вспомнив, когда смотрела на обреченное лицо сэра Питера, что боль в глазах Иэна исчезла, и Изабель оказалась права.

   — Идите отдыхайте. Поскольку все окончилось достаточно благополучно, вам не нужно бояться меня. Думаю, мы с вами помиримся.

   К сожалению, явное сочувствие Элинор лишь развязало язык сэру Питеру, вместо того чтобы успокоить его. Ей пришлось выслушать от него всю историю, и уже была полночь, когда она смогла вернуться в комнату, где спал Иэн. Она вошла тихонько, жестом приказав слугам, сопровождавшим ее, положить тюфяк и одеяло на пол рядом с кроватью. Затем, не произнося ни слова, она велела им удалиться.

   Иэн спал, и она не хотела будить его. Она поставила на стол блюдо с холодным мясом и хлебом, которые принесла с собой, и накрыла его салфеткой. Он пропустил ужин, но сон, как она полагала, был ему куда нужнее. В сумрачном свете одинокой свечки она развязала пояс и сбросила с себя тунику. В тот момент она не имела понятия, куда поместили ее багаж с одеждой, который был при ней. Сорочку она не стала снимать. Обычно Элинор спала обнаженной. Но пол был слишком холодный, а ее халат находился среди вещей в багаже. Если ей придется вставать к Иэну ночью, она не хотела стесняться своей наготы или искать в темноте какую-то одежду. От усталости ноги ее подкосились, и она плюхнулась на табурет.

   Почти в то же мгновение рука Иэна отдернула занавеску вокруг кровати. Увидев Элинор, он расслабился, но, когда она направилась к нему, он увидел на полу тюфяк и Одеяло.

   — Ты голоден? — спросила Элинор. — Я принесла еду…

   Он не ответил на это, лишь резко спросив:

   — Ты уже не собираешься спать со мной в одной постели?

   — Ну что ты, — мягко ответила Элинор. — Но ты такой израненный и уставший. Я не хотела тревожить тебя. Ты будешь есть, Иэн?

   Хитрая и чувственная улыбка коснулась его губ.

   — Попозже, может быть. Сними это.

   — Опомнись, Иэн, — рассудительно запротестовала Элинор. — Я устала до смерти, и ты сегодня достаточно поработал. Поешь, если хочешь, и спи.

   Он застыл и отвернулся.

   — Спасибо тебе, но есть я не хочу. Рассуждать явно было не время. Элинор коснулась лица своего мужа и повернула к себе.

   — Я не отказываю тебе, любимый мой, — сказала она ласково. — А если и так, то это ради тебя, а не по моему желанию.

   — Да… Конечно…

   Она сумела повернуть его голову, но глаза его смотрели мимо нее с какой-то неприятной отстраненностью. Он был так измучен ее прежними отказами, что никакие слова не могли успокоить ее. Элинор наклонилась ниже и коснулась губами его губ. Несколько секунд он лежал недвижимо, пассивно принимая ласку. Затем поднял руку и обнял Элинор. Страсть и беспокойство слились в ней воедино каким-то странным образом. Она знала, что этой ночью ей не составит труда ответить Иэну. Но если ее оргазм опять окончится слезами, она разрушит все то доброе, что было создано ее вспышкой гнева. Возможно, если бы их любовные игры проходили как-то иначе, эта ужасно бессмысленная тоска не навалилась бы на нее. В последнее время она была абсолютно пассивным партнером — на этот раз она поменяет роли, как это было в их брачную ночь.

   Иэн потянул ее к себе. Элинор напряглась, и он сразу же отпустил ее. Она отняла губы от его рта. Он смотрел на нее с напряженным лицом и настороженными глазами. Элинор улыбнулась и стащила с себя сорочку. Он пылко протянул руки, но она покачала головой и сбросила легкое одеяло, которым он был накрыт.

   — Я уже сказала тебе, что ты сегодня достаточно поработал. Лежи спокойно и дай поработать мне.

27.

   — Ну очень сомневаюсь, — вздохнул Иэн, когда Элинор наконец лежала рядом, спокойная и умиротворенная, — что я так меньше устал, чем если бы сам забрался на тебя. — Он нежно рассмеялся. — Скорее, наоборот. Ты так умеешь возбуждать лихорадку, Элинор… Бог свидетель, я даже за день битвы так не вспотел, как сейчас в постели.

   — Может, и так, — расслабленно улыбнулась Элинор. — Но по крайней мере у тебя не разошлись раны, как это случилось бы, если бы ты играл свою обычную роль. А от усталости сон — быстрое и надежное лекарство.

   Иэн посмотрел на нее, но увидел только пряди черных волос. Ему не нравилось то, что она так настойчиво уговаривала его поспать. Может, опять, чтобы беззвучно плакать всю ночь? Ее голос звучал приглушенно и чуть хрипло. Неужели она вновь борется со слезами?

   — Но я сейчас очень проголодался, — жалобно произнес Иэн. — Раньше ты мне предлагала поесть, но теперь мне это кажется совершенно необходимым.

   Элинор снова усмехнулась и скатилась с кровати. Иэн приподнялся, глядя на нее, но ничто в выражении ее лица не насторожило его. Однако, когда она протянула ему деревянную тарелку с хлебом и мясом, лоб ее нахмурился.

   — Почему ты так смотришь на меня?

   — Разве у меня нет достаточной причины? Твой вид радует глаз, когда ты не одета ни во что, кроме своих волос.

   — Лжец! — воскликнула Элинор, улыбаясь, и села на кровать рядом с ним.

   Иэн откусил мяса и принялся задумчиво жевать. Элинор удивительно проницательна: он не мог решиться на вопрос, который очень хотел задать.

   — Назвать меня лжецом — это, наверное, слишком, — сказал он, проглотив очередной кусок. — Но у меня действительно другое было в голове, когда я смотрел на тебя с таким удовольствием. Я размышлял, как ты пришла к мысли, что мы с сэром Питером вступили в сговор вопреки твоей воле?

   Глаза Элинор тут же вспыхнули огненными искрами.

   — А что я должна была подумать, когда ты покинул замок? А один из раненых, которых ты бросил, сказал мне, что ты уехал с сэром Питером. Что я еще должна была подумать, кроме того, что все это было договорено между вами?!

   Эта тирада заставила Иэна усмехнуться. Элинор, очевидно, понимала теперь, что он не был в сговоре с сэром Питером. Ее злило, что он оставил замок без защиты.

   — Я даю тебе слово солдата, что это было лучшим средством обезопасить всех — и замок тоже. Иногда стоит пойти на риск и действовать быстро, нежели пытаться держать все в тисках. А ты все-таки жадина! — добавил он с любовью.

   Это было совершенно невинное замечание, просто дружеское поддразнивание, но оно попало точно в больное место, зияющее раной в сердце Элинор.

   — Я жадина?! — прошипела она. — Пусть так. Но я не настолько жадная, чтобы одаривать своего любовника твоими драгоценностями, как ты взял мои и отдал своей «благородной даме».

   — Что? — произнес Иэн, отодвигая от себя тарелку. — Когда это я брал твои вещи? Даже те драгоценности, которые ты навязала мне, когда мы женились, я сложил обратно в сундук. Я никогда…

   — Как легко ты забываешь — или лжешь? Я не думаю, что ты способен лгать, но в таком сокровенном деле… — Голос Элинор был пропитан ядом. Семь долгих месяцев копился этот яд в Элинор.

   — Я не лгу ни в каких делах ни по какой причине, — вспыхнул Иэн. — Кто тебе наговорил такого про меня?

   — Кто наговорил мне? Неужели я поверила бы в такое, если бы мне кто-то сказал? Ты сделал это у меня на глазах! Утром перед рукопашной, когда я покрывалась холодным потом от страха за тебя… А ты даже не удостоил меня прощанием! Ты взял мое сапфировое ожерелье, чтобы отдать какой-то женщине, которая о тебе ни капельки и не беспокоилась…

   — Утром перед рукопашной!? — Иэн побелел. — Это правда, теперь я помню. Я взял твое ожерелье. Господи, так именно это так точит твое сердце все эти месяцы — цена ожерелья? Назови ее! Назови цену! Я выплачу тебе золотом — или, если это не удовлетворяет тебя, я выкуплю его у той шлюхи, которой я отдал его, даже если мне придется переплатить вдвойне! Я полагал, мою жизнь оценить нельзя — но, видно, для тебя она стоит меньше сапфирового ожерелья.

   Элинор смотрела на него круглыми от испуга глазами.

   — Кому ты отдал его? — прошептала она.

   — Какая разница? Я же сказал тебе…

   — Иэн, ответь мне! Это для меня самое главное. Ответь мне!

   Даже та ужасная скорбь, которую испытывал Иэн, видя крушение своего идеала, своей богини, отступила перед настойчивостью Элинор.

   — Я отдал его в обмен на информацию одной высокородной шлюхе — леди Мэри Гайон, если тебе нужно ее имя, — потому что знал, что она спала с де Квинси, а он известен тем, что распускает язык, немного выпив. — Злоба овладела им. — Сказать тебе, где она живет, чтобы ты сама могла выкупить свое барахло подешевле? Ты боишься, что я заплачу слишком много? Уверяю тебя, я буду платить своим собственным золотом, так что…

   — Иэн! О, Иэн! — закричала Элинор и сцепила руки вокруг его шеи.

   Он грубо оттолкнул ее, едва не плача, и она упала с кровати на пол.

   — О Боже! Я назвал тебя жадной в шутку, но видеть, как ты беснуешься из-за какого-то ожерелья!.. Это просто невыносимо!

   — Боже! Да кого волнует это ожерелье? — вдруг рассмеялась Элинор, поднимаясь на ноги и вытирая слезы. — Можешь раздать шлюхам все, что у меня есть. Ты, правда, не любишь никого, кроме меня? Правда, Иэн? Ты любишь меня? Скажи! Ты никогда не говорил мне этого — ни разу. Любишь?

   — Люблю ли я тебя? Сумасшедшая дура! Я любил тебя всю свою жизнь, с тех пор, как мои глаза впервые увидели тебя на дороге, когда ты, стоя на коленях, приветствовала королеву Элинор. Но как это связано с тем проклятым ожерельем или с той, кому я его отдал?

   — Почему ты никогда не говорил, что любишь меня?

   — Почему я никогда не говорил жене своего лучшего друга, что я люблю ее? — недоверчиво переспросил Иэн.

   — Не тогда, дурачок. Когда ты предложил мне стать твоей женой. Почему ты говорил так, словно…

   — А как я мог с тобой говорить? После смерти Саймона тогда не прошло еще и четырех месяцев. Я знал, что было между вами. Разве это было притворством? Разве ты была готова к речам о любви?

   Элинор попыталась вспомнить.

   — Это не было притворством. О нет! Но именно потому, что было так хорошо, так по-настоящему, я чувствовала себя особенно осиротевшей, особенно готовой… Я не знаю. Может, ты и прав. Может быть, тогда говорить о любви было еще слишком рано. Но потом…

   — Я пытался, и не один раз. Ты не хотела слушать меня. Ты отворачивалась, или превращалась в лед, или начинала говорить о посторонних вещах. А ты сама? Винишь меня, а сама ты сказала мне хоть одно слово любви?

   — Я чувствовала то же самое — что ты не хочешь слышать от меня любовных признаний.

   — Почему? — спросил Иэн, действительно удивленный. — Что я такого делал или говорил, что могло навести тебя на такую мысль?

   — Во-первых, ты не возвращался ко мне несколько недель перед свадьбой, — с обидой в голосе произнесла Элинор.

   Это полностью сняло еще существовавшее между ними напряжение. Иэн зашелся от смеха.

   — И ты, такая умница, не понимаешь причины этого? Разве не ясно, что в то время я уже вполне созрел для изнасилования?

   — Я прекрасно это понимала, но… но это же не любовь, Иэн.

   — Ты совершенно права — и именно поэтому я спал все эти недели на холодной земле, заживо поедаемый паразитами и уставший до смерти. Но я все еще не понимаю, почему, если ты так рассердилась из-за ожерелья, ты ничего не говорила об этом. Я взял его в спешке, потому что не было времени купить что-нибудь, и к тому же я знал, что у нас в доме тогда не было достаточно серебра и золота, чтобы удовлетворить аппетиты леди Мэри. Если бы ты напомнила мне раньше, я отдал бы тебе его стоимость, или выкупил бы его, или купил бы новое.

   — Ты же знаешь, что это меня не волнует. Оно не было даже подарком Саймона. Мне оно не нужно. Если ты купил за него сведения, которые уберегли тебя хотя бы от одного лишнего синяка, его стоимость уже тысячу тысяч раз возместилась, любимый.

   — Тогда почему? — выпалил Иэн, не желавший спрашивать, но вынужденный. — Почему я стал таким чужим тебе? Почему ты застывала, когда я прикасался к тебе, словно я насильник? Почему ты рыдала потом, словно я обесчестил тебя?

   Вместо того, чтобы ответить гневом, высокомерием или холодным взглядом, Элинор залилась румянцем и повесила голову. Иэн наблюдал за ней, очарованный, — такой он никогда раньше ее не видел.

   — Я ревновала, — прошептала она.

   — Ревновала? — мягко спросил Иэн. — Как? К кому? Я же всегда был перед твоими глазами — по крайней мере ты всегда знала, где я и что делаю. И, говоря правду, Элинор, ты мне не оставляла никаких сил, чтобы забавляться еще где-то на стороне.

   — Я не ревновала твое тело. Я знала, что ты вполне удовлетворен тем, что я давала тебе, а когда меня не было рядом — это меня не особо беспокоило. Мужчине нужно есть и пить, испражняться, совокупляться — такова его природа. Я даже не ревновала твое сердце. Я была уверена, что ты любишь меня, как любят мужчины земных женщин… Ты будешь смеяться надо мной!..

   — Клянусь, что нет.

   — Я думала, что где-то в глубине души, там, куда я не могла дотянуться, ты хранил какую-то любовную мечту о женщине, более изысканной, более совершенной, чем я, — и такую нетрудно найти. Я не сердилась, Иэн. Мне было стыдно, что я могла позволить какой-то мечте обойти меня. И я старалась стать лучшей женой, какой мужчине и пожелать нельзя, не такой сварливой и упрямой…

   — Боже правый! Ты, только ты всегда была моей мечтой, Элинор. Всегда ты, и только ты — и ты остаешься ею.

   Элинор вытянула руку, и Иэн взял ее в свои. Он нежно потянул ее к себе, но она другой рукой уперлась ему в плечо.

   — Я должна тебе еще кое-что сказать, что еще труднее выразить словами, передать истинный смысл. Иэн, я любила Саймона, как женщина может любить мужчину. Я не хочу, чтобы ты думал, что я забыла его. Но между мной и Саймо-ном было тридцать лет разницы. Мы с ним в такой же мере были отцом и дочерью, как и мужем и женой. Тогда я этого не понимала, а теперь осознала благодаря тому, что возникло между тобой и мной, — это что-то совершенно иное. Я люблю тебя, Иэн, как девушка любит юношу, — и для меня это первая любовь.

   Иэн ничего не ответил на это. Он не мог говорить, да и нечего было говорить. Он сжал ее лицо ладонями, нежно и бережно, как нежно и бережно держат хрупкий стеклянный предмет, редкий и драгоценный, поцеловал ее и уложил рядом. Они оба лежали без сна. Их счастье было слишком велико, чтобы возникала еще потребность подсластить его снами. Но в конце концов плоть не выдержала, и пришел сон.

   Утром Элинор спросонок услышала какую-то беспокойную суету в передней. Она повернулась на бок и попыталась зарыться лицом в плечо Иэна, чтобы заглушить голос совести. Это, однако, не помогло. Ее дыхание защекотало рану на плече Иэна и разбудило его.

   — Да. Что случилось?

   — Иэн, пришел Солсбери. Мне не хотелось будить тебя, но я должна тебе об этом сказать.

   — Джеффри!.. — закричал Иэн, вскочил с кровати и бегом бросился в соседнюю комнату.

   Элинор бросилась вслед за ним, поспешно завернувшись в одеяло.

   — Что случилось с ним? — спросила она. — Он не просыпается?! Он ослеп?! У него головокружение?!

   — С Джеффри все в порядке, — успокоил их Солсбери, переводя взгляд с одного обеспокоенного лица на другое. — Бог смилостивился надо мной, отдав его в такие любящие руки.

   В прошлом время от времени Солсбери пытался отвести гнев своего брата от того или иного человека. Если ему это не удавалось, он просто пожимал плечами и выбрасывал это дело из головы. Джон был дороже ему любого другого человека. Если он и не понимал во всей полноте истинный характер своего брата, он по крайней мере знал достаточно, чтобы считать, что если его нельзя изменить, нужно принять таким, как есть, — или потерять совсем. Сейчас впервые с тех пор, как они были маленькими детьми, Солсбери всерьез раздумывал над тем, чтобы оказать активное давление на Джона. Он многим был обязан Иэну, любил этого человека и к тому же, вновь увидев Джеффри после многомесячной разлуки, окончательно решил, что его сын войдет во взрослую жизнь под покровительством Иэна, и только его. Джеффри становился таким, каким видеть своего сына мечтал любой отец, — и такие мечты редко воплощались.

   Письмо, которое Солсбери прочитал, прояснило для него одну вещь. Джон хотел, чтобы Иэн умер, — и его особенно не беспокоило, если вместе с ним умрет и Джеффри. Гораздо более страшную идею, скрывавшуюся между строк письма, Солсбери не увидел. Отчасти это было связано с тем, что он все еще не мог позволить себе поверить в истинные намерения Джона. А в придачу такого рода ревность, которая двигала королем, была столь чужда натуре Солсбери, что он не мог придумать ни малейшего мотива, который бы заставлял Джона желать смерти его сыну. Перед ним теперь открывались два пути: либо забрать Джеффри из-под опеки Иэна и предоставить Иэна своей судьбе, либо защитить Иэна от Джона.

   — Я пришел говорить не о Джеффри, а… о короле. Элинор хотела что-то сказать, но сдержала слова, готовые сорваться с ее языка. Солсбери лично прибыл сюда, чтобы спасти Иэна, и к тому же, если бы он не привел ее людей, исход битвы вполне мог оказаться другим. Она даже этого не могла ожидать от него.

   И все-таки он был братом Джона. Элинор вернулась в спальню и вынесла оттуда Иэну халат. Затем она вышла за дверь и разыскала слугу, которому поручила принести ее багаж. Урывками она слышала, как они обсуждали письмо, которое Солсбери принес с собой показать Иэну. Покончив наконец со всеми хозяйственными делами, она подошла к Иэну и протянула руку за письмом.

   Иэн рассеянно отдал ей письмо, не задумываясь над тем, что делает. К счастью, мужчины были так увлечены проработкой возможных последствий пленения Ллевелином Гвен-винвина, что не обратили на нее внимания. Для Элинор намерения короля были ясны до омерзения. Джон явно надеялся, что Гвенвинвину хватит глупости уничтожить всех троих — Иэна и обоих мальчиков — и затем полагаться на милость Джона в борьбе за верховную власть в Уэльсе. Ей, столь недавно избавившейся от своих припадков разрушительной ревности, был достаточно ясен двойной мотив Джона.

   Элинор не приходило в голову отказаться от Джеффри, поскольку это не спасло бы Иэна. Она ни в коем случае не поддержит эту идею. Джеффри был частью Иэна, а Иэн был ее! Ее внимание привлек нарастающий гул голоса Солсбери:

   — Я сделаю это в любом случае, Иэн. Вы можете только помешать или помочь мне — вот и все.

   — Но, Вильям, я же не могу отказаться от своих жизненных обязанностей, осаду Кемпа нужно довести до какого-то конца…

   — Я думаю, что вы обнаружите это дело уже законченным, — с горечью прервал его Солсбери. — Думаю, замок уже в руках ваших людей. Откуда, вы думаете, взялись эти четыре сотни наемников, которые были обещаны Гвенвинвину?

   Наступила неловкая пауза. Иэн и без того догадывался, что именно люди короля удерживали Кемп. Он предполагал, что кастелян отказался бы от сопротивления, если бы в замке не оказалось наемников. Первый кастелян положился на обещание короля прислать людей, которые должны были атаковать Иэна сзади. Почему Джон не выполнил этого обещания, Иэн не знал. Может быть, люди были заняты где-то в другом месте; может быть, король впал в очередную спячку, когда даже простое письмо становилось слишком большой проблемой для него.

   Причина этого была несущественна. Второй кастелян, наученный опытом взятия первого замка, сразу сдался. Он был изгнан, конечно, но никакого другого наказания не понес. Очевидно, третий потребовал от Джона каких-то больших гарантий, нежели просто обещание. Иэн надеялся, что наемники сообщили кастеляну, что уходят, и дали ему шанс сдаться. Он надеялся, что они не набросились предательски на гарнизон и не перерезали его.

   — Я не считал, что вам угрожала какая-то реальная опасность, — произнес Солсбери, глядя в сторону. — Я бы, конечно, дал вам знать, если бы сомневался…

   — Вы поступили совершенно правильно, Вильям, — торопливо ответил Иэн.

   — Чего же вы ждете от нас, лорд Солсбери? — спросила Элинор.

   — Я хотел бы, чтобы Иэн отправился туда., куда власть короля не распространяется или где она не слишком дает о себе знать. Ненадолго, леди Элинор. У меня есть некоторое влияние на моего брата, но мне нужно время. Мне очень жаль говорить об этом, но Джон… Ему не понравится спасение Иэна и легкая победа Ллевелина над Гвенвинвином. Я уверен — и Иэн согласен со мной, — что Джон надеялся на большую войну в Уэльсе, которая ослабила бы как Ллевелина, так и Гвенвинвина, так что он…

   — Да, я понимаю это. И я понимаю также, что он обвинит Иэна в крушении этого плана.

   — Элинор! — строго оборвал ее Иэн. Она покачала головой.

   — Я не виню короля за это. Вполне разумно желать видеть ослабленными тех, кто может стать для тебя опасным. И это только гуманно возвести вину на того, кто и так уже в немилости. Он ведь не может обвинить вас, милорд, — сказала она Солсбери, — потому что любит вас. Ллевелин — муж его дочери и необходим ему, хотя он предпочел бы, чтобы у Ллевелина было поменьше силы и он был более послушным.

   Она резко оборвала себя, когда в комнату вошел слуга с корзиной, в которой была ее одежда, и жестом приказала ему отнести все это в спальню. Солсбери взглянул на нее с признательностью. Он не ожидал от нее такой тактичности, но она не улыбнулась. Она пристально посмотрела ему в глаза, а затем решительно перевела взгляд на дверь.

   Таким образом, граф не слишком удивился, когда вместо того, чтобы продолжать дискуссию, Элинор предложила, что они с Иэном оденутся и затем все вместе отправятся послушать мессу и позавтракать. Солсбери тут же без лишних слов вышел. Он понял взгляд Элинор. Он был уверен, что она хотела остаться наедине с Иэном, чтобы уговорить его действительно на время уехать в безопасное место.

   Иэн не стал возражать против неожиданного прекращения разговора. У него было гораздо меньше, чем у Солсбери, причин ожидать подобного сладкоречивого благоразумия в отношении короля Джона от своей жены. Таким образом, желание Элинор остаться одной тоже показалось ему совершенно ясным. Он прошел за ней в спальню, заметив, что она все еще сжимала в руке письмо короля.

   — Мы едем в Ирландию, — отрывисто заявила Элинор. — Ты давно планировал отправиться туда — так что это всем известно.

   — Таким образом я сохраню лицо, и никто не будет знать, что я, как трус, сбежал от неправедного гнева, — пылко продолжил Иэн. — Я буду знать. Почему я должен бежать? Я не сделал ничего дурного.

   — Я думаю вовсе не о тебе, Иэн. Я уже получала достаточно взбучек за то, что пыталась защитить тебя, так что теперь я не буду принуждать тебя искать убежище, — фальшиво произнесла Элинор. — Ты говорил также, что в случае опасности знаешь, как защитить себя. Но Джеффри еще не взрослый человек. Именно за него я боюсь. Иэн, прочти еще раз это письмо. Присмотрись, что скрывается за этими словами. Подумай, на что этот… этот ядовитый червь надеялся, нет, подстрекал лорда Гвенвинвина? Вспомни также, что предложил Гвенвинвин сэру Питеру, — да, я говорила с ним уже, и он во всем признался. Сейчас это уже не имеет значения. Я не думаю, что сэр Питер лгал, чтобы спасти себя.

   Иэну не нужно было перечитывать письмо, и он не забыл о том, что говорил сэр Питер. Гвенвинвин прекрасно понял короля. Для него было бы лучше оставить Оуэна и Джеффри в живых, и он пытался устроить это, но намерения Джона тем не менее были ясны. Иэн достаточно легко проследил течение мысли Элинор — единственное, чего он не понимал, это то, что она использует Джеффри в качестве рычага, чтобы сдвинуть его с места. Даже если бы он понял это, ничего бы не изменилось. Где бы они ни находились, ненависть Джона будет преследовать Иэна, и Джеффри умрет вместе с ним.

   — Но почему? — с болью прошептал он. Элинор поняла вопрос.

   — Потому что Солсбери любит мальчика, и любовь его растет. А Джон такой человек, что не может вынести, чтобы Солсбери любил кого-то еще. — Лицо ее залила краска. — Да, милорд, он такой же ревнивый, как и я.

   Иэн отмахнулся от этого. Элинор могла быть ревнивой, но не была дурой. Она изводила себя, но не собиралась причинить вреда ему и не пыталась найти ту «женщину», чтобы навредить ей.

   — Действительно ли Джеффри пойдет на пользу, если мы скроемся с ним? — задумчиво произнес Иэн, столько же обращаясь к себе, сколько к Элинор.

   — Да, — ответила она. — На это есть две причины. Первую ты знаешь — Джеффри будет вне досягаемости. Вторая заключается в том, что Солсбери не будет каждую минуту нашептывать его имя.

   — Чепуха! — воскликнул Иэн почти со смехом. — Это так матери обращаются с младенцами. У Солсбери есть другие интересы и другие дети.

   — Они слишком малы. Попомни мои слова: он вернется к королю, намереваясь заступиться за тебя, а сам начнет восхищаться достижениями Джеффри — какие у него сильные руки, какой он высокий, словно ты подтягивал его за волосы…

   — Если он поступит так, Джон будет вынужден убить нас обоих, хотя бы только ради того, чтобы спастись от смертельной скуки, — и я не смогу осудить его.

   Хоть Иэн произнес эти слова со смехом, он сам вспомнил утомительные беседы с Солсбери, в центре которых всегда был Джеффри. Конечно, эта тема была интересной и Иэну, и большая часть их бесед имела практический смысл — сколько Солсбери готов заплатить за одежду, оружие, лошадей и так далее. Однако здесь также был намек и на то, что Элинор права: Солсбери всегда хотел дать гораздо больше, чем следовало, и гораздо больше, чем было полезно для мальчика.

   Порой от отца приходили подарки: вторая лютня, расписная, хотя Джеффри признавался, что очень доволен той, что Элинор подарила ему в Двенадцатую ночь; чудесная лошадь; кошелек с золотом, «чтобы покупать вещицы, о которых другие не могли бы и мечтать». Тогда Иэн отобрал кошелек у Джеффри и написал Солсбери резкую отповедь, запрещая посылать золото мальчику, который мужал на поле битвы, где он мог потратить его только на шлюх и прочую мерзость.

   Иэн вспомнил, как он умолял Солсбери быть более рассудительным и не баловать Джеффри, чтобы мальчик знал цену вещам, и вспомнил, какой получил ответ: Джеффри не придется беспокоиться о таких мелочах, поместья его деда уже обеспечены за ним по специальному указу короля — не только доля дочери, но все поместья — и значительная часть собственности Солсбери, поскольку его законным детям более чем хватит гигантских имений Элы.

   Это была еще одна причина, почему Джон мог желать избавиться от Джеффри. Поскольку Джеффри незаконнорожденный, Солсбери не имел права считать своего сына наследником. Если Джеффри умрет, его собственность перейдет короне.

   — Шутки в сторону, — сказал Иэн, когда его мысли сделали полный круг. — Я начинаю соглашаться с тобой, но расстояние ничего не изменит, если Солсбери не изменится сам.

   — В этом можешь положиться на меня, — сказала Элинор. — Не бойся. Я ничего не буду говорить о короле. — Она помолчала, внимательно изучая лицо Иэна. — Господин мой, любовь моя, что тревожит тебя? — спросила она через несколько секунд.

   — Будь проклята эта жизнь и тот, кто делает невозможным вкусить мгновения радости без того, чтобы потом лить слезы, — горько произнес Иан. — Я нашел тебя только для того, чтобы вновь потерять.

   — Как потерять? — спросила Элинор.

   — Ну, может быть, потерять — слишком сильно сказано, — поправился Иэн, — но я устал от сладких писем взамен сладкой женщины в постели.

   — Но я же еду с тобой! — воскликнула Элинор. — И не начинай опять спорить насчет того, что нельзя брать женщину в объятую войной страну. Изабель тоже едет к Вильяму. Я смогу остановиться у нее. Мы даже можем поехать все вместе. Если ты не возьмешь меня, Иэн, я поеду сама — а это будет гораздо опаснее. В этом я тебя не послушаюсь.

   — Но ты же боялась Ирландии.

   — Я и боюсь, но не за себя. Я уже говорила тебе об этом раньше. Иэн, клянусь, что я не ведьма и не обладаю даром предвидения, но, когда я представляю, что ты один направляешься в Ирландию, меня охватывает такой черный ужас, что невозможно и описать. Однако когда я думаю, что мы поедем вместе, все выглядит по-другому.

   — Правда, Элинор? — Он пристально посмотрел ей в лицо, и она ясными глазами встретила его взгляд. — А Адам, Джоанна?

   Тут она побледнела.

   — Только не детей! Только мы с тобой — и все кончится хорошо. Трудности, конечно, будут, но не такие, какие нельзя преодолеть мужеством и осторожностью.

   — Но Элинор! Мы же не можем оставить Адама и Джоанну без защиты. Ирландия, конечно, не слишком далеко, но и не в дне езды.

   — Пока мы с тобой будем вместе, живые, вне досягаемости и достаточно молодые, чтобы рожать детей, наши дети будут в безопасности. Нет никакого смысла причинять им вред, если можно посеять новые семена и получить плоды. К тому же Адам может поехать к Роберту Лестерскому, который вполне способен защитить его. Роберт писал мне и спрашивал про него, поскольку его старший оруженосец был посвящен в рыцари и покинул его. Адам маловат — восемь лет, — но Роберт нормальный человек и поймет его детскую шаловливость и научит контролировать себя. К тому же Адам сам очень хочет туда поехать. Сначала не хотел — он думал, что ты будешь больше бывать дома, и хотел быть рядом с тобой.

   — Я тоже хотел бы…

   — Да, но это не годится ни для тебя, ни для него. Ты слишком его любишь, Иэн. Я видела, как ты вспотел от страха, когда сбил его, хотя я прекрасно видела, что он ничуть не пострадал. Роберт Адаму очень подходит, и его жена тоже. Она, как Изабель, — неглупая и очень мягкая. А я слишком суровая. Нехорошо для мальчика иметь властную мать, когда он станет старше.

   — Но Джоанна… — торопливо начал Иэн. Он был слишком согласен с тем, что сказала Элинор насчет себя самой и своего сына, чтобы не сделать замечание, которое могло задеть ее. Но поскольку она сама понимала это, ему не пришлось ступать на зыбкую почву. К его удивлению, она широко улыбнулась.

   — Я отправлю Джоанну к леди Эле.

   — Нет! — взревел Иэн. — Она, конечно, твоя дочь, но я люблю ее! Я не допущу этого! Я готов лучше видеть ее бормочащей молитвы, кающейся и смиренной, нежели второй леди Элой. Она вернется оттуда размахивающей ручками, постоянно держащейся за голову или за бок и…

   Элинор затряслась от смеха.

   — О нет, она не будет такой. Ты не знаешь Элу так, как мне довелось узнать ее. Она слишком мудра, чтобы учить такую здоровую кобылу, как Джоанна, трюкам хрупкой птички. Она очень умна, Иэн. Ты даже представить себе не можешь, как она умна, а объяснить я тебе не смогу. Она не уделяет столько внимания своим людям, стадам и полям, сколько уделяю я, но с этим Джоанна уже знакома, и. Бог даст, у меня еще будет несколько лет, чтобы подучить ее. Эла может наставить Джоанну в обычаях и премудростях королевского двора, и с Элой, под присмотром Солсбери, наша дочь будет в полной безопасности.

   — Пока в безопасности, — с трудом согласился Иэн. — Но я не слишком рад тому, что она окажется близка ко двору. Она обратит на себя внимание Джона, ведь Джо-анна даже сейчас, при всей своей незрелости, очень красива.

   — Такого поворота, конечно, следует остерегаться, но это не так опасно, как со временем явиться ко двору в качестве, скажем, невесты Джеффри и поразить взор этого развратника во всей красоте ее зрелой женственности.

   Иэн переступил с ноги на ногу. Элинор наблюдала, как он, ни слова не говоря, сбросил с себя халат и потянулся за рубашкой, которую она приготовила для него. Когда она сделала движение, чтобы помочь ему, он тряхнул головой, хотя она прекрасно видела, что при резких движениях некоторые его зашитые раны натягиваются и причиняют ему боль. Элинор тоже торопливо оделась, с отвращением сознавая, какая грязная и не совсем подходящая у него одежда. Она завязала платок и повернулась к Иэну, который с совершенно спокойным и неподвижным лицом двинулся к двери.

   — Иэн, — нежно позвала она. — Любимый, что тебя расстроило? Я причиняла нам обоим боль, когда вот так молчала, теперь ты совершаешь эту ошибку.

   Он рассеянно взглянул на нее, потом поднял глаза и посмотрел поверх ее головы.

   — Я недоволен собой, Элинор, а не тобой — если не считать того, что твои предложения в такой степени соответствуют моим желаниям, что я не могу довериться собственному суждению, хорошо все это или плохо. Ты действительно хочешь поехать со мной в Ирландию — после всего того, что ты говорила против этой поездки? Действительно ли то, что ты предлагаешь, безопасно для наших детей?

   — Да, в этом я уверена. Я клянусь, что с Адамом и Джоанной все будет хорошо, исключая разве что чуму или какой-то несчастный случай, которые, естественно, в руках Господа, — пылко уверила его Элинор.

   — А мой первый вопрос?

   — Я, наверное, немножко побаиваюсь, — медленно начала она, — но…

   — Тогда почему ты так настаиваешь на том, чтобы ехать? Ты же сама сказала, что страна объята войной. Почему…

   — Я могу привести много причин, — прервала его Элинор. — Я могу сказать тебе, что для меня гораздо опаснее оставаться здесь, где Джон может втихомолку захватить меня. Я могу объяснить, что мне было бы полезно воочию проверить дела моих ирландских поместьев. Я могу сказать, что, если мы будем вместе, я смогу зачать наследника для твоих земель, который прибавит безопасности Адаму и Джоанне и радости нам.

   Она помолчала, и Иэн с удивлением увидел, как она покраснела.

   — Ты хочешь знать правду? — спросила Элинор.

   — Да, хочу, — настаивал Иэн. Элинор прикусила губу.

   — Я еду с тобой, потому что ревную. Саймон говорил мне, что ирландские женщины очень красивы. Я не хочу, чтобы твое смазливое лицо мелькало среди них. Переспать со шлюхой, чтобы удовлетворить потребность, — это одно дело. Но я знаю, что тебе не нравятся шлюхи. Но ухаживать за ирландской леди — это что-то совсем другое. В Ирландии я буду рядом с тобой, чтобы удовлетворять твои потребности и присматривать за тобой.

   Иэн так зашелся от смеха, что несколько минут не мог произнести ни слова. Затем он заключил Элинор в объятия.

   — Сумасшедшая, — прошептал он, целуя ее снова и снова, — сумасшедшая. Не может быть женщины красивее, чем ты. — Потом он снова засмеялся. — Так принимаются все великие решения: не по праву, не по ошибке, не по необходимости, а по капризу ревности одной упрямой женщины. Если замок в Кемпе — наш и если Солсбери с Лестером готовы принять детей, я возьму тебя в Ирландию. Пусть так и будет.